home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Баллада об убывающем кашалоте

Он слыл самым славным и непревзойденным рыбарем Португалии, но известен был не столько исключительными успехами, сколько ущербностью. Дело в том, что в этой трезвомыслящей стране считалось, что даже самый мужественный из людей обязан расплакаться хотя бы раз в жизни в трудную минуту выпавших на его долю испытаний или под влиянием переживаемых страстей. Такое правило существовало, и люди хотели, чтобы все ему подчинялись. Глаза нашего героя, мастера всех морских наук, не увлажнились от волнения ни тогда, когда он поймал черепаху с золотым панцирем, ни даже тогда, когда ему довелось найти раковину со свинцово-серой жемчужиной. Слава о нем распространялась повсюду, за пределы границ, проведенных человеком или природой, и морские обитатели боялись его — и не напрасно.

Стаи тунца будили в нем охотничий инстинкт, а не радость удачливого рыболова, и сердце наполнялось счастьем только во время тех кровавых сражений, которые достойны быть запечатленными в календарях людской памяти. Он с презрением оставлял за бортом гигантских осьминогов, потому что страшные чудовища казались ему карликами. Одно из преданий гласит, что зубочистками португальцу служили клыки морских львов, — но это враки. Когда его корабль бороздил просторы древней Адриатики, сирены затыкали себе уши морскими губками, боясь заслушаться балладой, которую он обычно пел, стоя на корме, — это, естественно, тоже ложь; вместе с тем история казалась весьма правдоподобной. Во время самых страшных бурь смельчак лишь пощипывал себе левый сосок — дань суеверию, с древних времен существовавшему на его родине. От спасательных шлюпок он отказался в тот день, когда обнаружил в открытом море шестерых подростков, которые спрятались в одной из них, чтобы добраться до ближайшего порта бесплатно. По его приказу нарушители были один за другим брошены за борт на съедение акулам, но взгляд португальца не затуманили слезы, несмотря на то что все шестеро мальчишек были сиротами и вдобавок негритятами. Он не обращал внимания ни на жертв кораблекрушений, цепляющихся за доски в волнах, ни на поднимавшиеся прямо к небу столбы дыма на крошечных островах. Законы человеческие нашли бы для него оправдание, но нормы морского братства — никогда. Потом случились одновременно две эпидемии — гриппа и кори. Как это часто происходит с моряками, по возвращении в порт бедняга обнаружил, что вся его семья умерла и похоронили родных без него. Однако он и тут не заплакал, а снова вышел в море. Таков был этот португальский рыбак, который вызывал одновременно и всеобщее восхищение, и презрение, потому что не плакал ни от радости, ни от грусти, ни от страха, ни от уныния. Непростительной дерзостью считалась также его способность видеть в морских далях только препятствия, которые надо преодолеть, а не их волшебную красоту. Но однажды, бросив якорь в каком-то порту, рыбарь вместо того чтобы заняться обычными делами, отправился прямиком в местную церковь. Это видели все, и потому сей факт доподлинно известен. Португалец не исповедовался с детских лет. И вовсе не оттого, что католическая вера ему претила, а потому что морские просторы влекли его гораздо больше. Он попросил священника принять его, и тот согласился — им двигало скорее удивление, чем желание поскорее исполнить свой пасторский долг. Рыбарь рассказал ему, что в последнее время слышал какой-то голос. Нет-нет, голос доносился не из рая и не из преисподней, в этом у него не было сомнений. Этот голос принадлежал кашалоту.

— Почему ты так уверен, что это не дьявол, который прикинулся кашалотом? — спросил его священник.

— Даже сатана не может быть так жесток, падре. Он издевается надо мной, называет ничтожеством, мразью и твердит: попробуй-ка поймай меня. Да-да, именно так: попробуй вылови. И это говорит кашалот, который прячется в море. А море огромно, вы-то его не знаете, потому как проводите свою скучную жизнь в этом городке на берегу, а я рыбачу, я — самый лучший рыбак Португалии и знаю, о чем говорю: найти кашалота, который скрывается в морских просторах, было бы чудом. Но хуже всего другое: оказывается, этот кашалот с каждым днем становится все меньше и меньше. Он сам мне рассказал, что съеживается, по мере того как проходит время. Как можно выловить крошечного кашалота? Это жестоко. А он меня мучает денно и нощно своими идиотскими разговорами. Хохот его похож на ржание жеребца, он рассказывает мне всякие небылицы о кораблекрушениях, каких-то треугольниках, карнавалах, Питиусских островах[42] и о необычных окнах. А еще он говорит об Албании, мухах, Наполеоне и скрипках. Но кашалот никогда не подсказывает мне, где прячется и как его найти, только напоминает, что с каждым часом он убывает. Вот и сейчас негодяй становится все меньше и меньше; наверное, теперь эта тварь уже стала размером с небольшую тумбочку или с амфору.

Священник этот был не самым лучшим духовным наставником, но и не из худших. Он не нарушил тайну исповеди, и никто и никогда не узнал, о чем рассказал ему португальский рыбарь. Однако унять его тоску священник не сумел. Ватикану нет дела до говорящих кашалотов.

Рыбак, как всегда, поступил по-своему и отправился на поиски убывающего кашалота. Безумие, владевшее беднягой, влекло его навстречу опасностям; им двигало упрямство, а не отвага. Например, разыскивая кашалота, он дважды попадал в районы морских сражений, о которых никогда не хотел вспоминать, а может быть, и просто ничего не заметил. Хотя, кто знает, возможно, дело в другом: человек, отказывающийся видеть, потом не может вспоминать, и наоборот. Океан кишел тонущими кораблями, гибнущими в волнах моряками, обгорелыми мачтами, но португалец жаловался только на то, что дым мешал ему видеть горизонт. Он не стал спасать зелено-красный флаг[43] из воды, потому что у таких людей нет родины, есть только цель. Он спросил у истекавших кровью артиллеристов с одного из кораблей: „Вы видели убывающего кашалота?“ Бедняги в ответ только попросили о помощи, а рыбарь, бросив их на произвол судьбы, продолжил свои поиски.

Из — за этого неблагородного поступка, да и прочих низостей, не столь известных, о нем помнят в Севастополе, им восхищаются во Флориде, а в Бразилии, где по-прежнему сильно французское влияние, за его голову назначили награду, потому как там считалось недостойным цивилизованных людей не отвечать на призывы о помощи несчастных, на которых напали новоявленные пираты. Подплывая к Тасмании, рыбак увидел бутылку, качающуюся на волнах. В ней не было никакой записки — там сидел джинн. Звали его Румпельштильцхен, или Римпельштульцхен, и слава о нем достигла даже республики дельфинов и страны дураков. Джинн обещал рыбарю исполнить три желания, если только он вызволит его из бутылки. Все три желания слились в одно:

— Скажи мне, где найти убывающего кашалота, или я тебя выкину за борт.

Но, несмотря на то что джинна вот уже двести пятьдесят три года носило по волнам этого и других морей, он посмотрел рыбаку прямо в глаза и рассмеялся квакающим смехом. Наш герой, как того следовало ожидать, выбросил бутылку в море.

Эскимосы с русских берегов не поняли его вопроса об убывающем кашалоте. На берегах африканской реки, вдали от берегов океанов, он увидел пигмеев. Они помогли ему во всем, кроме его главного дела, и потому рыбарь обозвал их дикарями, не задумываясь о том, что пигмеям для оправдания своего существования в тропических лесах никакие кашалоты вообще не нужны — ни большие, ни маленькие.

Так он и преследовал убывающего кашалота, слушая ехидный голосок, который раздавался под сводами его черепа, пока наконец однажды — как того следовало ожидать — его корабль не наткнулся на риф в самом печальном и опасном из морей.

Здесь, среди этой пустоты, предстояло ему умереть в полном одиночестве, проведя последние минуты жизни под ударами холодных волн. Никто и ничто не сможет спасти его, и даже если у кого-нибудь появилась бы такая возможность, то наверняка он не протянул бы ему руку помощи. Бедняга стал размышлять о своей жизни, которая оказалась на поверку чередой поражений, и перед смертью из груди его вырвался плач.

В первой слезе, скатившейся по его щеке, был убывающий кашалот — не больше половинки рисового зернышка, уже, чем лунка ногтя.

— О, наконец-то! Гляди-ка, какое оно большое, это море! — сказал кашалот, увидев огромный и серый океанский простор.

Рыбак попытался удержать кашалота в ладонях, но тот был маленький, такой маленький, что слезы относили его все дальше и дальше в море.

— Meu deus, meu deus, meu deus[44], — рыдал португальский рыбак.


У меня нет больше сил | Золотые века | Гвиана