home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



I

Нацистское движение в той форме, в которой оно существовало в конце 1920-х гг., зависело от энергии и фанатизма его активных членов. Без них оно было бы просто еще одной политической партией. Третий рейх был создан не в последнюю очередь обычными людьми с улиц вроде штурмовиков и членов нацистской партии. Тогда что привлекало молодежь к нацистскому движению и пробуждало в ней такую слепую преданность? Где находились источники агрессивности коричневых рубашек? Харизма Гитлера, конечно, играла свою роль, однако большая часть партии, особенно на севере Германии, сформировалась практически без его участия. Динамизм движения имел более глубокие корни. Некоторые подсказки можно найти в автобиографиях и дневниках ряда известных нацистов. И кроме того, существует прекрасный современный источник, который дает уникальное представление об образе мыслей обычного нацистского активиста. В 1934 г. социолог Теодор Абель, профессор Колумбийского университета в Нью-Йорке, заручился поддержкой нацистской партии с целью проведения конкурса сочинений, по условиям которого люди, присоединившиеся к партии или коричневым рубашкам до 1 мая 1933 г., должны были написать краткие рассказы. Было отправлено несколько сотен сочинений, и, хотя и партия и участники рассматривали этот конкурс как возможность впечатлить американцев искренней приверженностью своему движению, Абель потребовал, чтобы приз достался самому честному и правдивому рассказу, и это, по всей видимости, смогло обеспечить достаточную степень достоверности работ, по крайней мере в тех пределах, в которых полученную информацию можно было проверить[529].

Для партийных активистов из низов заумные теории таких людей, как Розенберг, Чемберлен, Шпенглер, и других интеллектуалов были закрытой книгой. Даже популярные писатели вроде Лагарда и Лангбена обращались в основном к образованному среднему классу. Гораздо более сильное влияние имели долгое время сохранявшие популярность антисемитские пропагандисты вроде Теодора Фрича, чья книга «Справочник по еврейскому вопросу», опубликованная в 1888 г., в 1933 г. переиздавалась уже сороковой раз. Издательский дом Фрича Hammer Verlag пережил Первую мировую и продолжал выпускать множество популярных памфлетов и брошюр, которые имели широкое хождение среди рядовых нацистов[530]. В 1934 г. один из штурмовиков писал:

После войны я стал активно интересоваться политикой и с энтузиазмом изучал газеты всех политических оттенков. В 1910 г. я впервые прочел в правой газете рекламу антисемитской периодики и стал подписчиком журнала Der Hammer («Молот») Теодора Фрича. Благодаря этим изданиям я узнал о разрушительном влиянии евреев на людей, страну и экономику. Я должен признать сегодня, что те материалы стали для меня мостиком к великому движению Адольфа Гитлера[531].

Тем не менее более важным было воодушевление, порождавшееся основными компонентами нацистской пропаганды — речами Гитлера и Геббельса, маршами, плакатами и парадами. На этом уровне идеи быстрее принимались через такие каналы, как нацистская пресса, агитационные брошюры и настенные плакаты, чем через серьезные идеологические произведения. Для обычных партийных активистов в 1920-е — начале 1930-х гг. самым важным аспектом нацистской идеологии была ее сосредоточенность на социальной солидарности — понятии органического расового единства всех немцев, — за которой в некотором отдалении следовал экстремальный национализм и культ Гитлера. Антисемитизм же был важен только для меньшинства, и для многих из этого меньшинства негативное отношение к евреям было весьма случайным. Чем моложе был человек, тем менее важными становились идеологические аспекты и тем большее значение приобретал акцент на немецкую культуру и руководящую роль Гитлера. И наоборот, идеологический антисемитизм был наиболее силен среди нацистов старшего поколения, что подтверждало скрытое влияние антисемитских групп, действовавших до войны, и атмосферы внутрисемейного национализма, в которой росли многие из них[532].

Мужчины часто вступали в военное крыло нацистской партии, возвратившись с фронта в 1914–18 гг., затем связывались с крайне правыми организациями вроде Общества Туле или добровольческих бригад[533]. Например, молодой Рудольф Хёсс, будущий комендант Аушвица, пришел в партию именно таким образом. Родившись в 1901 г. в Баден-Бадене, он вырос на юго-западе Германии в католической семье. Его отец был торговцем, хотел отдать сына в священники и, по словам Хёсса, привил ему сильное чувство долга и покорности, но также заразил его рассказами о своем солдатском прошлом в Африке и о самоотверженности и героизме миссионеров. В конечном счете, как Хёсс писал позднее, он утратил свою веру из-за того, что его исповедник открыл доверенную ему тайну. Когда разразилась война, он пошел в Красный Крест, а затем в 1916 г. в старый полк своего отца и служил на Среднем Востоке. В конце войны его родители умерли, а он вступил в добровольческие бригады в Прибалтике, где увидел жестокость гражданской войны собственными глазами.

Вернувшись в Германию, Хёсс стал членом тайной организации — преемницы добровольческих бригад, а в 1922 г. участвовал в жестоком убийстве человека, которого он и его товарищи считали коммунистическим шпионом в своих рядах, — они забили его дубинками, перерезали горло ножом и добили из револьвера. Хёсса арестовали и посадили в исправительный дом в Бранденбурге, где, по его словам, он узнал о неисправимой природе преступного ума. Его шокировал «грязный, наглый язык» его сокамерников и ужаснуло то, что тюрьма становилась школой для преступников вместо того, чтобы быть местом для их исправления. Чистый, опрятный и аккуратный, привыкший к дисциплине, Хёсс быстро стал образцовым заключенным. Жесткое запугивание и продажность некоторых надсмотрщиков подсказали ему, что более честный и гуманный подход к заключенным может дать лучший эффект. Однако позже он заключил, что достаточное число из сидевших с ним заключенных не имели никаких шансов на исправление[534]. За несколько месяцев до своего ареста он стал членом нацистской партии. Ему предстояло провести остаток 1920-х гг. в тюрьме, хотя, как и многие подобные ему люди, он был освобожден задолго до истечения срока в результате соглашения между крайне левыми и крайне правыми депутатами рейхстага о голосовании за общую амнистию для политических заключенных[535]. Однако очевидно, что, когда он вышел из тюрьмы, в нацистской партии он нашел дисциплину, порядок и возможность доказать свою верность, которые были ему так необходимы в жизни.

Одним из подельников Хёсса в убийстве был другой член россбахского добровольческого корпуса Мартин Борман, родившийся в 1900 г. в семье почтового служащего и получивший образование управляющего фермой. Во время войны его призвали в армию, но определили в гарнизон, и он не участвовал в военных действиях. Однако, как и Хёсс, он не смог приспособиться к гражданской жизни. Он вступил в контакт с добровольческими бригадами, предоставив им в качестве базы имение в Мекленбурге, где он работал. Присоединившись к добровольческому корпусу, он также вступил в «Ассоциацию против высокомерия евреев», еще одну мелкую и незначительную маргинальную праворадикальную группу. Борман оказался замешан в убийстве не в такой степени, как Хёсс, и ему пришлось отбыть только год в заключении. В феврале 1925 г. его освободили, и к концу 1926 г. он стал на полную ставку работать в нацистской партии, выполняя множество административных задач сначала в Веймаре, а потом в Мюнхене. Безнадежно неумелый оратор и, в отличие от Хёсса, по характеру не предрасположенный к физическому насилию, Борман стал экспертом по страхованию в партии, выделял финансовые пособия и оказывал другую помощь нуждающимся штурмовикам и постепенно стал незаменимым человеком в движении. Однако тот факт, что в первую очередь он был администратором, не должен затмевать фанатичную природу его политических убеждений. Как Хёсс и огромное число других людей, он отреагировал на поражение Германии в Первой мировой войне, обратившись к самым экстремальным формам возмущенного национализма, яростного антисемитизма и ненависти к парламентской демократии.

Быстро вступив в контакт с Гитлером, он попал под полное его влияние и вскоре начал впечатлять нацистского вождя своим безграничным поклонением и верностью. Другим людям из партийной иерархии, особенно нижестоящим по рангу, он мог показывать совершенно другую сторону своего характера, демонстрируя крайнюю амбициозность, которая в конечном счете сделала его одной из ключевых фигур в Третьем рейхе, в особенности на последних этапах войны[536].

Благодаря таким людям, а скорее даже немного более старшим бойцам, получившим военный опыт в активных действиях на полях сражений, было очевидно, что добровольческие бригады и в самом деле, как говорилось, стали «авангардом нацизма», предоставив партии изрядное количество руководящих кадров в середине 1920-х гг.[537] Вместе с тем уже в это время в партию вливалось молодое послевоенное поколение, страстно желавшее повторить теперь уже легендарные подвиги фронтовых солдат. Небольшая часть переметнулась от коммунистов, привлеченная политическим экстремизмом, активностью и насилием, невзирая на идеологию. «Я вышел из партии в 1929 г., — говорил один из них, — потому что больше не мог соглашаться с приказами Советского Союза». Однако конкретно для этого активиста насилие было стилем жизни. Он продолжал посещать партийные съезды всех типов и бросался в уличные столкновения вместе со старыми товарищами, пока местный нацистский руководитель не предложил ему должность[538]. Насилие для таких людей было сродни наркотику, каким оно совершенно точно было для Рудольфа Хёсса. Часто они имели лишь самое смутное представление о том, за что дерутся. Один молодой нацист сообщал, что, увидев, как противники попытались сорвать нацистское собрание, «он инстинктивно почувствовал себя национал-социалистом» еще до того, как узнал о целях партии[539]. Другой, вступивший в нацистское движение в 1923 г., жил практически постоянно в неистовом водовороте насилия, страдая от побоев, ножевых ран и попадая в тюрьму на протяжении большей части десятилетия, как он в подробностях вспоминал в своем автобиографическом эссе. Именно эти столкновения, а не идеи движения давали ему смысл жизни. Для одного молодого человека, родившегося в 1906 г. в социал-демократической семье, основой преданности стала враждебность по отношению к коммунистам. Времена, которые он провел в отряде штурмовиков, известном как «Гибельный шторм», были, как он говорил позже, «слишком прекрасными и, наверное, слишком тяжелыми, чтобы писать о них»[540].

Особенно наглядным, хотя и совершенно нетипичным примером действий штурмовиков является история школьного учителя, родившегося в 1898 г. Он прошел войну, в начале 1920-х проявил некоторую активность на крайне правом фланге политического фронта, а в 1929 г. присоединился к нацистам. Однажды вечером его вызвали в соседний городок в составе группы коричневых рубашек для защиты нацистского собрания от «красных»:

Мы все собрались у въезда в город и надели белые нарукавные повязки, после чего раздались громовые звуки нашей марширующей колонны из примерно 250 человек. Без оружия, без палок, но со стиснутыми кулаками мы маршировали в строгом порядке и с железной дисциплиной под свист и крики толпы перед залом собраний. У них в руках были дубинки и заборные доски. Было 10 часов вечера. Несколькими маневрами в середине улицы мы отжали толпу к стенам, чтобы очистить улицу. Как раз в этот момент в образовавшуюся брешь вошел плотник, катя тележку с погруженным на нее черным гробом. Пока он проходил, один из наших сказал: «Ну, давайте посмотрим, кого удастся туда положить». Вопли, крики, свит и улюлюканье становились все более агрессивными.

Два ряда нашей колонны стояли молча, заряженные энергией. По сигналу мы промаршировали в зал, где несколько сотен бунтовщиков пытались перекричать нашего оратора. Мы пришли как раз вовремя, прошагав вдоль стен и окружив их кольцом, оставив только место для прохода. Раздался свист. Мы сжали кольцо. Десять минут спустя… мы вытолкнули их наружу. Собрание продолжилось, а снаружи началось сущее столпотворение. После этого мы эскортировали оратора обратно, снова пробираясь сквозь бурлящую толпу закрытым строем.

Для этого штурмовика марксисты были врагами, как и для многих бывших солдат, которые сражались за то, что он назвал «духом фронтового товарищества, поднявшимся из дымов жертвенных сосудов войны и ищущим свой путь к сердцам пробудившегося немецкого народа»[541].


предыдущая глава | Третий рейх. Зарождение империи. 1920–1933 | cледующая глава