home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



8

Назавтра мы волей-неволей должны были присоединиться к пассажирам туристического автобуса, везущего европейских христиан по дороге, проходящей через Вади-эль-Натрун. Оазис был одним из пунктов этого кольцевого маршрута по святым местам Среднего Востока. На всякий случай мы обзавелись несколькими библиями, эстампами и медальонами благочестивого содержания, а также распятием.

Нацепив на шеи амулеты, к вящей славе Господней выставленные напоказ, мы собрались в гостиной и стати ждать Этти, который все еще не управился со своим снаряжением. Когда мое терпение вконец истощилось, я воззвал к нему:

— Можно узнать, над чем ты там колдуешь?

Его голос слабо донесся в ответ из комнаты, которая была ему предоставлена:

— Что, в самом деле так уж необходимо подвесить себе на шею это орудие убийства?

— Ну, Этти… Подумаешь, всего-навсего два скрещенных кусочка дерева!

— Да, но они же и виселицу означают!

Когда он появился, я прямо обомлел, не зная, то ли расхохотаться, то ли от изумления брякнуться навзничь. Ганс же сразу выбрал первый вариант.

— В чем дело? — удивился мой братец.

Разинув рты, мы пялились на него, пытаясь сохранить серьезность. Одетый в гавайскую рубаху и пестрые шорты, обутый в сандалии на деревянной подошве и стриженный под бобрик, Этти для пущего эффекта дополнил свой наряд парой черных солнечных очков, наполовину скрывших его лицо, и фотоаппаратом на ремешке, который болтался у него на груди.

— Это что еще за маскарад? — фыркнул я.

Он подергал свою рубаху и обиженно буркнул:

— Ты же просил, чтобы я вырядился как западный турист-христианин.

— Нет, Этти, я просил тебя одеться так, чтобы не выделяться в толпе паломников. И я очень сомневаюсь, что христианские богомольцы выглядят подобным образом.

— Вы будете весьма удивлены, — усмехнулся Гиацинт.

С рюкзаками на плечах мы спустились и, заранее прикусив языки, сели в такси, ждавшее внизу у подъезда.


Ультрасовременный, снабженный кондиционером автобус выехал из Александрии поздним утром, везя более четырех десятков крайне экзальтированных паломников и в придачу нас. Забившись в дальний угол, мы что было сил старались съежиться, занимать как можно меньше места.

Мы уже около часа катили по шоссе, соединяющему Александрию с Каиром, и у меня разыгралась жуткая мигрень от нестройных песнопений и блеющих молитв, коими овцы прославляли своего пастуха.

Ганс и Этти, заметно ошарашенные, растерянно озирались вокруг. Гиацинт, тот затевал разговоры, болтая с кем ни попадя.

Пользуясь минутным затишьем, я наклонился к брату:

— Ты как? Все в порядке?

— А еще говорят, что индусы странные… — зашептал он. — Полюбуйся хоть на тот феномен, вон там!

Он указывал на парня лет двадцати, никак не старше, — тот с экстатической улыбкой перебирал четки, бормоча и раскачиваясь взад-вперед.

— К кому это он взывает? — насмешливо подхватил Ганс, — К марихуанскому богу?

— Ганс! — укоризненно простонал я, заставив его обернуться. — Мы прибудем на место часа через два-три…

Тут женщина, сидевшая перед нами, в свою очередь, обернулась. Ей было примерно столько же лет, сколько нашему отцу. Редкие седые волосы были стянуты на ее макушке в жиденький шиньон.

— Извините, мой мальчик, — пропищала она голосом, достойным канарейки, — вы не француз?

— Да, мадам, — тупо ответил я.

Ее морщинистое личико просияло, и она стала теребить за плечо своего спутника, по всей видимости, мужа:

— Ты слышишь, Клод? Этот очаровательный юноша — француз!

Теперь и супруг тоже повернул голову, улыбнулся. Он смутно напоминал генерала де Голля на склоне лет, если бы тому алкоголизм и нос еще подлиннее.

— Мы здесь начинали чувствовать себя немного одинокими, — заговорил он, но туг его взгляд упал на Этти, чье плечо служило мне опорой, и улыбка разом увяла. Однако, помявшись, он решился все же продолжить беседу: — Вы, наверное, прибыли издалека? Из Пакистана?

Я почувствовал, как окаменело плечо брата. Кому никогда не случалось перепутать индийца с пакистанцем, тот и вообразить не может, какое впечатление производит подобная ошибка. Большинство уроженцев Индии до сей поры считают создание государства Пакистан чем-то вроде варварского расчленения, раны, нанесенной их матери-родине, подлого запрещенного удара по единству нации. Если бы моего брата открыто обвинили в предательстве, он и тогда не мог бы разозлиться сильнее.

— Он глухонемой, — вмешался Гиацинт, испугавшись какой-нибудь не слишком вежливой выходки со стороны моего братца, и положил ему руку на плечо. (На лице Этти тотчас изобразилось придурковатое выражение.) — И он не пакистанец, а индиец.

Женщина пригорюнилась:

— Бедный парень. Вот уж верно, ему не позавидуешь.

Храня стоическую невозмутимость, мой братец замотал головой, якобы ничего не понимая.

— Говорят, они там у себя все еще поклоняются идолам с головами животных. И приносят человеческие жертвы богине Кали, — подхватил мужчина. — Такие дикари…

Ну надо же! В автобусе сорок семь человек туристов, а мы оказались рядом с этой парочкой махровых националистов!

Ганс уткнулся в иллюстрированный журнал для любителей виндсерфинга, стараясь скрыть распирающую его досаду. Я проглотил рвущееся наружу ругательство.

— Вы христианин? — спросила женщина, повышая голос и преувеличенно отчеканивая каждый звук. — Христианин? — наседала она, суя Этти под нос два перекрещенных пальца.

На физиономии братца промелькнула усмешка. Он придвинулся к ней близко, лицом к лицу:

— Я не слепой, я глухонемой.

Ганс прыснул, а мерзкая парочка так вжалась в свои сиденья, что макушки обоих скрылись из виду за спинками кресел. Ни тот, ни другая больше и рта не открыли до самого Вади-эль-Натруна. Ну, разве что для молитвы.


Чтобы добраться до древнего поселения, нужно свернуть с трассы, что соединяет Александрию и Каир, и продвигаться дальше, петляя между дюн. Вади-эль-Натрун расположен в западной части нильской дельты, в безводной, насмерть прожаренной солнцем низине. К северу от него имеется несколько соленых озер, но и те полностью испаряются, когда наступает особенно засушливое время года. Вокруг одного из самых больших тамошних монастырей вместе с его фруктовым садом воздвигнута каменная стена в несколько метров высотой. Столь неприступное фортификационное сооружение кажется нелепым, чтобы не сказать неприличным, в суровой, изначально враждебной человеку местности, где, как каждому понятно, гостеприимство в иных случаях является долгом взаимопомощи и условием выживания.

— Славненькое местечко, — хмыкнул Ганс, глядя в окно автобуса. — Кто это выстроил такой блокгауз? Прямо-таки храм Святой Мизантропии. Воинственное благочестие на марше. Полагаю, что все источники питьевой воды там, внутри?

— Твоя правда, — подтвердил Гиацинт.

Словно бы из опасения, что стена не до конца обескураживает возможных посетителей, здесь еще имелся военный патруль: солдаты маршировали у ее подножия, неусыпно надзирая за всяким входящим и выходящим.

Однако же, едва проникнув внутрь крепости, мы не без удивления обнаружили паркинг со множеством автобусов и машин. Пилигримы стекались сюда с четырех сторон света, иные лишь затем, чтобы провести здесь несколько часов. Они заполняли узкие улочки этого миниатюрного города, выстроенного из камня разных оттенков охры, толпились повсюду, потом, отхлынув, забирались обратно в свой автобус, чтобы устремиться в направлении следующего монастыря, предусмотренного маршрутом, для чего одним надлежало проехать несколько сотен метров, другим — десяток миль.

Нас встретил пожилой коренастый монах в черном грубошерстном одеянии до пят и тесной шапочке. Седая веерообразная бородища, спускаясь на грудь, почти целиком прикрывала громадный крест, висевший у него на шее.

Спутники наши приветствовали его весьма почтительно. Та женщина, что затеяла с нами разговор в автобусе, дошла даже до того, что, бухнувшись на колени, поцеловала ему руку, и монах тому не воспрепятствовал, хотя был, похоже, слегка смущен.

Засим последовали его переговоры с одним из гидов нашей группы, по которым мы заключили, что другие паломники в отличие от нас после вечерней мессы отправятся дальше. И тут до моего слуха донеслись наши имена, хоть и произнесенные вполголоса, а самый младший из гидов еще и пальцем на нас показал, отчего прочие пилигримы тотчас обернулись к нам.

Гиацинт любезно кивнул, и монах, забыв свою первоначальную холодность, двинулся к нам, каждому пожат руку.

— Добро пожаловать, брат Бертинелли, мы рады вам и вашим друзьям, — произнес он по-латыни. — Для вас приготовлены комнаты в доме для гостей. Следуйте за мной, прошу вас. Когда вы отдохнете, вас посетит брат Поль.

Несколько выбитые из колеи, мы с рюкзаками на плечах пробились сквозь толпу ошарашенных паломников и вслед за пастырем поплелись по лабиринту пыльных улочек крепости, пока не оказались перед монументальной дверью, пугающей глаз массивностью железных скреп, приколоченных чудовищного размера гвоздями.

— «Брат Бертинелли»? — шепнул я на ухо Гиацинту.

— Я все вам объясню, — отозвался он, также скромно понизив голос.

Массивные монастырские стены и разноцветные стекла витражей служили великолепным противоядием царящему снаружи смертоносному зною, так что, если бы не тошнотворный запах воска и ладана, я бы с наслаждением вдыхал здешний прохладный воздух.

Быстрым шагом пройдя через капеллу и выполнив серию коленопреклонений перед множеством икон, мы пересекли большой четырехугольный двор, посреди которого пышно зеленел великолепный, весьма ухоженный фруктовый сад. В глубине двора плескался фонтан, его пение звенело в тишине, прерываемой бормотанием молитв.

— Где они берут столько воды? — изумился Ганс, глядя на апельсиновые деревья и свежие грядки бахчевых.

Миновав просторный коридор и второй, куда более скромный четырехугольный двор, мы вошли в дом для гостей. Трехэтажное здание, на первый взгляд пустое, без претензий, предназначенное для гостей, что попадают сюда проездом. В просторном — метров сорока — холле, также украшенном распятием и иконами, на резной скамье сидели, беседуя вполголоса, два священника. Католических, если верить их облачениям. Когда мы проходили мимо, они поздоровались. И вот мы поднялись на верхний этаж здания, где монах показал нам две слепые, без окон, комнаты в дальнем конце коридора. Тесные, по-спартански неуютные, выбеленные известью и освещаемые тусклой лампочкой, они не имели иной обстановки, кроме двух кроватей, низенького столика, где стояли кувшин с водой и тазик, да молитвенной скамеечки, над которой висела прикнопленная к стене аллегорическая картинка самого дурного вкуса на тему воскресения из мертвых.

— Я оставляю вас, — произнес монах все еще по-латыни, — освежитесь немного. Брат Поль будет ждать в холле.

Он испарился, а я рухнул на одну из кроватей, и та застонала под моей тяжестью. Этти пристроился рядом со мной, а Ганс повернулся к Гиацинту, раздраженный и недоверчивый:

— Ну, я тут ничего не понял. Или прохлопал какой-нибудь эпизод?

Тот, прежде чем ответить, осторожно прикрыл за собой дверь.

— Я выдал себя за бывшего священника, приносящего покаяние. Считайте, что я в прошлом — служитель Божий, взыскующий… благодати. Здесь, видите ли, монастырь, — пояснил он, взглянув на наши скептические физиономии. — Если вы еще не заметили, это особое место, предназначенное для благоговейной сосредоточенности и медитации.

— А мы-то что здесь делаем? — спросил Этти.

Гиацинт насмешливо пожал плечами:

— Заблудшие овцы в поисках истины.

Ганс скривился:

— Ох, а мне каково! Я уже в восьмилетнем возрасте со всем этим покончил!

— А что это за Поль, о котором толковал монах? — наседал мой братец.

— Наш духовный наставник.

Ганса передернуло:

— Только не говори, что ты нас подсунул под пяту христианского гуру!

— Ну, гуру или не гуру, а извольте умыть свои физии и спуститься вниз к этому миляге Полю. Ты идешь, Ганс?

Этот последний, испепелив взглядом нас с братцем, заворчал:

— Почему именно я должен первым разыгрывать кретина?

— Потому что ты молод и красив, — отрезал Гиацинт. — Ну-ка, матрос, вперед, на палубу!

Они удалились, продолжая пререкаться.

— Тебе знакомы хотя бы азы иудейско-христианской теологии? — спросил Этти.

— Сказать по правде, нет, если не считать того, что нам пришлось усвоить во время учебы, — признался я. — Меня никогда в эту сторону не тянуло. Ты должен смыслить в вопросах религии побольше моего.

— Ну уж, во всяком случае, не христианской религии. Выходит, и у тебя на сей счет нет никаких шпаргалок? — (Я замотал головой.) — Ты что же, и катехизиса не учил?

— Так я же родился в Индии, отец индолог, дед специалист по санскриту, и ты хочешь, чтобы я ходил на уроки катехизиса? Мое крещение свелось к тому, что на алтаре, посвященном богу Вишну, рассекли ударом мачете два кокосовых ореха, а меня подвергли насильственному омовению в водах Ганга.

— Не думаю, что это может сойти за христианский обряд, — насмешливо хохотнул Этти. — А что, папа и в самом деле погрузил тебя в Ганг?

— Полагаю, что с Индии по сей день не найдешь ни одного потомка западных родителей, получившего во младенчестве столько благословений, сколько досталось мне. Нет ни одной пряности, которой бы меня не вымазали на счастье. — Тут мне кстати вспомнились хижра: евнухи наподобие тех, что в древние времена служили Кибеле, а в Индии призваны участвовать в благословении новорожденных, и я с улыбкой продолжил: — Знаешь, как надежно обеспечено мое благополучие? Даже хижра внесли свою лепту, чтобы обеспечить мне телесную мощь и многочисленное потомство.

Я встал, налил в тазик воды и ополоснул лицо. Брат последовал моему примеру, потом мы разложили на кровати содержимое своих рюкзаков, чтобы переодеться.

— Этти, послушай… С тех пор, как мы покинули Александрию, ты выглядишь таким подавленным. Не надо пожимать плечами! Что с тобой? В Индии произошло нечто такое, что…

— Нет, — перебил он. — Я просто… устал, вот и все. — Наши глаза встретились, и он, вздохнув, признался: — Ну да, верно, у меня… Не знаю, как объяснить. Скажем так: у меня дурное предчувствие.

Дыхание перехватило. Можно сколько угодно презирать иррациональные страхи, но интуиция братца проверена многократно. Как тут не встревожиться?

— В связи с чем?

— Не знаю точно. Это… Может быть, потом прояснится. Пока не могу сказать ничего определенного.

Я собрался настаивать, но в дверь осторожно поскребся Гиацинт:

— Ну, пошли?

Мы спустились в холл, где нас ждал крошечный костлявый монашек. Когда он встал, я заметил, что в нем росту метр пятьдесят, от силы шестьдесят. Мне он едва доходил до груди, у него была мальчишеская мимика, а рожа столетнего бородатого младенца. Сморщенную, как чернослив, физиономию прорезала широкая насмешливая ухмылка, которую не могла скрыть даже его длиннющая седая борода.

Он издал странный звук, отчасти напоминающий смех.

— А вы бы и плуг могли поднять, молодой человек! — бросил он по-французски, разглядывая меня с головы до пят. Я заметил, что он говорит с акцентом, но с каким именно, определить не сумел.

Я протянул ему руку, он, как мог, сжат ее своей ладошкой.

— Морган, — представился я. — А вы, наверное, брат Поль?

— Ваше предположение справедливо. — Он повернулся к Гиацинту: — Нет-нет, не говорите мне ничего. Вы бывший священник? Отлично. А этот юноша?

— Ганс Петер, отец мой… то есть брат… гм… сударь.

Из уст монаха снова вырвался тот же резкий диковинный звук.

— Брат Поль, мой мальчик. Просто брат Поль, этого достаточно.

С живостью, ошеломительной в человеке такого возраста, он повернулся к Этти, и улыбка, озаряющая его добродушное лицо, вдруг застыла. Золотистые глаза моего брата заискрились и едва заметно сузились, но у него это была единственная хоть сколько-нибудь заметная реакция. И все же напряжение, без видимых причин мгновенно возникшее между ними, сделалось почти физически осязаемым.

— Пакистанец? — осведомился священнослужитель, овладев собой и снова сияя безоблачным радушием.

Ганс прыснул.

— Индиец, — нежным голосом ответствовал мой брат. — Этти. Этти Лафет. Счастлив познакомиться.

— Обращенный?

— Пока еще нет.

— Хорошо. Пойдемте.

И монах вприпрыжку сорвался с места… Вприпрыжку? Да, можно даже сказать, что он поскакал. Поскакал на маленький двор, уселся там на каменную скамью под сенью пальмы, затем и нас пригласил присесть туда же.

— Как тебе этот субъект? — шепнул Ганс.

Вместо ответа я приложил палец к губам и подтолкнул его к скамье. А сам забормотал, склонясь поближе к уху брата:

— Этти, что случилось? Можно было подумать, что ему явился призрак!

— Он явно боится меня, но я пока не знаю почему.

Мы сели рядом с монахом, а Этти уселся по-турецки прямо на землю, что рассмешило брата Поля. Но даже в его смехе сквозило недоверие.

— Ученик у ног учителя? Или дитя у ног убеленного сединами предка? — шутливо воскликнул брат Поль. Встретив пристальный взгляд Этти, он тотчас отвел глаза, однако продолжал: — Почтительность — добродетель весьма важная. Что же привело всех вас сюда? Я не вас спрашиваю, — бросил он Гиацинту, открывшему было рот для ответа. — Чего вы ищете?

— Покоя? — рискнул промямлить я.

Он состроил весьма ироническую гримасу.

— Хорошо сказано, юный Самсон. А вы? — Он выразительно дернул подбородком в сторону Ганса.

— Я? Ну… ммм… веры?

Старичок развеселился еще пуще. Но тут настал черед Этти, пришлось и у него спросить — готов поклясться, что на сей раз монах выдавил свой вопрос через силу.

— А вы?

— Вам это известно, — без малейшего колебания откликнулся мой брат.

Лицо монаха исказилось. Полузакрыв глаза, он словно бы вдруг погрузился в мир, ему одному доступный, а мы остались здесь, неуклюжие, растерянные, онемевшие.

Внезапно брат Поль резким движением схватил висевший на груди крест, вцепился в него и возгласил:

— Вера! Это она приносит душе умиротворение! Да, кто ищет мира, тот в конце концов приходит к Богу!

— Вот поистине глубокая мысль, — иронически протянул Ганс.

Гиацинт что было сил стиснул ему руку выше локтя.

— Бог есть любовь, — продолжал монах. — Бог есть искупление и прощение грехов. Следуя по стопам Господа, человек избавляется от своих забот, прегрешений, страхов. — Он обращался к моему брату. — Принять руку, протянутую нам Спасителем, значит достигнуть отпущения и найти свой рай. Истина проста и прекрасна, как сама любовь Господня. Сию истину, сей блаженный мир я обрел здесь.

Этти печально усмехнулся:

— У нас в Индии есть такая легенда. Юноша полюбил принцессу. Ее царственный родитель, считая, что молодой человек недостаточно знатен и богат, чтобы домогаться руки его дочери, поставил такое условие: «Ступай странствовать по свету, ищи Истину. Как найдешь ее, можешь вернуться и взять в жены мою дочь». И влюбленный отправился в путь. Год проходил за годом, а он все искал Истину. Приходил к мудрецам, расспрашивал самых ученых людей, но никак не мог ее найти. Время шло да шло, поиски оставались тщетными. Но вот однажды ночью на вершине горы его окликнула дряхлая старуха, грязная, вся покрытая язвами: «Не меня ли ищешь? Я — Истина». Проговорив с ней до рассвета, молодой человек убедился, что она не лжет. И понял, что теперь может вернуться домой, ведь миссия его выполнена. «Но что же я людям скажу, когда спросят, какая ты?» — опечалился он. И тогда старуха, склонясь к нему, шепнула: «А ты соври, сынок! Поведай им, как я молода и прекрасна!»

Монах выпрямился, его лицо стало похоже на трагическую маску. Тягостное молчание нависло над маленьким монастырским двором. Пальцы брата Поля судорожно сомкнулись на распятии.

— Искупление — это юная пленительная дева, сотканная из пара, — продолжал Этти. — Прощения не существует, брат мой. Рано или поздно судьба предъявляет нам счет. Вы сами отлично знаете это…

Брат Поль поднялся медленно, как глубокий старик, — таким он стал за несколько мгновений. Гиацинт недоумевающе покосился на меня, я ответил на его взгляд беспомощным пожатием плеч. Ганс, потупившись, упрямо смотрел себе под ноги, в его позе была своеобразная почтительность, будто он осознал, что сейчас происходит нечто такое, что превосходит и его, и наше разумение.

— Ты жесток, сын мой, — выговорил наконец монах, обращаясь к Этти. — Да, и слишком жесток, и слишком мудр для своих лет.

— Я ровесник моего народа. Когда наши первые мудрецы омывали свои тела в водах Ганга, ваша цивилизация была лишь почкой, которой не скоро предстояло раскрыться. Это мой народ веками возделывал землю, на которой вы пустили корни, и он же рассыпал семена там, где вы собрали плоды своей культуры и своих верований; это он, мой народ, научил вас всему. Вы меня называете своим сыном, но я — ваш отец.

Монах все всматривался в Этти, потом его взгляд застыл, уставившись в какую-то незримую точку.

— Я ждал вас так долго… — прошелестел он еле слышно. — Много лет я готовился к этой встрече. И это все, что вы заставите меня претерпеть?

— Свое наказание вы носите в себе, — возразил брат. — Не мне вас карать.

Тяжелым шагом, сгорбившись так, словно только что получил дубиной по затылку, монах побрел прочь, а Гиацинт прокашлялся, чтобы прочистить горло.

— Это что еще за бред собачий? — пробормотал Ганс, вылупив глаза на моего братца.

Этти не отрываясь смотрел вслед монаху, пока тот не скрылся за колонной из песчаника.

— Человека терзает память о совершенных злодеяниях, он много лет ждал свою Немезиду, вот я и накинул себе на плечи ее наряд, чтобы положить конец его пытке. Не более того. И не менее.

— Чувство вины… Страшная отрава, — заключил Гиацинт. — Не правда ли, Ганс?

— Парни, я ни черта не понимаю в ваших бреднях!

Наш «телохранитель» яростно почесал в затылке, взъерошив свою до синевы черную шевелюру.

— Не беспокойся, я все тебе объясню, когда подрастешь. А теперь не посетить ли нам этот оазис?

И он зашагал через сад бок о бок с Гансом, а мы с братцем последовали за ними.

— Что же он, по-твоему, натворил, этот бедный старик?

— Нечто ужасное настолько, чтобы с нетерпением отчаяния ждать прихода своего судьи и палача. До такой степени ужасное, чтобы обрушить тяжесть своих деяний на первого встречного чужака, мало-мальски восприимчивого к подобным вещам.

— Думаешь, он теперь?..

Я не осмелился докончить фразу.

— Нет. Для этого он слишком труслив. Снова, в который раз, бросится к своему Богу в чаянии прощения. Как и большинство из тех, кто живет здесь, в этом монастыре. Что может быть легче?.. — Раздув ноздри, он втянул воздух. — Ненавижу такие места. Здесь пахнет злом, как в стойле — навозом. Столько преступлений, злодейств, извращений собрано в кучу… Как этим людям удается выносить присутствие друг друга? Как они могут верить, что обычной молитвы достаточно, чтобы смыть их грехи? Грехи, на веки вечные запечатленные в их глазах и в их помыслах.

Я обнял его за плечи, стараясь успокоить:

— Мы уедем отсюда, как только найдем то, что ищем.

Покинув пределы монастыря, мы после свежего воздуха окунулись в удушающий зной псевдоселения, наводненного одними паломниками. Каким бы знаменитым ни был этот монастырь, кроме часовен да нескольких лавчонок, где монахи торговали сувенирами религиозного характера, культовыми принадлежностями и тому подобными изделиями местных опять-таки монастырских умельцев, здесь и смотреть-то было почитай не на что. Побродив взад-вперед по лабиринту улочек, мы зашли в один из магазинов, купили минеральной воды, дивных кунжутных лепешек домашней выпечки и, присев в тени на скамейку, все это съели.

— Вы не поверите, но здесь есть музей, — сообщил Гиацинт, полистав маленький, только что приобретенный путеводитель.

— Музей?

— Да. Старинной сельскохозяйственной утвари и…

Он внезапно умолк, оцепенел, глядя куда-то в толпу так, словно узрел привидение.

— Что такое? — встревожился Этти, вслед за ним оглянувшись на заполненную народом улицу.

Среди орды зевак выделялась статная, будто резцом скульптора выточенная фигура молодой женщины в безукоризненной белизны костюме-сафари, которая в свой черед так же застыла, глядя в нашу сторону. Высокая, длинные, аж до поясницы, волосы цвета воронова крыла, а мордашка такая, что вечное проклятие всем святым здешних мест, считай, обеспечено. Она не просто смотрела — она изучала нас. Поочередно. И когда ее зрачки уставились на меня, мне почудилось, будто по спине забегали крошечные ящерицы.

— Вот это бомба… — бормотнул Ганс.

Гиацинт открыл было рот, будто собираясь окликнуть ее, но в это самое мгновение она испарилась, как не было.

— Красивая женщина, — оценил мой братец, не скрыв восхищения. — Вы с ней знакомы?

— Боюсь, что да…

Если принять во внимание его озабоченный тон, непохоже, что наш приятель в восторге от этой встречи.

— Роман дней былых? — пошутил я, но, встретив его злобный взгляд, спросил уже серьезно: — Гиацинт, кто это?

— Действующее лицо, находящееся здесь по причинам, далеким от религии.

— Нельзя ли поточнее? — вмешался Этти.

— Она работала на Гелиоса. Несколько лет назад. Ее зовут Кассандра.

— И каковы были ее… функции?

Неотрывно глядя мне прямо в глаза, он произнес:

— Те же, что у вас.

— Так что же она делает здесь? Что все это означает?

— По-моему, ничего хорошего.


Закрывшись в комнате Ганса и Гиацинта, мы ждали последнего — он отправился сделать несколько телефонных звонков вне монастырских стен.

Этти прямо здесь, на полу, демонстрировал юноше такие упражнения йоги, что от одного их созерцания недолго заработать тянущие боли во всем организме.

— Как тебе нравится вся эта история? — спросил я его.

Он приостановился в самом разгаре очередного немыслимого трюка.

— Сначала некий Да Альмейда, о котором вы мне рассказывали, теперь эта дама… Всего за несколько дней на нашем пути оказалось целых два охотника за сокровищами. Немного странно, согласись, а?

Ганс распрямился, тоненько постанывая: беднягу скрутила судорога.

— Думаете, Гелиос в одной гонке ставит на нескольких жеребят разом? Совсем не в его стиле.

— Утечка информации? — предположил я.

— На данной стадии это уже не утечка, а целое кровоизлияние, — мрачно уточнил братец.

Мой бывший стажер, назидательно подняв перст, заявил:

— По существу, надо бы потребовать от Гелиоса, чтобы он нам кое-что разъяснил насчет этого португальца.

— Да уж, ему бы не мешало это сделать, — безрадостно подтвердил я.

— Подожди паниковать, Морган. Вспомни: мы вне досягаемости с тех пор, как выехали из Александрии. Связи нет. Не станет же он жечь костры, чтобы послать нам дымовой сигнал! — Тут он изобразил в воздухе нечто, более всего напоминающее женскую фигуру весьма щедрых форм. — Но я уж не премину спросить у него, чего ради здесь нарисовалась эта птичка!

— Все это дурно пахнет, — заключил Этти, повесив голову. — Совсем плохо.

В этот момент как раз и вернулся Гиацинт.

— У Гелиоса в настоящий момент нет новых сведений, ему нечего нам сообщить… Как удается проделывать такое? — вскричал он, обнаружив на полу моего перекрученного братца.

— Мы говорили о Да Альмейде, — упорствовал я. — Вы так-таки ничего не выяснили насчет этого типа? Он же наверняка был в курсе наших планов! Едва мы приплыли на Хиос, как он уже оказался у нас на хвосте!

— Этот вопрос в стадии выяснения, — начал он и, догадавшись, что я намерен спорить, закричал, не дав мне и рта открыть: — Мы не волшебники, Морган! У нас нет магического кристалла! — Потом, также внезапно успокоившись, безмятежно сообщил: — Кушать подано. Нас ждут в трапезной. Ганс, тебе нужно переодеться.

Парень старательно разгладил свои бермуды — шорты до колен, коим вообще-то полагалось быть узкими, тогда как у него они с легкостью вместили бы четверых таких, как он, — и гневно вопросил:

— Это еще почему?

Гиацинт поддел пальцем подтяжку злополучных шортов:

— Скромная респектабельность — закон здешних мест. Если ты этого еще не заметил, впредь учти.

На том мы с братцем и отправились к себе в комнату.

— Как прикажешь понимать твою замысловатую мину? — спросил я, и впрямь озадаченный странным выражением, мелькнувшим на его лице.

Этти тяжело вздохнул:

— Гиацинт лжет.


предыдущая глава | Гробница Анубиса | cледующая глава