home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

На следующий день мы попытались через гостиничного администратора взять напрокат машину, но тот, весьма смутившись, сообщил нам, что из-за большого наплыва туристов и внезапной забастовки островных водителей такси до середины дня свободного драндулета не предвидится. Да и то при условии, что мы зарезервируем себе авто уже с утра. Мы так и поступили.

В ожидании машины мы с Гиацинтом пустились в затяжное странствие. В удобных шортах и подходящей обуви для пешей прогулки, с рюкзачками на плечах мы вполне могли сойти за парочку любителей экотуризма.

Автобус (без кондиционера!) после небольшой задержки, связанной с заменой прохудившейся камеры, отвез нас на юг острова и, проделав километров тридцать, высадил недалеко от деревни Пирги, облик которой нес на себе зримую печать Средневековья. Там мы сделали короткую остановку, запаслись свежей минералкой и расспросили, как дойти до нужного нам места. Нам указали дорогу и заверили, что если мы спустимся прямо по ней, то в десятке километров обнаружим древнее святилище Аполлона.

Гиацинт посмотрел на часы и заскрипел, что уже половина одиннадцатого и замена шины похитила у нас драгоценные часы утренней прохлады.

— Глядеть веселей! — Я легонько хлопнул его меж лопаток, чтобы прибавить бодрости. — Припекать начнет только к полудню.

— Почему этот человек соврал? — забеспокоился мой спутник чуть позже, когда мы под отвесными лучами солнца пустились прямо по полю, срезая путь.

Я в ответ пожал плечами и представил самое правдоподобное объяснение случившегося:

— Полагаю, это был очередной малограмотный любитель мифологии. Там, где водятся туристы, таких пруд пруди. — Мой ответ, похоже, его не убедил, и я попробовал переменить тему: — Зная ваше отменное хладнокровие. видеть вас в таком смятении — это, милейший Гиацинт, изрядно действует на нервы.

— Простите, доттор Лафет. — Он все еще норовил произносить это слово на итальянский лад. — Мои, скажем так, функции приучили меня с недоверием относиться к тому, что другим кажется вполне обыденным.

— Да перестаньте же наконец называть меня «доттор», а то мне всякий раз кажется, что вы обращаетесь к моему отцу.

Его лицо несколько прояснилось, и он достал бутылку минералки, чтобы промочить горло.

Вид оттуда, куда мы забрались, открывался замечательный, и, чтобы немного перевести дух, я уселся у старой оливы, прижавшись спиной к ее перекрученному стволу. В ноздри ударял бодрящий запах сочной травы, я вдыхал его полной грудью.

Мой спутник присел на корточки рядом со мной.

— Я беспокоюсь за Этти, — вдруг признался он.

— По какому поводу? Вам стало известно что-то такое, о чем я не знаю?

Он отрицательно мотнул головой и пояснил:

— Сегодня рано утром я говорил с адвокатом, занятым делом вашего отца. Он находит, что последние два дня Этти ведет себя довольно странно.

— То есть?

— Он не смог хорошенько объяснить. Предпочитал околичности, ведь мэтр Гринфилд родом из Лондона. — Гиацинт явно пытался пошутить.

Я мученически возвел глаза к небесам:

— Маатура…

— Женщина?

— Нет. Маатура — это деревня, где он рос.

— У него там остался кто-нибудь из членов семьи?

— Нет, но… Сложно объяснить. — Я вынул из кармана две сигареты, зажег их и протянул одну Гиацинту. — Каждый раз, как Этти ступает на родную землю, начинается одно и то же. Первые два-три дня все идет хорошо. Он ведет себя как обычный приезжий с Запада, но очень скоро он… Нелегко все это выразить словами.

— А вы постарайтесь.

— Он ходит по улицам, опустив голову, отказывается входить в какие-то храмы и рестораны, тушуется перед первым встречным и уступает дорогу без какой-либо видимой причины. В некоторых кварталах он даже снимает часы, а порой — и ботинки.

— Не понимаю, к чему вы клоните.

В бессильном гневе я выплюнул клуб дыма.

— Он снова становится тем, кем был, пока мой отец его не усыновил. — (Сбитый с толку, Гиацинт сердито нахмурился.) — Далитом, неприкасаемым.

— Да, действительно, вы мне об этом говорили.

— Для индусов Этти отныне и навсегда — пария, что бы ни произошло.

— Однако же сам он теперь не индус.

— Но он навсегда останется индусом, хотя это выше нашего с вами понимания. Индусом и далитом.

— Однако насколько мне известно, на его лице это не написано. Почему же он сам протягивает палку тем, кто может его ударить? Зачем он ведет себя как низший по рангу?

— Он никогда не мог этого здраво объяснить. Этти было пятнадцать, когда его усыновили, Индию он покинул в шестнадцать; в таком позднем возрасте нельзя переучиться раз и навсегда, особенно когда с тобой обращались так по-зверски, как с ним. Всякий раз, попадая в Индию, он делает все, чтобы посетить родные места или вернуться в деревню, где родился, внушая себе, что дух времени переменился и стена, идеологически да и физически разделяющая деревню на два лагеря — на людей, принадлежащих к кастам, и на неприкасаемых, — исчезла. И каждый раз его ждет все то же разочарование. С одной лишь разницей: теперь он «озападнился» и «обогател». А потому его презирают с обеих сторон. На своей земле ему нет места. Ни одной пяди собственной территории. Обычно, в который раз убедившись в этом, он вновь влезает в старую шкуру парии, думаю, бессознательно надеясь обрести для себя нишу в том сверхъиерархизированном обществе, где протекло его детство. — Я раздавил сигарету каблуком. — И тогда, заново переживая кошмар «нечистого бытия», он ощущает несправедливость такого положения, начинает бунтовать, и порой все это приводит у него к совершенно непредсказуемым последствиям.

— Да, он должен себя чувствовать совсем не в своей тарелке.

Я обернулся к нему, и на моем лице явно изобразилась непривычно торжественная серьезность.

— Вы не так меня поняли, Гиацинт. Этти представляется вам молодым человеком, измученным болезнью, как в Греции, или выздоравливающим, как в Барбизоне. Может быть, после того как я недавно набросал вам его портрет, вы видите его в несколько идеализированном свете, этаким примерным братом, который еще не оправился от потрясений. А речь идет о зачумленном отщепенце, над которым многократно изгалялись, гоня прочь, о парне, вынужденном ввязываться в драку — во всех смыслах этого слова, — чтобы не умереть с голоду. Пусть он и кажется вам мягким, робким, покорным, однако он способен проявлять такое хладнокровие, какого вы и представить не можете. Попробуйте загнать его в угол, и он вцепится вам в глотку.

Гиацинт слабо улыбнулся:

— Признаюсь, в нашу последнюю встречу он меня удивил.

— В Индии такого рода поведение со стороны неприкасаемого выглядит непростительным, и там не важно, гражданином какого государства он числится. Многих находили с переломанными руками и ногами, с лицом, сожженным кислотой, — только за то, что они выпили воды из того колодца, откуда ее берут представители высших каст, или выкупались там, где таким не положено.

— Можете ничего не бояться, — заверил мой спутник. — Он там не один. Его «ангелы-хранители», хотя и ведут себя тише воды, приглядывают за ним неусыпно. — (Я только покачал головой, понимая, к чему он клонит.) — Гелиос не позволит никому коснуться и волоса на его голове, даю вам слово.

«До той поры, пока он ему нужен», — мог бы добавить мой утешитель.

Мы снова пустились в путь, подзаправившись сандвичами, купленными в гостиничном баре.

После часа ходьбы нам уже стали попадаться первые плантации мастикового дерева. Через два месяца состоится «кровопускание», и здешние заросли, сейчас похожие на лозняк, покроются капельками бесценной субстанции.

— Не оборачивайтесь, — внезапно прошептал Гиацинт, когда мы спускались по довольно покатой тропке, — за нами идут.

— Кто?

— Не имею ни малейшего представления.

— А по-вашему, с какой стати?

— Если бы они хотели убрать нас, то давно бы сделали это. Действуйте, как будто ничего не происходит, но следите затем, что говорите: ветер нам в лицо, и звуку нас за спиной разносится далеко.

Два последних километра, отделявших нас от старинного храма, упомянутого на придорожном указателе, мы прошли, по всей видимости, беспечно, однако я обратил внимание, что Гиацинт время от времени незаметно похлопывает себя по боку, вероятно, чтобы убедиться, что в любую секунду сможет без труда выхватить из кобуры свою игрушку.

— Он все еще идет за нами? — осведомился я шепотом. напрасно пытаясь скрыть возбуждение.

— Да. Спокойствие.

Когда навстречу попадались какие-нибудь окрестные фермеры, они здоровались с нами, а я пользовался случаем переспросить, правильно ли мы идем. Поскольку в надежде избавиться от преследователя мы еще раз спрямили путь, сойдя с дороги в открытое поле, никаких указателей нам больше не встречалось.

— Часовня? Да, это вон там, наверху. Видите те оливы? Так вот она прямехонько среди них.

Мы пересекли посадки мастикового дерева и принялись карабкаться по крутой тропке. Я не мог удержаться и бросил взгляд назад, делая вид, что любуюсь панорамой.

— Напрасные хлопоты, — заметил мой спутник. — Он избегает открытой местности. Либо остался сзади в рощице и наблюдает за нами издали, либо повернул вспять.

На вершине крутого холма мы перевели дух, укрывшись в тени олив. Перед нами возвышалась невысокая, но довольно тяжеловесная православная часовенка. То тут, то там виднелись разбросанные временем камни античного здания — те, что не пошли на постройку нового.

— Мрачновато, не правда ли? — заметил Гиацинт.

— Гиацинт, совершающий паломничество к своему нежному любимцу Аполлону, — пошутил я. И, вспомнив, что его мифологический тезка погиб от удара диска, брошенного рукой друга, но коварным ветром отнесенного в сторону, добавил: — Берегитесь неопознанных летающих предметов. Ветер поднимается.

Шутка разрядила напряженность, и мы зашагали к двери часовни. Она была не заперта, достаточно одного толчка, и она распахнулась. Несколько свечей горело внутри, их колеблющееся сияние рассеивало тамошний сумрак. После слепящего солнца снаружи потребовалось время, чтобы хоть как-то освоиться.

Когда наши глаза привыкли к полутьме, в глубине возникла тень, похожая на привидение, и я чуть было не обратился в бегство.

— В доме Господнем вы всегда желанные гости, — проговорил на английском мягкий голос.

Убеленный сединами длиннобородый священник, жестко запеленатый в черную сутану, с любезной улыбкой пригласил нас войти.

— Вы всегда таитесь в тени, чтобы нагнать страху на туристов? — спросил я его по-гречески.

Он от души посмеялся и, подволакивая ногу, приблизился, чтобы нас благословить, перекрестя наши лбы.

— Я стирал с пола расплавленный свечной воск. Видимо, вы сделали большой пеший переход, прежде чем сюда добраться. Я вас оставлю, чтобы вы могли собраться с мыслями, и приду чуть позже.

— Нет, отец мой, этого не нужно, мы здесь не ради молитвы. Напротив, именно вы можете оказать нам немалую помощь.

— Если так, я полностью в вашем распоряжении, коль скоро от меня будет какой-то толк.

Я протянул руку и представился, добавив:

— А вот Гиацинт Бертинелли, мой ассистент.

— Археологи? Какая же у вас чудесная профессия.

— Да, в последнее время нам часто это повторяют.

— Как видите, здесь не так уж много осталось от языческого святилища. Все было передано в археологический музей. Вы там побывали? — (Мы закивали головами.) — Что ж, очень милый музей.

— Действительно, мы там видели костные останки, предположительно добытые здесь.

Священник покачал головой и, потирая поясницу, уселся на трехногую табуретку.

— Все так. Их нашли чуть ниже, в полях. Впрочем, мы их до этого хранили у себя во вполне пристойной могиле, — поторопился он уточнить. — Около часовни. Чтобы ничего от вас не скрывать, добавлю, что, по нашему мнению, речь идет о несчастных жертвах времен оттоманского нашествия. Обнаружили же их недавно… Бог ты мой, уже с десяток лет назад. Да, примерно столько. Пахари обнаружили нечто, походившее на древнюю могилу, расположенную изголовьем к вершине склона. Очень древнюю. Мы тотчас обратились к вашим коллегам с просьбой изучить ее. К несчастью, мумия рассыпалась в прах, когда ее попытались извлечь.

Гиацинт мгновенно оживился:

— Вы сказали «мумия»? Я не ослышался?

— Именно. Мумифицированное тело. Знаете, как в Египте.

— Мы вас прекрасно поняли, — прошептал я.

— Те нас слушали не так внимательно, иначе мумия не рассыпалась бы безвозвратно. По крайней мере так хотелось бы думать. Как бы там ни было, мы им в утешение показали те древние кости, укрытые около часовни. Тем более что найдены они были в том же месте. Почти в том же. Археологи занялись их датировкой и нашли, что они очень древние. По крайней мере некоторые из них.

— Вы сказали «очень древние». А нельзя ли поточнее? — подал голос мой спутник.

— Если память мне не изменяет, их возраст — четыре-пять тысяч лет. Но в моем возрасте, знаете, нетрудно и запамятовать…

— Ну, те, что мы видели в музее, гораздо моложе, — уточнил я.

Священник только пожал плечами и молитвенно соединил ладони.

— Деньги, — вздохнул он. (Я наморщил лоб и весь превратился в слух.) — О, это уже ни для кого не секрет. Там нашли не только кости, но много всякого. И самым таинственным образом все исчезло. Точнее, его купили, — добавил он совсем тихо.

— Вы подразумеваете, что все скупили коллекционеры? — скривился я.

Священник кивнул в знак согласия:

— Вне всякого сомнения. — Казалось, он на секунду замешкался, но потом решился: — Не сочтите мое неведение оскорбительным и заранее простите мой следующий вопрос, но… Вы археологи с именем?

Вопрос застал меня врасплох.

— Я много чего раскопал в вашей стране, и, скажем так, моя репутация открыла мне много дверей. Я работал в Лувре, а также для многих греческих музеев в Афинах, Спарте, Дельфах…

— Ни слова более, — прервал он меня. — Я, может, и не дам полного ответа на ваш вопрос, но есть некоторые дополнительные сведения, которые, вероятно, помогут вам лучше изучить наш остров. — Заинтригованный, я подался вперед. Он между тем продолжал: — Я думаю об одном человеке, с севера острова, об ирландце по фамилии О'Коннор; как все эти перекупщики, он несколько лет назад приобрел разрушенный монастырь. Он его отреставрировал и превратил в виллу, но не это главное. Этот человек, любитель искусства и античности, как о нем поговаривают, постепенно скупил сотни древних предметов, найденных на этом острове. Отыскивал их по всему свету и свозил обратно на Хиос. После его смерти они завещаны музею, но пока он жив, он заботится об их сохранности и иногда соглашается показывать их исследователям. Если ваша репутация такова, как вы мне ее описали, думаю, он не откажется показать вам свою коллекцию.

Гиацинт одарил меня оптимистической улыбкой. И тотчас осведомился:

— А где мы можем встретиться с мистером О'Коннором?

— У вас есть бумага и карандаш? — спросил священник.

Я тотчас вытащил из рюкзака блокнот.

— Если нетрудно, пишите с моих слов. Я уже не так хорошо вижу.

Он продиктовал, а я как можно точнее записал все это в блокнот.

— Эти сведения для нас совершенно бесценны, отец мой.

— Ну, это все, что могу. Сожалею, что больше мне нечем вам послужить. Но я тоже хочу показать вам наши маленькие сокровища. Они недостойны, конечно, луврских, но мы ими гордимся. Идите-идите, подойдите ближе!

Он не без труда поднялся и подтолкнул нас к алтарю, с которого взял свечу и осветил стены часовни. Позолота украшавших ее икон замерцала в неверном свете огарка. Мадонны, святые, щекастые младенцы и не знаю уж кто еще, все в нимбах, взирали вниз с той скромной высоты, куда их определил здешний зодчий. Во всем этом я нисколько не разбирался.

В отчаянии я посмотрел на Гиацинта, и против всяких ожиданий он принялся комментировать живопись как настоящий любитель и эксперт, что доставило священнику немалое удовольствие. Решительно, этот человек не переставал меня удивлять.

Что до меня, я там видел только лица с неумело переданными чертами, ошибки перспективы и кричащий избыток позолоты, все это не дотягивало до самой простенькой фрески скромнейшего из античных жилищ. Сам алтарь с его вышитыми покровами отнюдь не являлся образцом хорошего вкуса. А от распятия и вовсе бросало в ужас. Христос на кресте более всего походил на детский рисунок: большое кольцо на месте головы, по два отростка Т-образной формы в роли рук и ног, и все это наложено на перекладины креста, грубо обернутые золотой фольгой и усеянные разноцветными полудрагоценными камнями. Крикливо, истово и безвкусно — Этти пришел бы от всего этого в полный восторг.

— Спасибо вам за помощь и за то, что благодаря вам мы познакомились с этими маленькими шедеврами, — завершит свои хвалы Гиацинт.

Почтенный старец аж зарделся от удовольствия и даже проводил нас до крутой тропы, ведущей к часовне.

— Да хранит вас Господь. Но будьте осторожны: здесь можно было подвернуть ногу. Уж кому, как не мне, Бог ты мой, этого не знать.

Тут мой спутник вытянул из кошелька две купюры по сто евро и вложил их в руку остолбеневшего священника.

— Это на содержание часовни, — произнес он.

— Да благословит вас Всевышний, дети мои, — воскликнул тот и еще раз напомнил: — Только не забывайте: почва здесь осыпается под ногами. Лучше не спешить и идти осторожно.

Произнеся слова прощания, мы заспешили вниз по тропке и снова спрямили дорогу, пойдя по мастиковой плантации. Человек, указавший нам дорогу к часовне и, по всей вероятности, наблюдавший, как мы беседовали со священником, еще издалека помахал нам и приблизился, крутя в пальцах сигарету.

— Э-гей! И куда вы теперь.

— В Пирги!

— Пешком? По такой жаре? Вас высушит, как смокву, вы этого добиваетесь? Идите сюда, тут у меня под деревьями грузовичок!

Мы радостно поспешили на его зов.

Этот человек сообщил нам, что уж пятый десяток лет живет сбором мастики, как жили еще его предки. В старенькой и движущейся толчками машине нам было гораздо приятнее добираться до Пирги, чем маяться пешим ходом в убийственную жару, да еще и с незнакомцем за спиной.

— Так вы здесь живете с детства? — вежливо спросил Гиацинт.

— Ну да, парень, — отвечал тот, не выпуская изо рта сигарету. — Конечно, я не видал столько стран, как вы, но я бы такую жизнь не променял бы ни на что на свете. Да и потом никто меня не заставляет рыть землю, — добавил он, кивнув в мою сторону. — Держу пари, что ты вдобавок полжизни проучился. — Я кивнул, а он покачал головой и хохотнул: — Столько учиться, чтобы копать ямы, надо же!

— Кстати о ямах, священник в часовне сказал нам, что лет десять назад в полях велись раскопки. Это так? — спросил я.

— Отец Иоаннис? Занятный старик! Ну да, так и было. Эти свиньи выдрали с корнем несколько деревьев. И думаешь, они посадили их снова или хотя бы заплатили за потраву? Ни гроша! — Он окинул нас недоверчивым взглядом. — А вот вы, ну-ка отвечайте быстренько, вы-то не собираетесь копать у меня на поле, а?

Зажатый между водителем и мной, Гиацинт едва удержался, чтобы не расхохотаться.

— Нет, — успокоил он крестьянина. — Мы здесь только для того, чтобы собрать кое-какую информацию об острове.

Тут снова в разговор вступил я:

— Отец Иоаннис еще добавил, что из земли добыли немало старинных вещей, это так?

Губы нашего доброго самаритянина задрожали, и пепел с прилипшей к ним сигареты упал на его грубые холщовые брюки.

— Не могу взять в толк, почему они так цацкаются со своими кисточками и щипчиками над всей той рухлядью, какую находят в земле. Куски ваз, ржавые железки, всякие штуковины, о которых уже и не скажешь, для чего они были нужны. А впрочем, однажды я нашел красивое колечко и дал дочери. Оно было из золота. Но такое случилось только однажды.

— А что вы делаете с тем, что вам попадается?

— Да все то же, что всегда. В здешних местах так уж заведено: если можешь, пусти в ход заново, а нет — так брось. Жена моя посадила герань в горшок, что выкопала в прошлом году собака. Здоровущий такой горшок, весь разрисованный! — И он показал руками какой, так что мы чуть не свалились под откос. — С ручками по бокам и голыми мужиками между ними. Совсем так, как делали в старые времена. Вам бы такой понравился, совсем как новый, кроме одного маленького кусочка. Так я его подклеил. Тут вы могли бы раздобыть полный короб таких черепков.

«Черепков»… Этот милый человек сажал герани в античные вазы, быть может, двухтысячелетней давности…

Гиацинт улыбнулся, видя, как я вцепился в сиденье, а наш водитель меж тем продолжал:

— Еще моя женушка расшила церковные покрывала кусками камней, что здесь находят: такими… не вполне драгоценными камешками и стекляшками всех цветов. Вы там видели?

Я вспомнил об алтарных покровах и попытался изобразить на физиономии восхищение:

— Да, это чудо как хорошо.

Он же, явно гордый своей половиной, добавил:

— Она мастерица на подобные штуки. В деревне есть мастерские. Раз в неделю женщины там обучаются делать всякие мелочи для украшения дома с помощью всяких остатков и кусочков. Ну, вот мы и приехали. Этак у вас есть еще время перед приходом автобуса.

В благодарность Гиацинт пригласил его в кафе выпить стаканчик, и мы еще провели в его обществе добрых два часа, слушая его мудрые речения о греческих политиках и о вчерашнем футбольном матче, так что я уж начал сожалеть, что мы не вернулись сюда пешком.


Вернувшись в отель, мы попытались найти человека, о котором нам говорил отец Иоаннис. Отыскать телефонный номер Доналда О'Коннора никакого труда не составило: как нам объяснили в гостиничном бюро, этот шестидесятилетний миллиардер — одна из островных достопримечательностей. В девяностых годах он приобрел на севере острова старый францисканский монастырь, заброшенный еще с XVI века, когда-то называвшийся Моундонским. Потратив массу денег, он перестроил бывший приют уединения в роскошную частную виллу. То, что по окончании работ он закрыл двери для туристов и визитеров всех мастей, вызвало некоторое недовольство, но значительные пожертвования островным службам, ведавшим культурой, а также та баснословная цена, какую он заплатил острову за приобретенные развалины, заставили злопыхателей примолкнуть.

К телефону подошел слуга. Я не колеблясь перечислил все громкие титулы, коими мог себя наделить, и меня тотчас соединили с личным телефоном хозяина дома.

Как и предполагал святой отец, человеку с хриплым, чуть надменным голосом мое имя, а особенно имя моего отца было известно (после того как мой родитель прекратил преподавать, он послушно принимал приглашения на радиопередачи во всех странах, где работал). Хозяин виллы нисколько не возражал против нашего визита, напротив, он был бы рад показать нам свою коллекцию.

— На обед? Сегодня вечером?

Гиацинт одобрительно кивнул.

— Извините меня, профессор Лафет, что я уж так сразу с места в карьер. Может, завтра вам подошло бы…

— Нет-нет. Сегодня меня вполне устроит. Ни мой коллега, ни я не планировали ничего особенного.

— Великолепно. Тогда, скажем, в девять?

— В девять? Идет.

Он подробно описал, как его найти, и едва я закончил записывать маршрут, как Гиацинт уже отправился за машиной, заказанной еще утром.

А в запасе у нас оставалось еще добрых два часа.


Я надел строгую черную тенниску, брюки из небеленого льна, собрал волосы в хвостик и критически оценил все это, взглянув в зеркало. Чем гуще лежал загар, тем явственнее проступал длинный шрам, пересекавший мое лицо. Хотя лучшие представительницы слабого пола и находили, что это лишь подчеркивает мужественность, я бы с удовольствием обошелся без подобного украшения.

— А что вы наденете для коктейля? Достанете целлофановый пакетик, а из него спецовку? — усмехнулся Гиацинт, в галстуке и безупречном костюме от какого-то итальянского дизайнера.

— Все это печально, но ничего лучшего из одежды у меня под рукой нет.

Он посмотрел на мои брюки и ехидно спросил:

— Вы никогда не носите нижнее белье? — А когда я метнул в него уничтожающий взгляд, скромно заметил: — Дорогой друг, позвольте обратить ваше внимание на то, что мое поведение с тех пор, как мы с вами делим одну комнату на двоих, безукоризненно.

— В противном случае мы бы комнаты не делили, «дорогой друг». — (Вместо ответа он закурил и посмотрел на часы.) — Кстати, я не высказал вам своего восхищения за сольное выступление нынче утром. (Он вопросительно поднял бровь.) — Я про водопад словес в часовне относительно религиозного искусства.

— Ну…

— Где вы всему этому выучились?

— У иезуитов. — Заметив нескрываемое удивление, изобразившееся у меня на лице, пояснил: — Они были свирепее любого бульдога, но марку держали.

Мы вышли из комнаты и спокойно спустились в холл.

— А как вы оказались у Гелиоса?

— Вы задаете слишком много вопросов, профессор.

— Вам все известно обо мне, а мне — ничего о вас. При таких условиях вполне естественно проявлять некоторое любопытство, не так ли?

— Осторожнее, так можно и влюбиться.

Он уселся за руль маленького белого «фиата», который нам удалось нанять, я занял место рядом с ним, раздраженно хлопнув дверцей. В какой по счету раз он избегал личных вопросов с помощью какого-нибудь словесного пируэта.

— Поедем к центру острова, — велел я.

Мы проехали вдоль западного берега Хиоса, пересекли деревеньку Писпилунту, где высился старый замок Тамарку, и направились дальше по дороге, проложенной среди густых зарослей. Спрятавшись среди деревьев, там притаились селения Курунья и Ненитурья, а напоследок машина начала карабкаться вверх по горе мимо заросших цветами домиков и византийских церквушек.

Мы объехали более крупное селение Волиссос, самое значительное на севере острова.

— Разве не здесь жил Гомер? — спросил Гиацинт, указывая на щит у дороги.

— Такое здесь частенько приходится слышать. Даже имеется домик, который выдают за его жилище.

— И что вы об этом думаете?

— Судите сами. Жители Волиссоса рассказывают, что замок здесь построил византийский военачальник Велизарий и некоторое время даже жил в нем, когда ослеп. Почему бы не предположить, что здесь гостил и Дарий, если кому-то это угодно? А теперь прямо, — подсказал я, когда машина подъехала к развилке.

Мы оказались поблизости от самой высокой горы Хиоса, называвшейся Пелинеон и достигавшей почти тысячи трехсот метров высоты.

— Вы же не прикажете мне лезть на самый верх?

— Нет. То, что нам нужно, чуть левее.

Древнее величественное Моундонское аббатство ныне лишилось монастыря, носившего то же название. Вместо него перед нами высилась вилла, сложенная из тесаного камня, причем благородные остатки старинной постройки уже не умеряли кричащей модерновости новодела, хотя бросалось в глаза, что строители приложили немало усилий, тщась придать ему как можно более древний вид.

Теперешним гостям приходилось маневрировать под инквизиторским надзором телекамеры и подгонять машину к большим входным воротам, над которыми мигала лампочка сигнала тревоги, готового всполошиться по первому неосторожному движению.

Вилла была настоящей крепостью.

Мы даже не успели нажать на кнопку переговорного устройства, как слуга, явно предупрежденный о нашем появлении камерами слежения, а теперь с широкой улыбкой стоявший на лужайке у ворот, проговорил, отвесив нам поклон:

— Добро пожаловать, профессор. Принимать вас большая честь. Прошу вас. — И посторонился, освобождая нам дорогу. Мы вступили в большой холл и растерянно переглянулись. Если представленная нам декорация соответствовала натуре хозяина здешних мест, вечер обещал надолго остаться у нас в памяти. Кто это утверждал, что ирландцы славятся строгостью во внешнем убранстве?

Никогда я еще не видел такого разгула кричащих красок и разлива дурновкусия, даже в комнате братца, а это сильное сравнение. Слишком обильная позолота на всем, чересчур тесно стоят мраморные статуи и впритык висят полотна мастеров, затеняя друг друга.

— Господин О'Коннор ожидает вас в своем кабинете, — возвестил слуга. — Извольте следовать за мной.

Что мы и сделали не без колебаний, клацая каблуками ботинок по мраморному полу, загроможденному всякими ужасами в более или менее искусном исполнении.

Если холл и коридор являли собой наивысшие образцы уродливого безвкусия, то рабочий кабинет получил бы на любом конкурсе приз за эксцентричность: с полом из каррарского мрамора, стенами, затянутыми алым бархатом, и потолком в каких-то аляповатых позолоченных завитушках. Сам О'Коннор, сидя верхом на стуле и вцепившись зубами в его спинку, увидев нас, оторвался от спинки, уперся локтями в край массивного секретера черного дерева и заулыбался с видом чуть-чуть самодовольным, совершенно не сознавая, какое сокрушительное впечатление его покои могут произвести на гостя. Верхом пошлости выглядели и инкрустации слоновой кости и ляпис-лазури, коими он выложил, непоправимо испортив, бесценную поверхность своего секретера. Если прибавить к этому диван, крытый зеленым дамастом, и другую мебель, хоть и старинную, но явно купленную по случаю, можно было легко догадаться, что, с точки зрения Доналда О'Коннора, наилучшее впечатление могла произвести только наибольшая цена.

— Добро пожаловать в мое скромное жилище, — театрально возвестил он звонким голосом, приподнимаясь, чтобы пожать нам руки.

Рука была столь же восхитительно разукрашена, как и все остальное: длинные наманикюренные ногти, золотая цепочка часового браслета и перстень с печаткой в оправе, украшенной рубинами, которому позавидовал бы любой сутенер с площади Пигаль.

Гиацинт пожал ее с той всепроникающей сердечностью, какая должна была бы скрыть отвращение, вызываемое в душе эстета одной этой рукой, как, впрочем, и всей невзрачной фигурой этого утлого ирландца, с жирной кожей, брюшком и лысиной, наполняющего воздух вокруг себя густым запахом парижской туалетной воды. Хозяин дома был облачен в жемчужно-серый костюм, а из нагрудного кармашка торчал платок того же цвета морской волны, как и галстук. В общем, он выглядел карикатурой на бизнесмена, каким его выставляют в низкосортных фильмах. Здесь даже не надо было колупать внешнюю лакировку, чтобы увидеть под ней паяца, О'Коннор сразу подавал себя таковым.

— Профессор Лафет! — воскликнул он, сжимая мои пальцы потной ручонкой. — Какая честь видеть вас в этом доме!

Я подавил в себе желание вытереть пальцы о брюки.

— Спасибо за теплый прием.

— Могу я предложить вам выпить?

Он настоял, заставив нас отведать бесценного вина, извлеченного «из его скромных запасов», и мы, познакомив его с якобы мучившими нас проблемами, касающимися Пунических войн, проследовали за ним в столовую, такую же «вырви глаз», как и все в этом доме.

Обед не уступал кричащей обстановке: скопище головокружительно дорогих яств, плохо сочетавшихся друг с другом, но сопровождаемых велеречивыми рассуждениями об их достоинствах, приправленными всяческого рода анахронизмами. Однако непрерывный поток слов и блюд по крайней мере позволил нам хранить молчание. О'Коннор болтал без умолку, прерываясь только затем, чтобы выслушать наше одобрение или комплимент.

В этой игре в поддавки сокрушительной предприимчивостью отличался как раз Гиацинт.

Наконец около полуночи, когда я почти желал пасть жертвой острого приступа аппендицита или хотя бы малярии, способного хоть на время уберечь от всего этого потока бессмысленности вкупе с отвратительным запахом сигары, и выбраться из уродливого обиталища, наш хозяин решился показать нам «свою скромную коллекцию».

Эта последняя покоилась в своего рода бункере площадью в две сотни квадратных метров, каковой он назвал «своим погребком». Но и там нас едва не хватил удар. Причем на этот раз не из-за внешнего оформления, а от того, что все его, как он их назвал, «античные пустячки» оказались достойными музея экспонатами неизмеримой ценности, которым было совершенно не место в подземелье этого богатого шутника.

Взгляд мой переходил от коллекции римских камей, увидев которую музейщик повесился бы от зависти, к греческим драгоценностям в удивительной сохранности, по дороге захватывая целые пролеты стен и полов, выдранные с корнем из какой-нибудь постройки ради сохранившихся на них фресок и мозаик. Я не мог удержаться от вопроса.

— Да где же, черт побери, вы все это добыли? — выдавил я из себя, и в голосе моем почти отчетливо проступило негодование.

О'Коннор только пожал плечами, немного сбитый с толку этим выплеском раздражения.

— На распродажах.

— Вот уж нет, — возразил я.

Он покраснел, отступил на шаг и вытер влажный лоб тыльной стороной ладони.

— Мне иногда случается вызволить некоторые предметы из рук контрабандистов, — попытался он оправдаться. — Когда это представляется возможным, я их реставрирую. А все, что перед вами, будет после моей смерти передано археологическому музею. Я все устроил. Если бы не существовало таких людей, как я, произведения иску… Нет-нет, туда нельзя! — вскричал он, бросившись к Гиацинту, положившему руку на створку приоткрытой бронированной двери. О'Коннор как можно скорее захлопнул ее, оттолкнув моего компаньона, и покраснел, что твой рак.

— Простите меня, — проблеял виновный, обнажив зубы в поистине ангельской улыбке. — Я не хотел показаться неделикатным.

Наш хозяин только глупо скривился, словно пойманное за руку нашкодившее дитя.

— Я… Тут моя частная коллекция. Личные вещи, смешные пустячки, семейные реликвии, вы сами знаете, что туда попадает. Я умру со стыда, если вы их увидите…

Если даже Гиацинт и не поверил ни одному его слову, он не позволил себе это показать.

— Вполне, вполне вас понимаю. Если мы и хотели посмотреть ваши приобретения, — пояснил он, намеренно отодвигаясь от злополучной двери, — то главным образом потому, что ваше крайне близкое знакомство с тем, что делается на острове, и ваш опыт для нас неоценимы, особенно во всем, что касается античности. Ведь мы, бедные, судим о таких материях лишь в общем и целом, а вы — досконально.

— Даже так? — хохотнул наш хозяин и по-петушиному выпятил грудь.

Я сделал вид, что не могу оторвать восхищенного взгляда от иконы, чтобы не выдать отвращение, поднимающееся во мне при одном взгляде на него.

— Мы главным образом интересуемся античным поселением Фанайи, — невозмутимо продолжал Гиацинт. — К несчастью, мы пришли к выводу, что в тех местах было произведено настоящее археологическое ограбление. Поскольку вы, как правило, вызволяете из рук воротил черного рынка какие-то предметы, быть может, вы обнаружили что-то, поступившее оттуда?

О'Коннор наморщил лоб и потер подбородок, чтобы придать себе весу, будто он не мог точно вспомнить, что конкретно находится в его коллекции. Его манера вести себя начинала серьезно действовать мне на нервы.

— Мм-да. Фанайи. Храм Аполлона. Да… Может, кое- что у меня найдется… Позвольте, сейчас припомню. — Он подошел к этажерке и вернулся со статуэткой, которую и протянул Гиацинту. Такие обычно преподносили храму во исполнение обета. — Она была найдена недалеко от современной часовни, и ее мне дал на хранение тамошний крестьянин. — Читай: «Я купил ее на вес золота у тех, кто тайком раскапывает древние могилы, или у какого-нибудь продажного археолога». — Вы можете предположить, о чем здесь идет речь? — осведомился мой спутник, вертя изящную вещицу в руках.

То была статуэтка из слоновой кости высотой сантиметров в десять. Она изображала существо мужского пола с очень уродливым лицом, когда-то выкрашенным в зеленый цвет, с глазами того же красноватого оттенка, что и его одежда. Существо сидело на буйволе. Его волосы, стянутые у темени в узел, опоясывал венок. В каждой из четырех когтистых лап были зажаты предметы: шнурок с петлей, жезл, дубинка и лотос.

Опознав костяное чудище, я чуть не вскрикнул от удовлетворения, но ограничился тем, что пожал плечами в знак собственной неосведомленности.

— Скорее всего это ex-voto, «приношение по обету», — наставительно сообщил мне О'Коннор. — А лишние руки у статуэтки, по всей видимости, свидетельствуют, что подаривший ее Аполлону благодарит его за исцеление от раны, полученной именно туда.

— Действительно, такое объяснение возможно, — пробормотал я, совершенно ополоумев от только что изреченной несообразности. — А нет ли у вас других предметов того же происхождения?

— Нет, — поторопился он с ответом.

— Ну что ж, в таком случае думаю, что мы и так потратили слишком много вашего драгоценного времени, господин О'Коннор.

— И не помышляйте так быстро откланяться, нас еще ждет небольшой уж…

— Мой коллега прав, — оборвал его на полуслове Гиацинт, взглянув на часы. — Уже поздно, а у нас еще масса работы.

Невзирая на призывы и мольбы хозяина дома, мы наконец, то есть в два часа ночи (часы в гостиной как раз их отбили), вырвались оттуда. После тысячи благодарственных слов мы с грехом пополам влезли в свой «фиат», и Гиацинт спокойно тронулся, напоследок еще раз помахав коллекционеру рукой.

— Всех богов на свете призываю в свидетели! — заревел я. — Какое чу…

— Тсс! Все комментарии позже.

— Почему?

— Улыбайтесь, вас снимают. — И поскольку я невольно посмотрел в окно, Гиацинт уточнил: — Между ветками лавра, доттор, направо, у решетки. Камера нацелена прямо на нас.

Несмотря на свет фар, я не смог ничего разглядеть, но доверился его словам.

Мы выехали на аллею, и когда оказались на шоссе, Гиацинт обмяк.

Что до меня, я перечислил несколько дюжин латинских названий пернатых, прежде чем, успокоившись, перейти к комментариям по поводу проведенного вечера.

— Теперь по крайней мере у нас есть доказательства, что часовня стоит на месте древнего культового сооружения, связанного с языческим культом божества, повелевающего смертью, — закончил я, потирая руки.

— От меня что-то ускользнуло? — осведомился мой заинтригованный спутник.

— Статуэтка. Изображен бог Йама, повелитель смерти. — (Гиацинт нахмурился.) — Это индо-арийское божество, несомненно, заимствованное из седой древности. В Иране его называли Йима. Имя означает: «налагающий путы» (отсюда — веревка в одной из лап). — (Гиацинт заулыбался, уразумев, куда я клоню.) — Когда душа покидает тело, ее направляют во дворец Йамы, куда она входит одна, неся с собой только собственные деяния. Исходя из них, бог-судия наказывает или милует покойного. Вам это ничего не напоминает?

— Индо-арийский эквивалент Анубиса?

— Скажем так: одно из множества изображений этого последнего. Если не допустить, что сам Анубис — не что иное, как одно из воплощений Йамы. Большинство античных божеств разительно похожи друг на друга. Мечущий молнии бог викингов Тор, например, имел множество аналогичных предшественников. Среди прочих это Индра в Индии, Тайшаку-тен в Японии, греческий Зевс.

А не заманчиво ли допустить, что какой-нибудь египтянин, заброшенный далеко от родных мест, обращался с молитвами к этому Йаме вместо Анубиса?

— Но как индо-арийское божество пустило корни в Греции?

— Немало народов, выходцев из Азии, рассредоточились, охватывая негустым кольцом Средиземное море. По некоторым источникам, Эндемон был основан индийскими купцами — «минами» (Страбон окрестил их «минайцами»). Геродот заверяет, что бывшие обитатели Афин пришли с Крита, а их предводитель носил имя Пандион, типичное для царских семей среди дравидов.

— Согласен, согласен. Но как египтянин мог совместить этих ужасных персонажей и Анубиса?

— Он должен был знать, что ничего удивительного в «устрашающем» существе нет, ведь индийский субконтинент издавна, с шестого тысячелетия до нашей эры, поддерживал торговые и культурные связи с Египтом, Вавилоном, Аравией и Палестиной. Такие сведения неукоснительно представляет новейшая археология. Амазониты и другие драгоценные камни с индийского юга, добытые ранее трехтысячного года до Рождества Христова, нашли на территории Ирака, в Уре. Индийские печати были извлечены в Бахрейне и Месопотамии из археологических слоев, чей возраст — старше двух с половиной тысяч лет до Рождества Христова. И почти везде обнаружены следы индийского шелка, а египетские мумии покрыты красителем из индиго, выращенного в Южной Индии. Тиковое дерево, шедшее на строительство Вавилона, привозили из штата Керал, впрочем, можно привести еще много фактов, ограничусь этими. Однако есть нечто более красноречивое: сами египтяне говорили, что пришли они с Востока морским путем, из мест, находящихся по ту сторону страны Пунт. А Пунт — это Южная Аравия. Можно предположить, что имеется в виду Индия.

— Неужели?

— Мнения историков разделились.

— А как думаете вы?

— В отличие от моего отца университетские словопрения меня совершенно не интересуют. Я верю только в то, что вижу собственными глазами.

— Вы не ответили на мой вопрос.

— В эксперименте может не быть и грана научной достоверности, но чем черт не шутит. Попробуйте взять, скажем, моего брата, обернуть его набедренной повязкой, напялить на голову парик и сунуть в руку так называемый анк, этакое воплощение витальности — египетский символ в виде креста, называемый «ключом от ларца жизни». И что будет, когда вы посмотрите на него в профиль?

Гиацинт представил себе картинку и прыснул.

— А есть ли объяснение, почему он занялся именно египтологией?

— Думаю, найдется. Но, возвращаясь к вопросам более приземленным, надо признать, Гиацинт, что мы потянули за правильную веревочку. И могу поспорить: бункер, полный «семейных реликвий» добрейшего О'Коннора, хранит в своем чреве не одни только пожелтевшие фотографии. Уж больно мало египетских древностей в первом зале. Вопрос лишь в том, — я вздохнул, — как туда попасть?

— Скорее всего путем взлома!

— Вы такой эксперт в охранных системах?

— Нет. Но знаю кого-то, кто прекрасно с этим справится. — И он заговорщицки подмигнул мне. — Подлинного виртуоза в делах безопасности.

— Что такое?

Непонятно почему, он только хихикнул.


предыдущая глава | Гробница Анубиса | * * *