home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Гиацинт, как и было условлено при нашей последней встрече, явился ко мне под вечер два дня спустя. Нам следовало добраться до Пирея частным самолетом, который Гелиос предоставил в наше распоряжение, а оттуда уже водным путем направиться к острову Хиос.

Мадлен прощалась со мной так, будто боялась, что не увидит меня многие месяцы. Да я и сам, при подобных обстоятельствах отправляясь, как объяснил этой славной женщине, «в экспедицию», чувствовал себя до ужаса паршиво.

Как стиснул зубы, так и не разжимал их до самого Бурже, где нас ждал пилот шикарного реактивного самолета нашего покровителя.

— Поехали, — просто и властно бросил ему Гиацинт, усаживаясь в одно из четырех белоснежных кожаных кресел, расставленных вокруг изящного столика красного дерева. Когда один из членов экипажа подошел, чтобы предложить нам прохладительные напитки или кофе, он обернулся ко мне: — А вам, Морган?

— Благодарю, — буркнул я. — Мне ничего.

Мой спутник любезно отослал стюарда, потом, опершись локтями на стол, иронически оглядел меня:

— Что это с вами, доттор Лафет? Вашего отца в ожидании результатов расследования перевели в более удобную камеру, отныне с ним будут обходиться очень хорошо, вы же сами слышали, что сегодня утром сказал Этти. Через несколько дней это все превратится всего лишь в неприятное воспоминание. Или вы думаете, что Гелиос станет лгать?

— Дело не в моем отце.

— Тогда не понимаю, что вас так заботит.

— Когда звонил Этти, мне по голосу показалось, что он очень устал.

Гиацинт страдальчески возвел очи к потолку:

— Дайте ему хотя бы время адаптироваться, привыкнуть к разнице часовых поясов. Ведь года не прошло с тех пор, как он не сознавал, что делает, даже имени своего не помнил. Не хотите же вы, чтобы он на все реагировал наплевательски, прогуливался этак беспечно, будто ничего и не было? — (Я злобно покосился на него.) — Вашему брату обвалился на голову целый кусок стены, он был на краю гибели. От последствий такого шока не избавишься, просто щелкнув пальцами. Дайте ему отдышаться, Морган.

— Я должен был отправиться с ним, — процедил я и, почувствовав, как тотчас напрягся мой спутник, продолжал в ярости: — И я бы мог это сделать, если бы Гелиос не заставил меня мотаться по свету в погоне за химерой!

— Как вам угодно, — оборван он. — Брюзжание еще никому не помогало.

Было уже темно, когда паром для автопассажиров, идущий из Пирея, достиг хиосской пристани. Несмотря на поздний час, набережная кишела народом. Нам с Гиацинтом пришлось поработать локтями, пробивая себе дорогу среди отбывающих и только что прибывших туристов, представителей турагентств, моряков и местных островитян, подстерегающих добычу — какого-нибудь упитанного баранчика, которому взбрело в голову приплыть сюда, не зарезервировав номера в гостинице.

Легкому морскому бризу не удавалось ни освежить атмосферу, напоенную тяжелыми йодистыми испарениями, ни развеять характерный запах лимона, пропитавший корпуса судов.

Моего спутника, казалось, нимало не трогали ни зной, ни толчея, он в своем итальянском костюме держался как нельзя лучше, а я только и мечтал поскорее сорвать с себя майку, мерзко липнущую к телу.

— Будьте покойны, у нас отель с кондиционерами, его только в прошлом месяце полностью модернизировали, — сообщил он не без ехидства, глядя, как я, потея и потихоньку ругаясь, изнемогаю под бременем своего рюкзака.

Он кликнул такси. Водитель, лихо крутанув руль, развернулся в нашу сторону, едва не отправив к праотцам парочку прохожих, и выжал из своих усталых тормозов истошный скрежет лишь тогда, когда от его передних колес до моих берцовых костей оставалось меньше метра.

Проглотив те в высшей степени грубые слова, что так и просились на язык, я не без труда протиснулся на узкое заднее сиденье. Есть в Греции ряд местных особенностей, вовеки неизменных, и манера здешних жителей не столько вести, сколько пилотировать машину, бесспорно, из их числа.

«Кампос-отель», импозантное, свежевыкрашенное шестиэтажное строение, высится над причалами старого порта, гордо демонстрируя свои три звездочки над двойной стеклянной дверью с косяками в виде хромированных балясин.

Не успели мы переступить порог, как холод, показавшийся просто леденящим в сравнении с удушающим зноем, царящим снаружи, пробрал меня до костей. А когда лифт, минуя этаж за этажом, поплыл вверх, ощущение, что мы приближаемся к Северному полюсу, стало крепнуть с каждой секундой.

— Какой же вы привереда, доттор Лафет. Не лучше ли наслаждаться везением, что вам посылает случай, чем…

Едва лишь двери лифта открылись перед нами, я молча выхватил у него из рук ключ от номера с оттиснутым на нем гербом отеля.

Комната находилась в дальнем конце коридора, пол которого устилал безукоризненно свежий палас цвета беж. Окна выходили на порт. Отметив, что меблировка сплошь выдержана в лучших традициях фирмы «Икея», я спросил себя, где «Кампос-отель» умудрился раздобыть свои три звездочки. На двойном одеяле, гармонически расписанном сиреневыми и желтыми треугольниками, нас ждали белые полотенца и набор туалетных принадлежностей, а также две запечатанные конфетные коробочки с этикеткой «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!», на которых неуверенной, но игривой рукой были выцарапаны наши имена. Однако «мистер Морган Лафет» и «мистер Гиацинт Бертинелли», избрав достойную линию поведения, для начала поспешили распахнуть окна, чтобы дуновением теплого сквозняка хоть сколько-нибудь смягчить действие кондиционера, усердно подражавшего холодильнику.

— Как это вам удалось отыскать такой отель? — спросил я, в свой черед не упуская случая поиздеваться над спутником, который, несмотря на весь хваленый самоконтроль, весьма энергично растирал замерзшие руки.

— До недавней модернизации он был хорош, уверяю вас! — вздохнул он. — Однако, доттор Лафет, я, с вашего позволения, нырну в ванную первым. — Он передернулся, картинно демонстрируя, как ужасно озяб, и скрылся за дверью ванной, бросив напоследок: — Да, не забудьте же позвонить своему другу-лингвисту. Если у него для нас найдутся какие-нибудь сведения, так в добрый час.

Скинув влажную от пота одежду, я облачился в один из гостиничных халатов, по мягкости сравнимых разве что с наждаком. Присев на кровать, чудо какую удобную, что не могло меня не удивить, я отцепил мобильник от пояса джинсов. Он не находит сети.

Я откинулся назад, собираясь растянуться на кровати во всю свою немалую длину, но мои метр девяноста два уперлись в кроватную раму из растрескавшейся клееной фанеры, всю в шипах и занозах.

— О нет… — простонал я.

Смирившись, я встал, присел к маленькому письменному столу, придвинутому к стенке в глубине комнаты, снял трубку телефона, набрал номер Эрнесто Мендеса. Анжелина, его домоправительница, откликнулась после третьего звонка.

— Буэнас ночес, Анжелина, — приветствовал я ее и так же по-испански сообщил, что это Морган… В ответ послышались рыдания.

— Анжелина! — закричал я. — Анжелина! Вы плачете? Что случилось? Анжелина!

Полузадушенным от слез голосом бедная женщина, увязая в тяжеловесной мешанине испанских и английских слов, объяснила. Уж как умела. Ее длинный монолог завершился душераздирающим стоном, и она положила трубку. Не могла больше говорить. Потрясение оказалось слишком сильным.

Да и я со своей стороны застыл на неудобном казенном стуле, будто разбитый параличом, уставясь на телефонную трубку, которую все еще машинально сжимал в руке.

Таким меня и застал Гиацинт, когда вышел из ванной.

— Морган, что это с вами? Вы совсем бледный. Дурные вести? Морган!

Я повернул голову, одурело глянул на него.

— Профессор Мендес… — Собственный голос вдруг показался мне незнакомым, я прокашлялся, но язык все равно заплетался. — Эрнесто Мендес, он…

Мой спутник плюхнулся на одну из кроватей, одинаковых, как близнецы:

— Умер?

— Автомобильная катастрофа, — пояснил я, все еще в шоке. — Прошлой ночью. Он… Полиция говорит, что он потерял управление и его машина врезалась в стену Монмартрского кладбища. Автомобиль… он взорвался.

Гиацинта передернуло.

— Взорвался?

— Это невозможно… Прошло уже больше пятнадцати лет с тех пор, как Эрнесто перестал водить машину. Он был очень болен, наполовину парализован! Ему даже просто сесть за руль было не под силу!

— Взорвался? — снова повторил мой спутник.

— «No queda nada,» — так мне сказала его домоправительница. От него ничего не осталось.

Я сжал ладонями виски, пытаясь прогнать видение охваченной пламенем машины и обугленного тела.

— Автомобиль взорвался? — назойливо твердил Гиацинт. — Врезался в стену? Посреди города, где улицы такие узкие, что даже невозможно развить скорость более шестидесяти километров в час? И так-таки ничего не осталось?

— Плевать я хотел, взорвалась эта чертова колымага или нет! — заорал я, потеряв терпение. — Я же вам говорю: Эрнесто не мог вести машину!

Сохраняя спокойствие, будто и не слышал меня, мой собеседник изрек:

— Возможны только две разновидности водителей, которые, сидя за рулем машины, начиненной взрывчаткой, гонят ее прямиком на препятствие. Это или психи, или мертвецы. Первые так поступают, чтобы вызвать сочувствие, вторые — чтобы избавиться от собственного тела.

Тут до меня дошло, к чему он клонит, и я прилег на кровать — земля уходила из-под ног.


На следующее утро, когда нам подали аппетитный завтрак и мы уселись за стол выстуженного гостиничного ресторана, огромного, как античный цирк, мне показалось, что кофе отдает цикутой.

— Не было ли у него какого-нибудь врага? — предположил Гиацинт. — Хоть кого-нибудь, кто бы мог иметь на него зуб или принять близко к сердцу его едкие замечания?

— Эрнесто никогда за словом в карман не лез, но чтобы возбудить у кого-то желание убить его… Нет, в это я ни на секунду не поверю. Как странно, Этти словно предчувствовал. «Три-четыре часа — что они значат в твоей жизни? А он может умереть уже завтра». Так он сказал, когда мы вышли от Эрнесто.

— Морган, у вас на уме что-то, в чем вы не решаетесь мне признаться. Я это вижу по вашему лицу. Что вас мучает?

Я отставил в сторону кофейную чашку и отпил из горлышка глоток апельсинового сока.

— А вдруг Гелиосу не понравилось, что документы, которые вы мне передали, попали в руки Эрнесто?

— Вы хотите сказать, что он способен устранить единственного человека, который до сей поры мог снабдить нас конкретной положительной информацией и помочь в дальнейших изысканиях? Во-первых, я бы об этом знал. Во-вторых, Гелиос предусмотрителен, он не идиот.

— Кто в курсе наших поисков?

— Теперь, когда ваш друг мертв, нас четверо: Гелиос, ваш брат, вы и я.

— Это все?

— Насколько я знаю, да. Дело, которым мы занимаемся, не более чем заурядные изыскания из числа тех, о которых Гелиос чуть не каждый день запрашивает ваших коллег. Ничего такого, что бы стоило убийства.

— Такой же пустяк, как доспехи Александра Великого? — съязвил я.

— Да что же здесь общего? По сравнению с той вашей миссией у нас с вами сейчас, так сказать, каникулы, мой дорогой.

— Если это такое обычное дело, как вы утверждаете, чего ради Гелиос так на меня давил?

Мой собеседник наклонился ко мне, доверительно понизил голос:

— У каждого из нас свои капризы, Морган. Только Гелиос в отличие от нас с вами их не обуздывает, ведь у него достаточно средств, чтобы исполнять их, как и когда вздумается. — (Я, морщась, допил свой кофе.) — Сожалею о смерти вашего друга, но должен вам напомнить, что мы здесь с вполне определенной целью. Так с чего начнем? У вас есть какая-нибудь идея?

Я пожал плечами. Никакого особенного энтузиазма я не испытывал. Гиацинт налил себе еще чашечку черного кофе, покосился на меня и напомнил:

— Вы же мозг нашей команды.

— Оказавшись в тупике вроде этого, — сказал я кротко, — человек, подобный мне, всегда начинает свои поиски в таком месте, какое показалось бы самым непривлекательным и мерзким человеку, подобному вам…

Гиацинт, успевший было поднести свою чашку ко рту, замер и настороженно уставился на меня.


Хиос, столица острова и его главный порт, — это маленький, но весьма оживленный город, обветшалый и вместе с тем современный, построенный на восточном побережье, обращенном к берегам древней Ионии. Стены Кастро — крепости, что возвышается над старым портом, — замыкают старинный квартал с его деревянными балконами и зарешеченными окнами.

В этом квартале имеется знаменитая библиотека Кораи, одно из богатейших — свыше ста тысяч томов — книгохранилищ Греции. Среди ее сокровищ почетное место занимает коллекция редких книг Адамантиоса Кораи, которому она и обязана своим названием. Мне тотчас порекомендовали порыться именно в этих книгах, как только я назвал свое имя, должность в университете и перечислил ученые звания.

— Посмотрим, — буркнул я в ответ. — У вас в компьютере есть опись фонда обработанных книг?

Библиотекарша, особа лет пятидесяти с размалеванной физиономией и массивными браслетами на руках, промурлыкала:

— Разумеется, профессор. Пойдемте, я вас проведу в кабинет моей ассистентки, там вам будет удобнее. Ее сегодня нет на месте.

Влача за собой шлейф густого мускусного аромата, библиотекарша с ужимками, которые она, по всей видимости, считала обольстительными, привела нас в комнату, где имелись письменный стол и компьютер.

— Если вам что-нибудь понадобится, профессор, — жеманилась престарелая кокетка, — главное, не стесняйтесь обращаться ко мне.

— Не премину. Еще раз спасибо за помощь.

Она осторожно прикрыла за собой дверь. Я уселся перед компьютером, мой компаньон примостился напротив.

Я запустил программу поиска и в ожидании результатов возразил без обычного раздражения:

— Почему бы и нет? Возьмите Мекку. Она задолго до возникновения ислама уже являлась священным местом. Тогда оно называлось в честь божества Махешвары, а черный камень, что и поныне там, не что иное, как «лингам», эмблема бога Шивы, которому поклонялись не одно тысячелетие.

— Шива? Индийский бог?

— По существу, культ Шивы древнее индуизма. Он восходит к верованиям дравидов, населявших Индию и средиземноморское побережье несколько тысяч лет назад.

— Доттор Лафет, простите мое невежество, но что это такое — «лингам»?

— Фаллическое сооружение, выполненное из камня. Ему поклонялись как совершенному воплощению Шивы.

Гиацинт навострил уши:

— Не хотите же вы сказать, что тысячи мусульман ежегодно совершают многодневное паломничество, чтобы пасть во прах перед… гм…

— Да, перед пенисом. Но почти никто из них об этом не знает. — Мой слушатель покатился со смеху, я же продолжил лекцию: — Каждый новый культ всегда стремится стереть с лица земли память о предыдущем. Обосновываясь на том же месте, он привлекает к себе его адептов.

На экране появился список книг, из которых мы могли бы почерпнуть сведения о наиболее древних христианских культовых сооружениях острова; я сделал распечатку.

— Тут придется как следует покопаться, каждую проглядеть на совесть, только тогда есть надежда отыскать указание.

— На это же недели уйдут! — простонал Гиацинт.

— Большая часть работы археолога сводится к корпению в библиотеках. — Я протянул ему распечатку и злорадно хихикнул: — Добро пожаловать в нашу профессию!


До полудня мы с более чем посредственными результатами переворошили несколько десятков книг. Было жарко, а в спертом воздухе библиотеки еще и душно. Все это придавало изысканиям, и без того почти безнадежным из-за катастрофической нехватки ориентиров, характер сугубо удручающий.

Время шло, и Гиацинт совсем приуныл:

— Доттор Лафет, с такой скоростью мы никогда не придем к цели.

Я взглянул на часы: уже три.

— Так и быть, — объявил я, вставая, — пойдем отсюда. Завтра продолжим.

— А гениальных озарений не ожидается?

— Нет, — отрезал я, убирая в пластиковую папку ксерокопии и распечатки, — но, может быть, есть еще местечко, где стоит поразнюхать.

— Какое?

— Археологический музей. Судя по тому, что я здесь перечитал, там с недавних пор экспонируется значительная коллекция предметов глубокой древности, обнаруженных в южной части острова.

— Да, попытаться стоит.

Остаток дня мы провели в блужданиях по далеко не блестящим музейным галереям, рассматривая представленные экспонаты, но ничего хоть отдаленно похожего на зацепку не нашли. Несколько античных обломков, свидетельствующих о близости турецких берегов, кое-какие предметы в египетском стиле, но относящиеся к эпохе римского завоевания, а в основном несусветное множество костей, пребывающих в самом плачевном состоянии… Короче, ничего по-настоящему интересного.

Злые, опустошенные и упавшие духом, мы решили поужинать. Расположились на террасе ресторана в порту, все еще запруженном людьми, багажом, товарами. Наконец-то поднялся ветер, жара ослабела, а при более терпимой температуре и воздух, отягощенный запахами открытого моря, оказался не лишенным приятности.

Мы заказали блюдо из даров моря, зажаренных с добавлением молодого вина, и отужинали, не проронив ни слова, отсутствующим взглядом машинально следя за туда-сюда снующими туристами.

Гиацинт все листал какие-то брошюрки, прихватив их в музее целый пучок, но когда нам уже принесли кофе по-гречески, такой густой, что хоть ложку втыкай, он нарушил молчание:

— По свидетельству служб консервации, кости извлечены при раскопках древнего святилища Фанайи, это в восьми километрах от Пирги. Интересная деталь, ведь там же находится и самое древнее культовое место острова — разрушенный храм Аполлона Фанайоса, там позже воздвигли церковь. Не это ли отправной пункт, который мы искали в библиотеке?

— Да, как же! — буркнул я уныло.

— Меня умиляет ваш энтузиазм.

— Если бы там нашли что-нибудь особенное, мы бы это увидели в музее.

— А может, не все вошло в экспозицию, — предположил он и, заметив мою скептическую усмешку, вздохнул: — Хотя, конечно, это местечко не поражает богатством археологических находок, тут я с вами согласен.

— Если здешние хранители выставляют на обозрение изъеденный временем большой палец ноги, отбитый от какой-то статуи, и груду костей, вырытых на старом ионийском кладбище на юге острова, это значит, что они до основания выскребли запасники фонда, лишь бы хоть чем-нибудь заполнить стенды. Можете мне поверить.

— Вы ли это, доттор Лафет? Где великолепный искатель приключений, которым я привык восхищаться? Неужто вы растеряли тот азарт, что воодушевлял вас тогда, когда вы разыскивали гробницу Александра Великого?

— С той гробницей все обстояло несколько иначе, — угрюмо отозвался я. — На ее поиски я пустился добровольно, это был мой выбор. К тому же в то время мой отец не сидел в тюрьме.

Служащий поставил на стол пластиковое блюдце, на нем лежали две жевательные резинки и счет. Увидев надпись на обертках нехитрого угощения, Гиацинт брезгливо скривился:

— «С мастикой». Они подмешивают мастику к жевательной резинке? Кошмар!

Его негодование меня рассмешило.

— Успокойтесь, это совсем не то, чем вы пользуетесь. чтобы замазывать щели в своей ванной комнате. Это в высшей степени изысканный ароматизатор. Попробуйте.

— Нет, благодарю. — Он положил жевательную резинку обратно на блюдце.

Язычок пламени, вырвавшись из зажигалки Гиацинта, бросил отсвет на обертку, фольга заиграла искорками, и в мозгу у меня вдруг промелькнула безумная догадка. Мучительно напрягая мозговые извилины, я принялся теребить жевательную резинку, бессознательно бормоча:

— Мастика…

— Не воссиял ли у вас в голове светоч озарения? — Гиацинт помахал рукой у меня перед носом, потом окликнул: — Доттор Лафет!

Но я уже не слышал его. Как слишком медлительный мотор, внезапно освобожденный от ограничителей скорости, мой мозг заработал на полную мощность.

— Нет, — продолжал я бубнить себе в бороду. — Это было бы слишком просто…

— Ничего, я и сам простоват. Говорите!

В искреннем порыве я повернулся к нему, уставясь прямо в его зрачки, и процитировал:

— «…ты знаешь остров, где, слезы благовонные бессмертья точа из глаз, усопшие взирают туда, где Страж Ключей над ними суд творит, воссев на трон скалы высокой».

Он сморщил нос:

— Что, ваш желудок не принимает даров моря?

Я наклонился к нему, меня проняла внезапная лихорадочная дрожь:

— Где расположено большинство хиосских монастырей, Гиацинт?

— На четырех концах острова, и что из того?

— Притом, учитывая ситуацию, строили их где?

— Как можно выше. На горных вершинах.

— А где расположены самые древние из них?

— Мы что, в загадки играем? — запротестовал собеседник, но я издал рычание, и он мгновенно уступил: — Ну ладно, ладно, на южной оконечности.

— Чем славится южный берег Хиоса? — Но Гиацинт только плечами пожал, и тогда я крикнул: — Мастикой! Точно! А что мы видели в музее такого, что вывезено из тех же мест?

— Ну, кости. Груду костей в самом жалком состоянии, извлеченных из древних захоронений по соседству с храмом Апол… — У него захватило дух, но он овладел собой. — Древнее место отправления культа, что возвышается над кладбищем?

Сияя самодовольством, я откинулся на спинку стула.

— Этти мне объяснил, что одно из наименований Анубиса, — я торопливо порылся в своей пластиковой папочке, вытащил оттуда пачку листков с памятными записями, — да, вот оно, «Tepy-dyou-ef» — «Тот, кто на горе». И по словам Эрнесто, легенда о мертвых, плачущих осенней порой, куда древнее, чем эти массовые убийства девятнадцатого века, преступная акция турок.

— Большинство легенд происходит из незапамятной старины.

— А здесь это тем очевиднее, что мастиковые деревья растут среди могил. Это должно было отложиться в памяти поколений. Мне было бы любопытно посмотреть на эту церковь, выстроенную на руинах, о которой вы только что упомянули, в самом конце нашего разговора.

— Что до меня, мне еще любопытнее узнать, какая связь между прекрасным Аполлоном и бальзамировщиком с шакальей пастью.

— В ту эпоху, когда люди поклонялись этому, как вы выразились, бальзамировщику с шакальей пастью, об Аполлоне еще и слыхом никто не слыхал. А приняв во внимание, что люди живут на Хиосе больше шести тысяч лет, вам надобно спросить себя, какому божеству они здесь возносили молитвы, кого потом вытеснил Аполлон.

Он одарил меня завлекательной улыбкой, да еще глазки состроил вдобавок.

— Знаете, мой дорогой Морган, вы ужасно обольстительны, когда с таким блеском проявляете свои таланты.

Эту фразу он умышленно произнес по-гречески, так что мне пришлось быстренько оглядеться, чтобы проверить, не слышал ли нас кто-нибудь. С народными верованиями шутки плохи, греки отнюдь не одобряют такого рода заигрываний между персонами одного пола, нам не хватало только нарваться на драку.

— Еще одно замечание в подобном духе, и я внесу в ваш облик кое-какие пластические изменения.

Он рассмеялся в ответ на мою угрозу, заплатил по счету наличными и не преминул дать щедрые чаевые.


Возвратясь в отель, я задержался в его громадном холле, чтобы позвонить Этти.

— Алло?

— Это я. Как у тебя дела?

— Лучше всех! Папу перевели из тюрьмы в охраняемую резиденцию. Не то чтобы шикарную, но с удобствами. Он ухожен, питание хорошее, о лучшем нельзя было и мечтать. — В этот момент телефон упал, Этти выругался, но связь не прервалась. — Алло! Ты еще здесь? — На том конце провода раздалось какое-то мерзкое гудение. — Морган! Ты меня слышишь?

— Да-да, слышу. Что за черт там воет? Ты где?

— О, я в такси. Только что расстался с папой, возвращаюсь в гостиницу.

Скрип тормозов, вой клаксона, ругательство на хинди… Телефон брата передавал мне все шумы и шорохи так отчетливо, как бывает, если звонящий зажимает мобильник между плечом и подбородком. Он, видите ли, в такси! Так я и поверил!

— Этти, — с упреком простонал я, — ты же больше двух лет не садился за руль!

— Почему ты об этом заговорил?

— Не принимай меня за идиота.

— Я взял напрокат автомобиль с левосторонним рулем и автоматическим управлением. — Он иронически хмыкнул. — Теперь ты спокоен?

— Так, значит, папа уже не в Дели?

— Конечно, в Дели.

— Твоя гостиница расположена за городом?

— Что означают эти дурацкие вопросы?

— Тогда зачем ты взял автомобиль напрокат? — заорал я в трубку, так что чуть ли не все клиенты отеля повернули головы в мою сторону. Жестом изобразив, что сожалею и извиняюсь, я вышел из здания. Брат тем временем успел сказать:

— Мне было нужно выбраться из города, глотнуть свежего воздуха. И не вопи так, а то подумают, что у тебя истерический припадок.

— Этти… Если я только узнаю, что ты…

Телефон у него снова выпал. Заскрипели шины, взвизгнули тормоза, и мотор смолк.

— Этти! Этти! Что случилось?

— Я просто остановился на обочине, Морган.

— Зачем тебе понадобилась машина? — В ответ молчание. — Тебе захотелось вернуться в твое прежнее селение, ведь правда? — Досадливый вздох. — Ты все еще лелеешь иллюзии, верно? Тебе снова кажется, уже в который раз, что все может измениться? Но, Этти, ничего же не меняется! Ты читаешь индийские газеты, смотришь телевизор и все-таки надеешься? На что? Кончится тем, что тебя оттуда вынесут на носилках с лицом, обожженным кислотой, или с поломанными костями! Твое место там, где твои близкие, а в Индии сейчас вся твоя семья — это папа. — Он все молчал, и я, не дождавшись ответа, снова повысил голос: — Перестань притворяться мертвым, поговори со мной!

— А ты перестань наконец хлопотать обо всем разом. Папа чувствует себя хорошо, у меня все в порядке, дождь, правда, льет, но девушки в мокрых сари прекрасны, как никогда. Ты бы все глаза на них проглядел. Зато я не припомню, чтобы когда-нибудь раньше по улицам шастало столько беспризорных коров.

Я помрачнел. Что-то здесь было не так. Его легкомысленный тон, все это шутовство не вязались с ситуацией, да и на его обычную манеру не походили.

— Этти, скажи мне правду. Что происходит?

— Но в конце концов, с чего тебе взбрело, что дела плохи?

— С папой худо, не так ли? — Я услышал, как он закуривает сигарету, что он делал только в обстоятельствах исключительно тягостных. — Этти! — грозно прорычал я.

Брат ответил не сразу, а когда заговорил, от прежней фальшивой игривости следа не осталось, голос вдруг стал хриплым:

— Он не узнал меня, Морган. Когда я пришел… Он не понимал, кто я. — (У меня кровь застыла в жилах.) — Потребовалось добрых два часа, чтобы он вспомнил, что я его сын.

— Как же… — забормотал я, — ты ведь сказал, что он хорошо себя чувствует, что…

— Да. Да, теперь ему гораздо лучше. Но… Морган, тюремный врач уверяет, что нет, но я убежден, что у папы был удар.

Мне пришлось схватиться за стену, чтобы устоять на ногах.

— Почему ты так решил? На каком основании?

— А помнишь, в Пиренеях, семь лет назад?..

Свободной рукой я утер со лба холодный пот.

Мы в ту зиму отправились покататься на лыжах, и у папы случился небольшой удар, на несколько недель приковавший его к больничной койке. Врачи говорили, «перенапряжение», рекомендовали «избегать чрезмерных нагрузок».. Но с тех пор все шло отлично, он был как огурчик.

— Ну, он же тогда целый день на лыжах бегал, — промямлил я, пытаясь успокоить брата. — Довольно неразумно для его возраста, надо признать.

— А теперь это опять с ним случилось, — выговорил Этти так, будто каждое слово давалось ему с трудом.

— Нет, я уверен, это просто последствие шока, вызванного арестом, и…

— Помнишь, — перебил он, — незадолго до нашей поездки в Коринф, когда я поехал к нему в Англию, он проводил там конференцию?..

— Ты же говорил, что это для работы над… Этти, почему мне ничего не сказали? — Сердце у меня бешено колотилось, я только теперь осознал, что проблемы со здоровьем у отца куда серьезнее, чем мне внушали.

— Он не хотел, чтобы ты об этом знал. Боялся, что ты станешь беспокоиться. Да и лечение с тех пор проходило замечательно. Но в тюрьме он на несколько дней лишился возможности принимать свои лекарства.

Теперь мне стало понятнее, почему Этти так тревожился, что от папы нет вестей.

— Сколько же всего вы от меня скрывали, и один, и другой, — сдавленным голосом пробормотал я, не в силах побороть смятение.

— Не воспринимай это так, Морган. Ты был занят, тебе не нужно было…

— Не нужно? — вдруг заорал я в трубку. — Так же как мне не полагалось знать, что ты жив и заперт в клинике? А может, и еще что-нибудь есть, чего мне не надо знать?

— Твоя карьера была на самом взлете, ты должен был сосредоточиться на…

— Это мой отец! Ты… Как ты мог со мной так поступить, Этти? Я же тебе верил!

— Морган, у меня батарейка садится. Сохраняй хладнокровие. Сейчас он находится под постоянным наблюдением одного из лучших врачей Дели. И я лично за всем слежу. Я тебя обнима… Бииииип!

— Черт!

— В сети случаются сбои, — участливо говорит один из клиентов отеля, вышедший именно сейчас подымить сигаретой. Он и мне предлагает одну, я ее принимаю от всего сердца. — Вы в порядке, месье? У вас руки дрожат

Передо мной мужчина лет тридцати, атлетического сложения, одет в серые шерстяные брюки и элегантную рубашку, подобранную со вкусом, чего даже Гиацинт не стал бы отрицать. По-гречески говорит с легким, едва уловимым акцентом.

— Я только что узнал скверную новость. Моя несдержанность вас, наверное, шокировала, прошу прощения, я не заметил, как вы подошли.

— Пустяки. Мне это знакомо. Неприятности, к сожалению, всегда застают нас врасплох.

На его аристократическом лице выражалось сочувствие, ненавязчивое, деликатное. Щелкнув позолоченной зажигалкой, он дат мне прикурить.

— Путешествуете для удовольствия? — из чистой вежливости спросил я.

— Нет, приехал по делам. У меня много работы на этом острове. А вы?

— Я археолог.

Его голубые, стального оттенка глаза вспыхнули, улыбка раздвинула тонкие губы, и я, приглядевшись, догадался, что борода, если б он позволил ей пробиться, оказалась бы светлой. И тут же заметил, что цвет его темных волос и бровей искусственный. Любопытно, ведь щеголи обычно если красятся, то совсем наоборот — в блондинов.

— Как увлекательно! — воскликнул он. — Профессия, навевающая грезы. Однако позвольте представиться: Констандинос Эгригорос.

— Морган Лафет. Весьма рад. — Я пожал протянутую руку. — Вы грек?

— Да, афинянин. Так вы здесь проводите раскопки?

— Нет, приехал посмотреть на кое-какие обломки, — соврал я. — Пишу биографию Кара-Али.

— А, так ваша тема — оттоманские завоевания? Богатый сюжет. Однако ваш герой — сущий варвар, на его совести сотни тысяч жизней.

— Да уж, ваша правда. Что ж, счастлив был познакомиться с вами, месье…

— Эгригорос. Констандинос Эгригорос.

— Простите мою забывчивость. Спасибо за сигарету.

Сердечно простившись с ним и войдя в гостиничный холл, я погасил сигарету, вошел в лифт…

Если этот тип грек, то я — султан турецкий.


предыдущая глава | Гробница Анубиса | cледующая глава