home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



1

«Какого черта я не сдал в починку этот треклятый кондиционер?»

Эта мысль не давала мне покоя, когда я свернул на шоссе А6. Солнце, по вечернему времени низкое, так жгло мою левую руку, что мне насилу удавалось манипулировать баранкой своего джипа так, чтобы не обжигать пальцев. В какой-то момент я чуть было не поддался соблазну припарковаться на площадке для отдыха, чтобы подождать, пока эта дикая жара хоть немного спадет. Но решиться на это я не мог. Я спешил вернуться в Барбизон как можно скорее. Мне не хватало моего сводного брата и Мадлен, да к тому же, каким бы смехотворным это ни казалось, меня беспокоило, что они там одни.

Три недели назад моя приятельница и коллега Друзилла Каро была вынуждена сначала прибегнуть к мольбам, а потом и голос повысить, чтобы заставить меня покинуть родные пенаты и присоединиться к ней в Дельфах, где она затеяла раскопки.

«Да отвяжись ты от Этти, Морган, оставь его в покое! Он тобой наверняка уже по горло сыт, ты же торчишь у него за спиной с ранней зари до темной ночи! Дай парню вздохнуть и поскорее приезжай подставить мне плечо. Это пойдет на пользу как тебе, так и ему, можешь мне поверить».

Я поддался уговорам и, признаться, хотя работенка изнуряющая, был счастлив вернуться на стезю археологии. Что отнюдь не мешало мне, к немалой досаде брата, названивать домой, по самым скромным подсчетам, раза три в день — так было в первую неделю.

— Дела у меня идут лучше некуда, Морган, хотя соседи прошлой ночью вызвали полицию, когда увидели, как я нагишом танцевал в саду. И вот забавная деталь: они там вроде бы труп нашли и топор с моими отпечатками, но я, хоть убей, ровным счетом ничего не помню. Алло! Морган! Ты еще на связи?

После этого я стал звонить пореже.

«Замедлить движение!

Дорожно-транспортное происшествие!

Пробка длиной в пятнадцать километров».

Я изрешетил взглядом мигающий дорожный указатель, как будто он был виновником столкновения, и включил радио.

— «…на уровне этого ответвления автострады А6. Машина „скорой помощи“ врезалась в туристический автобус. Согласно последним сообщениям, к нашему прискорбию, имеются один тяжело раненный и трое раненных легко. Помощь к ним уже прибыла, и движение на одной полосе восстановлено. Если вы находитесь в этой зоне, притормозите и сохраняйте бдительность. Мы по- прежнему на автостраде А6, на уровне…»

Движение настолько замедлилось, что я тормознул и заглушил мотор, остановясь вплотную к «мерседесу», что шел впереди. Водитель машины справа, молодой парень, голый торс которого лоснился от пота, бросил на меня раздраженный взгляд, я же в ответ пожал плечами, что означало покорность судьбе. Он повернул ключ зажигания и тоже заглушил мотор, потом, угрюмо насупившись, закурил сигарету.

Я последовал его примеру и полез во внутренний карман рюкзака, лежавшего на пассажирском сиденье. Достал мобильник:

— Этти? О, Мадлен! Привет. К обеду? Нет, вряд ли, я в пробке застрял: тут на шоссе столкновение. Что ты говоришь? Когда? Нет, я слушаю только дорожные известия. Вы в этом уверены? Средь бела дня? Недаром я вам сто раз говорил, что пора выбираться из этого ада. И я вас тоже целую. До скорого.

Я положил трубку и принялся жать на кнопки радиоприемника, ища новостные каналы нон-стоп.

— «…в Брюсселе, где должны обсудить угрозу просачивания в правящие европейские структуры баптистов, членов псевдохристнанской секты, в связи с прошлогодними фактами кровавого захвата заложников в двадцати семи клиниках, производящих аборты. (Краткая рекламная пауза.) Полиции все еще не удается раздобыть дополнительные сведения относительно кражи части коллекции египетских древностей из захоронения Тутанхамона, в том числе его мумии, знаменитой посмертной маски и ряда других примечательных для той эпохи предметов.

Похищение совершилось внезапно, в семь часов утра в аэропорту Бурже. Напоминаем, что данная коллекция, предоставленная во временное пользование Каирским музеем, должна была в течение двух месяцев, июня и июля, экспонироваться в Париже, в Лувре. Авторитетные источники не исключают, что это дело рук террористов, и опасаются, как бы столь бесценные реликвии прошлого не стали в этом случае разменной монетой. И действительно, это внезапное похищение совершилось за три дня до процесса над исламистскими террористами, обвиняемыми в подготовке покушения, предотвращенного 2 февраля минувшего года на Лионском вокзале. С нами на прямом проводе из Бурже…»

Ошарашенный, я более получаса слушал свидетельства очевидцев, предположения репортеров и специалистов всех мастей, которые, похоже, единодушно опасались, что, если главные экспонаты коллекции безвозвратно исчезнут, на основании этой «культурной катастрофы» может разразиться серьезный дипломатический конфликт. Египетские власти в выражениях, завуалированных более чем прозрачно, обвиняли Францию в том, что достаточная охрана этих ценностей не была обеспечена, проявлена небрежность, приняты не все меры предосторожности, необходимые во избежание несчастных случаев подобного рода. В ответ на это набережная д'Орсе изобличала некомпетентность египетских разведслужб, тыча своим указующим перстом в роковое упущение последних: они же со своей стороны должны были дать исчерпывающие сведения касательно угроз, которыми мелкие фундаменталистские группировки докучали музейным хранителям Каира.

Похищена часть коллекции Тутанхамона… Прекраснейшие из сокровищ, найденных в легендарной гробнице… В голове не укладывается!

Я хотел было раскурить вторую сигарету, но стоявшая передо мной машина сдвинулась на несколько метров, пришлось трогаться и мне. Я нажал на педаль акселератора.

Кокетливый особнячок, где мы обитаем, приютился на краю Барбизона, у самой опушки леса Фонтенбло. Этот дом — подарок брата, которого мне было суждено обрести вновь, получив в придачу такие жуткие треволнения, каких я за всю жизнь не припомню, — некогда принадлежал старинному другу моего отца, со смертельным исходом упавшему с балкона библиотеки. Драма, объяснить которую мудрено, принимая во внимание высоту и прочность балконного ограждения, но в ней не усматривается ничего странного, если учесть, что беднягу как нельзя более энергично побудили избрать кратчайший путь со второго этажа до асфальтовой дорожки.

Благополучно въехав в аллею, я не смог удержаться — поднял глаза на импозантный балкон, и по позвоночнику пробежала дрожь. Это скверное ощущение рассеялось лишь тогда, когда я вышел из машины и с облегчением вдохнул свежий аромат деревьев, раскинувших надо мной свои тенистые ветви.

Тотчас же двустворчатая входная дверь распахнулась, пропуская нашу экономку, маленькую толстушку с розовым веселым личиком, безукоризненно одетую — цветастая блузка, джинсы с застроченной складкой, и все так отутюжено, что не уступит ладному мундиру какого-нибудь морячка.

— Вот и вы наконец! — закричала она, привстав на цыпочки, чтобы запечатлеть на моей щеке жаркий поцелуй.

Я вытащил свой чемодан из багажника автомобиля.

— Ну, это мне еще повезло. Пробка рассосалась раньше. чем об этом объявили по радио. Что поделывает Этти?

Мадлен омрачилась:

— Он очень обеспокоен, да признаться, я и сама начинаю тревожиться. — (Я запер багажник и поднял брови.) — Ваш отец вот уже который день не подает о себе вестей.

— Когда папа на раскопках, он обо всем забывает, — фыркнул я, приобнимая ее за плечи, чтобы успокоить. — А когда раскопки еще и в Индии, тем паче! Держу пари, что в эти самые минуты, пока мы тут разговариваем, он тратит последние остатки зрения, разглядывая вычурную роспись или разбирая тарабарскую мантру, и хоть бы на секунду про нас вспомнил!

— Вы, конечно, правы… — Она открыла дверь и втолкнула меня в прихожую. — Ну, идите же скорее, примите душ, а то вы вот-вот расплавитесь, Морган, бедняжка.

Запах древесины, пережившей не одно столетие, источаемый массивной старинной мебелью, и витающий в комнатах явственный аромат пчелиного воска — все как обычно.

Я прохожу в холл, выложенный белой и черной плиткой в шахматном порядке, и острые клинки солнечного света, проникающего сквозь расцвеченные всеми цветами радуги витражи окон, испещряют мою кожу и одежду множеством ярких пятнышек. Бросив свой скарб на диван, вешаю каскетку на лавровый венок одной из порфироносных статуй, что несут караул у подножия широкой лестницы, ведущей на второй этаж. Мадлен мрачно косится на меня, и я убираю свой шапокляк, тем самым возвратив самодовольному эфебу его чуть было не попранное достоинство.

Чего я только не делал, пытаясь освободить дом Бертрана Лешоссера от всех диковин, что скопились в его стенах, в том числе — от этих женоподобных эфебов! Но тут я натолкнулся на стену сурового неодобрения. Во имя «уважения к мертвым» мой брат и Мадлен, объединившись, ополчились на меня с яростной решимостью. Так что жилище осталось прежним, как будто его былой владелец все еще мерит шагами обветшалые комнаты, дышит этим воздухом антикварной лавки — по крайней мере он, воздух, здесь не менее пыльный, благо сюда вперемешку натаскивали роскошную старинную мебель, дрянные безделушки, резные деревянные изделия тонкой работы и вульгарные, крикливые скульптуры. Особенно плохо смотрелся второй этаж. С тех пор как здесь обосновался Этти, индиец по происхождению, этаж обогатился изображениями двуглавых, многоногих и трехглазых божеств. Не знаю в точности, сколько в Индии насчитывается богов, но больше половины из них поселились у нас.

В правом крыле распахнута дверь самой дальней комнаты, оттуда доносится монотонный, хорошо поставленный голос. Стараясь, чтобы паркет под ногами не скрипнул, бесшумно подкрадываюсь и бросаю внутрь нескромный взгляд.

Этти, на котором только и одежды, что удобные, сильно потертые джинсы, сидит ко мне спиной, очень прямо, скрестив ноги, перед маленьким алтарем для принесения обетов, на котором установлена статуэтка пляшущего Шивы. Вначале я подумал, что он читает мантры. Но, прислушавшись, быстро смекнул, что мой братец хоть и производит впечатление настоящего праведника, однако в его молитве, произносимой на хинди, нет и тени благочестия. Смысл ее сводился к тому, что он с поистине олимпийским спокойствием угрожал одному из самых могущественных божеств индийского пантеона снова и снова то пропекать его в микроволновке на медленном огне, то трепать в бельевой сушилке. После чего он вывалил содержимое маленькой чаши-дарохранительницы в корзину для бумаг, уведомив Шиву, что тот будет сидеть на голодном пайке до тех пор, пока наш отец не подаст признаков жизни.

Надо полагать, только уроженцу Индии доступно постижение таких тонкостей.

— Намасте, Морган, — приветствовал он меня с оттенком иронии в голосе. Сие означало «добрый день», но ни в коей мере не объясняло, откуда он, не повернув головы, знает, что кто-то пришел и что это я.

Я вздрогнул, он же обратил ко мне свой торс таким движением, как если бы последний не имел ничего общего с его задницей. Йог он или не йог, все равно мне никогда не понять, как моему брату удается так себя перекручивать.

— И таким способом ты рассчитываешь расположить его в нашу пользу?

По-кошачьи гибким движением Этти вскочил, и я, прижимая его к себе, с облегчением отметил, что мускулатура у братца еще больше окрепла. Отощавший воробей, привезенный мной из Греции, снова стал пышущим здоровьем юношей, тем самым, вместе с которым мы доставляли отцу столько забот, что он преждевременно поседел. Ростом под метр восемьдесят, широкий в плечах и узкий в бедрах, с крепкой, хорошо обрисованной мускулатурой, рельефность которой еще больше подчеркивает каштановый цвет кожи, Этти нисколько не походил на того хилого человечка с выпирающими костями, выпученными глазами и горбатым носом, каким многие все еще склонны воображать индуса. Правильные, мужественные черты его лица, освещенного большими золотистыми, почти желтыми глазами, могли бы привести в восхищение античного скульптора.

Он слегка отстранился и ответил мне улыбкой на улыбку.

— Папа не выходил с тобой на связь в последние несколько дней?

— Нет, но ты же его знаешь. Как за работу возьмется, обо всем забывает.

Он вздохнул:

— Да, но не сегодня. Не в Ситирэ Паоорнами.

Ситирэ Паоорнами… день полнолуния… Не было случая, чтобы папа забыл позвонить Этти по поводу этого религиозного праздника. Никогда. Ни разу.

— Разумеется, он позвонит тебе сегодня ночью. — Пытаясь его успокоить, я втайне боролся с тревогой, охватившей теперь и меня. — Или завтра. Может быть, он просто забыл.

— Забыл? Морган, он же в Индии. Там не пропустишь праздник полнолуния, это немыслимо, если тебя не заперли в ящик… — Заметив, как меня передернуло, он поясняет: — Да нет же, я не такой ящик в виду имел.

Я плюхнулся на его кровать; тревога грызла меня все сильнее. Наш отец уже давно не молод, далеко нет, и у него всю жизнь была злосчастная привычка отправляться на поиски затерянных городов, шастать по каким-то непролазным чащам вдали от всякой цивилизации, а следовательно, и от всех больниц.

— А ты пытался сам связаться с ним по мобильнику?

— Да я все перепробовал — и телефон, и e-mail.

— Если бы возникли проблемы, хоть кто-нибудь из его коллег был бы в курсе. Папа же группу возглавляет, он там не один…

«А что, если он застрял в какой-нибудь забытой Богом дыре, где ни электричества, ни телефона? — подумалось мне вдруг. — Это же по тем местам дело обычное, особенно в период муссонов».

— Когда он в последний раз звонил, уверял меня, что ему больше не нужно будет покидать Дели. Собирался оставаться в столице до самого отъезда сюда, то есть до будущей недели. И билет забронировал — заказ подтвержден уже неделю назад, я звонил в аэропорт, там сказали.

Что делать? Известить посольство? Или подождать еще день-два, может, он объявится? Ведь не сосчитать, сколько раз мы, умирая от беспокойства, ставили на уши половину французского посольства в Дели, а через пару дней нам оттуда сообщали, что профессор Лафет, обнаруженный на самых глухих задворках субконтинента, «весьма недоволен, будучи таким образом потревожен при проведении раскопок величайшего значения». Но вдруг именно на этот раз с ним и впрямь что-то стряслось?

— Давай повременим до завтра, — с важным видом предлагает Этти, от которого не укрылась моя стремительно растущая тревога. — Не впервые же в самом деле он оставляет нас без всяких известий. Ты прав, может быть, мне не следует паниковать.

Поднимаю на него глаза. Он улыбается как нельзя более успокоительно. Да только я слишком давно и слишком хорошо его знаю. Мой брат не верит ни единому слову из того, что только что сказал.

— Ладно, — скрепя сердце соглашаюсь я. — Подождем еще несколько часов, а позвонить успеем и завтра утром. — Дергаю прилипшую к коже майку, она мокра от пота. — Пойду освежусь немного, — сообщаю, надеясь, что фраза прозвучит беззаботно, и, выйдя из комнаты брата, направляюсь к ванной.

Раздевшись, запираюсь в душевой кабинке, открываю краны, предоставляя обжигающим струям стекать по моей сгорбленной спине. Приметив висящую на крючке у мыльницы новенькую, с иголочки, волосяную массажную варежку, подкалываю братца, который последовал сюда за мной:

— Знаешь, сколько себе кожу ни три, более прикасаемым ты от этого не станешь.

Этти, покатившись со смеху, выплескивает мне на голову кружку холодной воды через пластиковую перегородку кабинки. Среди своих он считался далитом, неприкасаемым. Когда мы были мальчишками, я его этим часто дразнил, дело иной раз и до потасовок доходило.

Я отодвигаю застекленную раздвижную дверь, и тут же меня хлопает по физиономии нечто вроде мохнатой тряпки цвета бледно-розовой фуксии.

— Это что еще за ужас? — Я, кривясь, разглядываю грубую волосатую рогожку, на которой отпечатано изображение младенца со слоновьей головой — бога Ганеши.

— Коврик для душа. Тебе не нравится?

— Ну, если начистоту… — ворчу я, аккуратно расправляя коврик на выложенном плиткой полу.

— Это подарок Мадлен, — роняет брат, пожимая плечами. — Ей надоело смотреть, как мы топчемся по полотенцам, — поясняет он, выходя из ванной.

Открываю шкаф, чтобы взять оттуда свою электробритву, и тошнота подступает к горлу при виде большой пластиковой бутылки с отпечатанной типографским способом этикеткой на хинди, с которой зазывно улыбается молодая женщина европейского типа.

Обернув полотенце вокруг бедер, хватаю бутылку и, выскочив из ванной, прямиком направляюсь в комнату брата. Не удосужившись даже постучать, вхожу. Он разбирает журналы.

— Ты знаешь, что эта дрянь канцерогенна? — Я потрясаю бутылкой.

— Я этим не пользовался, — защищается он и, нисколько не смущенный, продолжает свое занятие.

Швырнув вещественное доказательство в мусорную корзину, я прислоняюсь к стене и возвожу мученический взор к потолку. В Индии сплошь и рядом можно увидеть рекламу продуктов, призванных выбеливать кожу. Коричневый цвет эпидермы считается уродливым и как бы символизирует нечистоту. Да к тому же неприкасаемых часто зовут черномазыми. Все это связано с понятием, которое мы привыкли именовать кастой, хотя точного эквивалента этому изначально португальскому слову в Индии нет. Понятия, наиболее близкие к нему, — яти и варна, но это не одно и то же, европейцы ошибаются, объединяя их словом «каста». Все сложнее. Яти подразумевает диктуемую происхождением и кармой социально-профессиональную принадлежность, но есть и другое иерархическое деление варна, основанное на понятии ритуальной чистоты, предопределенном кармой; варна насчитывает сотни яти, однако неприкасаемые в эту систему не входят, считаясь недочеловеками. Они, выражаясь по-европейски, вне касты, что отнюдь не мешает им делиться по принципу яти. И подумать, что голова моего братца все еще набита этой чертовщиной!

— Пойми же наконец, ваши выдумки насчет яти и варна здесь не в ходу, — вздыхаю я.

Его ответный смешок режет мне уши. Терпеливо допытываюсь:

— Ну? Случилось что-то, о чем ты мне не рассказал?

— Да ничего нового, — бросает он так, будто речь идет о выеденном яйце. — Мадам Шеве все время жалуется на запахи моей стряпни, парикмахер после каждого моего посещения ужасно тщательно протирает свои тазики одеколоном, а на прошлой неделе полиция нагрянула: какой-то субъект, «достойный доверия», им настучал, будто я пакистанец на нелегальном положении. Сам видишь, все идет как нельзя лучше.

Стоит ли всему этому удивляться, если наши соседи показывают на меня пальцами из-за моих длинных волос и шрама на лице? С моим ростом метр девяносто два и квадратными плечами викинга они наверняка принимают меня то ли за террориста из ИРА, то ли за беглого наемника из Иностранного легиона.

— Потерпи еще несколько месяцев, Этти. Обещаю, что как только ты окончательно поправишься, мы продадим этот чертов дом и вернемся в Париж.

Он отпустил мне легкий дружеский удар сбоку в челюсть и возразил:

— Ты ведь обожаешь этот дом, Морган. И все здесь к вам очень уважительно относятся, и к папе, и к тебе. А вот я — это и вправду проблема. Возможно, мне придется несколько изменить свои привычки.

— Изменить? Ты не должен ничего им доказывать! Ты признанный ученый, один из лучших специалистов в области подводной археологии! Никто из этих кретинов тебе и в подметки не годится!

— Но мне не хватает приличного цвета кожи и приличной религии, — заметил он все тем же ровным голосом.

— Морган! — послышался голос Мадлен из прихожей. — К телефону! Звонит месье Франсуа Ксавье!

Нахмурив брови, Этти обратил на меня вопросительный взгляд.

— Бывший коллега из Лувра, — пояснил я.

Он отвернулся, смущенный.

На пост в музее я тогда согласился только из-за предполагаемой смерти Этти, любое упоминание о том периоде неизменно выбивает его из колеи. Начиная с пятнадцатилетнего возраста мы с ним все делили пополам, и эти полтора года мучительной разлуки, которые он провел в Греции, в закрытой лечебнице — иначе не назовешь, — остаются у нас запретной темой. Табу, как говорится.

Выхожу в коридор, направляюсь в библиотеку, с комфортом располагаюсь у письменного стола в большом кресле, обитом коричневой кожей, беру трубку:

— Франсуа? Привет, как пожива… Что-что? Какая датировка? Ты о чем? Погоди, успокойся, я ничего не понимаю. Что случилось?

Мне слышно, как мой бывший коллега на том конце провода задыхается, словно охваченный ужасом.

— Морган… У меня беда. Я… Похищение египетских древностей, — бессвязно бормочет он, — ты об этом слышал?

— По радио, больше никак. Я только что из Дельф. Франсуа, что произошло?

Долгое молчание. Потом:

— Кража имела место почти что на выезде из аэропорта. Нападающие перекрыли дорогу транспортерам, и люди в капюшонах с прорезями для глаз, вооруженные, втащили на грузовик бронированный пикап, охрана была выведена из строя еще раньше, так что им никто не помешал. Не пролилось ни капли крови. Полиция утверждает, что такая операция не могла быть проведена без помощи кого-то из сотрудников музея. Без сообщника. Понимаешь?

— Само собой, но какое отношение это имеет к тебе? Допустим, ты хранитель египетских древностей, но это же не значит…

— Полицейские меня допрашивали больше пяти часов, Морган, — перебил он, не помня себя. — Они здесь. Они роются повсюду, ищут улики, они… — Тут он понизил голос, да так, что слышимость почти совсем пропала: — А если они обнаружат документы, позволяющие предположить, что я уже принимал участие в незаконной торговле музейными экспонатами?

Я остолбенел.

— Но в конце концов, ты же никогда… Франсуа… Ты никогда не делал таких вещей, не так ли?

— Естественно, нет! — взвился он, нервы у него явно не выдерживали. Но тут же зашептал снова: — Однако вспомни, мне ведь случалось подписывать разрешения на вынос из Лувра экспонатов, а теперь след этого, чего доброго, отыщется.

В голове все плыло, я так обалдел, что, хоть тресни, не мог сообразить, к чему он клонит.

— Что? Какие разрешения? — (Он, похоже, тщетно пытался успокоиться — я расслышал, как он долго, шумно затянулся своей сигаретой.) — Минуточку… Ты, часом, не… не о мече толкуешь?

— Да, Морган. О мече профессора Лешоссера. Том самом, на вынос которого я тебе подписал фальшивое разрешение. В описи он, само собой, не указан. — Тут у меня вырвалось слово из числа тех, что не для печати. — Если они до этого докопаются, я ничего не скажу, ты же знаешь. Даже имени твоего не упомяну, ни за что, но, черт возьми, Морган, я подыхаю от страха! Они собираются допросить бывшего директора. Если верить слухам, месье де Вильнёв тоже числится в черном списке у инспекторов, ведущих расследование. А после увольнения у него есть все причины, чтобы со мной расквитаться. В то время я и вправду не пожелал выступить в его защиту.

— О нет… Бред какой-то, — выдохнул я.

Вильнёв, бывший директор Лувра, был уволен со своего поста год назад после инспекции, проведенной счетной палатой. Если не считать Ксавье, меня и моего тогдашнего стажера Ганса Петера, этот паршивец был во всем музее единственным, кто знал о существовании пресловутого меча.

— Я только хотел тебя предупредить… а еще я подумал, что… В конце концов, твоего отца знает целый свет, верно? И адвокаты, и люди из министерства, так, мне кажется, ты бы мог с ним об этом поговорить. Если бы он меня немного поддержал, хоть пальцем бы шевельнул, я…

— Само собой! — перебил я, прежде чем успел вспомнить, что папа не подает о себе вестей. И, опомнившись, заключил с горечью: — Когда узнаем, где он.

— О чем ты говоришь? Узнаете, где — кто?

Я рассказал ему об исчезновении отца и наших страхах. И почувствовал, что он там, на другом конце провода, буквально раздавлен.

— Франсуа, держись, не дрейфь! Я найду способ выручить тебя.

— Морган, послушай… Что с ним сталось, с этим мечом?

Я не хотел говорить с Франсуа Ксавье об этом деле. Не желал рассказывать ему о скитаниях, связанных с этим мечом, о шантаже, которому подвергся из-за него, о невероятных открытиях, о смертях, ставших следствием всего этого. Но я не мог и заставить его вместо меня расплачиваться за услугу, которую он мне оказал.

— У меня его нет, — сказал я просто. — Но я его не продавал, будь покоен. Он… скажем так: он снова обрел хозяина.

— Так что же мне делать, Морган? — настаивал он в отчаянии. — Ты прекрасно знаешь, что я никогда не хотел причинить тебе хотя бы малейший вред, но не в тюрьму же мне теперь садиться или, того хуже, быть изгнанным из научной среды, остаться без работы, без средств, без…

Он замолчал. Мы оказались в тупике. Необходимо было связаться с Гелиосом, спонсором экспедиции, но я понятия не имел, как это сделать. Разве что через посредничество моей приятельницы Амины? В его офисе она сейчас ведает архивами. А может, через Ганса, которому этот Гелиос пожаловал стипендию на прохождение курса информатики и обучение в одном из самых престижных заведений Германии?

— Дай мне сутки сроку, Франсуа. Всего двадцать четыре часа, не больше. Если за это время полиция откопает твое «разрешение на вынос с территории» и я не найду выхода получше, возьму всю ответственность на себя. Представлю смягчающие обстоятельства. Какие именно, пока не придумал, но что-нибудь изобрету непременно. Сегодня суббота. До завтрашнего вечера, идет? Клянусь, что к этому времени я тебя без дальнейших проволочек извещу о положении дел. Мы тебя вытащим, Франсуа. Верь моему слову.

Чувствую, что его слегка отпустило.

— Стало быть, жду твоего звонка, — говорит он. — Смотри не наделай глупостей. Должен же найтись какой-нибудь способ отвести удар так, чтобы не слишком потрепать наше оперение — хоть твое, хоть мое.

— Мы это провернем, все получится, — заключаю я, надеясь, что моя притворная бодрость достаточно убедительна.

Вешаю трубку и замираю, обхватив голову руками. Через приоткрытую дверь за мной наблюдает Этти, вид у него озабоченный.

«…в настоящее время недоступен. Вы можете оставить сообщение, нажав на кнопку „звездочка“ или дождавшись звукового сигнала…»

«Бип!»

— Папа, это Морган. Черт возьми, куда ты запропастился? Позвони мне как можно скорее! У нас тут… я тебе объясню. Целую.

— Опять автоответчик? — Я разворачиваюсь на стуле, Этти подает мне чашку кофе. — Что ты рассчитываешь предпринять? Я имею в виду эту историю с Франсуа Ксавье.

— Созвонюсь завтра утром с Аминой и Гансом. Гелиос меня втравил в это скверное дело, так пусть теперь выручает! — взрываюсь я. (Братец скептически покачивает головой, но от комментариев воздерживается, поглощенный своей попыткой до краев наполнить горячей водой бачок над раковиной.) — Думаешь, так сойдет? — Я с сомнением смотрю на грязные чашки и тарелки, которые, громоздясь одна на другую, рискованно смахивают на Вавилонскую башню.

Этти уверенно кивает, но еще прежде, чем успеваю дойти до дверей кухни, я слышу грохот бьющейся посуды и брань на хинди. У моего брата руки дырявые, так всегда было. Как обычно говорит папа, он потому и выбрал себе подводную археологию, что при падении предметов вода смягчает удар.

Я застаю его на четвереньках собирающим с плиточного пола то, что осталось от погибшей салатницы.

— Сколько жертв нам подобает оплакать?

— Странное дело, — бормочет он, отмывая уцелевшие чашки, будто и не слышит моей ехидной реплики. Этти большой мастак ускользать от неудобных вопросов. — Никак не могу вспомнить его лицо… — Встретив мой вопросительный взгляд, он поясняет: — Твоего пресловутого Гелиоса. Я прекрасно знаю, что он приходил в больницу, навестил меня там. Это было вечером, очень поздно. Визит я помню, а его фигуру как будто смыло. Ты же знаешь: это не единственное, что я забыл. Я ведь… В моей жизни что-то вроде темного провала. Словно бы кто-то стер с магнитофонной пленки изрядный кусок записи. Тем не менее доктор Ледерман уверяет, что все это здесь. — Он постучал себя по темени пальцем, липким от посудомоечного средства.

— Он также говорит, что тебе нельзя сосредоточиваться на этой проблеме — пережевывая ее, ты вредишь себе. Когда у тебя очередное освидетельствование? Ты хоть на приеме-то был? — наседал я, приняв властный тон.

Сардоническая гримаса проступила на лице брата.

С той поры, как мы съехали от папы и поселились в собственном отдельном жилище, воспользовавшись для этого такой оказией, как поступление в университет, Этти стал главенствовать в доме. Он занялся нашим бюджетом, всякими официальными бумажками, следил, точный, как будильник, чтобы мы каждые полгода посещали зубного врача, раз в три месяца делали педикюр и три раза в год являлись к банкиру; он же взял на себя организацию дней рождения и обедов, короче, руководил нашим бытом с талантом английского мажордома. Делал все то, к чему я абсолютно не способен.

Когда он исчез из моей жизни, я почувствовал себя совершенно потерянным. Этти был мне не только братом — он стал моей опорой, без которой не обойтись, как хромому без костыля, сообщником во всех кутежах и проделках, мы всегда были с ним заодно, как воры на ярмарке, на раскопках он был моим лучшим ассистентом, самым отчаянным — после меня — сорвиголовой нашего семейства и лучшим утешителем во всех моих передрягах. Любовные невзгоды, похмелье, неуверенность в себе — все становилось пустяками, так надежна была его поддержка, так безукоризненна привязанность. Посмеиваясь друг над другом из-за того, что в натуре каждого пульсировали пласты культуры, столь же несходные, как и состав крови, что текла в наших жилах, мы всему этому наперекор были связаны между собой крепче, чем близнецы.

— Больше никаких медосмотров ранее, чем через полгода, я тебе это уже раз десять объяснял. У тебя что, тоже память шалит?

— Роль властного, рассудительного главы семьи мне не очень-то к лицу, а?

Этти вытер руки тряпкой и подошел ко мне сзади, обхватив руками за плечи и прижавшись щекой к моей шее. Для него это — знак послушания.

Краем глаза я увидел в том окне, что над раковиной, соседку, она негодующе воззрилась на нас со своего крыльца, потом демонстративно захлопнула дверь.

У этой сварливой вдовицы гнусная мания шпионить за соседями, я подозревал, что именно она стояла у истока сплетни, будто мы с Этти «тайные любовники из Барбизона». Сколько бы Мадлен ни старалась растолковать здешнему бомонду, что мы братья, малейшее проявление нежности, связывающей нас, тотчас пробуждало подозрения.

«Люди на Западе боятся телесного контакта, — повторял Этти. — Они утратили привычку проявлять привязанность и уважение к своим близким посредством любовных жестов».

Зато о нем самом этого уж никак не скажешь. Даже когда мы были подростками, ни насмешки товарищей, ни мои раздраженные упреки не могли тут ничего изменить,

«Это заложено в его культуре!» — неизменно отвечал папа, когда я злился, видя, как Этти виснет у него на шее, будто осьминог. Отцу было трудно растолковать мне, что для индуса прикосновение — знак почтительности, — впрочем, я в этом смысле был не тупее многих взрослых европейцев, которые, даже попутешествовав по Индии, не в состоянии осознать, что поведение местных жителей, которое они принимают за грубую фамильярность, имеет не только иной, но и прямо противоположный смысл…

К тому же до своих пятнадцати лет я видел отца не чаще, чем один-два раза в год, так что мои самые светлые годы протекли в пансионе, где я получил чрезвычайно суровое воспитание. Выйдя оттуда, я был крайне шокирован склонностью приемного братца то и дело меня теребить, льнуть, ластиться, и я при малейшем поводе отталкивал его с этакой мужественной свирепостью.

«Знаешь, Морган, такого рода демонстраций нежности боятся именно те мужчины, которые сомневаются в своей мужественности!» — выйдя из себя, сказал мне однажды папа, когда я при нем грубо отреагировал на ласковый жест Этти.

Помню, я тогда заперся у себя в комнате и целый вечер умирал там от стыда при мысли, что отец может подумать, будто я женоподобен или того хуже. В ту пору я мечтал попасть в элитные армейские части, отличиться как воин, сделать карьеру…

Телефонный звонок, раздавшись из кухни, заставил меня так вздрогнуть, что тарелочка, которая сушилась на верху посудной груды, спланировала вниз и, пролетев добрых два метра, приземлилась на плиту.

— На сей раз я защищаю невиновного! — провозгласил Этти.

— Алло! Да, это я. Я вас плохо слышу, говорите погро… Навабраи? — (Брат кинулся к телефону, нажат кнопку громкой связи.) — Таможенники? Аэропорт Орли? Но что вы делаете в Орли? Где отец? Как у него дела?

Навабраи Сундарайян был другом моего отца и его индийским адвокатом. Это он двадцать лет назад занимался хлопотами, связанными с необходимостью узаконить усыновление Этти.

— Я прилетел первым же самолетом, Морган, — сказал он по-английски. — Было необходимо, чтобы я…

Этти вырвал у меня из рук трубку и, задыхаясь от волнения, закричал на хинди:

— Навабраи! Где господин мой отец?

В трубке послышался стон. Потом раздались слова:

— Господин Лафет в Дели. В тюрьме…


— Вы не вправе здесь парковаться, месье: вы загораживаете доступ в аэропорт! Въезд на парковку справа, в двух метрах от вас.

Я заглушил мотор и уставился на служителя в униформе:

— Это исключительная ситуация!

— Сожалею, месье. Все автомобили, остановившиеся перед входными дверями, подлежат незамедлительной эвакуации, — назубок отбарабанил он. — Это вопрос безопасности.

— Говорю вам: это особый случай! — взорвался я. — Мы должны взять пассажира, который в настоящую минуту проходит таможенный контр…

— А я вам говорю — проезжайте, месье. Или вы предпочитаете выкупать свой автомобиль со штрафной стоянки?

Я хотел ответить резкостью, но Этти меня остановил:

— Морган, мы теряем время.

Удержав ругательство на кончике языка, я снова включил зажигание и, развернувшись так, что шины завизжали, рванул к подземному паркингу Орли, разумеется, переполненному.

Минут пятнадцать мы колесили, ища, куда бы приткнуться, потом пришлось метаться по лестницам, эскалаторам и бесконечным коридорам аэропорта в поисках прохода через таможню.

Мы раз десять спрашивали у встречных дорогу, добрых полчаса потратили, прежде чем полицейский наконец показал нам дверь нужного кабинета, в которую я застучал, безуспешно пытаясь сглотнуть застрявший в горле комок.

Дверь отворилась. Перед нами возникла молодая женщина в бело-синей униформе. Она воззрилась на нас странновато — в этом взгляде раздражения было столько же, сколько усталости.

— Да? — выдохнула она, раздосадованная тем, что в столь поздний час ее побеспокоил штатский.

— Добрый вечер, я Морган Лафет, и мне…

— Очень смешно, — перебила она и попыталась захлопнуть дверь. Но я успел просунуть туда ногу и, задетый за живое, отчеканил:

— У меня нет ни малейшего желания шутить, мадемуазель!

— Сию же минуту уберите ногу, месье! — сквозь зубы с угрозой прошипела она.

Тут вмешался Этти: он предъявил ей свое удостоверение личности, что, похоже, слегка поубавило ее напор.

— Мы профессора Лафет, Морган и Этти. Адвокат нашего отца, мэтр Навабраи Сундарайян, известил нас, что его удерживают здесь по причине, которую он не в состоянии нам объяснить. Так, может быть, вы могли бы просветить нас на этот счет?

После непродолжительного колебания молодая женщина пригласила нас войти в тесный кабинет без окон и усадила на стулья, стоявшие по бокам металлического секретера, за который она села сама.

— Извините меня, — выговорила она с некоторым смущением. — Нам иногда приходится иметь дело с шутниками, вот и…

— Почему таможня задержала мэтра Сундарайяна? — перебил я. — Где он?

Она махнула рукой, изобразив дежурную улыбку:

— Да нет же, он вовсе не под арестом. Мы просто проверяем кое-какую информацию.

Мы с братом обменялись настороженными взглядами. Уж не связано ли это с арестом нашего отца в Индии?

Папа в тюрьме… Шок был таким, что мне все еще не удавалось собраться с мыслями, трезво взвесить, к чему это ведет.

— Вы проверяете информацию? — повторил брат. — Какую?

— Ничего серьезного, не беспокойтесь, это все административная рутина. По сути, месье Сунад… Сонад…

— Сундарайян, — подсказал Этти. — Навабраи Сундарайян.

— Да, благодарю. Пока пассажиры проходили через контроль, к нам поступил сигнал, что этот господин фигурирует в списке разыскиваемых Интерполом… — Взглянув на наши оторопелые физиономии, она осеклась, не закончив фразы, и поспешила уточнить: — Конечно, он здесь ни при чем. Речь идет об ошибке. По правде говоря, мы… В конце концов контролеры не… Как бы вам сказать? Он…

— Что? — На сей раз уже Этти раздраженно прервал ее.

— Это проблема, связанная с машинной обработкой информации, — наконец призналась она. — Так вышло, что мы только сейчас смогли завершить проверку и подтвердить идентичность данного лица. Мне очень жаль, но такие вещи случаются… А, вот и он!

В кабинет вошел человек в поношенном костюме с маленьким чемоданчиком в руке, его сопровождали таможенник и двое полицейских. Лет пятидесяти, маленький и пузатый, с медно-красным лицом, наполовину скрытым пышными черными усами, подстриженными с большим тщанием, он при виде нас заметно взбодрился и пропыхтел приветствие, несколько более почтительное, нежели обычный «добрый день»:

— Намаскар!

— Противопоказаний не имеется, — кратко уточнил один из полицейских, обращаясь к молодой женщине, и тотчас смешался с толпой коллег.

— Вы можете идти, — изрекла девица на тяжеловесном английском, протягивая нашему другу паспорт, который ей только что передал полицейский. — Примите наши извинения за эту непредвиденную задержку, мистер Сандай…

— Сундарайян, — поправил тот. — Навабраи Сундарайян.

Я подтолкнул его к выходу, мы учтиво, но особо не распинаясь, простились с сотрудницей таможни и, едва отойдя на несколько шагов, насели на Навабраи, требуя, чтобы он рассказал нам всю историю.

Он устремил на нас полный уныния взгляд:

— Его арестовали неделю назад.

— Неделю?! — закричал я.

Адвокат закачал головой, словно боксер, разминающий свои шейные позвонки. В Индии этот жест означает «да».

— Я сам узнал об этом всего несколько часов назад. Господин Лафет — жертва ужасной судебной ошибки. Я сразу поспешил сюда, чтобы вас известить и попытаться через ваши инстанции воздействовать…

— В чем его обвиняют? — спросил я.

— Как это говорят по-английски? «Продажа военных секретов террористам».

Мой брат, пораженный, рухнул в одно из отлитых из пластика кресел коридора.

— Господин мой отец — террорист?

— На содержании у Пакистана.

Навабраи стал объяснять нам, что один из членов группы, которой руководил папа, по всей вероятности, использовал его электронную почту и его компьютер для пересылки этой самой «секретной информации» — поди пойми, что это значит! — группировке пакистанских террористов. А поскольку он дал деру при первых признаках опасности, отцу пришлось отвечать на обвинения абсолютно неожиданные, от него потребовали объяснить то, о чем он не имел ни малейшего понятия.

— Сейчас он временно задержан, но есть опасность, что расследование затянется.

Я продолжал допрашивать адвоката:

— А о чем думает французское посольство?

— Видите ли, Морган, это вопрос деликатный. Потому-то я и предпочел отыскать вас и привезти с собой в Индию, чтобы ускорить процедуру.

— Хорошо, я в вашем распоряжении, — согласился я.

Этти устремил на меня взгляд, полный решимости.

— Я тоже еду! — заявил он на хинди. Потом добавил уже по-французски: — Это и мой отец.

— Есть хоть какая-то возможность увидеться с папой? — спросил я, не обращая внимания на порыв брата.

— Ни малейшей. Однако чувствует он себя хорошо, — заверил Навабраи. — Просил вас о нем не беспокоиться. Завтра у меня назначена встреча с одним из подчиненных французского министра иностранных дел.

— Он примет вас в воскресенье?

— Это мой приятель. Мы вместе учились в Лондоне. С официальной точки зрения это не более чем дружеский визит. За мной следят. Нужна осторожность.

Он почесал в затылке. Вид у него был измученный.

— Мы очень вам признательны, — сказал я. — Для папы большая удача иметь такого друга, как вы. Пойдемте же… Вы, должно быть, умираете от желания освежиться и передохнуть.


Когда мы возвратились в Барбизон, был уже час или два ночи.

Я отвел нашего гостя на второй этаж, в комнату для гостей. А спустившись потом вниз, застал своего брата на кухне, где он орудовал с преувеличенным усердием человека, который безнадежно пытается чем-нибудь себя занять, лишь бы не думать о худшем.

— У нас осталась холодная баранина, — буркнул я, заваривая себе чай.

— Навабраи мяса не ест, Морган. Он ведь последователь секты Джайна.

После этого, признаюсь, вполне своевременного напоминания о причастности нашего адвоката к стопроцентно вегетарианскому религиозному меньшинству Индии наступило молчание. Первым не выдержал Этти:

— Что мы сделали плохого, Морган? — (Я уставился на него в недоумении.) — Да, в чем мы так провинились, что на наши головы разом обрушивается столько непредвиденных бед?

— Перестань искать во всем сверхъестественные причины, черт побери, ты же ученый! — оборвал я сердито, но тотчас заметил, как насмешливо блестят его глаза, и проворчал: — Да ладно, думай об этом все, что тебе угодно. Но если рассчитывать, что твои боги сами вызволят папу из тюрьмы, у нас будет мало шансов снова увидеть его.

С тем я и оставил его торчать на кухне, а сам вышел в сад, чтобы выкурить сигарету.


Ветерок стих, стало душно. Плюхнувшись в садовое кресло, я пытался подвести итог событиям дня, но тут выяснилось, что мне не под силу оценить ситуацию спокойно. Растущая тревога лишала меня возможности рассмотреть происходящее с расстояния, которое требуется для трезвого анализа, ведь к этой минуте я уже начал бояться за жизнь отца. Я, конечно, не сомневался, что в этой истории с предполагаемым шпионажем нам удастся доказать его невиновность, но ведь понятно и то, что это потребует времени, и тут воображение волей-неволей рисовало мне условия его заточения и то, как пагубно они могут сказаться на здоровье человека преклонных лет. Я боролся, гнал прочь ужасающие картины, заполонявшие мой мозг: почтенный старец, сидящий на голом земляном полу грязной камеры, переполненной всякими подонками… Разум, конечно, нашептывал мне: мол, не надо преувеличивать, правоохранительная и пенитенциарная система этой страны уже давно модернизирована, но в голову упорно лезли сцены, свидетелем которых мне случалось быть еще тогда, когда я жил в Индии мальчишкой, и меня снова охватывала паника.

Надо любой ценой вызволить его оттуда. Но что тем временем станется с Франсуа Ксавье, которому я обещал свою помощь?

Амина. Совершенно необходимо прежде всего позвонить Амине. Кроме того, если… Когда наш адвокат собирался повидаться со своим другом из министерства? Или это уже произошло?

Голову давит, будто ее в тисках зажали. Под моим креслом уже скопилась маленькая куча окурков. Пять? Шесть? С каких вообще пор я здесь сижу и все это пережевываю?

Смотрю на часы: около трех ночи.

— Лучше бы тебе пойти прилечь, Морган.

Услышав тихое бормотание Этти, поднимаю голову.

Он стоит босиком на газоне в измятой майке и трусах, а в руках держит чашку чаю с молоком и медом. Тут только замечаю, что свет всюду в доме потушен.

Брат подходит, усаживается в кресло напротив, отпивает еще глоток своей микстуры.

— Этти, послушай. Тюрьмы там, в Индии… на что они похожи?

— А мне откуда знать? Я же никогда там не был. Да ты не беспокойся, папа всякие виды видал. У него шкура дубленая, — говорит он как нельзя более убедительным тоном.

— Была дубленой, — уточняю я. — Этти, подумай, он же в два раза старше нас. — (При этих словах он устремляет взгляд к небесному своду, шепчет неведомо что, и его громадные золотистые глаза поблескивают при свете полной луны.) — Наш гость не рассказал тебе еще каких-нибудь подробностей, пока обедал?

— Нет. Идет расследование, ничто не просачивается. Во всяком случае, без денег. По крайней мере тех денег, которые Навабраи мог на это потратить, не хватило.

Если существует слово, известное индийским чиновникам на всех языках мира, это слово «коррупция». Страна, именующая себя «величайшей из мировых демократий», — это в первую очередь царство бакшиша.

Я ласково кладу Этти руку на плечо, и его лицо озаряет слабый отсвет улыбки.

— Навабраи говорит, что зеленый кредитный билет никогда еще не ценился так высоко, как теперь, после смены правительства, — поясняет он.

— Еще бы, эта валюта удобнее рупий: занимает меньше места в карманах. — Я пытаюсь пошутить, но как-то неуверенно: смешной случай, который часто рассказывал папа, внезапно вспомнившись, пронизывает душу такой печалью, такой тоской о прошлом, что горло перехватывает. — Это правда, что на папе тогда брюки лопнули? — (Этти не сразу понимает, о чем речь, какая тут связь.) — Ну, когда он оформлял твое усыновление.

Брат усмехается, но взгляд его затуманен.

— До этого все же не дошло, нет. Но я никогда не видел столько рупий… Четыре огромные пачки. Когда он их выложил на стол перед этим замызганным судьей, я глазам не поверил. Никогда бы не подумал, что я такой дорогой и тем более — что белый сахиб готов раскошелиться ради меня на такую сумму.

— Услышат бы тебя кто-нибудь — подумал бы, что папа тебя купил.

— Это более или менее так и было. Если бы он не заплатил, ему ни за что бы не дали меня усыновить.

— Уж не потому ли ты так долго потом называл меня хозяином?

— А ты-то уж как постарался меня в этом разубедить! — напомнил он, в притворной ярости вращая глазами. — Быть таким отвратительным, как ты в ту пору, это уметь надо…

Я поневоле прыскаю.

Моя задница доныне помнит то убедительное наставление, которое было ею получено от нашего отца, когда он заметил, что я не только третирую приемного брата, словно прислужника, стоит нам остаться наедине, но еще и норовлю сваливать на него все домашние обязанности, порученные в равной мере нам обоим, угрожая в случае неповиновения выгнать его из дому.

— А ты поставь себя на место единственного сынка, пятнадцатилетнего испорченного балбеса, которому этак холодно объявляют: «Благополучно доехал? Индия тебе понравится, сам увидишь. Ах да! Я тут одного неприкасаемого усыновил. Теперь у тебя есть брат».

— Когда ты наконец дозреешь до того, чтобы изъять из своего обихода термин «неприкасаемый»? Даже в Индии это слово больше не в ходу.

— Этти, знаешь… мне бы хотелось, чтобы ты пересмотрел свое предложение отправиться туда вместе со мной.

Он выпрямляется на своем кресле, я вижу, как напряглись его пальцы, сжимающие чашку. Однако устремленный на меня взгляд остается столь же уверенным, улыбка все также иронична.

— Морган, я чувствую себя превосходно. Перестань беспокоиться за меня. Ты бы лучше о себе позаботился. — (Тут я изображаю на физиономии умеренное недовольство, он же разглядывает меня украдкой.) — Ты на грани нервного срыва. Пока мы тут беседуем, твои чакры, наверное, уже такой цвет приобрели, для какого даже в словаре названия не подберешь, — усмехается он, вставая!

Братец не дает мне времени отпустить в ответ язвительную реплику, которая уже вертится у меня на языке.

Проходя мимо, он легонько нажимает мне кончиком пальца какую-то точку на груди, и тотчас острая боль пронзает брюшную полость.

— Кроме всего прочего, на карту поставлено твое здоровье.

Согнувшись в три погибели, я смотрю ему вслед, пока тени сада не прячут его от моих глаз, но готов поклясться, что он улыбается, это видно даже по удаляющейся в потемках спине. Тем сильнее он меня бесит.

Стараясь дышать глубже, чтобы поскорее прогнать спровоцированный им грудной спазм, раскуриваю сигарету — последнюю из пачки. Мобильник, внезапно завибрировав у пояса, заставляет меня вздрогнуть. Кто может звонить в такой час? Хватаю трубку, готовый к худшему.

— Добрый вечер, Морган. Надеюсь, я вас не разбудил.

Меня пробирает леденящий озноб, сигарета выпадает изо рта.

— Гелиос…

— Вы как будто удивлены. Разве я вам не обещал, что этим летом свяжусь с вами?

— Ну, вообще-то… — бормочу я, — наверное…

Засим повисает долгая пауза.

— Морган, ваш голос как-то странно звучит. Я что, вытащил вас из постели? Но вы же, помнится, сова, привыкли ложиться поздно?

Похоже, он пытается намекнуть на что-то пикантное, но у меня нет ни малейшего желания шутить.

— У нас проблемы, Гелиос. Громадные проблемы.

— С вашим братом? А я думал, он держится как нельзя более чуде…

— Мне придется срочно отправиться в Индию.

Тут я в деталях описываю ему приезд нашего адвоката и бедственное положение, в которое попал отец. Заодно ввернул и пару слов об угрозе преследования, нависшей над Франсуа Ксавье, и о том, какие последствия все это может повлечь для меня. Он слушает не прерывая, а когда я наконец умолкаю, принимается кашлять.

— Сами видите, Гелиос, положение катастрофическое, — нажимаю я, одновременно тряся пустой пачкой, будто оттуда каким-то чудом могла выпасть еще одна сигарета.

— Ну, прежде чем толковать о катастрофе, давайте подождем, увидим, как все обернется.

Во мне начинает проклевываться росток безумной надежды. У Гелиоса длинные руки. Очень длинные, уж я-то более чем хорошо об этом осведомлен.

— Послушайте… если бы вы смогли чем-то… чем бы то ни было помочь в этом деле, я вас уверяю, что со своей стороны…

— Терпение, Морган. Дайте мне немного времени, я должен кое-что прояснить, вы же, простите, если это вас задевает, но, по существу, вы ничего не знаете. Или почти ничего из того, что нужно.

— Но я слово в слово пересказал вам все, что говорит адвокат моего отца.

— Навабраи Сундарайян, верно? Ничего о нем не слышал. За какие дела он берется?

— Он не из тех, кого можно назвать звездой этой профессии. Просто друг отца. Двадцать лет назад он занимался формальностями усыновления Этти. И у него есть влиятельные знакомые.

— Понятно, — протянул он, и я уловил в его голосе оттенок презрения. — Как бы то ни было, эти его связи не столь значительны, чтобы слава о нем соблаговолила достигнуть моих ушей. Я найду вам защитника, который специализируется именно на том, чтобы доводить дела подобного рода до благоприятного конца.

— Я вам очень благодарен. — проговорил я, толком не понимая, обращаю ли эти слова к Гелиосу или ко всем богам, способным меня услышать.

— Не благодарите. Я не меньше вашего заинтересован в том, чтобы предоставить в распоряжение вашего отца наилучшую защиту из всех возможных и, если потребуется, подергать за кое-какие ниточки, чтобы выпутать его из этой скверной истории. Время поджимает, вам придется взяться за работу как можно скорее.

Кровь отхлынула от моей физиономии.

— Прошу прощения?

— У вас что, память короткая, Морган? — осведомился он весьма сухо. — Вы меня удивляете.

Наш с ним последний разговор, имевший место год назад, стал мало-помалу пробивать себе дорожку в извилинах моего мозга.

— Что вы мне предлагаете?

— Охоту за сокровищем. За древней маской, которую я потерял.

— Что за маска?

— Египетская.

— Если память мне не изменяет, вы сейчас погрузились в египетскую древность?

Он насмешливо фыркнул:

— Я не какой-нибудь фанатик. Эта маска — вещь уникальная, и ей не терпится вернуться к своему хозяину.

— Как в свое время мечу Александра? — вставил я задиристо. — Что вы с ним сделали, Гелиос?

— Морган, уговор между нами яснее ясного: никаких вопросов.

— Вы забываете, что у одного из моих друзей неприятностей выше головы из-за этого меча.

— Я ничего не забываю. Ваш друг — хранитель египетских древностей Лувра. Профессор Ксавье, не так ли?

— Да. Тот самый Ксавье, что подписал…

Вдруг ужасающая мысль пробуждается в моей голове. Коллекция Тутанхамона! Его знаменитая посмертная маска! Похищение по всем пунктам соответствовало характерному для Гелиоса образу действий.

— Гелиос, — хрипло выговариваю я, — какая она, эта ваша маска?

— Погодите немного. Гиацинт скоро снабдит вас всей необходимой информацией.

— Вы имеете какое-нибудь, близкое или отдаленное, касательство к тому, что случилось сегодня утром в Бурже? — Этот вопрос я решаюсь пролепетать едва слышным голосом.

Телефонная трубка отзывается резким саркастическим смешком.

Во рту у меня вдруг так пересыхает, что язык липнет к нёбу, будто клочок кожи.

— Морган, вы меня оскорбляете, — цедит он с угрозой.

— У меня не было такого намерения. Но я надеюсь, что вы не пошлете меня вдогонку за бандой до зубов вооруженных наемников или не предложите порыться в тайнах египетских секретных служб, чтобы перехватить маску Тутанхамона.

— О! Морган, а почему бы мне не прибрать к рукам Сфинкса? Маска Тутанхамона… Прелестная безделушка, охотно бы ее приобрел, но нет. Скорблю, но вынужден вас разочаровать — маска этого бедного малого мне в высшей степени безразлична. Хотя это похищение, прямо скажем, мастерская работа, истинный шедевр и, разумеется, весьма прискорбный факт для такого ученого человека, как вы, да и для культуры трагична потеря подобных экспонатов, я тем не менее лелею куда более возвышенные притязания. У маски, которая меня интересует, не аккуратненький вздернутый носик, а длинная шакалья морда и заостренные уши.

— Анубис?

— Я же вам сказал: Гиацинт свяжется с вами. А пока спокойной но…

— Подождите! Мой отец…

— Внесем ясность, Морган: это сделка. Я вытаскиваю для вас каштаны из огня в этих делах с вашим отцом и вашим другом, но взамен вы мне приносите маску. Выбирайте.

— Но я не…

— Да или нет? — (Я прикусил язык, пытка была невыносима.) — Отлично. Даю вам время поразмыслить до прибытия нашего дорогого Гиацинта.

— Постойте! Гелиос!

Он повесил трубку.

Терзаемый яростью и бессилием, я прошелся по саду.

Шантаж. Снова… В тот раз он использовал Этти, теперь — отца. Значит, у этого человека нет ни капли совести, он ни перед чем не остановится? А мне сейчас; при таких обстоятельствах, пускаться в новую погоню за сокровищем…

Я провел целый год, бегая с братом по психиатрам и невропатологам, день и ночь глаз с него не спускал, от меня не мог ускользнуть малейший рецидив, я улавливал самый слабый сигнал тревоги, изо всех сил помогая ему снова стать самим собой. Долгие месяцы я себя изводил и мучил, поскольку знал: если здоровье Этти не поправится, папа опять замкнется, я потеряю его навсегда.

Сколько раз я впадал в отчаяние, теряя силы на этой изнурительной дистанции! А Мадлен — сколько раз она спешила на помощь, когда мне становилось уж совсем невмоготу: с одной стороны Этти, с другой работа, а тут еще несвоевременные папины эскапады и все эти мелкие повседневные заботы, которые, как они ни смешны, способны в два счета оборачиваться адской мукой…

Те несколько дней в Греции должны были стать прологом новой жизни, знаком того, что все худшее осталось позади, существование наконец нормализуется. И вот, извольте, вместо этого я опять качусь в пропасть.

Я чувствовал себя одновременно изнуренным и готовым взорваться, подавленным до крайности и взбешенным: сил у меня и так едва хватало, чтобы вынести все то, что свалилось на мои плечи за последние несколько часов, и тут еще Гелиос. Охота за сокровищем… Когда отец в тюрьме, один из лучших друзей попал под подозрение по моей вине, а брат в любой момент может опять сорваться в депрессию.

«Я не выдержу… На этот раз — нет», — думал я и ладонями машинально тер себе лицо.

И однако же придется; я должен отыскать эту маску, если такова цена за то, чтобы отец вышел из тюрьмы, а Франсуа Ксавье оставили в покое. Чего бы это ни стоило, я расплачусь. Гелиос, конечно, гнуснейший из шантажистов, но я знаю, как велико влияние этого негодяя, а уж когда на карту поставлены его интересы, оно просто огромно.

В который раз я спрашивал себя, что заставляет этого таинственного миллиардера рассылать по всем концам света свои шайки в погоне за древностями, историческая ценность которых не представляла для него ни малейшего интереса. Ведь Гелиос не имел ничего общего с коллекционером, слегка помешанным на почве страсти к антикам. Какой коллекционер древностей, достойный этого имени, отказался бы от невообразимых сокровищ, переполняющих гробницу Александра Великого, ради того, чтобы заставить меня гоняться за титановым мечом?

Я знал, притом из источника, который надежнее любого другого, что Морган Лафет работал на него, добывая ему интересующие его предметы. Может быть, речь шла об артефактах, имевших двойную ценность — эзотерическую и псевдонаучную? Чего доброго, Гелиос — один из тех одержимых, что ищут философский камень, кольцо фей или секрет вечной молодости. Во всем этом тумане прорисовываются лишь два очевидных факта: он платит щедро, и связи у него такие, что заставили бы побледнеть президентов пяти самых великих мировых держав. Но вот что любопытно: все эти люди, чьи имена теснятся в его записной книжке, они хоть когда-нибудь видели его лицо? Или они знают о нем не больше моего? Подозреваю, что о нем ничего не известно даже тем доверенным лицам, кому Гелиос поручает объяснять, в чем состоит наша задача, и выплачивать нам деньги.

Все это казалось нереальным. Этот человек располагал несметным состоянием. Десятки людей — наемники, охотники за сокровищами, архивисты, историки и невесть кто еще — работали на него, и… и ничего. Хоть бы какой слушок просочился! Гелиос оставался голосом в телефонной трубке, чековой книжкой с неограниченным кредитом и дамокловым мечом, висящим у нас над головами и готовым обрушиться на каждого, чья нескромная болтливость или другое отклонение в образе действия спровоцирует это. Я имел случай наблюдать способы, какими он разрешал проблемы подобного рода, и лучше бы мне не видеть их результата.

У дома соседей заухала сова, и я откинулся на спинку кресла, внезапно ощутив, до какой степени устал. Волоча ноги, я побрел прочь из сада, поднялся к себе в комнату, снял ботинки и отшвырнул их так, что они укатились в дальний угол, отцепил кожаный ремешок, стягивавший мои волосы на затылке, рухнул на кровать и бессмысленно уставился взглядом в потолок.

Надежда урвать несколько часов отдыха, казалась мне чистой утопией. Однако глаза сами собой закрылись, и я, лежа одетым поверх одеяла, так и провалился в черную яму. Во сне я, похоже, метался, терзаемый жестокими кошмарами: когда Мадлен, легонько потрогав за плечо, разбудила меня, причем я мог бы поклясться, что задремал самое большее минут на десять, одеяло и простыни были в жутком беспорядке, а подушки валялись, разбросанные на полу.


Фредерик Неваль Гробница Анубиса | Гробница Анубиса | cледующая глава