home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 10

Он перебирает газеты, разбросанные по полу рядом с кушеткой. Там написана какая-то чепуха. Натюрморт с вазой в голубую полоску? «Понятия не имею».

«И мужчина? Я не помню никакого мужчину.

Может, я сделал это в бреду? Не исключено. Мне иногда вообще кажется, что все сон».

Он трет пальцами воспаленные глаза.

«Всех остальных я отлично помню. По какой причине выбрал, и так далее. А мужчину — нет. Почему?»

«Иногда мне кажется, что я схожу с ума, иногда…»

Он смотрит на прислоненные к стене две последние картины. Пряди волос, замазанные кровью. Если был какой-то мужчина, то должна быть и третья картина. Почему же ее нет?

Потому что не было никакого мужчины. Он бы помнил. Он не сумасшедший.

«Иногда мне кажется, что я схожу с ума, иногда…»

— Заткнись!

Он закрывает глаза и видит девушку. Она стоит под уличным фонарем, натягивает на колени мини.

«К ней я подготовился плохо. Было, конечно, несколько ярких секунд, но этого мало. Очень мало. Вся беда в том, что я не знаю, как это продлить».

Он берет другую газету, где говорится об убитой девушке, которую выловили из реки. Здесь нет никаких сведений. Это хорошо.

«Нет, это здоррр-р-р-рово, здоррр-р-р-рово, здоррр-р-р-рово!»

— Погоди, Тони! Я думаю! — вскрикивает он и тут же спохватывается. — Извини, Тони. — Он не хочет обижать старого друга. На Тони можно положиться, как и на Бренду, Брендона, Дилана, Донну. Порой на Стива тоже, но не на Дэвида, которого он считает похожим на себя и потому не доверяет ему.

Он снова берет небольшую сильную лупу, без которой не способен читать. Чернильно-черные слова на газетной странице похожи на гигантских муравьев. Странно, что их волнует судьба этих проституток. Кому они нужны?

А вот мужчина другое дело. Адвокат, богатый человек.

Он прочитывает все, что написано об этом в «Пост», затем берет «Нью-Йорк тайме», внимательно изучает небольшую фотографию с подписью «Ричард и Кейт Ротштайн». Женщина кажется ему знакомой. Он определенно где-то видел ее. Лупа превращает и без того зернистые изображения в абстрактный узор из черных точек. Ту часть заметки, где говорится о жене убитого, он прочитывает несколько раз. Историк искусств. Ис-то-рик. Ис-то-рик. Это же неправильно. Ведь она женщина. Значит, нужно говорить «историчка».

Выходит, он все же не дурак. А?

«Иногда мне кажется, что я…»

— Заткнись!

Он пытается унять шум в голове, вглядывается сквозь лупу в текст.

«Миссис Макиннон-Ротштайн широко известна в мире изобразительного искусства, крупный эксперт по современной живописи…»

Он закрывает глаза и улыбается, воображая, как эта историчка искусств смотрит на его картины.


Плиточный пол комнаты вещественных доказательств расцвечивали прямоугольники утреннего света, но от этого она не становилась уютнее.

— Познакомьтесь, специальный агент Марти Грейндж, — сказал Флойд Браун.

Перед Кейт стоял крепко сложенный мужчина, похожий на Попая.[17] Рост примерно метр семьдесят пять. Рукава рубашки закатаны. Желтый галстук. Накрахмаленный воротничок, видно, туговат, потому что толстая шея покраснела. Он выпятил широкую грудь, как солдат, приготовившийся к строевому смотру, посверлил Кейт своими маленькими острыми глазками и шумно откашлялся.

— Слышал о вас.

— Надеюсь, только хорошее. — Кейт улыбнулась.

Он на улыбку не ответил.

— Агент Грейндж представляет Манхэттенское отделение ФБР, — пояснил Браун. — Он будет работать вместе с нами над расследованием этого дела.

— Великолепно, — отозвалась Кейт.

Самым примечательным в Марти Грейндже был его взгляд.

Он сфокусировал его на какой-то точке слева от Кейт, хотя смотрел на нее. Эту технику Марти разработал давно и успешно использовал в общении как с коллегами, так и с преступниками. Срабатывало одинаково хорошо. Люди чувствуют себя неуверенно, если не могут определить, куда направлен твой взгляд.

Чтобы предварительно оценить Кейт, ему понадобилось меньше минуты. Женщина, несомненно, толковая, носит дорогую одежду и очень самоуверенная. Конечно, Грейндж изучил ее досье и знал всю подноготную. Начиная от дел, которые она расследовала, работая в полиции, и кончая ее успеваемостью в начальной школе и фамилиями учителей. Он также ознакомился с досье на ее отца и всех родственников-полицейских. Знал подробности самоубийства матери, неизвестные ей.

Любимый девиз Марти Грейнджа: «Знание — сила».

Еще раз посмотрев на Кейт, он присовокупил к списку уже отмеченных недостатков еще один. Слишком красивая.

Совещание группы сегодня было посвящено трем картинам, оставленным на месте преступления. Они лежали на столе, обернутые в прозрачный пластик. Номер внизу соответствовал номеру дела.

Кейт достала из сумочки лупу и положила на стол. В этот момент дверь распахнулась. В комнату влетел слегка запыхавшийся психоаналитик-криминалист ФБР Митч Фримен с массивным портфелем в руке.

— Я опоздал?

— Да, — подтвердил агент Грейндж.

Митч кивнул Кейт:

— Рад вас видеть. И… — его улыбка растаяла, — примите соболезнования.

— Я тоже рада вас видеть, — сказала Кейт и сразу же повернулась к картинам. Ту, что оставили рядом с ее умирающим мужем, она видела в первый раз.

Однако прочь эмоции! «Я не имею на них никакого права. Это просто вещественное доказательство по делу. Картина. И все. Картина. Картина. Картина. За моим поведением сейчас наблюдают все. А Грейндж, конечно, с особым интересом».

Она откашлялась.

— Итак, прежде всего позвольте отметить существенные различия картин из Бронкса и… хм… назовем ее картиной из центра. — Голос ровный, спокойный. Кейт удивлялась, как это у нее получается. — Во-первых, в отличие от картин из Бронкса, та, что из центра, на подрамнике. — Она приподняла картину, чтобы все увидели. — Подрамник куплен в магазине. Сзади есть штамп. Художник грамотно обрезал и закрепил холст. И сам подготовил его. Видите, края коричневые, а основная часть загрунтована.

— Как вы сказали? — спросил Грейндж.

— Холст обработан специальной грунтовкой, — ответила Кейт. — Это титановые белила с добавлением акриловой смолы и воды. Грунтовка предотвращает коррозию холста под воздействием масляной краски, а также прочие негативные явления.

— Значит, это художник, понимающий толк в ремесле, — подал голос Браун.

— Да, — согласилась Кейт. — Но это азбука профессии. — Она взяла лупу и всмотрелась в то место, где грунтовку не покрывала краска. — Художники прошлого применяли в качестве грунтовки свинцовые белила. Но они довольно ядовиты, и сейчас их используют немногие. Я полагаю, что здесь титановые белила, но это должны подтвердить в лаборатории. Если окажется, что художник взял свинцовые белила, то зона поиска существенно сузится.

— А грунтовка на титановых белилах у всех одинакова? — спросил Перлмуттер.

— Существует несколько сортов, отличающихся главным образом количеством воды. В более дешевые ее добавляют больше. Но есть и другие добавки. А теперь взглянем на одну из картин из Бронкса. Здесь нет подрамника, это мы уже отметили. Но холст другой, проданный уже загрунтованным.

— Зачем художнику грунтовать самому, если продаются уже готовые к работе? — осведомился Грейндж.

— Настоящие профессионалы делают это сами или поручают помощнику, если имеют такую возможность. Художник решает, сколько наложить слоев титановой грунтовки. Причем каждый слой шлифуется, чтобы грунтовка была идеально ровной. — Кейт взяла другую картину из Бронкса, уличный пейзаж. — Тут то же самое. Готовый холст без подрамника.

— Зачем же он сам грунтовал холст для картины из центра, если прежде обходился готовыми?

Кейт кивнула.

— Хороший вопрос, агент Грейндж. Думаю, это потому, что картину из центра писал другой человек.

— Вы хотите сказать, что действуют два разных преступника? — Каменное лицо Грейнджа совсем застыло.

— Я утверждаю лишь то, что картины из Бронкса и из центра писали разные художники. Картины различаются также и манерой исполнения. — Используя ручку лупы как указку, Кейт показала на картину из центра. — Здесь не видны мазки. Краска наложена очень тонко, либо мягкой кистью, например собольей, либо с пенным наконечником, или даже губкой. Тогда как на этих, — она сделала жест в сторону картин из Бронкса, — художник использовал кисти из щетины. Краска наложена грубо, отчетливо видны мазки. — Кейт посторонилась, чтобы дать возможность всем внимательно осмотреть картины. — Но конечно, самое существенное различие — это цвет. На картине из центра цвет реальный. Бананы желтые. Яблоко красное. А на картинах из Бронкса цвет сильно искажен.

Кейт достала из сумочки книгу «Искусство Эрнста Людвига Кирхнера». Открыла в одном из мест, отмеченных закладками, показала.

— Увидев в первый раз картины из Бронкса, я вспомнила Кирхнера. Видите, какие у него цвета. — На картине «Муки любви», репродукцию которой демонстрировала Кейт, была изображена женщина, разумеется, не в реалистической манере. Наполовину черно-белая, наполовину смесь ярко-синего с кроваво-красным.

— Почему у нее синее лицо? — спросил Браун.

— Кирхнер был членом группы немецких художников-экспрессионистов; она называлась «Ди Брюке», что означает «Мост». Они не только искажали форму, но и цвета, отображая тем самым то, что наболело на душе. Работали в состоянии крайнего возбуждения. Отсюда всевозможные уродства и искажения.

— Не понимаю, что в этом интересного, — задумчиво проговорил Браун.

— Моя задача не в том, чтобы вы полюбили живопись немецких экспрессионистов, — сказала Кейт. — Я хотела показать вам работу художника, чья манера напоминает ту, в какой сделаны картины из Бронкса. Как видите, в экспериментах с цветом нет ничего необычного.

— Наш клиент мог видеть картины этого немца? — поинтересовался Грейндж.

— Да. В нью-йоркских музеях есть несколько его картин. Но совсем не обязательно, чтобы он подражал ему. Глядя на картины Кирхнера, несмотря на все искажения, видишь, что они написаны опытным, зрелым художником. А эти, — Кейт бросила взгляд на картины из Бронкса, — слегка напоминают Кирхнера лишь цветом. Но я убеждена, что их написал дилетант. К тому же по краям здесь идут какие-то каракули. Кстати, на картине из центра этого нет. Она написана полностью в реалистической манере, опытной рукой. Художники, несомненно, разные.

— Вы уверены в этом? — спросил Грейндж.

— Абсолютно. А разве у вас есть сомнения, агент Грейндж?

Ему не понравилось, с каким вызовом Кейт произнесла эти слова, но он решил пока не обращать внимания.

Кейт наклонилась к картинам из Бронкса. Мужчины сделали то же самое.

— Смотрите, контуры облаков на этой картине обведены угольным карандашом, а на другой фрукты. Значит, он делал предварительный набросок. А вот на картине из центра этого нет. — Она показала. — Хотя писал ее художник быстро (думаю, не больше трех часов), но уверенно. — Кейт опять переместилась к картинам из Бронкса. — Итак, картину из центра писал профессионал, а эти две — любитель, нигде не учившийся.

— Боже! — воскликнул Браун. — Неужели второй убийца задумал имитировать манеру маньяка из Бронкса?

— А если предположить, что убийца хочет сбить нас со следа? — произнес Митч Фримен, вглядываясь в картины. — И намеренно написал последнюю более профессионально?

— Не думаю, — ответила Кейт. — У каждого художника свой почерк. Зайдите как-нибудь на занятия живописью, и вы увидите двадцать студентов, работающих над одним и тем же натюрмортом или моделью. Но все работы разные, хотя объект один и тот же. Композиция, мазки и, конечно, цвет. Нет двух людей, которые видели бы цвет совершенно одинаково. Цвет — категория субъективная. Вне зрителя его не существует.

— Как это? — удивился Грейндж.

— Вот ваша рубашка, агент Грейндж, выглядит голубой, поскольку молекулярная структура красителя такова, что он поглощает все другие цвета спектра, кроме голубого. Цвет — это результат разложения света. — Полгода назад, начав готовиться к передачам, посвященным цвету, Кейт прочитала много книг на эту тему и консультировалась с известными учеными. — Ваша рубашка сама по себе бесцветная. Цвет появляется только тогда, когда она освещена.

— То есть розовые облака на этой картине, — вставил Перлмуттер, — на самом деле не розовые?

— Они розовые, потому что мы ощущаем их таковыми. Благодаря процессам, происходящим в коре головного мозга. Свет раздражает нервные окончания клеток в глубине глаза. Так называемые палочки и колбочки. Палочки генерируют черное и белое. Колбочки — остальные цвета. Они подают сигналы в соответствующие участки коры головного мозга, в результате чего мы видим цвет.

— Зачем же этому дилетанту из Бронкса понадобилось так искажать цвет? — спросил Перлмуттер.

— Пока не знаю, — ответила Кейт. — Тут может быть много причин. Возможно, захотел поэкспериментировать. Или за этим кроется какая-то символика.

— По-вашему, красное небо и розовые облака что-то означают? — подал голос Браун.

— Не исключено, — ответила Кейт.

— А что, если это неудачное подражание Гогену? — проговорил Перлмуттер тоном прилежного студента.

— Вряд ли. Гоген использовал чистые простые цвета, потому что изображал чистую простую жизнь. Таити, Мартиника. А здесь… даже намека нет на символику. — Кейт вернулась к картине из центра. — Теперь я не сомневаюсь, что это написано кистями с пенными наконечниками или небольшими губками. И обратите внимание, белых мест на вазе кисть не касалась. Просто оставлены участки белой грунтовки.

— Зачем? — спросил Браун.

— Ну, это такая манера живописи. Мне это кажется чем-то знакомым, но… в общем, не знаю. — Вздохнув, Кейт повернулась к картинам из Бронкса. Передала лупу Грейнджу. — Смотрите, вот здесь. Под слоем краски какие-то слова. Это нужно просветить рентгеном. И на краях тоже что-то есть. Возможно, тоже слова, написанные одно поверх другого, так что разобрать ничего нельзя. — Кейт вгляделась в картины. — Во-первых, нужно увеличить эти участки. А во-вторых… — она вернулась к вазе с голубыми полосками, — хотя здесь я не вижу никакого намека на слова, все равно рентгеновскому анализу следует подвергнуть все три картины.

— Согласен, — сказал Грейндж. — Я немедленно отправлю их в Квонтико.

Кейт положила ему на предплечье ладонь:

— Мне хотелось бы иметь их под рукой, потому что… неприятно об этом говорить, но если у нас появится еще одна картина, будет с чем сравнивать.

Грейндж сидел не шелохнувшись, искоса поглядывая на руку Кейт.

— Браун, вы можете сделать это здесь?

— Конечно. Лаборатория прямо в этом здании, внизу. И рентгеноскопия — не такой уж сложный анализ. Заведующая нашей лабораторией Эрнандес займется этим сейчас же. Она уже проверила картины на наличие отпечатков пальцев и инородных частиц.

— Что-нибудь нашли? — спросил Грейндж.

— Никаких отпечатков, волос и прочих фрагментов. Преступник орудовал в перчатках.

— Ладно, — сказал Грейндж. — Картины пока останутся здесь. А потом я все равно пошлю их в Квонтико. Двойная проверка не повредит.

— Нет проблем, — отозвался Браун.

Грейндж встал. Ладонь Кейт соскользнула с его руки. Он этого и добивался, потому что ее прикосновение мешало ему сосредоточиться.

— Но если мы имеем дело с подражателем, то есть с двумя преступниками, не лучше ли нам разделить дела? — Грейндж бросил взгляд на Кейт. Хотелось сказать: «Знаешь что, иди-ка домой. Больше тебе здесь нечего делать». Но вчера он беседовал с Тейпелл, и она заявила, что Макиннон будет участвовать в расследовании до тех пор, пока Управление полиции Нью-Йорка проводит его совместно с ФБР.

Брауну не очень нравилось, что Грейндж распоряжается на его территории, но он ничего поменять не мог.

— Я предлагаю пока оставить все как есть, — проговорил он. — Так будет проще и, кстати, дешевле. По крайней мере пока мы не получим доказательств, что действительно в Бронксе и центре действуют разные преступники.

— Пожалуй, вы правы, Браун, — отозвался Грейндж, как всегда, глядя мимо собеседника, а затем изложил свой план расследования. Кейт заметила, что Браун притворяется, будто слушает. Сосредоточенно сдвинул брови, кивает. Но она знала, что шеф Особого манхэттенского отдела по расследованию убийств наверняка будет поступать по-своему.


После окончания совещания Кейт осталась в комнате одна. Во всем теле она ощущала какую-то странную легкость. Ей было почти хорошо.

Как же такое возможно?

Это все потому, что она победила себя. Заставила себя работать, спокойно смотреть на эту картину — оставленную рядом с умирающим мужем, — анализировать ее.

Картину, которая теперь навсегда будет связана с гибелью Ричарда, несомненно, написал другой художник. В этом она не сомневалась.

Кейт знала, что не успокоится, пока не найдет убийцу и не заставит его заплатить. Отныне это стало единственным стимулом ее жизни.

Она еще раз прошлась лупой по поверхности натюрморта с вазой в голубую полоску. Что-то в этих незакрашенных белым участках холста казалось ей знакомым.


— Вот результаты анализов. — Эрнандес положила на стол Брауна папки. Ее пышную фигуру обтягивал лабораторный халат. Заведующей криминалистический лабораторией на вид можно было дать лет тридцать пять. Темно-каштановые волосы небрежно зачесаны назад, поскольку большую часть времени она прятала их под специальным полиэтиленовым беретом.

Браун подвинул к себе папки и хмуро указал на стул.

Эрнандес села.

— Итак, преступления в Бронксе практически идентичны. Глубокие ножевые ранения. Поражены легкие и сердце. Жертвы умерли очень быстро. Преступник использовал по крайней мере три различных ножа. Короткий охотничий, тонкий стилет и зазубренный для проникновения сквозь ребра. Очень эффективная работа. Преступник хорошо подготовился.

— Но для того, чтобы убить, достаточно одного ножа. Разве не так?

— Нет вопросов. Кажется, будто он что-то искал внутри жертв. — Эрнандес пошевелилась, сильно скрипнув стулом. — При этом нет ни признаков пыток, ни следов избиения. Обычно маньяки берут с собой какие-то трофеи. Отрезают соски, большие половые губы и тому подобное. Здесь этого нет. Преступник вскрывал жертву, а что потом — неизвестно.

Браун тяжело вздохнул.

— А Ротштайн?

— На третьей странице указано предполагаемое оружие. — Эрнандес подождала, пока Браун найдет соответствующее место в отчете. — Только один нож, по моим предположениям, автоматический пружинный. На жертве сделано два разреза. Вертикальный, от лобка вверх до окончания грудной клетки. Дальше резать помешали кости, и ему пришлось извлечь нож, а затем он сделал горизонтальный разрез посередине, так что получился большой знак плюс. Раны довольно чистые и глубокие. Но сердце и легкие не затронуты. — Она откашлялась. — Когда преступник тащил жертву по переулку, часть кишечника выпала.

— Боже правый! — Браун перебрал фотографии. Голое тело Ричарда Ротштайна, разбитое на фрагменты.

— По заключению медэксперта, — продолжила Эрнандес, — жертва некоторое время была жива.

— Послушайте меня, Эрнандес. — Браун схватил ее за руку. — Макиннон не должна это видеть ни при каких обстоятельствах. Вы меня поняли?

— При чем тут я? — Она вырвала руку. — Это зависит от вас. Копия отчета есть еще у Тейпелл. Что касается меня, то я ей, конечно, ничего не покажу.

Браун кивнул:

— Правильно.

Он был знаком с Ричардом. После ликвидации Живописца смерти Кейт несколько раз приглашала его с женой на ужин, и ему очень понравился живой, обаятельный адвокат, выросший в бедной семье в Бруклине. Мысль о том, что он лежал, медленно умирая, в грязном проходе с выпущенными наружу кишками, приводила Брауна в отчаяние.

— Откройте, пожалуйста, вторую страницу, — сказала Эрнандес. — Там сказано, что у жертв из Бронкса рты были заклеены пленкой. Ею же обмотаны руки и ноги. Нам удалось обнаружить на внутренней стороне пленки несколько волосков и волокон, принадлежавших жертвам, кроме двух. Скорее всего, их оставил преступник. Сделана спектрометрия и газовая хроматография, так что если вам удастся его задержать, то идентифицировать не составит труда.

— Прекрасная работа, — похвалил ее Браун. — Теперь осталось только найти преступника. А у Ротштайна рот тоже был залеплен пленкой?

— Нет. Его оглушили. Судя по размерам и форме раны на виске, ударили стволом пистолета. Думаю, когда преступник резал его, он был без сознания.

— Хоть это хорошо, — сказал Браун. — Но зачем резать, если есть пистолет?

— Понятия не имею.

— Какие-нибудь отпечатки найдены?

— Нет. В проходе, где обнаружили тело, искать их было бесполезно, а в офисе мистера Ротштайна отпечатки пальцев принадлежат только ему и его сотрудникам. Преступник орудовал в перчатках.

Браун закрыл папку Ричарда Ротштайна. Хватит.

— А в Бронксе?

— Следов много. С помощью нингидрина выявили два отпечатка пальцев в перчатке на репродукции картины Гогена, которую принесла Макиннон. Они, несомненно, принадлежат преступнику, потому что вряд ли жертва носила дома перчатки.

— Но что нам даст отпечаток в перчатке?

— Если преступник коснулся лица, то могут быть обнаружены следы его пота. Я проведу еще анализ на ДНК.

— Сколько на это уйдет времени? — спросил Браун.

— Несколько дней.

— Что-то еще есть по Ротштайну?

— На верхней части обуви обнаружены царапины и потертости. Значит, его тащили лицом вниз… что привело к интенсивной потере крови.

— А разве человек вообще способен жить, если половина кишок вывалена наружу?

— Способен, — спокойно ответила Эрнандес. — Некоторое время. Но сильная кровопотеря и болевой шок наверняка повергли его в кому.

— Слава Богу, — сказал Браун, — хотя бы не мучился. — Будь у него возможность, он сообщил бы об этом Макиннон.

— Я могу идти? — спросила Эрнандес.

— Да. Спасибо.

Браун забросил сцепленные пальцы за голову и откинулся на спинку кресла. Совершенно ясно: в центре действовал другой преступник.

В Бронксе маньяк зарезал женщин сразу, а потом производил манипуляции с различными ножами. Ротштайна вначале оглушили, а затем зарезали. Очевидно, преступник оставил рядом с трупом картину, чтобы имитировать действия маньяка в Бронксе. К тому же Макиннон доказала, что картины написаны разными художниками. Вездесущие репортеры, к счастью, не знали, какие именно картины обнаружили в Бронксе. Было известно только, что это городской пейзаж и натюрморт. Вот убийца Ричарда и прокололся.

Браун сделал несколько заметок для беседы с шефом полиции Тейпелл. Потер виски. Опять начинала болеть голова. Наверное, пора уже самому купить экседрин, а не просить у Макиннон.

Он знал, что скажет начальница. Его отдел должен форсировать расследование, чтобы как можно скорее получить какие-то ощутимые результаты.

И еще Браун знал, что Макиннон права. Если бы кто-то поступил так с его женой или дочерью, он бы ночей не спал, пока не вырвал у этого подонка сердце.


Глава 9 | Дальтоник | Глава 11