home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



4

Персини вся была сложена как из острых углов, которые не смягчала даже женственность. Когда она надевала платье с короткими рукавами или широким вырезом, кости стыдливо выступали на ее запястьях и шее. Маленькие груди торчали из-под камеза, словно виноградины. Однако головка Персини была миловидна: нежные ушки, резко очерченные скулы, потрясающе выразительные брови — перевернутые «V» над зыбкой глубиной больших карих глаз.

Ее взоры то и дело обращались украдкой в сторону Карама и Сарны. Персини с завистью подмечала, как им хорошо вместе. Она сравнивала их отношения с неловким и затянутым знакомством, которое все еще происходило между ней и Сукхи. Если вычесть визиты, которые он наносил ей перед свадьбой, то Персини могла по пальцам пересчитать те дни, когда муж был дома. Большую часть своей супружеской жизни Сукхи проводил в иных удовольствиях. Он неделями пропадал на диких сафари и возвращался, сияя победной улыбкой и нагруженный мясом: олениной, куропатками и цесарками. Только тогда Персини и видела мужа достойным своего имени — сукхи, счастливым. Ну почему он не чувствует той же страсти к ней, почему не она — его трофейная добыча? Проходили дни, и Сухки становился дукхи, несчастным. В тревоге и печали он вновь покидал родной дом.

В его отсутствие Персини собирала темные бобы, чтобы вести счет своему одиночеству. Каждый прожитый без мужа день она складывала в нержавеющую банку, припрятанную в шкафу. В бобах она находила утешение, надежду, что Сукхи скоро вернется, ведь с тех пор как он уехал, прошло уже столько дней! Со временем банка начала переполняться, и каждое зернышко в ней было молчаливым упреком Сукхи и жестокой судьбе. Много лет спустя, когда семья стала собирать вещи, чтобы навсегда покинуть этот дом, бобы были всюду. Блестящие красно-коричневые овалы выпадали из ящиков и складок одежды, из носков и карманов. Домашние недоумевали, а Персини молча смотрела, как они собирают и выбрасывают вместе с хламом свидетельства тысяч дней, прожитых в одиночестве и бесконечных слезах. Даже птицы, почуяв затаенную в зернах обиду, не клевали их, а земля так и не смогла их взрастить. Подобно женщине, собравшей эти бобы, они высохли изнутри и умерли.

В те дни, когда Сукхи возвращался с охоты, они все равно не были вместе, разве что за обедом. А наедине друг с другом оставались только перед сном. Кто-то считает, что в отношениях между людьми важно не количество времени, а его качество. Что ж, в этом смысле оно не было потрачено даром: Персини скоро забеременела. «Какой счастливый брак, просто благословение свыше! А ты времени не терял, а, Сукхи? Молодец! Яблоко от яблони недалеко падает».

Мужская сила Баоджи у всех вызывала восхищение. Он стал отцом десятерых сыновей! Правда, высокая смертность немного подпортила его рекорд, и в живых осталось только шестеро. Люди шутили: «Помашешь над головой бельем Фауджи Сингха и через девять месяцев родишь мальчика!»

Итак, Сукхи, прекрасный охотник, доказал, что и муж из него хоть куда. Подумаешь, Персини не знает, какое у него любимое блюдо, а разговор между супругами длится не больше двух минут — все это сущие пустяки! Главное, у них будет ребенок, а значит, и брак удался.

Персини замечала, как Карам искал любой повод, чтобы прикоснуться к Сарне. Несколько раз в день он с непонятной целью брал у жены ключи, которые та прятала в лифчике, и крепко сжимал их в руке, а однажды Персини увидела, как Карам благоговейно вдыхает их Мускат.

Прежде она никогда не видела такой пылкой любви. Для нее всякие человеческие отношения основывались на уважении и соблюдении внешних приличий. Любовь Сарны и Карама открыла ей глаза и причинила боль, потому что теперь Персини осознала, сколь далека от счастья ее супружеская жизнь. Зависть всегда неразумна. Да, Персини завидовала гармонии между молодыми, однако скрежетать зубами от злости ее заставляла иная мысль: это счастье могло достаться ей. Она могла выйти замуж за Карама. Они были знакомы с детства. Увы, ее родители не обратились вовремя к его семье, и Карам уехал в Индию…


На самом деле отношения между Карамом и Сарной вовсе не были столь безоблачными, как думала Персини — никому не ведомо, какие недомолвки и ссоры связывают двух людей. Но, без сомнения, они любили друг друга. Иначе Сарна не держалась бы так за Карама, а он не потворствовал бы ей против собственной воли. Последнее обстоятельство подчас делало его жизнь в Найроби невыносимой.

Почти каждую ночь, перед тем как заняться любовью на узеньком матрасе, они ссорились.

Сарна регулярно корила мужа за то, что он согласился жить на кухне:

— Как ты мог? Почему не отказался?

— Это бы ничего не изменило. — Карам пробежал пальцами по ее волосам и вдохнул запах еды, которую она готовила весь день. — Если Биджи что-то задумала, ее не переубедишь.

— Твой брат большую часть времени охотится и не бывает дома, — продолжала Сарна. — Мы живем здесь несколько месяцев и почти его не видели! Персини досталась целая спальня, а мы теснимся на кухне, как бедные родственники. — Она подняла голову — ей почудился какой-то шорох у двери, но все было тихо. — Ты бы видел глаза Персини, когда я захожу в ее комнату, чтобы положить что-нибудь в сундуки. Это кинжалы, говорю тебе, кинжалы!

— Просто у нее такой взгляд. Она вовсе не желает тебе зла. — Карам попытался отвлечь жену, расцеловав созвездия маленьких порезов, ожогов и царапин на ее руках — побочные эффекты кулинарных опытов. К каждой ранке он прикладывался сильнее, чем к предыдущей, и угадывал их происхождение. Вот эта, на указательном пальце, прошептала ему, что Сарна резала курицу. Крошечный ожог зашипел на языке воспоминанием о раскаленном горчичном масле.

Если Караму удавалось отвлечь Сарну, в следующую ночь она вновь принималась за свое.

— Сколько еще мы будем здесь жить? Сил моих больше нет. Я не привыкла к таким условиям, мой отец был старший офицер округа! — жаловалась она. — Разве это жизнь? И днем, и ночью — кухня-кухня-кухня.

Карам молча слушал ее и покрывал поцелуями до тех пор, пока она не сдавалась.

Через несколько месяцев Сарна изменила тактику. Вместо того чтобы подчеркивать, как ей плохо, она стала жалеть Карама.

— Хаи, Джи, разве так можно? — приговаривала она, массируя его голову, чтобы облегчить мигрень. — Ты самый старший сын, ты оплачиваешь счета — и спишь на полу в кухне! Это несправедливо. Они над тобой издеваются.

Карама поразили эти слова, и он не нашелся с ответом. Ему никогда не приходило на ум так повернуть дело. А Сарна тем временем продолжала сетовать на несправедливость.

— Кто ты такой, в конце концов? — осмелела она. — Человек или мышь? Нас скоро выселят на задний двор. А когда Мандип женится? Ему уже подыскивают невесту. Только подумай, Джи! Что будет, когда у нас родится ребенок? Нельзя сидеть сложа руки, надо что-то предпринять.

Карам забеспокоился. Он всегда старался поступать правильно, помнить об ответственности, а за это с ним обращаются как с последним простофилей!

— Сделай что-нибудь. Пообещай, что скажешь Биджи. — Сарна свернулась калачиком и уперлась в Карама. — Обещай, Джи-и-и! — Она нарочно растянула свое ласковое обращение.

Карам пообещал и решил в этот вечер не передавать жене слова Биджи о том, что у Сарны слишком глубокий вырез на шалвар камезе. «Какой срам! — заявила мать. — Вели ей одеваться попристойнее. В доме полно мужчин, нужно соблюдать приличия».

Караму камез показался вполне безобидным, но он промолчал и извинился за Сарну, пообещав ее отругать. А сейчас понял, что не вынесет очередной ссоры и слез, которые вызовет его упрек. Подобные дилеммы возникали перед Карамом все чаще и чаще. Биджи и Сарна увидели в нем боксерскую грушу: они вбивали в него свои заботы и обиды, а он принимал удары с двух сторон, трясся в ответ, а потом снова замирал в нерешительности, ничего не сказав ни жене, ни матери.

Карам обещал Сарне новую жизнь, не имея ни малейшего представления о том, как все изменить. Он и помыслить не мог о ссоре с родителями. Уехать с Сарной нельзя — так не делается. Перебраться всей семьей в дом побольше тоже не получалось — где взять деньги? Карам и так отдавал родителям почти весь заработок. Вернувшись из Индии, он сразу же устроился мелким чиновником в министерство финансов, потому что Биджи и Баоджи недвусмысленно дали понять, как туго им пришлось без него. Мандип получал мало, а Гуру еще не работал. Подстегиваемый чувством вины, Карам ухватился за первую попавшуюся должность. Он принял на себя бремя кормильца без вопросов и возражений, потому что нес его с пятнадцати лет.

Баоджи забрал Карама из школы прямо перед выпускными экзаменами. Конечно, он долго обдумывал этот шаг, хотя и не мог оценить образование по достоинству, ведь сам никогда и нигде не учился. Его заботило только одно: как свести концы с концами. И все-таки он понимал, что его сыну надо закончить школу. Преподаватели как один нахваливали Карама, да Баоджи и сам замечал, что тот постоянно сидит с книгой. Поэтому, когда растущей семье понадобилось больше денег, отец не сразу попросил о помощи старшего сына. Несколько недель он боролся с собой и принял решение только благодаря разумным доводам Биджи. «Работать должен Карам, — настаивала она. — Какой прок с Сукхи? Он уже достаточно взрослый, но ты прекрасно знаешь, что Карам намного надежней. А Мандип еще совсем ребенок. Не переживай так, садхарджи. Будь что будет».

Итак, Карам бросил школу и начал помогать Баоджи на стройках по всей стране: в Кисуму, Энтеббе, Тувете, Мачакосе. Они ехали туда, где была работа. Карам ее ненавидел, тяжелый труд казался ему унизительным, ведь он всегда мечтал стать инженером. И хотя родители лишили его этой надежды, он ни в чем их не винил — не то воспитание. Шрамы юношеских обид проявятся, только когда у Карама родятся свои дети. С неиссякаемым упорством он будет стараться, чтобы они отлично учились и получили высшее образование.


Школьный двор пустовал. Дети уже разошлись по домам, намеки на их присутствие сохранились только в следах на песке, где их резвые ножки оставили разводы и полосы. Прежде школа навевала на Карама грусть, ведь он мечтал и не мог здесь учиться. Теперь в его душе не было места сожалениям. Карам обошел здание и постучал в закрытую дверь, на которой была грубая надпись белой краской: «Лахвиндер Сингх».

Длинная вереница муравьев проводила Карама в комнату. Они вылезли из щели в полу рядом с входом, обошли ворох бумаги под письменным столом, перебрались через черный отмерший ноготь на ноге Лахвиндера Сингха и с жадностью накинулись на конфетную обертку, валявшуюся поблизости.

Лахвиндеру Сингху не было дела до муравьев. Всосавшись в лимонный леденец, он проверял школьные сочинения и чесал веснушчатый нос. На нем был синий тюрбан огромных размеров. Когда дети играли во дворе и начинался дождь, то все они толпились вокруг учителя и прятались под этим тюрбаном, как под зонтиком. Красно-коричневая вязаная кофта обтягивала внушительный живот Лахвиндера в любое время и в любую погоду. В больших мешковатых карманах было полным-полно конфет. «Счастливые карманы» — так называли их дети, потому что всякий раз, залезая в них, доставали любимое лакомство.

— Учитель-джи? — Карам засунул голову в щель между дверью и косяком.

Лахвиндер Сингх поднял глаза.

— О, Карам! Как я рад тебя видеть! Заходи, садись. — Он принялся убирать бумаги с единственного стула в крошечной комнатушке, заваленной книгами и изображениями сикхских гуру. Уже долгие годы учитель писал трактат о сикхизме. Он встал и похлопал гостя по плечу, искренне радуясь его визиту. Карам был одним из лучших учеников школы, и Лахвиндер очень переживал, когда отец забрал мальчика.

— Давненько тебя не видел! — Он снова сел и сунул леденец за левую щеку. — Когда ты заходил в последний раз? Два или три года назад? Прямо перед отъездом в Индию.

Карам неловко кивнул — ему стало стыдно, что он так давно не навещал учителя.

— У тебя все хорошо? За книгами пришел? — Лахвиндер нащупал языком конфету.

— Я бы очень хотел взять у вас что-нибудь, но, боюсь, мне некогда читать, — отвечал Карам, В последние дни у него не было времени даже подумать. Ему стало тесно среди людей и их постоянных недовольств. — Я пришел за советом. — Он часто навещал Лахвиндера после того, как бросил школу. С помощью учителя Карам продолжал образование, а вечерами они вместе обсуждали его успехи — что это было за время! Даже когда Карам вырос из школьных учебников, он все равно приходил поговорить о религии или политике, а Лахвиндер непременно давал ему какую-нибудь книгу. На этот раз Карам заглянул по личному делу и поэтому не знал, с чего начать.

Учитель, почувствовав это, предложил ему леденец, Когда Карам отказался, стало понятно, что дело серьезное.

— Я женился. — Карам провел пальцем по блестящей пряжке на ремне. Вчера он десять минут ее чистил. — Почти год назад. Моя жена беременна и скоро родит.

— Да-да, я слышал. Поздравляю! — Лахвиндер разжевал конфету. Карам говорил быстро и отрывисто — видимо, очень тревожился. — На тебе теперь столько забот, столько ответственности… Семья, брак, дети — все это может заполнить твою жизнь доверху. Надо бороться, чтобы освободить в голове хоть немного пространства для самого себя. Теперь ты понимаешь, почему я провожу здесь так много времени. — Учитель обвел рукой комнату. — Как же мне повезло с этим местом! Жена с ума сходит, зато я доволен и спокоен. Уже давно я решил, что мой здравый ум важнее ее — в конце концов, кто из нас пишет историю сикхизма?

— Я познакомился с ней в Индии. С женой. — Карам скрестил ноги.

— Да, мы с твоим Баоджи беседовали в гурудваре. Они очень беспокоились — несколько месяцев от тебя ни слуху ни духу. Молились неустанно. Я понимаю, ты попал в беспорядки, связанные с разделением Индии. Недавно Фауджа рассказывал мне что-то о фотографии… Любопытно, — Лахвиндер улыбнулся.

Карам дернул себя за мочку уха и нахмурился. Да они всем в округе разболтали об этом снимке! Нашли, чем гордиться!

— Ее сделали в Лахоре. Я тогда был в лагере для беженцев, лицом к лицу столкнулся с болью и унижением. Мне пришлось смотреть, как страдаютлюди. Потом я заболел и несколько месяцев лежал без сознания, многое пропустил. Мне задают вопросы, а я и ответить толком не могу. Хотят, чтобы я описал происходящее, а мне нечего сказать. Всеобщее насилие? Даже не спрашивайте. 15 августа 1947-го? Понятия не имею. Да, я побывал там, но не обладаю и крупицей знания о событиях. Такое чувство, будто мне было предначертано страдать, а судьба сжалилась и позволила забыть о самом худшем. Терзает меня только одно: как связать между собой обрывки воспоминаний?

Учитель молчал. Он сунул палец в рот и соскреб остатки сахара с зубов.

— Полагаю, ты не один терзаешься. Многие теперь пытаются найти смысл в том, что случилось, — наконец промолвил он. — И я не исключение — давно хочу понять, чем все это обернется для Индии и сикхизма. Напрасная трата времени! Еще слишком рано, чтобы делать какие-то прогнозы. В Индии до сих пор беспорядки, насколько мне известно. И, честно говоря, мысли меня посещают безрадостные. — Лахвиндер сжал в кулаке бороду. — Думаю, мы, сикхи, в этой войне проиграли. У мусульман теперь есть Пакистан, у индусов — Индостан, а как же мы? Где наш Халистан? Очередной неудачный поворот в истории унижений. Славные дни махараджи Раджита Сингха давно минули. Знаешь, он ведь это предвидел. Умирая, он сказал: «Скоро всю карту Пенджаба зальет красным». Он, конечно, имел в виду англичан. Все завоеванные земли они помечали красным цветом. Однако пророчество Раджита Сингха сбылось дважды: сначала нас захватила Британия, а теперь Пенджаб обагрился кровью. — Учитель вздохнул и покачал головой. — Со времен великого махараджи мы, сикхи, опустились до междоусобиц и внутренних распрей. Мы сами стали себе заклятыми врагами.

Карам и раньше слышал эту тираду. Положение сикхов после смерти Раджита Сингха было излюбленной темой учителя. Он как-то сказал, что сможет закончить свой труд по истории только тогда, когда в жизни его народа наметится хоть какое-то улучшение. «Что ж, — подумал Карам, — с этим придется подождать».

— Порой мне кажется, судьба хотела меня унизить, — медленно проговорил он, — Потом я думаю — нет, быть такого не может. Просто надо лучше разобраться в случившемся, и тогда я почерпну что-нибудь полезное.

— Почему, Карам? — спросил Лахвиндер. — Почему в этом должна быть какая-то польза? Ведь ты не один страдал. Многим было еще хуже. Тебе никогда не приходило в голову, что ты оказался не в том месте и не в то время и спасся лишь по воле случая?

— Да, я и об этом думал, учитель, однако фотография все меняет, — Карам протянул ему газетную вырезку. — Почему здесь изображен я? Почему я представляю всех тех, кто страдал? Я выжил. Даже двоюродный брат, мой спаситель, погиб. Так почему именно мое лицо вошло в историю? Может, вы мне объясните?

Лахвиндер Сингх улыбнулся:

— Я не лучше тебя понимаю смысл происходящего, Карам. Любое свидетельство по своей природе неполно и недостаточно. Даже если бы ты запомнил все, что случилось в те дни, твоя версия событий была бы лишь одной из многих. Может, она бы яснее и точнее сложилась у тебя в голове, но я не уверен в этом. Важен не сам опыт, а твое понимание его. Любой человек старается найти смысл в событиях своей жизни. Ты ищешь его в том, что пережил в Индии.

— Возможно, хотя это не значит, что я не прав. Мой подход вполне обоснован. — Карам сложил руки на груди.

— Согласен, — мягко ответил Лахвиндер. — Стремление к пониманию и отличает тебя от других. Они пережили то же самое, но с готовностью включились в нормальный ритм жизни и все забыли. Я не пытаюсь отговорить тебя думать, Карам, я просто хочу, чтобы твои мысли немного прояснились. И еще. — Учитель-джи наклонился ближе к нему. — Не стоит ожидать, что ты найдешь в этих событиях некую непреложную истину. Соблазн велик, не думай, что в Индии ты получил решающий жизненный опыт. Ты должен быть готов к новым впечатлениям, ведь впереди столько всего! Зачастую определяющими оказываются не крупные события, а наоборот самые мелкие.

— Да, но… — с досадой перебил его Карам. — Понимаете, быть в Индии в такое важное, поистине эпохальное время и ничего не запомнить, совершенно ничего… не знаю, по-моему, судьба распорядилась слишком жестоко. Я не могу с этим свыкнуться.

— А ты не думал, Карам, что именно благодаря своему недугу ты и оказался частью истории? — предположил Лахвиндер. — Тебя била лихорадка, боль сковывала твое тело, а бред терзал разум… Все это было отражением более масштабной болезни, одолевшей Индию! Ты стал невольным зеркалом того хаоса и строчкой в истории.

— Учитель, разве для того, чтобы стать частью великих перемен, человек не должен хотя бы находиться в сознании? — Вытянутая рука Карама быстро сжалась в кулак, словно он поймал муху. — Вот о чем я сожалею и чего стыжусь больше всего — тогда я был несведущей жертвой, а теперь я несведущий уцелевший.

Лахвиндер покачал головой.

— Вероятно, — сказал он, — с историей всегда так: оценить важность мгновения можно лишь со стороны, когда смотришь на него из будущего.

Карам замолчал. Впервые в жизни он был совершенно не согласен с учителем. Ему стало неловко от этого противоречия, от понимания, что даже возраст и авторитет не имеют монополии на справедливость. Однако вслух он эту мысль не произнес — и подумать такое было стыдно, не то что сказать. Карам стойко придерживался мнения, что надо быть в сознании, если хочешь прочувствовать эпохальность происходящего. Словом, чтобы претендовать на историю, нужно четко понимать, что ты был ее частью, делал ее своими руками — пусть даже играл самую незначительную роль.

Пока Карам размышлял, ему в голову пришла идея, которая повлияет на всю его жизнь. История творится непрерывно и везде. Нужно только ее найти. Если он всей душой прочувствует какой-нибудь великий поворот, возможно, тупое чувство никчемности, преследующее его с самого возвращения из Индии, исчезнет. Он найдет истину. Однажды она застала его врасплох, теперь же он отыщет и поймает ее.


предыдущая глава | Имбирь и мускат | cледующая глава