home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



11

Комнаты на втором и третьем этаже дома, который купил Карам, сдавались в аренду. Внизу жили Рейнольдсы, армейский офицер в отставке и его жена, с ног до головы усыпанная бородавками. Из-за них дом на Эльм-роуд показался Караму особенно выгодным приобретением. Однако соседи были озлобленными ксенофобами. Они жили здесь со Второй мировой — как и многим вернувшимся с войны, государство предложило мистеру Рейнольдсу несколько комнат в пустом здании с очень низкой и фиксированной арендной платой. Так они и вели спокойное существование на Эльм-роуд, пока в дом не въехал мистер Сингх (так теперь звали Карама) с семьей. Жильцы были недовольны прибытием «коричневых» — те вели громкий и красочный образ жизни, который выплескивался из комнат первого этажа и поднимался наверх, смешиваясь с душком их застарелых надежд.

Мистер Рейнольдс ворчал всякий раз, когда видел на перилах свеженакрахмаленный тюрбан Карама. «Это не бельевая веревка, черт вас дери!» — кричал он со второго этажа. Миссис Рейнольдс жаловалась мужу, что эта семейка моется каждый день. Ее раздражал звук льющейся воды, да и сам ритуал казался бессмысленным. «Что толку — этих проклятых цветных никакой отбеливатель не возьмет!» — говорила она, угрюмо почесывая волосатую бородавку на щеке. Оба супруга ненавидели запах Сарниной стряпни. «Я вашу вонь чувствую даже на улице!» — заявлял отставной офицер Караму, а его жена добавляла: — «Она теперь в наших простынях, одежде, воздухе — никуда от нее не деться! Что за дрянь вы едите?»

Разумеется, Сингхи в долгу не оставались. Они исходили из принципа, что чем больше соседи бесятся, тем быстрее съедут. Поэтому, вместо того чтобы подстроиться под Рейнольдсов, они еще больше им докучали. Через несколько месяцев Сарна осмелела настолько, что поднималась на второй этаж с шипящей сковородой, в которой жарился острый перец или лук. Там она стояла минут пять, пока запах еды не проникал в комнаты жильцов. Детям позволили бегать по ступеням и верещать что есть мочи. Через два года Рейнольдсы съехали. Однако не крики детей и ароматы специй выгнали их из дома, а внушительный чек, который Карам раз в месяц нехотя вкладывал им в руки.

В мансарде на третьем этаже обитал совсем другой жилец. Прежний хозяин дома рекомендовал Караму не выселять его. «Он хороший, спокойный паренек. Живет у меня несколько лет, исправно платит — с ним никаких хлопот». Караму ни разу не пришлось подумать иначе. Чаще всего Оскар Навер тихо сидел в своей комнате, а если встречался с семьей сикхов, то неизменно был любезен и дружелюбен. В отличие от Рейнольдсов его манила удивительная жизнь этих людей. Запах Сарниной стряпни казался ему соблазнительным, а дети, порой заглядывавшие к нему, чтобы передать мамино угощение, были просто чудесные. С годами домашние полюбили Оскара и часто приглашали его пообедать или вместе выпить чаю. Они прозвали его ОК, хотя порой и сомневались, что у него действительно все в порядке. Зато каждый время от времени пробирался к нему в комнату и делился тем, о чем не мог поговорить с родными.


У Оскара был удивительный дар слушать. Что бы ни уловили его уши, он все запоминал слово в слово. Сквозь стены старого викторианского дома на Эльм-роуд он мог различать болтовню соседей и, точно радиоприемник, среди нескольких разговоров настраиваться на желаемый. А приложив немного усилий, мог разобрать и то, что не произносили вслух, тайные мысли. Оскар несознательно хранил все эти сведения: стоило ему взять ручку, как они выливались на бумагу, строчка за строчкой.

Он никогда не задавал вопросов, не выпытывал подробностей, не навязывал своего мнения. Люди перед ним открывались, говорили то, что вовсе не хотели, вдруг обнажая правду, которая изумляла их самих. Оскар принимал историю в первоначальном виде, версию рассказчика. Словно священник, выслушивал исповедь, но не отпускал грехи. Словно исследователь, собирал факты, но никак не мог сочинить собственную повесть.

Оскар коллекционировал разные истории: от друзей, знакомых друзей, знакомых друзей друзей, посторонних. Правдивые и вымышленные, новостные репортажи, сны, гороскопы. Затем он искал в них связь, общие звенья. Разрабатывал невероятно запутанные таблицы, в которых сюжеты пересекались и обвивали друг друга. Рисовал графики повторяемости тем и чувств. У него была карта мира, на которую он нанес все рассказы, стремясь получить целостный образ. Оскар мечтал найти универсальную историю, нить, связывающую все человечество, точку, где скрещиваются жизненные пути. А потом написать об этом книгу.

Сикхи, конечно, ничего не знали о намерениях Оскара. Он был летописцем всего и ничего, преследователем миражей, вором, незаметно крадущим людские слова. Если бы его знакомых спросили, как он выглядел, то они удивленно пожали бы плечами, потому что во внешности Оскара не было ничего примечательного. Вероятно, именно благодаря своей безликости он и терялся среди толпы, казался вечным и нестареющим: его история стиралась на фоне других, поэтому и сама жизнь прошла мимо Оскара, оставив его нетронутым.


Бог — в мелочах, так считают многие, Оскар же начал думать, что в мелочах — сюжет. Исходя из этого принципа, он взялся за коллекционирование историй. Да, каждая из них отличается своими подробностями, по сути же все они одинаковы. Оскар надеялся найти шаблон идеального рассказа, в котором все происходит как надо и каждый герой находит нужный ответ.

Если изучать звезды с помощью телескопа, то вскоре станет понятно, что за одной галактикой всегда открывается другая. Так и неразборчивое ухо Оскара обнаруживало новые и новые истории во всем их удивительном разнообразии. Поначалу это его восхищало. Как завзятый коллекционер, он старательно вносил их в каталоги. Для работы Оскар пользовался цветной бумагой — тысячи рассказов хранились в оттенках, ключ к которым был только у него. Истории уходили в прошлое психоделической россыпью тонов. Он начал с белого и кремового, постепенно переходя в пастельные — светлые страницы блистали в ожидании великих свершений. Потом Оскар взялся за смешанные цвета, которые отражали его неуверенность. С годами листы становились все ярче и темнее от жирного шрифта. Ближе к завершению коллекции, осознав тщетность всего предприятия, Оскар писал на черном, одновременно стирая свои истории.

Тысячи страниц заполняли комнату на Эльм-роуд. Архивы Оскаровых усилий хранились в бесконечных коробках из-под обуви, которыми он заставил стены своего жилища от пола до потолка. Проект оказался куда больше, чем он рассчитывал. Одни только подробности, мелочи переполняли его, и Оскар был вынужден признать, что если книги прекрасно помещаются в обложки, то истории людей разместить по ящикам не так просто. Жизнь не всегда приобретает четкую структуру, на которой можно построить теорию: порой на канву сюжета выливаются чувства, и мельчайший нюанс способен изменить все.

Изначальный замысел Оскара предполагал создание гигантской картины, во всех мелочах отражающей простой и чудесный образ. Теперь он осознал, что за годы работы собрал слишком много подробностей и за ними не видно четкого изображения. Но все-таки иногда он по-прежнему думал, будто его истории накладываются друг на друга и вскоре из них получится ясная и глубокая реальность, постмодернистская проекция, подобная трехмерным картинкам, которые сначала выглядят мешаниной красок, а под верным углом обзора обретают те или иные очертания.

Оскару пришлось в это поверить, потому что коллекционирование историй превратилось для него в пагубную привычку, стало его единственным занятием, причиняющим мучительную боль — ведь с каждым днем он все тверже убеждался в мысли, что трудится зря. Иногда он с ужасом обозревал кипы исписанной бумаги и понимал: в коробках хранятся не сюжеты и не характеры, а лишь жалкие клочки его навязчивых идей. Истории прямо на глазах теряли свою ценность и обращались в ничто. Однако в минуты совершенного покоя, обычно среди ночи, когда весь город мирно спал, в комнате можно было различить едва слышный шелест, тихое бормотание, точно все рассказы сами находили связь друг с другом и просили, чтобы их привели в надлежащий порядок. Тогда Оскар вновь чувствовал за собой правоту, хотя не переставал терзаться, потому что не мог подобрать слов и связать сюжеты воедино.

Он не позволял себе долго размышлять над своей неудачей. Говорил, что его дело — записывать, и больше ничего. Лишь во сне Оскара преследовали муки совести: коллекция вдруг оживала и набрасывалась на хозяина. Он не хотел принимать на себя ответственность за собранные истории и верил, что только с помощью нейтралитета содержит их в порядке. Такова природа жизненных сюжетов: не успеешь оглянуться, как тебя уже затянет в их омут. Вот почему Оскар никогда не вмешивался в происходящее. Это удавалось ему до тех пор, пока в доме не поселилась семья сикхов.


Больше всего на свете Сарна не выносила тишины — символа ее одиночества. Где плеск воды, разносившийся по дому, когда их служанка Вамбуи мыла полы, где ее песни на суахили? Где окна, открытые в зеленый сад, и веселое пение птиц? Больше не раздавались крики детей, мчавшихся на велосипедах вниз по Кира-роуд, или громкий зазывный вопль торговки овощами: «Ндизи! Папайя! Матунда!» Сарна все отдала бы, только бы еще раз услышать этот зов и поесть привычных фруктов — бананов, папаи, маракуйи, — которые здесь, в Лондоне, считались экзотическими. О маракуйя! Сарна сглотнула слюну, появившуюся во рту от вяжущих воспоминаний о кисло-сладком лакомстве. Ей нравилось сначала выбросить все семечки, а потом выесть мякоть, так что в руках оставалась одна кожура. Теперь Сарна казалась себе пустой оболочкой. Ее лишили всего, что она любила, и бросили, беззащитную, в незнакомом месте. Куда вели здешние дороги? Как разговаривать с этими людьми? Сарна даже не знала английского. Целыми днями она сидела дома и размышляла над своей бедой. Жизнь представлялась ей выеденным плодом маракуйи. Что же теперь делать? Как расставить все по местам и превратить пережитый опыт в нечто съедобное? Как вновь обрести себя?


Лондон ее разочаровал. Сарна не могла поверить, что это тот самый великий город, на котором помешался Карам. Муж рассказывал ей о широких асфальтированных дорогах в обрамлении величественных домов, но Сарна видела только узенькие проулки и старые домишки, льнущие друг к другу, точно баджии в сковородке. Вид тощих голых деревьев угнетал Сарну. После зеленой какофонии Кампалы они казались ей неестественно чахлыми.

Хуже того, семья Сингхов приехала в Англию сразу после смерти Уинстона Черчилля. Подавленный дух британцев подтвердил мнение Сарны о том, что они оказались в холодной и бесчувственной стране, где никто никогда не улыбается. 28 января 1965-го Карам потащил всю семью в Вестминстер-Холл, чтобы посмотреть на великого политика в гробу. Они встали в очередь, протянувшуюся от Темзы до больницы Святого Фомы, и целых четыре часа теснились под единственным зонтиком, плохо защищающим от промозглого ветра и дождя. Сарну поразило, сколько людей пришло попрощаться с Черчиллем, хотя она и не понимала почему. Событие, котооое муж называл историческим, было ей совершенно безразлично. Когда они наконец попали внутрь, продрогшие до костей, с занемевшими руками и ногами, Сарна поначалу восхитилась величественной атмосферой и всеобщим благоговением. А потом чихнула. Карам поглядел на нее с упреком, как будто она специально нарушила почтительную тишину. Тогда Сарна вышла из себя: презрительно фыркнула, скрестила руки на груди и прошла мимо гроба, даже не взглянув на Черчилля.

Карам говорил, что британцы дружелюбны и гостеприимны. Видно, он имел в виду своих лондонских дамочек, решила Сарна, потому что ей город казался необитаемым. Пока муж был на работе, она внимательно изучала окрестности. Как выяснилось, на Эльм-роуд жили одни старики, которые еле передвигали ногами, и у Сарны всякий раз возникало ощущение, что жизнь вот-вот остановится. Она часто проходила мимо двух старушек. Те провожали ее долгим взглядом и говорили: «О, ну разве она не красавица? Посмотри, какого чудесного цвета ее наряд!» «Наверно, они бранятся, что я вышла на улицу», — думала Сарна и торопилась домой. Во всей округе не было ни одного индийца. Жить рядом с белыми людьми ей было дико — в Кампале черные, индийцы и белые селились в разных районах. В письмах семье она рассказывала о жизни среди европейцев и говорила, будто поднялась на новую ступень, хотя понятия не имела, какой от этого прок. Сарна словно посягала на чужие владения, ожидая, что ее скоро поймают и накажут. Однако с годами в их районе появилось много индийских семей, и это придало ей уверенности.


— Целыми днями я страдаю от безделья, — пожаловалась Сарна как-то раз, когда Карам вешал зеркало в гостиной. На противоположной стене тикали медные часы в форме Африки — прощальный подарок от кампальских друзей. — Ты уходишь на работу, дети — в школу, а я остаюсь одна в этом большом холодном доме. Однажды ты уехал в Лондон на курсы по холодильному оборудованию, а теперь и нас заставляешь жить в холодильнике.

Дом был старый, ветра продували его насквозь. Пока им удалось только повесить ковры в спальне и в «задней комнате» — крошечном закутке рядом с кухней, где жили Раджан и Пьяри. Единственным источником тепла был камин в главной гостиной, однако «из соображений безопасности» Карам запрещал им пользоваться. На самом деле он избегал лишних трат и купил парафиновые нагреватели, которые разрешалось включать только в случае крайней необходимости. «Холод полезен, он делает нас сильнее», — любил повторять Карам. Когда он отходил подальше, Сарна поворачивалась к детям и бормотала: «Он хочет нас заморозить, чтобы мы стали такими же бесчувственными». А потом включала обогреватели на полную мощность.

— Ведь ты и в Кампале сидела дома. — Карам отступил на шаг: посмотреть, ровно ли висит зеркало, и с удивлением заметил, что его верхушка точно совпадает с экватором на часах и отражает только нижнюю половину материка. Он попытался привлечь к этому внимание Сарны, но та лишь поджала губы. Карам сел рядом с женой и взял ее за руку. — Просто из-за погоды тебе немножко не по себе. Подожди, через несколько месяцев настанет весна, и ты увидишь, как здесь красиво. Повсюду цветы, люди сидят на скамейках и наслаждаются солнцем. Будешь гулять в парке. Отчасти из-за него я и купил этот дом. Подумал: он будет напоминать нам о Кампале.

Сарна высвободила руку и начала теребить красную тесьму на камезе. Карам кивнул в сторону зеркала:

— Комната теперь кажется больше, правда?

— Да это же тюрьма! И никакие зеркала не превратят ее во дворец! — взорвалась Сарна. — Ты говорил, что у нас будет целый дом, а тут места еще меньше, чем в Кампале. «Викторианский стиль»! Кто эта Виктория, отвечай! Одна из твоих дамочек?! Видать, оборванка была последняя. Все вокруг разваливается, наши жильцы возомнили себя хозяевами и заняли все большие комнаты наверху, а мы ютимся в тесноте. Целыми днями я совершенно одна. В Кампале у меня была служанка и соседи, и по магазинам я могла ходить. А тут?! Для меня ничего нет! Даже готовить не могу, потому что наши вещи еще не привезли!

Карам с тревогой заметил, какой несчастной и одновременно живой выглядит Сарна. От ярости ее кожа порозовела, глаза — мечта пуантилиста — заблестели от слез, волосы выбились из пучка и легкой дымкой обрамляли лицо. Рядом с женой Карам совсем раскис и, несмотря на упреки, сыпавшиеся из ее уст, погладил Сарну по щеке.

— Обещаю, скоро все наладится. Если тебе скучно, включи радио, — мягко сказал он. Потом добавил: — Только ненадолго, имей в виду. По нескольку минут в день, просто чтобы отвлечься. И не забывай потом выдергивать шнур из розетки — глупая машина ест электричество, даже когда выключена.

Сарна так резко отвернулась от Карама, что его рука соскользнула со щеки на шею и плечо. Он стал поглаживать их, Сарна разозлилась пуще прежнего, разгадав намерения мужа. Пусть даже не думает! Если он не дает ей слушать радио, то и она наложит ограничения на свое электричество — посмотрим, каково ему будет без розетки! Сарна повела плечами, не сбросив руку мужа, она атаковала его словесно:

— Какой толк от радио, если я ни черта не понимаю?!

— Вот я и говорю: запишись на курсы английского для взрослых. Школа Мэри Лоусон прямо за углом, занятия бесплатные. Делом займешься, с людьми познакомишься… И язык выучишь! Видишь, как все просто? — Он обхватил рукой ее грудь.

— Для тебя все просто. — Она напряглась и оттолкнула мужа. — Дети могут увидеть!

— Я уже несколько недель твержу, чтобы ты записалась на курсы, а ты меня и слушать не хочешь. Сарна, тебе придется выучить английский. — Карам встал и снова посмотрел на зеркало. — Иначе ты не сможешь влиться в общество. А чем дольше будешь это откладывать, тем труднее тебе придется.

Резкий тон мужа злил Сарну, хотя куда больше ее возмущали слова, потому что в них была правда. Она ничего не имела против курсов английского, кроме того, что на них настаивал Карам.

— Ну как? — Он слегка подвинул зеркало. — Ровно висит? — Потом потянулся, чтобы его поправить, но вместо этого стал возиться с тюрбаном.

Какой самовлюбленный! Сарна раздраженно встала. Он всегда одевался дольше ее, а с приездом в Англию окончательно помешался на внешности. Теперь ему интереснее чистить перышки, чем разговаривать с женой!

— Ты меня не понимаешь, — сказала она Караму, который вытащил из кармана ручку и стал поправлять выбившиеся из-под тюрбана волоски. — Никогда не понимал.

Сарна вышла из комнаты. Он проводил ее взглядом. Это она ничего не понимает, упрямица. Все ей мало. По радио звучала песня Элвиса Пресли: «Упрямая женщина и покладистый мужчина… были причиной всех бед с начала времен… Упрямая женщина костью засела в горле мужчины…» — Карам едва сдержал улыбку, когда слова песни вплелись в его сознание. В один из первых приездов в Лондон он услышал Элвиса по радио и поразился, как точно он описывает их с Сарной отношения. Когда он, мирный посетитель кафе, склонившийся над газетой, слышал «Упрямую женщину», то начинал барабанить пальцами, качать головой в такт и стучать ногами по полу как одержимый. Слова навсегда запали в душу Карама и в трудные минуты приходили на ум, точно гимн сострадания.

Он убрал ручку обратно в карман и внимательно осмотрел ногти. В жаркой Африке приходилось стричь их каждые три дня, а здесь — только раз в неделю. Да, переезд дался семье тяжелее, чем Карам рассчитывал. Он прилагал все усилия, чтобы им жилось хорошо, но кое-что от него не зависело: например, погода и скорость доставки их багажа из Кампалы.

Неблагодарные! Карам потер ногти друг об друга, как будто хотел их отполировать. Они живут в новой стране, в новом доме, учатся в новой школе и почти каждый вечер ужинают в ресторане — и все равно недовольны. Да другие бы все отдали за это! Братья смотрели на Карама с завистью, когда он делился с ними планами на будущее. В ближайшие годы они тоже собирались переехать в Англию.

— Мы сегодня ужинаем дома или идем куда-нибудь? — крикнул он.

Хмурое лицо жены показалось из-за двери.

— У меня нет ни плиты, ни продуктов. Откуда взяться ужину?

— Ну, я подумал, может, ты приготовила сандвичи. Если ничего нет, зови детей и пошли, а то я умираю с голоду.

«Если ничего нет» — эти слова обижали Сарну. В них читался скрытый упрек, что она не кормит семью. Из-за пустой кухни она казалась себе никчемной хозяйкой.

— Пьяри! Раджан! Одевайтесь, мы идем есть. У меня нет плиты, значит, и ужина тоже нет. Не понимаю, почему нельзя было купить новую? Нашу везут из Кампалы уже целый месяц.

— Скоро привезут, не переживай. — Караму не хотелось ввязываться в очередную ссору. — Сказали, что плита будет через неделю или две.

— То же самое они говорили полмесяца назад! — Сарна повязала чуни как шарф, и они вышли.

С приездом в Лондон вся семья почти каждый вечер ужинала вне дома. Поначалу им это было в новинку, ведь прежде никто из них не бывал в ресторанах. В Балхаме полным-полно разных кафе, и больше всего им понравились «Жареный цыпленок Кентукки» и «Уимпи». Сегодня Карам предложил новое заведение — «Зажарь-ка».


Пьяри, Раджан и Сарна никогда не забудут, как впервые попробовали рыбу с жареной картошкой.

— Вам понравится, — сказал Карам, когда они рассаживались за столом.

В густом воздухе закусочной стоял запах кипящего масла, и у всех потекли слюнки — дома, когда готовила Сарна, царили похожие ароматы. Вот на их столик положили теплые свертки бумаги — все вопросительно посмотрели на Карама. Потом вслед за ним развернули дымящуюся газету и увидели золотистую рыбу в кляре и груду жареного картофеля. Осторожно попробовали. Пьяри улыбнулась, когда под хрустящим тестом оказалась нежная мякоть. Раджан набросился на картошку, обжегся, замахал руками, а его губы сложились в испуганное «О». Сарна ела с интересом. Неудивительно, что треска с гарниром — традиционное английское блюдо. Рыба — вообще подозрительный продукт, и Лондон тоже. Наслаждение, с которым Карам поглощал пищу, убедило Сарну в мысли, что между вкусом рыбы и удовольствиями плоти существует некая связь. Ее теория еще подтвердится ночью, когда в Караме вновь проснется влечение. Конечно, Сарне не пришло в голову, что треска могла ослабить ее оборону.

— Вкусно… хотя чего-то не хватает.

Уксус частично исправил дело, с кетчупом стало еще вкуснее, однако Сарна хотела ощутить другой аромат: она достала из сумочки красный перец и посыпала им блюдо.

— О! — Одобрительно закивала. — Теперь намного лучше. Вот это я понимаю. М-м…

Прожевав, Сарна предложила перец остальным. Дети отказались, Карам сперва ответил «нет», но жена ела с таким удовольствием, что позже он молча согласился.

— Хм-м-м… Неплохо.


Спустя шесть недель на английской диете их увлечение новой едой ослабло. Сарна, как могла, приправляла блюда индийскими специями. Она делала сандвичи из сыра чеддер и листьев салата, а между ними клала разные чатни, готовые соусы, которыми предусмотрительно запаслась в Кампале. Через несколько лет Сарна будет утверждать, что изобрела «завтрак пекаря» до того, как он распространился по всей Англии.

Без плиты Сарна чувствовала себя беспомощной. Большая часть напряжения, связанного с переездом в другую страну, бесследно испарилась бы, будь у нее возможность готовить. Как-то раз она попробовала разжечь костер на заднем дворе — влажная трава и сучки едва дымились. Вероятно, она бы добилась своего, не вмешайся мистер Рейнольдс. «Что ты творишь, женщина?! — заорал он с балкона. — Здесь тебе не Африка! Это не чертовы джунгли! Ты же спалишь весь дом!» Сарна не поняла ни слова, злобного тона оказалось достаточно, чтобы ее отпугнугь. К тому же на крик выглянули другие соседи. Сарна не решилась устроить импровизированное барбекю под их хмурыми взглядами.

Ее природная деловитость не находила выхода, запертая в пустой кухне. Сарна больше не могла резать, варить, жарить, парить или окрашивать свои мысли посредством готовки. Она становилась все угрюмее и несчастнее. Однако тело, как известно, всегда найдет отдушину: работа закипела внутри Сарны. У нее горело в груди и бурчало в желудке, булькало в кишках и шипело в душе. Она решила, что это несварение. «Твоя английская стряпня мне не подходит», — пожаловалась она Караму.

У каждого процесса есть результат, и последствием Сарниных внутренних пертурбаций стали омерзительные ветры. Едкий и вонючий газ бесшумно покидал ее тело и виновато растворялся в воздухе, после чего еще несколько минут в комнате стоял мощный гнилостный дух. Когда это случилось впервые, Сарна была дома одна. И хотя ее нутру стало заметно легче, сама она пришла в ужас. Тут же распахнула окна в гостиной и сделала погромче радио, словно звуки могли заглушить вонь. Вскоре это произошло в присутствии Раджана и Пьяри. «Фу-у-у-у! Здесь кто-то умер!» — вскричал Раджан, когда запах достиг его носа. Пьяри высунула голову за дверь и глотнула чистого воздуха — она никогда не открывала окна, опасаясь напустить в дом холод. Первый раз с их приезда в Лондон Сарна развеселилась — от стыда и какого-то извращенного удовольствия. Ее смех был тихий, затаенный, поэтому еще более сильный: она согнулась вдвое и тряслась, точно заводная игрушка. Увидев мать, дети тоже расхохотались. «Фу-у-у!» — фыркала Пьяри. Когда они успокоились, запах уже исчез. Сарна сказала: «Не смейте говорить об этом питхаджи!» — и погрозила пальцем.

Этого не пришлось делать, потому что через несколько дней он испытал все на собственной шкуре. Дети занимались в гостиной, Сарна шила. Вдруг Карам опустил газету и принюхался. «Газ, что ли, включен?» — спросил он. Потушив жар стыда и едва сдержав смех, Сарна не преминула еще раз упрекнуть мужа: «Откуда ему взяться, если у нас даже плиты нет». Источником такой сильной вони просто не мог быть человек, и Карам отправился на разведку в другие комнаты. Раджан и Пьяри рухнули на стол. Сарна смерила их сердитым взглядом и открыла окна. Когда Карам вернулся, запах уже почти улетучился. Сарна показала на потолок: «Это, видать, сверху. Твои Рейнольдсы уже начали гнить».

Карам был очень удивлен, когда через пару дней жена пожаловалась на боли. Она ни в какую не хотела описывать симптомы, настояв, чтобы ее свозили к врачу. Там, разумеется, ей пришлось все рассказать, дабы Карам перевел ее слова доктору Томасу.

— Доктор, моя жена говорит, у нее болит все тело.

Врач уже сталкивался с азиатскими дамами, которые утверждали, будто у них «все тело болит». Обычно это означало, что им стыдно говорить незнакомому мужчине о болях в интимных местах. Задав Сарне несколько осторожных вопросов и расшифровав ее невнятные ответы (для чего пришлось поупражняться в творческом мышлении), доктор Томас признал, что столкнулся с необычным случаем. По-видимому, у Сарны действительно болело все тело. Чувство застоя и всепоглощающая апатия были вызваны закупоркой кишечника. Врач поставил диагноз «запор». «Такое часто случается из-за непривычного питания и общей перестройки организма». Он поднес стетоскоп к Сарниному животу. Его уши наполнило вялое бульканье, из-за которого доносился другой, едва различимый звук: да-даа, да-даа, да-даа. Нечто похожее на сердцебиение, но не оно.

Карам посмотрел на жену.

— Он говорит, у тебя расстройство живота.

Сарна кивнула, хотя была недовольна диагнозом. Боли казались ей куда серьезнее, впрочем, она вовсе не собиралась спорить с врачом — еще не хватало описывать свое состояние Караму. Как объяснить ему, что она уже две недели не может сходить в туалет? И что она будто бы гниет изнутри? В тот день Сарна приняла решение выучить английский.

— Тебе нужно выпить две таблетки перед сном, — сказал Карам, когда они садились в машину. — Если не поможет к утру, завтра вечером повторить. Доктор говорит, что в течение сорока восьми часов стул должен… — Он запнулся. Не стоит дословно передавать жене врачебные указания. Сарна неловко поежилась, и он завел машину.

— Это все твоя английская еда, — сказала она, в глубине души понимая, что причиной недомогания были ее беспокойные мысли. Они копились внутри, пока не заблокировали всякое движение. Сарне не хотелось это признавать — лучше уж свалить вину на Карама.


предыдущая глава | Имбирь и мускат | * * *