home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



10

Пейзажи за окном были чудесны. Сарна и Карам проехали пышные холмы Кампалы и сейчас любовались изумрудными берегами Нила. Мифическая река оросила здешние места и создала дивное великолепие зелени: окрестности горели всеми оттенками — от салатового до темно-зеленого. Карам, завороженно глядя в окно, вспомнил народный афоризм, восхваляющий плодородные земли Уганды: «Посади отрезанную голову человека, и наутро у нее отрастет тело». Теперь-то он понимал, что это значит. Такого изобилия Карам еще нигде не видел: оно ощущалось в воздухе. Сладковатый душный аромат оставлял влажные следы на щеках. Это отчетливое физическое присутствие навело Карама на мысли о Сарне, и вмиг от его удовольствия не осталось и следа. «Она отрежет мне голову и не станет воскрешать, — подумал он. — Скорее, приготовит из меня кебаб». Их годовому медовому месяцу в Кампале подходил конец: Карам собирался сообщить жене, что снова едет в Лондон.

— Я подумываю еще разок слетать в Лондон. Всего на неделю. Хочу посетить коронацию Елизаветы II. Мы подданные Великобритании и должны иногда показывать наше почтение, — сказал Карам, когда они с женой гуляли по саду. Он ожидал протеста с ее стороны — любое упоминание Англии вызывало в Сарне ярость — и все-таки надеялся, что обретенная в Кампале гармония умерит ее пыл.

— Прости, Джи. — Сарна прищурилась. — Лондон?

— Да, мне надо туда съездить. — Карам, стараясь говорить беззаботно, уперся глазами в рукав своей рубашки.

— Ты забыл о ребенке? — Сарна погладила округлый живот.

— Почему? У нас еще три месяца впереди, а меня всего-то неделю не будет. Не переживай.

Сарна уставилась на него испепеляющим взглядом, ее губы подрагивали, но она не знала, что сказать. Как он может так спокойно рассуждать об отъезде?! Опять бросит ее одну с двумя детьми?! Тревога ужалила ее в глаза и нос, как пыльца — больных сенной лихорадкой. Глаза Сарны на миг расширились, потом сузились, и она выплюнула:

— Да как ты смеешь?!!

Карам вытащил платок и вытер брызнувшую ему в лицо слюну.

— Значит, мое мнение ничего не значит! — Пышущая здоровьем, она стояла на фоне куста бугенвиллеи, покрытого красно-оранжевыми цветками.

Карам подошел к Сарне и попытался взять ее за руку.

— Я скоро вернусь, ты даже не успеешь заметить, что меня нет.

Она отступила:

— Тебе не надо уезжать! Я не хочу тебя отпускать. Это плохо кончится, у меня дурное предчувствие в крови. — Она обхватила запястье рукой и положила большой палец на артерию, как доктор, меряющий пульс. — Я нутром чую! — Сжала живот, чтобы подавить тошноту. Повела носом. — От этого несет Мускатом.

— Успокойся, пожалуйста. — Ему удалось взять ее за руку. — Ничего страшного не случится. Теперь все будет иначе. Я уеду только на неделю — суший пустяк.

Сарна погладила его ладонь и прижалась к нему всем телом.

— Если это пустяк, то не уезжай. Останься со мной!

— Я должен!

Карам не мог упустить такую возможность. Он начал думать о ней год назад, когда умер британский монарх. Еще тогда он решил, что обязательно поедет на церемонию коронации. Ведь новая королева могла бы править и в Индии, если б англичан не смыло волной перемен. А если бы не они, вероятно, в 1947-м Индия разделилась бы не так болезненно, Карам не очутился бы в лагере для беженцев и никогда не задумался бы о важности истории.

В Англии приготовления к церемонии длились уже шестнадцать месяцев, Карам копил деньги и размышлял о грядущем. Приняв участие в коронации, пусть даже в роли ничтожного наблюдателя, он надеялся стать частью исторического события. Однако до последней минуты не говорил об этом Сарне, ведь она наверняка его не поймет. Так и произошло. Что женщина смыслит в истории? Ровным счетом ничего.

— Должен?! — Она уронила его руку и скрестила свои на груди. Да кем он себя возомнил? Заявляет о своих намерениях, точно махараджа, получивший приглашение на церемонию!

— А о Пьяри ты подумал? — сказала она, поглядев на дочку, которая бегала по саду: длинные косы с большими зелеными бантами, похожими на огромных стрекоз, танцевали за ее спиной.

— Семья тут ни при чем. Просто я должен это сделать. Я… — Карам не успел закончить: Сарна отвернулась и покачала головой. Семья тут как раз при чем! Что произошло, когда он уехал в Лондон? Эти воспоминания были невыносимы. Она боялась одиночества, саму себя. Как он смеет уезжать?

— Я хочу почувствовать, что я — часть истории, — продолжал Карам, обращаясь к Сарне, которая стояла к нему спиной. Ее волосы сверкали голубым в меркнущем свете. — Коронации не каждый день случаются. Я мечтаю увидеть, как королева восходит на престол. Другого шанса у меня просто не будет.

Сарна вспомнила газетные фотографии Елизаветы II, которые ей показывал Карам. Интересно, это они снова пробудили в ее муже охоту до английских дамочек?

— Знаю я твою королеву, мистер Карам Сутра. Та самая раат ди рани, которую ты ублажал в прошлый раз! Царица ночи никак не выйдет из твоей головы. До сих пор с успехом показываешь фокусы, которым она тебя научила! — Сарна обернулась и уперла руки в боки.

И началось. Муж и жена своей руганью согнали солнце с небес и продолжали вздорить в темноте, среди стрекота сверчков. Под покровом ночи Пьяри незаметно подкралась к бугенвиллее и наблюдала за родителями, посасывая косички.

— Да что толку с тобой разговаривать, тебя не вразумишь! — Карам в конце концов потерял терпение и вышел на улицу. Поднимаясь широкими шагами по Кира-роуд, он удивлялся самому себе. И зачем ему понадобилось что-то ей говорить? Он вовсе не обязан отчитываться. Разве Баоджи когда-нибудь просил у Биджи разрешения на поступок? А Сукхи советовался с Персини? Разумеется, нет. Только дурак мог подумать, будто Сарна разрешит ему отправиться в Лондон. Черт подери, эта женщина слишком вспыльчива! И до чего острый у нее язык!

Надо было сразу показать ей, кто в доме хозяин. Только наивный муж позволяет жене вытворять такое. Сарна оттачивала свой язык на других, чтобы потом наброситься на него. Что ж, довольно. Карам дошел до конца улицы и остановился. Посмотрев вниз с холма, увидел свой дом Г-образной формы, точно такой же, как все остальные белые бунгало с красными черепичными крышами, и не заметил никаких признаков ссоры, разразившейся в его стенах. Затем Карам окинул взглядом весь район Кололо, где они жили, и зеленые окрестности. Кампала была построена на семи холмах. Вдалеке, на одном из них, Карам разглядел подсвеченную круглую крышу храма Бахай. Все казалось таким умиротворенным, и только Бог знал, что на самом деле творится в этих домах.

Он вернулся, убежденный в своей правоте, и о приближающейся поездке больше не заговаривал. Когда Сарна поднимала тему, он молчал, тем самым показывая, что все уже решено и обсуждению не подлежит. Дни перед разлукой были очень напряженными. Сарна шла на все, желая переубедить мужа: плакала, устраивала истерики, молчала. Готовила его любимые блюда, чтобы Карам не захотел покидать родной дом, а когда это не подействовало, переперчила всю еду, дабы покарать его рот за молчание.

Карам не поддавался на уловки. «Скоро она смирится с моим решением», — сказал он себе. И ошибся.


Сарна думала, что с ней обошлись нечестно, и очень страдала. Где этот проклятый Лондон, который снова крадет у нее мужа? Что там такого, чего нет у нее? Она вспомнила о сэкономленных шиллингах. Чтобы скопить хоть немного денег, она кипятила воду для ванн на углях, покупала дочери дешевые туфли, торговалась на овощном рынке. И теперь все уйдет на прихоть Карама. Сарна решила, что больше не станет отдавать ему деньги, сбереженные на хозяйстве.

Пока мужа не было, ее преследовал страх, что вот-вот стрясется нечто ужасное. Целыми днями она готовила лакомства и пила чай с подругами, а ночью не могла сомкнуть глаз: ждала обнадеживающего толчка в животе или прокрадывалась в комнату к Пьяри — убедиться, что та дышит. Сарна приоткрывала шторы и в лунном свете смотрела, как вздымается и опускается грудь дочери, или слушала, как малышка сосет палец, будто пробуя на вкус самый сладкий сон. Сарна все еще с трудом прикасалась к Пьяри. Любые материнские действия напоминали ей о том, что она потеряла и может потерять вновь, поэтому Сарна старалась выполнять их формально, сухо. Свою любовь она проявляла разве что в готовке да рукоделии. Всю одежду для Пьяри она шила или вязала сама, надеясь, что так дочь ощутит ее ласку и заботу.

Обычно Сарна быстро и ловко плела дочке косы, но без Карама стала похожа на ребенка, который только учится завязывать шнурки. Цветные ленты перекручивались и выскальзывали из рук, точно следуя за ее мыслями, а не пальцами. Почему он уехал? С кем он теперь? Сколько его не будет на этот раз?


Пока Карам ехал на север, в Судан, пейзаж за окном постепенно менялся. Сначала плодородные земли перешли в саванну, затем — в пустыню. Вокруг них протянулось ничто, бесплодное и необитаемое. Только ветер глухо шелестел среди холмов, взметая песок, летевший вслед за ним, подобно длинному шлейфу невесты. Дорога превратилась в грязную колею, которая неуверенно вела дальше, порой исчезая на сотню-другую метров, словно пролегла здесь не по своей воле.

— Долго еще? — спросил Карам у Нгити, водителя микроавтобуса.

— От сих уж рукой подать, — отвечал тот. — Дороги никудышные, поэтому до Джубы еще несколько часов тащиться. По непогодице и того дольше.

Карам и остальные пассажиры застонали. Они уже полдня тряслись в автобусе. Добраться до Лондона можно было и быстрее, просто так выходило дешевле. Карам надеялся, что других проволочек в пути не возникнет.

Они прибыли в аэропорт вовремя, но рейс задержали. Когда Карам спросил, во сколько приблизительно вылет, ему ответили: «Сахиб, откуда ж нам знать, когда самолет вылетит, если мы понятия не имеем, когда он прилетит?» «Это аэропорт или рулетка?» — подумал про себя Карам.

Вскоре выяснилось, что удача — вернее сказать, ее полное отсутствие — стала неотъемлемой частью этого путешествия. В два часа дня, во время намеченного вылета, всем пассажирам предложили теплые «прохладительные» напитки. В шесть часов, когда самолет должен был преодолеть полпути до Англии, а Карам нервно прошагал по залу чуть ли не все требуемое расстояние, посадку так и не объявили. В восемь им было сказано, что аэроплан прибудет в десять, а вылетит в полночь. Карам быстро подсчитал оставшееся время. Если ничего не случится и они окажутся в Лондоне точно по расписанию, то он все равно успеет на коронацию. Начала, конечно, не увидит, но основную часть застанет. Он бросил возмущенный взгляд на регистрационную стойку, за которой никого не было: лучше бы самолету прилететь поскорее.

В десять часов он не появился. Обслуживающий персонал тоже куда-то испарился, так что Караму даже не на ком было выместить раздражение. Он бродил по залу и хлопал себя по бедрам, чтобы хоть немного успокоиться. Остальные пассажиры, кажется, смирились с задержкой. Впрочем, никто из них не летел в Лондон только ради коронации, никому из них не грозило опоздание на самое значительное событие последних лет. Так ведь?

Время шло, и гнев Карама перерос в нечто более коварное: леденящее душу предчувствие неудачи. В полночь к ним вышел сотрудник аэропорта и сообщил, что вылет перенесен на утро. Договорив, он тут же исчез за дверью, иначе вся ярость уставших пассажиров обрушилась бы на него. Когда Карам услышал объявление, у него не хватило сил даже посмотреть на негодяя, принесшего эту весть. Итак, все его надежды пошли прахом: напрасная трата времени и денег. Одна Сарна, пожалуй, будет рада. «Я тебя предупреждала», — скажет она.

Самолет вылетел из Джубы в четыре часа утра 2 июня 1953-го. Карам пристегнул ремень и попытался совладать с переполнявшим его оптимизмом. Всю ночь он примирялся с неудачей, и вот перед ним вновь замаячила надежда! Теперь Карам предупреждал себя, что в любой момент может случиться непредвиденное: поломка двигателя, вынужденная посадка — все, что угодно. Вероятность катастрофы велика, и ее нельзя недооценивать. Карам часто смотрел на часы и мечтал, чтобы пилот летел быстрее, а попутный ветер усилился. Он то и дело выглядывал в иллюминатор, отчасти ожидая увидеть там злорадное лицо истории, которая покажет ему язык и устремится вперед, к победе в этой гонке. Пока же они двигались с одинаковой скоростью.


Когда их самолет достиг максимальной высоты, весь мир потрясла весть о том, что Эдмунд Хиллари и Тензинг Норгей покорили Эверест.

Все места в самолете были заняты. Пассажиры смотрели в иллюминаторы, светившиеся, подобно маленьким экранам, на которых происходило многоцветное чудо рассвета. По всей Англии гостиные счастливых обладателей телевизоров полнились взволнованными соседями. Дети, скрестив ноги, сидели прямо на полу, взрослые выглядывали из-за спин друг друга — все они наблюдали за коронацией. Черно-белая картинка ничуть не умаляла ее великолепия.

Тяжелые двигатели самолета ревели. На улицах Лондона десятки тысяч людей приветствовали Елизавету II, прибывшую к Вестминстерскому аббатству.

Голос пилота пробился сквозь гул работающих двигателей: «Мы летим на высоте… До прибытия осталось…» Тем временем в аббатстве гул молитв, псалмов и песнопений пронзали крики «Боже, храни королеву!».

И вновь Карам начал переживать, что не успеет. Чертова удача! В этот миг левая рука королевы покоилась на эмблеме Ирландии, вышитой зеленым шелком, серебром и золотом на ее платье. Модельер Норман Хартнелл поместил символ удачи, четырехлистный клевер, на коронационный наряд. Может, поэтому фортуна оказалась на стороне Карама? Вся ее сила была вшита в новое платье королевы. Но постойте, разве могла хоть крошечная ниточка удачи в этой вышивке быть предназначена Караму?


Он просыпается. Слова «…храни королеву» беззвучно срываются с его рта. Он не слышит их, как не слышит и объявления пилота: «Дамы и господа, мы совершаем посадку в лондонском аэропорту Хитроу…» От внезапной перемены давления у Карама закладывает уши. Отвернувшись от пассажиров, Карам стискивает нос пальцами, плотно поджимает губы и раздувает щеки. В результате с ним происходит примерно то же, что и с Дороти, трижды щелкнувшей каблуками своих красных башмачков: он оказывается в другом месте. Не дома, а где-то, куда давно мечтал попасть… Карам смотрит на белые облака за окном и вдруг начинает видеть сквозь них. Лондон! Его взгляд бродит по городским пейзажам, пока не натыкается на Трафальгарскую площадь. Улица Уайтхолл кишит людьми. Дальше, у самого Вестминстерского дворца, народу столько, что нельзя и пошевелиться. Плотная толпа стоит неподвижно. Он смотрит на них с высоты птичьего полета и видит все в мельчайших подробностях — на такое не способна даже история. И вот у аббатства появляется экипаж в окружении всадников и пехоты. Толпа ревет, море рук колышется, подобно полю пшеницы, — это королева! Карам замирает. Он хочет рассмотреть все получше и, точно птица, планирует вниз. Ударяется головой о стекло. Сильно. Его соседка зовет на помощь. В следующее мгновение Карам видит стюардессу, на ее груди белым горит имя: Лиз. «Вы потеряли сознание, сэр, — мягко произносит она. — Наверно, это из-за давления».


История вновь перехитрила Карама. Точно мираж, она поманила его за собой и испарилась. Даже мемориальные чашки, которые он купил в Лондоне в день коронации, треснули или разбились по дороге домой. В глубине души Карам понимал, что они, как и его собственный исторический опыт, несовершенны. Все-таки он настоял на том, чтобы более-менее целые чашки выставили всем на обозрение, спрятав сколы и трещины от любопытных глаз гостей — гордое свидетельство поистине эпохального события.

Пережив разделение Индии в 1947-м, Карам стал остро чувствовать историю и никак не мог за ней поспеть. Раз за разом он предпринимал попытки догнать ее, но тщетно. Сарна любила подшучивать. «О нет, Джи, ты опять все пропустил? — спрашивала она с деланным сочувствием. — Мне так жаль, мистер Карам Сутра! Ты действительно пропустил, как твоя дочь повредила запястье, а сын первый раз в жизни накрывал на стол в гурудваре. Как жена возвращалась домой на матату,[5] потому что в городе у нее сломалась машина. Это все пустяки — подумаешь, две-три неприятности. Я бы спросила, не пропустил ли ты свою семью, но, кажется, ты слишком занят лондонскими дамочками. Джи, почему ты так подавлен? Я разве чем-то провинилась?»

И все же поездки Карама не проходили даром. Они превращались в байки, которыми охотно делились друг с другом все близкие. Братья и друзья обожали слушать истории про «чуть-чуть не успел» и «все пропустил». Особенно им полюбился рассказ про коронацию — отчасти благодаря виртуозному исполнению Карама, в котором стиралась грань между вымыслом и реальностью. «Открываю глаза и вижу прямо перед собой имя «Лиз» на груди у стюардессы. Вот это да! — думаю про себя. — Только что смотрел на королеву издалека, а теперь мы с ней на дружеской ноге?!»

Спустя несколько дней после поездки в Лондон Карам болтал с друзьями, и вдруг Парамджит Сингх спросил:

— Кстати, а новости про Тена Сингха слышал?

— Нет вроде бы, — отвечал Карам. — А кто это?

— Кто это?! — поразился Парамджит. Остальные рассмеялись и затрясли головами. — Ну ты даешь, Карам, поехал в Лондон смотреть на королеву, а нашего народного героя пропустил! Тен Сингх — неужели ничего про него не слышал? В день коронации он забрался на Эверест вместе с каким-то англичанином. На самую верхушку! Теперь он у нас Царь Горы. Мы по радио слушали.

Пришел черед Карама смеяться.

— Тен Сингх!!! — Он захлопал в ладоши. — Кто вам такое сказал? Он не сикх. Он из Непала, а зовут его Тензинг. Тензинг Норгей!

Все так и обомлели.

— А-а-а… — протянул Парамджит и поднес руку ко рту. — А мы ведь даже объявили об этом в гурудваре. Молитвы в его честь читали.

Карам чуть не лопнул от смеха. Потом он подумал, что если бы не съездил в Лондон, то, вероятно, тоже стал бы жертвой недоразумения. Он отправился в Англию за новыми знаниями и ощущениями и, стало быть, все-таки их приобрел. Караму понравилось это чувство. Весь мир был его университетом, Лондон — спецкурсом по истории, а опыт — его профессором. Карам с радостью сдавал все экзамены, и каждая поездка казалась ему новой ученой степенью в науке жизни.


Сарна так и не примирилась с любовью мужа к Лондону. Ее сердце стало марионеткой в руках судьбы, и с каждой отлучкой Карама нити затягивались все туже. Они сдавливали грудь, мешали дышать, ранили душу, пробуждали в ней тайные страхи. Она не могла признаться Караму, что всякий раз заново переживает гибель Пхул. Эта утрата напоминала Сарне о той, о которой она никому не могла рассказать. Вот почему, оставаясь наедине с Пьяри и сынишкой Раджаном, она предавалась сумасшедшей любви. Сарна становилась чересчур заботливой: закармливала малышей лакомствами, следила за их сердцебиением, издалека наблюдала, как они играют в саду, боясь крепко прижать Раджана и Пьяри к груди или слишком долго смотреть на их пухлые щечки — вдруг сглазит. Нет, она припадала лицом к их одежде, чтобы поглубже вдохнуть детский запах, нежно ласкала теплые отпечатки на простынях, когда малыши поворачивались во сне. В солнечные дни, когда они бежали перед ней по улице, Сарна танцевала с их тенями. Да, нежить тени можно было без опаски — так проклятие ее любви не падет на самих детей.

Не в силах поведать мужу о страхе перед разрушительной силой своих чувств, она пыталась удержать Карама дома бесконечными упреками в неверности. Сарна думала, что простила измену. Но простить — значит поверить, а на это она была не способна. Регулярные отлучки мужа в Лондон укрепляли ее в мысли, будто именно там находится источник его порока. Уже сам отъезд был своего рода изменой, поэтому ей не требовалось прилагать большие умственные усилия, чтобы вообразить гнусные сцены. «История-шмандория!» — бормотала она, когда Карам вновь поднимал эту тему. По ее разумению, история была лишь прикрытием для мужниных плотских утех.

Поначалу он гневно отметал все упреки Сарны, а с годами выработал собственный язык убеждения.

— Ты только и делаешь, что подозреваешь меня. Почему? — Карам смотрел на нее испытующе, одной силой мысли пробиваясь сквозь близорукость жены и помогая ей взглянуть на саму себя.

— Это ты ведешь себя подозрительно. Каждые два года начинаешь бредить о Лондоне, срываешься и летишь туда, забыв обо всем на свете. Потом возвращаешься домой, изможденный, и говоришь: «Чуть-чуть не успел!» Что мне, по-твоему, остается думать?

— Ты никому не веришь. — Карам качал головой. — Даже себе. Не знаю, что творится у тебя внутри, но люди склонны судить других по себе.


Подозрения Сарны казались вполне обоснованными. Год от года Лондон был для Карама единственным местом встречи с историей. Почему он возвращался именно туда, ведь драматические события происходили всюду? Войны, революции, карнавалы, похороны государственных деятелей — недостатка в них не было. Прямо у порога их дома развернулась борьба за независимость. Однако эта история его почему-то не интересовала. 12 декабря 1963-го, когда Кения стала республикой, Карам осматривал дом в Лондоне и подумывал его купить. Может, Британская империя и уменьшалась в размерах, но один подданный всегда будет ей верен. Изъявив желание приобрести дом на Эльм-роуд в пригороде Лондона, Балхаме, Карам сделал свою самую решительную заявку на статус, о котором мечтал уже очень давно: быть частью нации, гордящейся своим прошлым и знающей, как строить будущее. Так он и сам возвысился бы до ее вершин. Карам желал этой чести, Лондон утолял его жажду. Просто быть в городе значило для него прикасаться к истории, потому что всюду, куда ни глянь, было прошлое. От Вестминстерского дворца, колонны Нельсона и до убогой комнатушки в старом викторианском доме — все несло на себе печать былого, во всем чувствовалось значение веков. Лондон — цивилизованный город. Карам знал, что здесь происходят самые важные свершения и именно здесь расположена фокусная точка мировой истории.


Карама так увлекли новые ощущения, которые дарила ему Англия, что он совсем перестал замечать происходящее прямо у него под носом. Он не понимал, что значимое событие не обязательно имеет масштабы страны. Сарна пыталась втолковать ему это, однако Карам не принимал всерьез ее шумные тирады.

Где был он, когда их дом ограбили? Когда у Сарны случился выкидыш? Когда она приготовила самые изумительные кхатаи в мире — чудесные куполочки, которые таяли во рту? Где он был, когда Пьяри выиграла школьную олимпиаду по математике? Когда Раджан начал носить патку? Где он был, когда все это действительно имело значение? В Лондоне. От одного этого слова Сарне становилось дурно. Ее сразу же затягивало в водоворот сомнений. «Лондон» приходилось выплевывать, точно прогорклое кокосовое молоко, а не произносить, как остальные слова.

Из-за поездок в Англию Карам стал фанатично относиться к учебе своих детей. Он дал ясно понять, что в будущем и Пьяри, и Раджан непременно поступят в лондонский университет. Их домашние занятия проходили в военном режиме. «Живее! Следите за почерком! Восемнадцатый сонет Шекспира? Имена двенадцати гуру?» — то и дело рявкал отец. Команда «вольно» никогда не слетала с его губ. Карам не признавал каникул и выходных. Главная цель — университет, а путь к нему лежит через непрестанную учебу. Только благодаря мольбам Сарны детям иногда удавалось передохнуть.

Тем временем разногласия и молчание все сильнее отдаляли друг от друга Карама и Сарну. Жизнь продолжалась — а как же иначе? Были и счастливые минуты, успехи и добрые начинания. Однако в отношениях мужа и жены чего-то недоставало. Постепенно исчезло уважение, а следом ускользнула и нежность. Одно дурное слово способно навсегда изменить союз любящих, а постоянные проклятия, обвинения и угрозы в конце концов уничтожат любовь, даже если они — не что иное, как мольба о ней.


Когда Карам решил всей семьей перебраться в Лондон, он ожидал от Сарны бурного протеста и возражений. Намекать на возможность переезда он начал издалека, еще за несколько месяцев. Первым делом купил дом на Эльм-роуд, объяснив это выгодным вложением средств. Сарна, разумеется, догадалась о его истинных замыслах. Обычно она поворачивала все факты сообразно своей неясной логике, но на этот раз углядела самую суть происходящего и ответила на слова мужа привычными колкостями. Позднее при упоминании Лондона Сарна молчала, и Карам это заметил. Она словно обдумывала его предложение. Когда пришло время огласить планы, Карам готовился к худшему. Несколько ночей до разговора с женой ему снились кошмарные сны об извержениях вулканов и морских приливах.

Карам рассказал, что в министерстве финансов ему предлагают раннюю пенсию и выйти на нее можно будет уже в конце года.

— Мне кажется, все очень разумно. После ухода англичан страна меняется и уже никогда не будет такой, как прежде. В конторе теперь полно угандийцев. Кто знает, чем все это закончится? Лучше уехать сейчас. Мне будут неплохо платить. — Сарна продолжала чистить горох, и Карам воспринял это как хороший знак. Он заговорил увереннее: — Пьяри через несколько лет сдает первые экзамены. Хорошо, если она сделает это в Лондоне. Там прекрасные школы и больше возможностей поступить в университет. — Вылетевшая из рук Сарны горошина угодила прямо ему в щеку. «О, Вахегуру, помоги! Она сейчас взбеленится», — подумал Карам, потерев ушибленное место. С трудом он продолжал: — Теперь это ничего не стоит. Дом есть, дети подросли, у меня будет достойная пенсия… Надо только подать заявление.

В действительности он его уже подал и даже получил разрешение.

Поразительно, Сарна кивнула и ответила:

— Ну, все равно тебя не переубедишь, так что поедем. Пора уже и нам посмотреть Лондон, от которого ты без ума. Надеюсь, наши ожидания оправдаются.

Удивившись и обрадовавшись, Карам не стал задавать ей вопросов. Он не хотел давить на жену — чего доброго, еще передумает. К тому же он и правда все решил, Согласие Сарны просто облегчило ему жизнь. Если бы тогда Карам копнул чуть глубже или прочел ее мысли, он так не радовался бы.

Мучительные размышления привели Сарну к выводу, что переезд в Англию позволит ей взять власть в свои руки. Все их беды были от бесконечных побегов Карама в Лондон, если же они поселятся там, ему некуда будет удирать. Так ведь? Сидя здесь, в Кампале, Сарна не знала этого наверняка, да и мужа не удавалось образумить. В Англии он не сможет делать все, что заблагорассудится. Под ее надзором Карам не станет бегать за юбками, да и не осмелится на такое в городе, где живут его собственные дети. Не так все и плохо. Сарне давно хотелось сменить обстановку. Наконец-то она встретится лицом к лицу со страной-шлюхой, которая украла у нее мужа. Она вцепится камини в горло и оторвет ей голову. Тогда Карам поймет, кто из них настоящая королева.


предыдущая глава | Имбирь и мускат | cледующая глава