home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 23. Возвращение

Дорога к замку заняла почти две недели. Проезжали города и деревни, просто меняя лошадей и возницу у крытой повозки на полозьях и нигде не задерживаясь. Дынко сидел напротив, теплый, как печка и хмурый, как бескрайняя снежная туча. Сначала он много рассказывал, о том, как на границе с лесными на одну из деревень напали мятежники дивов, сожгли ее и разграбили, а с собой забрали местную люна-са с мужем. Судя по всему они и были их главной целью. Альфы добрались дотуда всего за сутки и все равно опоздали. Группу мятежников поймали и уничтожили, но те добились задуманного. Люна-са пытали, следя за состоянием ее мужа. Он умер немного раньше.

Рассказывал, как просчитывали все возможные варианты поведения дивов и решили, что меня хотят выкрасть — это даст возможность убрать Вожака, когда им будет удобно. За каждым чужаком следили, каждый подозрительный шорох в замке проверяли. Весь окружающий лес оцепили.

Про Радима не говорил. Да и что говорить? На моей шее висел кровавый камень, который я снимать не собиралась. Истории и объяснения Дынко… опоздали. По сути стало не важно, было это на самом деле или нет. В моем мире — было. Каждый раз когда я вспоминала… его, точнее когда не удавалось его забыть, перед глазами вставала сцена на кухонном столе. Разве можно ее изменить? Стереть? Забыть?

Было, нет, какая разница? Для меня — было.

Те, кто это сделал… не остановятся. Так легко вторгаться в чужой мир, ломать его, отравлять и калечить, о какой жизни можно говорить? О каком счастье, какой вере? Все может повторится в любой момент. Бездушная рука врага протянется, схватит и задавит все хорошее, что я растила в своем сердце, а мертвые остатки стряхнет, как ненужный мусор.

За всю дорогу в таверне мы останавливались только дважды. Смывая в воде, остывавшей раньше, чем я в нее залезала, грязь, я боролась с желанием погрузится в лохань и не всплывать.

Последние пять дней мы не останавливались даже поесть. Дынко был изможден и с трудом держался прямо. Но на каждой остановке с завидным упорством искал гонца и отправлял его вперед, чтобы не пришлось в следующей деревне терять время на поиск и замену лошадей и возницы.

Со мной больше не разговаривал. Смотрел только иногда так, словно что-то хорошее вспомнил, а потом глаза снова застывали. И правда, о чем два совершенно чужих друг другу человека могут говорить?

К замку мы подъехали уже ночью, такой черной, что даже снег казался кучами угольной крошки. Ворота распахнулись, как только Дынко высунулся в приоткрытую дверцу и через пару минут повозка остановилась прямо напротив ступенек входа. Тяжелые лампы по обе стороны двери покачивались под порывами ветра, размазывая итак не очень яркий свет по темным каменным стенам.

Дынко почти выпал наружу, но держась за открытую дверцу крепко вцепился в мое плечо и потащил за собой. Сопротивляться сил не было. Как и смысла. На ступеньках мы споткнулись одновременно, Дынко схватился за медную дверную ручку, чтобы не упасть, а потом резко ее потянул. Затолкнул меня в открытую дверь, где прямо в холле нас уже поджидали люди. Друзья семьи и мои… родственники…

Приветствую! Я даже поклонилась. Какие необычные у вас лица, те что остались в памяти вроде выглядели иначе. Как будто сердитые? По крайней мере, сначала. Я теперь гораздо меньше боюсь людского осуждения, настолько меньше, что просто совсем на него плевать. Да и тот, кто не раз искал смерть и улыбался ей, вряд ли засмущается под вашими такими осуждающими взглядами. Чего же вы… испугались? Что, родственнички, вышли с желанием распинать пристыженную своим поведением нерадивую глупую простушку? Идите вы…

Что вы знаете? Кто вы мне? Что можете сделать? Ни уберечь, ни отпустить, ни помочь, ни слова доброго сказать. Любить меня не можете, убить тоже.

Власта тихо отступила назад и расплакалась. Девчонка, совсем юная девчонка. А когда-то казалась такой взрослой, серьезной. Просто ребенок.

А вот и он… Тихо подошел сбоку и молчит. Лица остальных расплываются в глазах, тают, теряя всякое значение. Ничего больше не важно, ничего не имеет смысла. Дынко что-то быстро говорит ему на ухо, а я не решаюсь оглянутся. Не могу, застываю, боясь даже пошевелиться.

— Дарена! — ах, какой голос у него! Злой и невыносимо прекрасный. Никогда он не называл меня раньше так… официально. Никогда не говорил раньше таким грубым тоном.

Дынко нетвердым шагом уходит в коридор, видимо упадет не раздеваясь, как только найдет хоть что то похожее на кровать. Его странствие закончилось, мое — только начинается.

Расплывчатые людские силуэты затмевает бесцветное застывшее лицо. До боли родное. Черные глаза, пустые и холодные. Сухие бледные губы еле двигаются.

— Это правда?

Правда ли то, что сказал Дынко? Что я видела? Из-за чего мучаю и тебя и себя? Мучаю нас обоих и не могу остановиться?

— Да.

Вокруг жестким кольцом резко сжимаются его руки. Радим хватает меня и перекидывает через плечо. Несет вверх по лестнице и я вынуждена упереться ему ладонями в спину. Его… тепло. Его… запах. То, как он двигался там… на кухне. Не забыть.

В моей комнате так ничего и не изменилось. Уцелевшие игрушки восстановлены на своих местах на каминной полке, оставленные на полу вещи исчезли, ярко горит огонь в камине, кровать аккуратно застелена серо-фиолетовым покрывалом. Когда-то эти цвета напоминали мне краски летней травы безлунной ночью.

Радим быстро ставит меня на ноги. Потом запирает дверь и подтягивает стул, подпирает стулом под ручку, так что дверь теперь не только не откроешь, а даже не выбьешь.

— Раздевайся, — резко говорит, скидывая куртку.

За курткой следует рубашка, стягивает не расстегивая прямо через голову и переходит к обуви.

— Нет!

— Раздевайся, — угроза в полурычащем голосе заставляет меня отступать в угол.

— Нет!!

Больше он ничего не говорит, сняв последнее, стремительно приближается, хватает за плечи и швыряет на кровать. На живот, тут же придавливая рукой в спину, а после залазит и садится прямо сверху. Тяжело дышать, Радим стаскивает с меня обувь, но одежду так не стянешь. Тогда он быстро переворачивает меня на спину и, пока я не успела ничего сделать, прижимает рукой за горло к кровати. Я цепляюсь за руку, мешающую дышать и извиваюсь так, будто от этого зависит моя жизнь, но он сильнее. Намного сильнее. Стаскивает с меня одежду ниже пояса. То, что меня не мешает помыть, его, похоже, совсем не заботит.

Его рука ложится на живот и таким простым прикосновением мгновенно заставляет обо всем забыть. Как ожог, как раскаленное клеймо, как метка вечной принадлежности своему волку, рука толкает меня, погружает и удерживает в самой глубине любви, которую так и не удалось задавить. Что там задавить, даже приглушить хотя бы немножко!

Нет! Через секунду уже прихожу в себя и вырываюсь с новыми силами. Поздно. Он входит в меня одним резким движением, так и не убрав руки с горла. Внимательно смотрит в лицо черными матовыми глазами. Как нарисованными.

Через некоторое время я уже не могу особо сопротивляться. Он спокойно и медленно снимает с меня последнюю одежду.

Его запах. Его губы. Дыхание. Не знала, что настолько соскучилась по нему, по такому сладкому теплу, по таким знакомым движениям, по всему, что он делает. Что вообще можно так соскучится.

Периодически я сопротивляюсь, но он начеку. Держит меня в тисках, не отпуская ни на секунду, часа два, и за все время мы не произносим ни слова. Когда в конце концов разжимает руки, то сразу поднимается и начинает одеваться, а я все так же лежу на кровати, не в силах пошевелиться.

Уже уходя, на пороге, он говорит, не оборачиваясь:

— Ты так любишь делать… больно. Может, тебе хочется такого?

И хлопает дверью.

Мой вожак… Кто там считает, что он сломался? Глупцы. Даже я… люна-са его не сломала, а ведь это много значит.

Не знаю, отчего тело ломит. От боли, синяками рассыпавшейся по телу или от наслаждения, пришедшего вместе с ней. Рахитичная нега. Чахоточная страсть. Больная любовь, такая же, как мы сами. Запястья почти синие, и ребра, я точно слышала, пару раз хрустнули. Не поломал бы.

Это было похоже на насилие. Я приняла бы это за насилие, если бы не некоторые мелочи. Они проявляются перед моими глазами, наполняя сердце давно забытой нежность. То, как он прикасался к моей щеке кончиками пальцев, легко и быстро. То, как прижимался на мгновение губами к шее у границы волос. То, как ослаблял захват, когда замечал, что держит слишком крепко.

Моя любовь… Обреченная с самого сначала благодаря желанию расы дивов получить себе чужие земли. Мы не можем быть счастливы.

Алый амулет, так и висящий на шее, отлично смотрится рядом с синими пятнами, оставленными его руками.

Нет, это еще не все! Тут в комнате все на местах. Моя старая одежда, чистая, аккуратно висит в шкафу. Хорошо, что у них такие простые платья, непохожие на мудреные орудия пыток, которые надо натягивать вчетвером, как у людей.

Надеваю первое попавшееся серебристое платье, куда дели мои туфли? Вот, внизу стоят.

Я так давно не спала… Неважно. Иду по коридору к его комнате, распахиваю незапертую дверь. Раскрытая настежь дверь может привлечь ненужное внимание, прикрываю и осторожно задвигаю засов. Радим сидит близко к камину, глубоко откинувшись в кресле, опять этот огонь, сколько от него воспоминаний. И наша первая ночь… и остальное.

Я опускаюсь на пол, прижимаясь спиной к его ногам. Пламя завораживает, бушует в тесной клетке камина, грозясь вырваться и сжечь всю жизнь вокруг. Или полужизнь, такую как мы, огню все равно.

— Не сиди на холодном, — говорит Радим, вытаскивая из-за спины подушку. Хорошо, пусть будет подушка, сажусь на нее, так и не отрываясь от огня. Когда смотришь на горящий огонь, очень легко ни о чем не думать. Радим говорит.

— Помнишь, тот день, когда мы встретились на озере? Я звал тебя и ты впервые пришла. А потом сбежала. Думаешь, тебе одной не нравилась вся эта мутотень с люна-са? Я тоже был не в восторге. На мне страна, от которой враги не просто хотят урвать кусочек, а сожрать быстро и целиком. И враги весьма серьезные. Политика вся эта изматывающая, долг перед народом. Братья сбежали, мать… ей все равно. Отец… уставший. Три года напряженной работы, только чтобы не потерять позиций, о движении вперед и речи нет. Попалась пара дней, которые можно просто отдохнуть, развеяться и на тебе — люна-са! Думаешь, я не сопротивлялся? Ты тогда убежала, я разозлился. Почему какая-то девчонка теперь стала моей половиной? Кто сказал, что не может быть других женщин? Я был очень решительно настроен, вернулся в дом, нашел девушку, похожую на тебя. Попросил смыть всю краску, распустить прическу и убрать всю эту вульгарную одежду. Я заперся с ней в самой простой из комнат и сделал все, что доставляет женщинам удовольствие. И знаешь, физически то все шло, как обычно. Она извивалась подо мной, я вряд ли бы ошибся, ей нравилось. Вот только я… ничего не чувствовал. Совсем ничего. Смотрел на ее странные телодвижение и не понимал, зачем это нужно. Единственное, что почувствовал — злость на нее, дикую неконтролируемую ярость за то, что это не ты. А ведь за пару дней до этого все было нормально. Вот в тот момент я и понял, что ты — мое проклятие. Поднялся да ушел. Все, Дарька, про женщин я закончил, можешь больше не пытаться оторвать от меня кусок.

И когда я интересно вцепилась в его ногу когтями? На пальцах кровь, на его лодыжке — четкие следы ногтей, тонкие кровавые дорожки ползут вниз по ступне. Пальцы не хотят разгибаться, так, сложив одну ладонь в другую, прижимаю их к животу.

— Я же знаю, Дарька, все. И о мари этой тоже. Ты думаешь, слова просто словами остаются, ведь ты видела. Не знаю что, но ты это помнишь. Не можешь забыть, так?

— Да, — шепчу, уткнувшись лбом в его колено.

— И это страшно, что же теперь делать?

Теперь я трусь об него щекой, как кошка. Как я соскучилась по его запаху, по его… теплу. Вот только почему-то сейчас он меня не очень-то греет. Холод так же внутри.

— Но для меня даже это не самое страшное. А знаешь, что?

— Что?

— То, что меня любишь не ты, а дар люна-са. Я ведь тогда еще впервые тебя увидел и знал, что такую можно любить. И в замке, когда ты пришла, испуганная и отчаянная, хотелось твоего папашу за такое… проучить. Я бы итак тебя полюбил, без всей этой чепухи. А ты меня избегала. Тогда, в лесу, целовала, только потому что чуть не проснулась, а в себя пришла и все — камень. Про замок вообще молчу, ходила несчастная и всех желаний — домой вернутся. Пока люна-са не проснулась. Как подумаю, что ты меня любишь, только потому что она заставляет… жить не хочется. Раньше ты хоть счастлива была, а сейчас…

О чем он? Никогда даже и не думала. Глупости какие, но ведь это же его терзает, так сильно терзает, как меня моя память. Что же он молчал…

— А ты помнишь, как вы в Стольске с братом моим пили?

— Да.

— Я тогда от тебя полночи отойти не могла. Сидела рядом, как приклеенная. У тебя лицо было такое несчастное, хотелось, чтобы все прошло и всегда было хорошо. Я из Стольска с вами ушла только из-за тебя. А в замке увидела, как ты Весту обнимаешь, подумала, девушка твоя. Откуда было знать, что сестра? Любила тебя уже тогда, без всякой люна-са любила. Веришь?

Он молча хватает меня под руки и сажает на колени. Какие глаза темные, запавшие. Зато в них теперь немного блеска, лихорадочного, но блеска. Не пустоты.

Как же он пахнет! Какая у него кожа и на щеках, и на шее, и на плече. И одежда дополняет его запахом чистого выбеленного холста. Как рука отвыкла от его волос, как руки вообще отвыкли кого-то обнимать. Было бы больше сил, оставила бы на нем такие же синие следы, как он на мне, в память о тоскливом одиночестве.

— Радим…

— Да?

— Хотела спросить…

— Спроси.

Он медленно дышит мне на макушку.

— Ты… Я, если бы все было хорошо, мы бы так и жили, но у меня же могло бы и не быть детей, а тебе ведь нужны наследники, да? Что бы ты делал?

— Ничего. У меня их уже четырнадцать, мне хватит.

Теперь, пожалуй, и на нем синевы останется достаточно. Я слышу, как хрустят мои пальцы.

— У нас так принято, — поясняет спокойно, — когда хотят улучшить род, идут к вожаку или альфам. Отказать нельзя. Последняя девчонка родилась, когда ты тут уже была. Не бойся, больше не придут. К женатым не ходят и у нас достаточно альф, чтобы обойтись без моего участия.

— Почему не сказал?

— Оградить хотел… от всего. Слишком боялся за тебя. Но не помогло, как видишь.

И я молча привыкаю к этому такому болезненному знанию: у кого-то есть дети, похожие на Радима, а у меня не будет. Но я не могу больше об этом думать. Не сейчас. Как же он пахнет…

Пять дней пути все-таки вымотали меня до предела. Спать сегодня я собираюсь в своей комнате, в тепле, на мягкой кровати с чистым бельем.

С трудом оторвавшись от Радима, вытягиваю замок цепочки вперед и алый камень падает на ладонь. Поднимаюсь, протягивая ему амулет, разжимаю пальцы и камень падает ему на колени. Теперь пойду в свою комнату спать.

Но у дверей все-таки останавливаюсь. Жгучий огонь обжигает, требует свою жертву.

— Ты был очень груб сегодня, — сообщаю невозмутимо.

Он немножко молчит.

— Последние два месяца ты была очень жестока, — так же безжизненно отвечает, не отводя глаз от огня.

Тихо прикрываю за собой дверь. Ночью он не пришел. Как и в следующие.

Волки

До приезда Дарьки Радим не задумывался, какой она вернется. Она вернулась совсем чужая… Но даже в этом малознакомом полупрозрачном существе он сразу ее узнал. Узнал бы, даже замотай Дынко Дарьку с головы до ног в одеяло. То, что он видел, невозможно скрыть незнакомым выражением лица и нездоровым блеском глаз.

С возвращением Дарьки жизнь Радима почти не изменилась. Он все так же запирался на ночь в комнате, правда теперь не терялся во мраке, а ложился и засыпал, и снилось ему, что он зверем пробирается сквозь чащу древнего леса, пытаясь что-то найти, пока в конце концов не падает от усталости, ощущая лишь равнодушие да слабость. И теряет смысл поисков…

Все остальное время, даже жуя еду, которая не вызывала у него никакого интереса, будь то свежайшее мясо или трехдневной давности сухой хлеб, Радим раздумывал, как обойти то, чего обойти путей нет. Его убивало ощущение неизбежности гибели целого народа, оно придавливало к земле не хуже, чем могла придавить сама Дарька. О ней он не думал, хотя ее присутствие все время чувствовалось рядом, совсем близко, как шум в соседней комнате. Стук ее сердца иногда отвлекал от дел и завораживал. Тогда внутри, на месте прежнего густого леса, начисто сожженного после ее побега жгучей огненной бурей, зеленели хрупкие побеги, и он, замерев, ждал продолжения, но ростки опять сморщивались и погибали. Это его вполне устраивало, Радим не знал, как можно быть счастливым, зная, что тебе предстоит убивать. Уничтожать жизни, много жизней, настолько много, что память об этом еще долго будет преследовать потомков. Когда-нибудь его именем озаглавят самую постыдную страницу в истории существования звериного народа. Делить такой груз с Дарькой он не мог.

Пришло официальное сообщение от горных, подтверждающее их намерение выступить на звериной стороне во время войны. Впечатленный разговором с Вожаком, Вальтингак приложил все силы и убедил горного Короля, вместе со всеми его советниками, в целесообразности траты всего имеющегося в их распоряжении стратегического запаса энергии. Горные решили, что лучший выход в данное время — создать землетрясение на территории Северной горной гряды, на пляжах за которой обосновались дивов. Уничтожив каменными обвалами лагеря и корабельные стройки, звери получат отсрочку, время подготовиться к войне лучше, но Радиму теперь предстояло отказаться от такого поистине щедрого предложения.

Это было совсем непросто. Оттянуть то, чего он бы не пожелал даже злейшему врагу… Теперь, когда Дарька так близко, что ею пропах весь коридор и при северном ветре этим запахом несет из-под двери. Слишком заманчиво, чтобы серьезно об этом думать.

И он не думал.


Глава 22. Чернокнижница | Звериный подарок | Глава 24. Корни