home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



От эвакуации из Кана до «Фалезского мешка»

После кровопролитных боев вокруг Кана 12-я танковая дивизия была отведена к югу в район Потиньи (к северу от Фалеза) для отдыха и пополнения. 12-й артиллерийский полк СС и 12-й зенитно-артиллерийский дивизион СС были приданы в поддержку сменившей нас на позициях у Кана 272-й пехотной дивизии.

Поскольку о длительном отдыхе в районе непосредственной близости к фронту не могло быть и речи, полковые штабы были переведены в район Вимутье. Им была поставлена задача по формированию временных рот из поступающих пополнений и тех из раненых, кто еще мог оставаться в строю.

Остатки гренадерских моторизованных батальонов были слиты в две боевые группы. Некоторые танковые роты были переброшены в район Ле-Небур для отдыха, ремонта и пополнения. Немногую уцелевшую технику приходилось восстанавливать. Мы лихорадочно работали над приведением в боеготовность частей, строили планы и пополняли запасы.

Мне было приказано прибыть в I танковый корпус СС. Эрих Хольстен оставил меня несколько дней назад, чтобы принять участие в боевой операции. Молодые солдаты хотели, чтобы ко мне в качестве преемника Эриха пришел один из бывалых товарищей. Возникла идея перевести Макса Борнхефта, моего помощника в 1940–1943 годах, из 1-го моторизованного разведбатальона СС в нашу дивизию. Когда это случилось, удивление, которое выражали лица моих чудесных солдат, было полным. Под приветственные возгласы связных Макс и Вюнше пожали друг другу руки. Мы снова сидели бок о бок ровно через год после того, как расстались.

По пути в I танковый корпус CC нас преследовали истребители противника. Прямая «дорога смерти» от Фалеза до Кана постоянно патрулировалась вражескими истребителями и использовалась лишь немногими связными на мотоциклах. Перевозок грузов снабжения по ней не производилось. Их доставка в соединения могла производиться только ночью.

I танковый корпус СС переместил свой командный пункт в густо покрытый растительностью, лесистый район к югу от городка Бретвиль-сюр-Лез. Опоздав больше чем на час, я предстал перед командующим корпусом, генералом Дитрихом. Вдруг, совершенно неожиданно, я оказался лицом к лицу с главнокомандующим германскими войсками на Западе, фельдмаршалом фон Рундштедтом. Главнокомандующий и Зепп Дитрих сидели в тени дерева и нелестно отзывались о постоянном вмешательстве Верховного командования вермахта.

Старый фельдмаршал выразил признательность 12-й танковой дивизии СС. Он с сожалением отметил невосполнимые потери дивизии и вновь выразил свое восхищение профессионализмом молодых солдат. Короче говоря, он сравнил молодых ребят у Лангемарка (в Бельгии, то есть там, где боев еще не было. – Ред.) c такими же молодыми ребятами у Кана. Он сказал: «У молодых солдат у Кана такой же пыл, как и у их сверстников в полках у Лангемарка, но они намного превосходят последних в подготовке, особенно в той, в которой ими руководили опытные офицеры и унтер-офицеры. Ужасно, что эти преданные молодые люди жертвуют собой в безнадежной ситуации».

Во время обеда я с изумлением слушал, как фельдмаршал и Зепп Дитрих открыто осуждали ведение войны в Нормандии. В ходе разговора выявилось согласие между главнокомандующим, командующим I танковым корпусом СС генералом и мною относительно невыносимости настоящего положения дел.

17 июля моя дивизия была поднята по тревоге; противник прорвал оборону 272-й пехотной дивизии между Малто и Ванде. Враг был отброшен контратакой, и выйти к Орну ему не дали. В ходе операции были взяты в плен около пятидесяти человек.

После полудня я был удивлен приказу из штаба I танкового корпуса СС, предписывавшему мне явиться к фельдмаршалу Роммелю. Фельдмаршал выразил свою признательность нашей 12-й дивизии и сожалел, что из-за недостатка времени не может побывать у нас. Затем он попросил меня дать оценку ситуации. В ответ я сказал: «Наступления британцев к югу от Кана можно ожидать в ближайшее время. Атака будет нацелена на наше правое крыло, критический участок фронта в Нормандии. Смяв его, британцы начнут продвигаться в центр Франции. Наш части будут сражаться, а солдаты будут и дальше умирать на своих позициях, но они не помешают британским танкам переехать через их тела и двинуться маршем на Париж. Подавляющее превосходство противника в воздухе делает тактический маневр фактически невозможным. Истребители союзников атакуют даже отдельных связных на мотоциклах. Передислокация самых мелких подразделений, не говоря уже о формировании ударной группы, из-за беспрерывных воздушных налетов не может быть произведена без серьезных потерь. Сеть дорог находится под контролем вражеской авиации днем и ночью. Нескольких истребителей (фактически выполняющих функцию штурмовиков. – Ред.) достаточно для того, чтобы помешать движению или даже парализовать его. Господин фельдмаршал, дайте нам прикрытие с воздуха, дайте нам несколько авиачастей истребителей! Мы не боимся сухопутных сил врага, однако мы беспомощны перед массовым использованием противником авиации».

Лучше бы мне не обращаться с этой последней просьбой. Я увидел, что затронул чувствительную сферу. Фельдмаршал взволнованно сказал: «Кому вы об этом говорите? Вы что думаете, я разъезжаю по окрестностям с закрытыми глазами?.. Я отправляю донесение за донесением. Я уже указывал на разрушительную эффективность истребителей, действующих как штурмовики в Африке… Но им там, наверху, конечно, виднее… Они уже больше не верят моим донесениям!.. Что– то должно произойти!.. Война на Западе должна закончиться!.. Но что произойдет на востоке?»

Мы с фельдмаршалом несколько минут ходили взад-вперед, прежде чем он тепло попрощался со мной. Зепп Дитрих попросил фельдмаршала быть осторожным и избегать магистрали. Он предложил заменить его большой автомобиль на «Фольксваген». Фельдмаршал с улыбкой отказался от предложения и уехал. Через короткое время у Фуа-де-Монтгомери он подвергся нападению с воздуха и был ранен.

К юго-востоку от реки Орн расположены пригороды Кана, Фуа-де-Восель и Кормель. Здесь находились современные промышленные комплексы, окруженные жилыми рабочими районами. Сразу к югу от этих жилых районов лежали богатые, плодородные поля Нормандии. Они простирались вплоть до старинного города Фалез, где родился Вильгельм Завоеватель.

Местность между двумя городами постепенно шла на подъем и достигала высоты 200 метров над уровнем моря по обе стороны Потиньи. Возвышенности здесь покрыты лесом, с них открывается вид на юг. Сразу к югу от гряды холмов и Потиньи, дорогу на Фалез пересекает река Лезон. Кан и Фалез соединяются между собой национальной магистралью 158, прямой дорогой, слегка поворачивающей у Потиньи. По обе стороны дороги тянется редкий лес.

Монтгомери замышлял после захвата Кана прорвать фронт и достигнуть высот между Фалезом и Каном. Для того чтобы реализовать этот план, были выделены VIII британский корпус с тремя танковыми дивизиями и II канадский корпус с двумя пехотными дивизиями и танковой бригадой. Атаку должны были поддерживать 9-я воздушная армия США и 2-е тактическое соединение ВВС (английское).

Этим превосходящим силам противостояла 272-я пехотная дивизия (без единого танка или противотанкового орудия), сильно потрепанная 21-я танковая дивизия с остатками 16-й авиаполевой дивизии и части 1-й танковой дивизии СС. Две боевые группы 12-й танковой дивизии СС находились в резерве в районе Потиньи.

Германское руководство ожидало в ближайшем будущем крупного наступления противника к югу от Кана. Атака у Малто рассматривалась только как отвлекающий маневр. Для того чтобы помешать прорыву противника на восток, одна боевая группа 12-й танковой дивизии была выдвинута в район Лизьё.

Вечером 17 июля я побывал у командующего 5-й танковой армией. Генерал танковых войск Эбербах был уверен, что атаку следует ожидать в следующие несколько часов. Все части на участке Кана были приведены в состояние боеготовности.

Рано утром 18 июля земля к югу от Кана затряслась. Военно-воздушные силы союзников начали обрабатывать наши позиции, сбросив 7700 тонн бомб. Штурмовики атаковали позиции германской артиллерии и дороги непосредственно за линией фронта. Первые бомбы стали сигналом тревоги для оперативной группы. Гренадеры попрыгали в свои машины, смахивая с глаз остатки сна. Они не задавали вопросов. Почти не слышно было никаких разговоров. Солдаты молча готовились к предстоящему бою. У нас не было иллюзий. Офицеры и солдаты знали о бесполезности сражения. Они ожидали боевого приказа молча, но с решимостью исполнить свой долг до конца.

Боевая группа действовала по обе стороны дороги Каньи – Вимон на участке, где упорные бои вела 21-я танковая дивизия. Вражеские танки были остановлены у Френувиля, и все дальнейшие атаки их были отражены с тяжелыми потерями у противника. Остальным подразделениям 12-й танковой дивизии в течение последующей ночи пришлось взять на себя участок обороны 21-й танковой дивизии по обе стороны дороги Каньи – Вимон.

На соседнем участке 1-я танковая дивизия СС уничтожила более 100 танков 11-й британской танковой дивизии. Йохен Пайпер со своими «Пантерами» опять спас положение. Крупномасштабное наступление Монтгомери не достигло своей цели. Возвышенность, которая была его целью, все еще контролировалась немцами.

Происходившие бои по своему характеру были точной копией предыдущих. Хорошо спланированная операция и огромное количество боевой техники, за которыми следовала неуверенная, без целеустремленного и решительного натиска танковая атака. К тому времени британские танковые части заняли лишь пересеченную местность. Куда делся дух легкой бригады в бою у Балаклавы в Крымской войне (13 октября 1854 года под Балаклавой в Крыму гвардейская кавалерийская бригада во главе с лордом Кардиганом самонадеянно углубилась в расположение русских войск, где налетела на русскую батарею и попала под огонь пушек, а затем была атакована во фланг русскими уланами. Потеряв большую часть бригады, Кардиган отступил. – Ред.). Вражеские танки ползли по местности, как черепахи, мощь их численно большой массы не использовалась.

В максимально короткий срок наша дивизия улучшила свои позиции. Противник не на нашем участке уже не атаковал. 20 июля вместе с командиром 12-го разведывательного моторизованного батальона СС я побывал на позициях дивизии, проведя рекогносцировку запасной позиции на линии от Вимона до Сен-Сильвена. Новая позиция была немедленно оборудована опорными пунктами. Мы не могли более позволить себе роскошь системы сплошной обороны, ведь сейчас боевая мощь дивизии была в лучшем случае равна мощи усиленного полка.

Я вернулся на дивизионный командный пункт примерно в 19.00, и мне сообщили о попытке покушения в ставке фюрера. (Неверно, что нам сообщили об этом из военного представительства в Париже, как утверждали позднее. Нас не информировала ни одна из сторон. Информация поступала исключительно из новостных сообщений по радио.)

Попытка покушения на Гитлера не оказала никакого влияния на взаимоотношения между армией и частями ваффен СС. Среди боевых частей не было разногласий. Террористический акт был отвергнут всеми частями в равной степени. Солдаты вовсе не симпатизировали участникам заговора 20 июля. Они жаждали окончания войны и сами искали пути и средства покончить с бесполезной бойней. Однако немецкие солдаты никогда и не помышляли о том, чтобы нарушить воинскую присягу.

Рано утром 21 июля командир боевой группы Вальдмюллер доложил, что фельдмаршал фон Клюге выехал к линии фронта на участке оперативной группы и инспектирует позиции на передовой. Фельдмаршал фон Клюге старался сформировать собственное впечатление о состоянии своих сил и выбрал с этой целью 12-ю танковую дивизию СС.

Фельдмаршал ознакомился с положением дел и согласился с моей оценкой ситуации. Он выразил свою признательность молодым солдатам за их достойную восхищения отвагу и объявил, что скоро нас сменит пехотная дивизия.

Фон Клюге оказался очень открытым человеком и был полностью откровенен со мной. Он считал ситуацию в Нормандии весьма критической. Он резко критиковал статичную оборону территории Нормандии. Фельдмаршал оставался на командном пункте несколько часов и разговаривал с командующим 5-й танковой армией, генералом танковых войск Эбербахом, а также с командующим I танковым корпусом СС, генералом Зеппом Дитрихом и командиром 21-й танковой дивизии Фойхтингером (который к тому времени тоже прибыл). Проинспектировав фронт, фон Клюге послал обстоятельный доклад об истинном положении дел Гитлеру.

В течение предыдущей недели противник проводил атаки на участке нашей дивизии. Радиоперехваты давали нам основание ожидать новую атаку вдоль дороги на Вермон. Генерал– майор Пельц, командующий всей нашей боевой авиацией на Западном фронте, неожиданно прибыл в дивизию, чтобы скоординировать действия люфтваффе с операциями наземных сил. Соединения истребителей (в последний период войны люфтваффе вместо бомбардировщиков чаще использовали истребители с подвешенными к ним бомбами, например «Фокке-Вульф 190F», несший на внешней подвеске до 1000 килограммов бомб. – Ред.) должны были подняться в воздух с аэродромов в Голландии и Бельгии. Не было передовых постов наведения, необходимых для того, чтобы задавать нужное направление самолетам. Связь устанавливалась только с помощью сигнальных огней. Авиационным соединениям приходилось добираться до фронта, летя на низкой высоте. Мы больше всего беспокоились, можно ли будет достичь этими мерами желаемого результата.

Через несколько дней после проведения рекогносцировки последовал первый боевой вылет от двадцати до тридцати машин. В частях глазам не верили, что германские самолеты наконец появились – почти через два месяца после начала вторжения союзников. Немецкие самолеты пролетали над фронтом на высоте около пятидесяти метров. К сожалению, самолеты второй волны сбросили свои бомбы прямо на позиции 1-го батальона 25-го гренадерского моторизованного полка СС. Генерал-майор Пельц и я имели удовольствие залечь под градом наших собственных бомб. К счастью, обошлось без жертв. Подобная операция никогда больше не повторялась.

В ночь с 4 на 5 августа на смену нашей дивизии пришла 272-я пехотная дивизия, которая расположилась для отдыха и пополнения в районе к востоку от Фалеза. Однако из-за последних событий приказ был отменен, и дивизия уже стояла в резерве севернее Фалеза. Мы напрасно ждали крупных подкреплений и получили только роту истребителей танков, которая лишь частично была моторизована. Гренадерский моторизованный полк не пополнился ни одним солдатом.

При посещении I танкового корпуса СС я с дрожью заметил, что все танковые дивизии, которые вели бои к востоку от Орна, теперь находились к западу от него. 2-я, 116-я и 21-я танковые дивизии, так же как и 1-я и 9-я танковые дивизии, – все они сосредоточились к западу от Орна.

Остатки моей дивизии примерно с пятьюдесятью боевыми машинами были единственными нашими танковыми силами к востоку от Орна. Это означало, что две боевые группы 12-й танковой дивизии оказались единственным оперативным резервом к востоку от реки. Это оголяло германский фронт к югу от Кана и вызывало большую озабоченность. В случае возобновления атаки союзников на восточном фланге германского фронта неизбежно образуется брешь, и путь в глубь Франции будет открыт. Всего с пятьюдесятью оставшимися танками нельзя было надеяться на то, что мы сможем остановить три танковые дивизии и три пехотные дивизии англичан и канадцев. Мы предвидели обвал восточного фланга германского фронта на Западе и готовились к последнему сражению.

Вечером 6 августа 59-я британская дивизия успешно захватила плацдарм за Орном у Тюри-Аркур. Боевой группе Краузе было приказано во взаимодействии с подразделениями 89-й пехотной дивизии немедленно уничтожить плацдарм.

Двигаясь от Сен-Лорана, боевая группа смогла очистить от противника Форе-де-Гримбос, но, когда вышла из лесистой на открытую местность, которая постепенно опускалась к Орну, была прижата сосредоточенным артиллерийским огнем. У противника, занимавшего высоты западного берега реки Орн, были превосходные позиции для обзора.

Утром 7 августа я направился в боевую группу Краузе и нашел его командный пункт в лесном домике в Форе-де-Гримбос. Раненые солдаты 89-й пехотной дивизии и оперативной группы лежали в тени высоких деревьев в ожидании эвакуации. Огонь артиллерии противника накрыл дорогу и край леса южнее.

Несмотря на огромное превосходство противника в артиллерии, нам удалось занять Форе-де-Гримбос и сократить плацдарм противника. Опять потери были ужасающе большими. Я почти не видел здесь ни одного невредимого нашего солдата. Артиллерийский огонь по лесу был опустошительным. Прежде чем плацдарм был полностью ликвидирован, произошли события, которые поставили эту операцию на второе место и привели к немедленному отводу боевой группы Краузе.

Союзникам было известно о перемещении танковых дивизий на западный участок фронта, а также то, что к югу от Кана, помимо пятидесяти боевых машин, оставшихся от сгоревшей в боях 12-й танковой дивизии СС, у нас были только две пехотные дивизии. Что могло быть очевиднее маневра, состоящего в том, чтобы смять слабый германский восточный фланг и устремиться на юг через Фалез? Тем самым британцы во взаимодействии с американскими силами окружали и уничтожали германские армии в Нормандии.

4 августа Монтгомери приказал 1-й канадской армии провести атаку в направлении Фалеза, чтобы ускорить крах германской армии. Выполнение этой задачи было возложено на командующего II канадским корпусом генерал-лейтенанта Саймондса. Генерал Саймондс был самым молодым командующим корпусом в канадской армии и, без сомнения, достойным противником. Он одно время командовал танковой дивизией в Италии, был прекрасным стратегом и тактиком. Пожалуй, он был выдающимся штабным офицером, но я не вправе судить, был ли он столь же способным боевым командиром.

Бои к югу от Кана убедительно продемонстрировали, что у канадцев не было энергичного танкового командира. При этом сражения проходили при их огромном преимуществе в живой силе и технике. Однако ни разу командиры канадских частей и соединений не решались принимать спонтанные решения или воспользоваться преимуществом благоприятной ситуации, возникающей в ходе боя. Боевым командирам недоставало инициативы, способности быстро воспользоваться возникающим удобным случаем и повести свои танки в глубину оборонительных позиций и в тыл противника. Канадцы в наступлении медленно ползли на юг – неуверенно, с опаской, ожидая приказов сверху.

Генерал Саймондс для проведения операции «Тоталайз» располагал следующими силами:

51-я британская пехотная дивизия,

1– я польская танковая дивизия,

4-я канадская танковая дивизия,

2– я канадская пехотная дивизия,

33-я канадская танковая бригада,

2– я канадская танковая бригада,

3– я канадская пехотная в бригада (в резерве).


Этими силами генерал Саймондс намеревался сокрушить оборону немцев и достичь города Фалеза. По словам командующего 1-й канадской армией генерала Крерара, дню 8 августа 1944 года суждено было стать даже еще более черным днем для германской армии, чем 8 августа 1918 года в боях к востоку от Амьена. (В ходе Амьенской операции 8—13 августа 1918 года германские войска за один день 8 августа потеряли 28 000 человек и 400 орудий. – Ред.)

План генерала Саймондса состоял в том, чтобы атаковать в темноте без артиллерийской подготовки и прорваться через опорные пункты германской обороны, используя длинные и плотные танковые колонны. Сопровождающая танки пехота должна была следовать в бронетранспортерах и атаковать предполагаемую вторую линию германской обороны. Ночная атака предполагала использование крупного соединения британских ночных бомбардировщиков. Вторая фаза атаки должна была начаться сразу после полудня с боевых действий 8-й (9-й. – Ред.) американской воздушной армии, которая должна была расчистить путь для танковой армады. Третья фаза должна была завершиться ближе к вечеру 8 августа окружением Фалеза.

В соответствии с планом, II канадский корпус 7 августа сосредоточился всей своей концентрированной мощью. Танки шли вплотную друг к другу и представляли собой в руках канадских командиров смертоносное «копье». По всей вероятности, такую концентрированную танковую мощь просто невозможно было остановить. Она должна была просто раздавить нашу оборону.

Развертывание сил канадцев, казалось бы, гарантировало им нейтрализацию германского восточного фланга в Нормандии. Слова Крерара оправдывались. Однако бог войны рассудил иначе. Несмотря на огромную концентрацию боевой техники, победа оставалась за людьми. Наступающие танковые колонны были остановлены германскими солдатами, которые не боялись смотреть смерти в лицо. Цель II канадского корпуса была достигнута на восемь дней позднее, чем планировалось. Развалины Фалеза попали руки канадцев только 16 апреля.

Как все выглядело на стороне немцев 7 августа? Семи главным соединениям союзников из нескольких сот танков и сотен тяжелых бомбардировщиков и истребителей– штурмовиков противостояла 89-я пехотная дивизия. У этой дивизии не было ни танков, ни тяжелых противотанковых орудий или мобильных резервов. Артиллерия была на конской тяге и могла быть легко нейтрализована. Восточнее Орна находились (и, в случае кризиса, могли поддержать 89-ю дивизию) лишь две боевые группы 12-й танковой дивизии СС. Однако боевая группа Краузе 7 авугста была задействована в атаке на плацдарм у Тюри-Аркура и оказалась примерно в двадцати километрах в стороне от района канадского наступления. В 12-й танковой дивизии, вместе со 101-м тяжелым танковым батальоном СС, батальоном I танкового корпуса СС, состоявшим из «Тигров», оставалось около пятидесяти танков и ничего больше. Более того, другое наше пехотное соединение в районе, 85-я пехотная дивизия, было еще на марше. Его передовые подразделения достигли только района Трена. Ожидать ввода дивизии в бой можно было самое раннее 10 августа.

Вслед за моим возвращением из района Тюри-Аркура в штаб корпуса было направлено пространное донесение об обстановке. Оно настоятельно предостерегало от отвода последних танков на юг Кана. В своем донесении я доказывал также необходимость того, чтобы две мои боевые группы были развернуты в нужном направлении.


Беспрерывные бомбардировки и грохот к северу от Бретвиля, начавшиеся незадолго до полуночи, говорили о начале ожидавшегося наступления союзников. На позиции 89-й пехотной дивизии обрушились мощные атаки с воздуха. Небо озарилось вспышками взрывов. Фронт был в огне!

Первые бомбы автоматически сработали как сигнал тревоги для наших частей. Разведывательные подразделения дивизии двинулись на север, пытаясь связаться с ведущими бои частями 89-й пехотной дивизии. Час за часом проходил в томительном ожидании наступающего дня. Грохот разрывов бомб, сброшенных с вражеских бомбардировщиков, напоминавший удары гигантского молота, говорил нам больше чем кто бы то ни было. Не могло быть и речи о том, чтобы убежать от этого адского огня; ад разверзся, чтобы поглотить наших солдат.

Еще до наступления светлого времени суток я с несколькими связными на мотоциклах помчался в Бретвиль, чтобы получить общее представление о том, что произошло. Какие– то секунды я наслаждался зеленью леса и думал о неделях, которые мы проводили на этих спокойных лесных дорогах в 1942 году во время доукомплектования дивизии. Шум фронта вернул меня к действительности. Смерть и разрушения не способствовали воспоминаниям о счастливых временах; громыхание битвы звучало как глухой грохот барабанов разрушения. Не было слышно звуков фанфар, возвещающих о победе.

В Урвиле я поговорил с Мёнке и получил первые донесения о событиях ночи. Позиции 89-й пехотной дивизии были захвачены противником; дивизия фактически уничтожена. Все еще сражались несколько опорных пунктов; они были как островки в водовороте битвы, то и дело оказывая атакующим канадцам горячий прием.

С частями на передовой не было связи, и остававшиеся очаги сопротивления сражались, предоставленные самим себе. Оборонявшиеся должны были полагаться теперь только на свои собственные силы. Наши храбрые солдаты стояли, как скалы, под железным потоком канадской танковой армады и снова и снова заставляли ее останавливаться.

Большой удачей было то, что я знал эту местность во всех деталях. Я был тут со своим разведывательным батальоном осенью 1942 года, и мы провели множество учебных занятий. Поэтому я знал, что возвышенность у Потиньи господствовала над местностью, а река Лезон была естественной преградой для танков. Атаку канадцев нужно было остановить к северу от Потиньи, иначе судьба наших 7-й и 5-й армий будет предрешена. Я двинулся в направлении Бретвиль-сюр-Лез с явным намерением удерживать рубеж реки Лезон.

Бретвиль стал непроходим. Улицы были завалены обломками разрушенных взрывами бомб домов. Чтобы добраться до Синто, мы поехали через открытые поля. Синто был довольно большим населенным пунктом и располагался так, что через него проходила дорога Кан – Фалез. На главной улице практически не было никакого движения. Да и кто бы стал сейчас ездить по ней? 89-я пехотная дивизия находилась к северу от Синто. Оттуда и на юг до Фалеза в нашей обороне образовалась огромная брешь. Цель союзников, район к которому они так рьяно стремились, простирался перед ними, никем не обороняемый и никем не занятый.

У Синто я нашел взвод истребителей танков из боевой группы Вальдмюллера. Проявив благоразумие, Вальдмюллер в течение ночи сменил место дислокации взвода, поскольку прежнее место дислокации подвергалось артобстрелу.

Я не верил своим глазам. Группы немецких солдат в панике бежали на юг по обе стороны дороги Кан – Фалез. Я впервые за эти долгие годы ужасной войны видел бегущих германских солдат. Они ни на что не обращали внимания. Они прошли через адский огонь и бежали, спотыкаясь, мимо нас с глазами, полными ужаса. Я изумленно смотрел на никем не руководимые группы военнослужащих. Моя форма прилипла к телу; огромное бремя ответственности, которое я вдруг ощутил, заставило меня обливаться потом. Я вдруг осознал, что судьба Фалеза и двух наших армий зависит от моего решения.

Я стоял в «Фольксвагене» и ехал в направлении Кана. Я видел все больше и больше деморализованных солдат, бегущих в южном направлении. Я безуспешно пытался стабилизировать разваливающийся фронт. Ужасающие бомбардировки лишали присутствия духа части 89-й пехотной дивизии. Снаряды падали на дорогу, опустошая ее. Отход мог продолжаться только по обе стороны дороги. Я выпрыгнул из машины и стоял один посреди дороги.

Я медленно подъехал к фронту и обратился к бегущим солдатам. Они опешили и остановились. Они смотрели на меня недоверчиво, удивляясь, что я стою на дороге, вооруженный одним только карабином. Молодые солдаты, вероятно, подумали, что я свихнулся. Но потом они узнали меня, развернулись и стали махать своим товарищам, призывая их организовать оборону вокруг Синто. Его нужно было удерживать любой ценой, чтобы выиграть время для подхода оперативных групп; скорость была императивом.

Я добрался до штаба Мёнке после бомбовой атаки. Он сидел среди развалин на крыше передвижной радиостанции и выглядел хуже некуда. Мёнке обхватил голову руками; он ничего не слышал. Все посыльные мотоциклисты получили ранения.

У Мёнке я увидел командующего 5-й танковой армией, генерала танковых войск Эбербаха. Генерал прибыл, чтобы лично увидеть последствия недавних атак союзников и принять решения на основе личных наблюдений. Командующий предоставил мне полную свободу действий и согласился с моей оценкой ситуации. Тем временем Хуберт Мейер направил боевую группу Вальдмюллера в Бретвиль-де-Рабе. Там она могла действовать по обстановке.


Я издал следующие приказы:

1. Боевой группе Вальдмюллера, усиленной 1-м батальоном 12-го танкового полка СС и остатками 101-го батальона тяжелых танков СС контратаковать с целью захвата возвышенности к югу от Сен-Анена.

2. Дивизионной роте сопровождения, усиленной 1-й ротой 12-го истребительно-противотанкового батальона СС (с самоходно-артиллерийскими установками) выдвинуться через Эстре и занять возвышенность западнее Сен-Сильвена.

3. Боевой группе Краузе, усиленной 2-м батальоном 12-го танкового полка, выйти из боя с противником, занять возвышенность к западу от Потиньи и оборонять район между реками Лезон и Лез (в данный момент боевая группа задействована в атаке плацдарма противника у Форе-де-Гримбос).

4. Командный пункт дивизии располагается у Потиньи; я буду находиться с боевой группой Вальдмюллера.


Я встретился с Вальдмюллером к северу от Бретвиль-де– Рабе, и мы вместе выехали в Синто, чтобы сориентироваться в обстановке. «Тигры» Виттмана уже стояли к востоку от Синто, укрытые за лесополосой. До настоящего момента они еще не вводились в бой.

Синто был под артиллерийским огнем. Однако открытая местность как будто не подвергалась обстрелу. С северных окраин городка мы видели плотные колонны вражеских танков к северу от дороги в Бретвиль-сюр-Лез. Танки шли вплотную друг другу. То же самое происходило к югу от Гарселя и на краю леса к юго-востоку от него. Массовое скопление танков просто поразило нас. Мы не понимали поведения канадцев. Почему эта колоссальная танковая сила не брошена в атаку? Почему канадское командование давало нам время и возможность принимать контрмеры? Не было внушающих страх истребителей. Систематическое применение (в качестве штурмовиков) одних только истребителей уничтожило бы остатки моей дивизии на национальной магистрали 158, что обеспечивало прорыв нашей обороны II канадским корпусом. Ничто бы тогда не помешало канадцам овладеть Фалезом в тот вечер. Один только Бог знает, почему этого не произошло.

Танковые дивизии противника стояли наготове, чтобы наступать по всем дорогам. Вальдмюллер и я знали, что мы не можем позволить вражеским танкам провести еще одну атаку. Эта атака не должна начаться. Мы должны попытаться перехватить инициативу.

Я решил оборонять Синто с уже задействованными силами и молниеносно атаковать всеми имеющимися в наличии частями восточнее дороги. Таким образом я надеялся сорвать планы противника. В качестве цели я выбрал лес к юго-востоку от Гарселя. Мы должны были рискнуть и атаковать, чтобы выиграть время для организации обороны на рубеже реки Лезон. По плану атака должна была начаться в 12.30.

Во время моего последнего совещания с Вальдмюллером и Виттманом, мы заметили пролетевший над нами пару раз одиночный бомбардировщик, сбросивший осветительные огни. Нам показалось, что он был чем-то вроде летающего командного пункта, и я приказал немедленно атаковать, чтобы увести части из зоны возможных бомбардировок. Я снова пожал руку Михаэля Виттмана и обратил его внимание на чрезвычайно критическую обстановку. Михаэль рассмеялся, как смеются только молодые люди (ему было 30 лет), и забрался в свой T-VI «Тигр». На его счету уже было сто тридцать восемь вражеских танков. Увеличит ли он этот счет или сам станет жертвой?

Танки быстро покатились на север. Они на скорости пересекли открытую местность и использовали складки местности, чтобы вести бой с противником. Танковая атака помогла броску гренадеров. Они приблизились к объекту атаки, широко рассредоточившись. Я был на северных окраинах Синто, вражеская артиллерия открыла по атакующим танкам шквальный огонь. «Тигр» Михаэля Виттмана мчался под огнем противника. Я знал, как он действовал в таких случаях: знал, что нужно продолжать движение! Не останавливаться! Рваться вперед и создавать для себя некоторое пространство для свободы действий. Наши танки наступали через настоящий ад из стали и огня. Они должны были не дать танкам противника атаковать. Они должны были нарушить его план. Вальдмюллер со своими гренадерами следовал за танками.

Великолепные солдаты шли за своими офицерами. Среди все сметающего артиллерийского огня меня окликнул пулеметчик. Он указывал на северо-запад. Я увидел бесконечную цепь больших четырехмоторных бомбардировщиков, приближавшихся к нам. Иронические замечания нескольких солдат позволили нам в доли секунды забыть об огромной опасности. Молодой солдат из Берлина воскликнул: «Какую честь оказывает нам Черчилль, посылая по бомбардировщику на каждого из нас!» Собственно говоря, он был совершенно прав. Бомбардировщиков, приближавшихся к нам, было больше, чем немецких солдат, прижавшихся к земле.

В этот момент был только один способ спасения: уйти из поселка и выдвинуться на открытую местность! С быстротою молнии защитники Синто оставили этот населенный пункт и ждали, пока бомбы разорвутся в зеленых полях к северу от него. Мы были правы, потому что знали: в ходе боев селение за селением сравнивалось с землей союзной авиацией. Вскоре в небо взметнулись огромные снопы огня. Мы с удовлетворением отметили, что американская авиация накрыла и канадцев. Из-за ошибки самолета наведения бомбы упали и на их атакующие порядки. Командир 3-й пехотной дивизии генерал Келлер был тяжело ранен и вынужден оставить свою дивизию.

Последние волны бомбардировщиков летели над энергично атакующей боевой группой Вальдмюллера, не сбросив ни одной бомбы ни на один танк или бронемашину. Экипажи самолетов занимались обозначенными для них целями, не беспокоясь о том, что тем временем ситуация изменилась. Очевидно, канадские танковые дивизии шли в бой без участия офицеров связи ВВС и, следовательно, не могли влиять на действия атакующих бомбардировщиков.

В этот момент мне стало ясно, почему головные части канадских сухопутных войск не продолжили атаку, и у нас появилось время, необходимое для принятия контрмер. Не осознавая истинного характера обстановки, атакующие дивизии были привязаны к графику движения II канадского корпуса. В результате вместо победы они оказались обведенными вокруг пальца. Танковым сражением нельзя руководить из-за стола с разложенной на нем картой. Ответственный танковый командир должен быть вместе с передовыми подразделениями своих атакующих войск – для того чтобы вовремя принять отвечающее ситуации решение и нанести решающий удар. Танковая атака, разбитая на фазы, подобна кавалерийской атаке, в которой запланирован перерыв на кормежку лошадей.

Ввод в бой 9-й американской воздушной армии не смог повлиять на эффективность нашей контратаки. Боевая группа Вальдмюллера приблизилась к участку леса и вступила в бой с польской пехотой. Жестокий танковый бой начался между танками 4-й канадской танковой дивизии и «Тиграми» Михаэля Виттмана. Временами «Тигров» было совсем не видно. Против них велся сосредоточенный и быстро меняющий направление артиллерийский огонь противника.

Тем временем мы вернули свои прежние позиции у Синто. Населенный пункт подвергался атаке с севера и был в секторе огня прямой наводкой из канадских танков. Фланговый огонь нескольких «Тигров» Виттмана помогал удерживать канадские «Шерманы» на расстоянии и не давал им приблизиться к Синто. Нам было видно, что большие силы противника продвигаются в километре перед нами. Они рвались в направлении Бретвиль-сюр-Лез. Их атаки захлебывались одна за другой. Нам сопутствовала необыкновенная удача. Наши противники не провели против нас ни одной массированной сосредоточенной атаки. Из дивизионной роты сопровождения доложили, что она находится западнее Сен-Сильвена. Она уже провела бой с передовыми подразделениями 1-й польской танковой дивизии и уничтожила несколько бронемашин. Поляки уже больше не пытались высовываться из леса у Гарселя. Позднее мы узнали, что это была первая боевая операция 1-й польской танковой дивизии.

Сражение продолжалось уже несколько часов. Наши раненые были собраны к югу от Синто. Их эвакуировали под огнем противника. Ближе к вечеру я обнаружил, что ни армия, ни корпус уже не в состоянии направлять нам подкрепления. Несколько «Тигров» – это все, что было в их силах. Я надеялся, что боевая группа Краузе уже достигла участка Потиньи вовремя и организовала оборону. На данный момент я еще не получал от Краузе ни одного донесения.

Ближе к вечеру разведка сообщила о потере городка Бретвиль-сюр-Лез. 2-я канадская пехотная дивизия под командованием генерал-майора Л. Фоулкса разгромила там рассеянные подразделения 89-й пехотной дивизии. Об организованной обороне городка не могло быть и речи. У оборонявшихся не было ни противотанковых средств, ни артиллерии.

Сражение к северу и востоку от Синто продолжалось до наступления темноты. Было просто чудом, что при подавляющем превосходстве противника мы не были разбиты гораздо раньше. Наши тяжелые танки бороздили поле сражения словно линкоры в морском бою. Их грозные пушки, видимо, внушали уважение атакующим частям противника.

4-я канадская танковая дивизия под командованием генерала Китчинга не смогла смять жалкую горстку германских гренадеров. Синто все еще был в руках дюжины солдат. После потери городка Бретвиль-сюр-Лез противник глубоко вклинился в нашу оборону, обойдя с фланга боевую группу Вальдмюллера и героических защитников Синто.

В результате 12-я танковая дивизия решила под покровом темноты вернуть боевую группу обратно к рубежу реки Лезон и удерживать эту позицию до прибытия 85-й пехотной дивизии. Защитники Синто и бронемашины боевой группы Вальдмюллера под прикрытием танков без труда смогли выйти из боя и были развернуты по моему приказу в лесу у Шато-Кеней.

К югу от Синто я связался с командиром 89-й пехотной дивизии. Очевидно, генерал пережил самый трудный день в своей военной карьере. Ему было нелегко осознать, что теперь его дивизия состоит всего из нескольких разрозненных подразделений. Вместе с ним мы покинули селение Бретвиль-де-Рабе вскоре после полуночи. Вместе с танками, обеспечивающими прикрытие, мы были последними из немецких солдат и офицеров, покинувших 8 августа район боевых действий.

Когда я прибыл на командный пункт, Хуберт Мейер доложил мне, что боевая группа Краузе только к вечеру 8 августа смогла выйти из боя с противником и достичь позиции, которую ей было приказано занять.

Рядовые и офицеры представляли собой жалкое зрелище. Солдаты постоянно участвовали в тяжелых боях с 6 июня и были на пределе своих сил. Изнуренные тела жаждали нескольких часов сна на твердой нормандской земле.

Мы говорили о неспособности выиграть войну уже в течение предыдущих недель, ругая этот затянувшийся вооруженный конфликт со всеми ужасами, которые он нес человечеству. Почему мы не призывали к его прекращению? Почему мы продолжаем бесполезную бойню? Полные отчаяния, мы искали ответ на эти вопросы.

Солдаты и офицеры видели, какой оборот принимало положение дел. Однако никто и не думал о том, чтобы сложить оружие или попытаться каким-либо путем оказаться в безопасности. Политические цели союзников виделись нам гораздо более ужасными, чем самая страшная смерть. Смерть давно уже потеряла для нас свою силу устрашения. Мы видели в смерти промысел Божий и, в результате, освобождение от всех забот. Мы продолжали сражаться в здравом уме. Даже в такой безнадежной ситуации мы верили в то, что должны были выполнить свой долг перед отечеством.

При свете свечи я писал поздравление с днем рождения своей дочери. Через несколько дней ей исполнялся год.

Дивизия издала следующие приказы по обороне рубежа реки Лезон.


Боевой группе Краузе оборонять возвышенность к северу от Мезьера и Руве, включая высоту 132.

Боевой группе Вальдмюллера оборонять участок от высоты 140 до высоты 183 на дороге Фалез – Кан.

3-му батальону 26-го гренадерского моторизованного полка СС (Ольбутера) оборонять высоту 195 (два километра к северо-западу от Потиньи) и собрать всех разрозненных солдат 89-й пехотной дивизии.

Все танки 12-й танковой дивизии и 101-й батальон тяжелых танков СС должны быть развернуты в лесу у Кенея под командованием командира 12-го танкового полка СС (Вюнше).

Дивизионной артиллерии занять позиции к югу от реки Лезон, чтобы оказывать эффективную поддержку всей дивизии.

Дивизионная рота сопровождения остается под управлением штаба дивизии у Потиньи.

Командный пункт дивизии расположить в одном километре к востоку от Потиньи под Тамбо-де-Мари-Жоли.


Группа Ольбутера 8 августа закрепилась на оборонительной позиции на высоте 195. Она значительно усилилась за счет бойцов 89-й пехотной дивизии. Артиллерия также заняла намеченные позиции к 22.00 того же дня. Командир 12-го такового полка СС доложил о сосредоточении танков у Кенея в 3.00. Никаких донесений еще не поступало от боевой группы Вальдмюллера и дивизионной штабной роты.

Наступал рассвет. Я поднялся на высоту у Тамбо-де-Мари– Жоли и прислушался. На участке обороны близ реки Лезон было пока спокойно. Покой живописных окрестностей еще не был нарушен. В бинокль я рассмотрел высоту напротив меня. Ее склон покрывали еще окутанные пеленой сна, еще зеленые поля зерновых. На вершинах холмов в первых лучах солнца покачивались стройные ели. Даже блестящая роса на траве сверкала так чудесно, будто природа хотела заставить меня забыть на несколько мгновений о войне. Наконец показалось солнце, и тысячи крошечных птах прощебетали ему свое приветствие.

Однако тишина была обманчивой. Хотя я и не замечал никаких движений, я знал, что наши «Тигры» и «Пантеры» находятся в лесу у Кенея и приведены в состояние боеготовности, чтобы оборвать жизнь молодых солдат противника. Мои изможденные солдаты лежали в этот момент где-то среди полей зерновых культур в ожидании атаки противника. На противоположном склоне справа от нас длинные стволы батареи 88-мм орудий также замерли в ожидании своих жертв из числа союзных войск.

Возможно, и с другой стороны стволы орудий и минометов уже были нацелены на измотанных солдат моей дивизии. И как раз в этот момент в частях противника заводили двигатели танков и отдавались первые приказы, призванные лишить нас жизни! Да, тишина была обманчива: скоро начнется танец смерти.

Из долины выехал небольшой бронеавтомобиль и направился к высоте 140. Вскоре он достиг ее самой высокой точки. Это был трофейный английский бронеавтомобиль, который мы использовали для передачи донесений. Хлопок выстрела разорвал утреннюю тишину, когда по бронеавтомобилю с позиции среди деревьев выстрелил вражеский танк. Я, затаив дыхание, наблюдал за неожиданным развитием событий. Бронеавтомобиль погнал в южном направлении и мчался по полю с головокружительной скоростью. Скоро он уже был вне зоны обстрела вражеского танка. Я в совершенном удивлении наблюдал за этим противоборством. Как этот вражеский танк мог оказаться на холме? С мыслью о том, что что-то неладно, я бросился к телефону и позвонил Вюнше.

Вюнше уже поднял по тревоге свои танки и ждал возвращения оберштурмфюрера СС Мейцеля, который должен был установить контакт с оперативной группой Вальдмюллера. Мейцель докладывал: «На холме нет германских сил. На возвышенности танки противника».

У меня внутри все похолодело. Если это донесение верно, значит, вся боевая группа Вальдмюллера и дивизионная рота сопровождения потеряны. Это могло быть правдой. Одно было очевидно – они до сих пор не дали о себе знать.

Мейцель поехал на своей бронемашине обратно, чтобы получить более точную картину о противнике. Как только он перевалил через гряду, его машину подбили. Он выбросился через открытый люк, был сразу же окружен вражеской пехотой и взят в плен.

Разведка скоро прояснила ситуацию. Боевая группа противника заняла господствующую над долиной реки Лезон высоту и теперь могла простреливать всю округу. Эту угрозу нужно было ликвидировать немедленно, если мы собирались удержать этот рубеж для быстро приближающейся 85-й пехотной дивизии. Рубеж реки Лезон был единственным вариантом для успешной обороны к северу от Фалеза. Обстановка требовала быстрых действий. Высота должна быть снова нашей!

За исключением боевой группы Краузе, которая даже не обладала боевой мощью роты и находилась на позиции к востоку от высоты 140 и высоты 183, ни одного германского солдата поблизости не было. А на главной дороге Кан-Фалез была всего пара наших танков. Оборона Фалеза снова была не адекватной складывающейся ситуации.

Вюнше прокричал несколько слов своему закаленному в боях танковому экипажу и указал на высоту 190. Мы решили ее атаковать несколькими танками T-VI «Тигр» с запада и пятнадцатью T-V «Пантера» с востока. В то время как «Тигры» медленно выезжали из леса и приближались к гребню высоты, «Пантеры» с лязгом катились по дороге в долине в направлении участка обороны Краузе, въехав в его пределы. Во время выдвижения двух танковых групп высота была накрыта артиллерийским и минометным огнем. Наша единственная батарея 88-мм орудий ожидала своих целей напрасно. Танки противника не рисковали высунуться из-за гребня высоты. Но вот на огневую позицию вышли два «Тигра». Они пробрались через подлесок не замеченными противником и оказались на его фланге. Первые 88-мм снаряды вырвались из стволов, и тут же с грохотом взорвались два «Шермана». Противник начал стрелять по «Тиграм», которых обнаружил. Пять «Тигров» участвовали в бою и буквально пригвоздили противника. Наши танки предпочли подавлять противника издали огнем, используя преимущество в огневой мощи. Все больше и больше танков противника загорались – дымы, возвещавшие об этом, поднимались в небо.

Я был с отделением «Тигров» и вдруг увидел первые «Пантеры» Юргенсена. Теперь танкам противника пришлось совсем несладко. Смерть и уничтожение обрушились на них и с востока. Подавление его превосходящей огневой мощью обеспечивало нам успех! На каждый куст, на каждое подозрительное место обрушивались снаряды наших танков. Огонь танковых орудий накрыл всю высоту. Облака дыма одно за другим сливались воедино. Мы с трудом верили в то, что каждое облако возвещало о гибели танка. Отсутствие пехотинцев удерживало нас от выхода на поросший деревьями северный склон гряды. В любой момент ожидались две мотоциклетные роты 85-й пехотной дивизии.

И тут мы заметили в небе истребители. Хотели ли они нас атаковать или у них были другие цели? Я беспокоился за наши танки. Они были на открытой местности и выглядели как мишени на стрельбище. В мгновение ока самолеты уже были над нами. Вот первый истребитель описал дугу, а затем спикировал на… канадскую боевую группу. Самолеты пролетели над нами, заложили вираж и снова атаковали канадские боевые танки. Ни один из самолетов не атаковал «Тигра» или «Пантеру». В считаные секунды холм окутался дымом от взрывавшихся танков. «Тигры» и «Пантеры» воспользовались хаосом и овладели высотой. Она выглядела как кладбище танков.

Около 11.00 я увидел две полугусеничные бронемашины, выскочившие из леса и помчавшиеся на север. Ближайший ко мне «Тигр» открыл огонь, но бронемашины смогли скрыться в густых зарослях, а потом они были уже далеко. Судя по показаниям пленного, одну из полугусеничных машин вел подполковник А.Дж. Хэй из полка «Алгонкин». Командир канадской боевой группы, подполковник Д.Г. Уорсингтон, был убит в бою во второй половине дня.

Танки вместе с мотоциклетными ротами только что подошедшей 85-й пехотной дивизии шли по проторенной канадцами дороге в лесу и оказывали все нарастающее давление на канадские позиции. В этой критической ситуации, воспользовавшись психологическим воздействием на канадцев воздушной атаки, оберштурмфюрер СС Мейцель предложил тем, кто взял его в плен, сдаться немцам. Мейцель сломал руку при падении, когда выбросился из своей горящей бронемашины. Вместе с канадцами он находился в самом центре разверзшегося на северном склоне высоты ада. Канадцы связали Мейцеля, но обращались с ним по-рыцарски. Его первое предложение было вежливо отклонено. Однако, когда воздушная атака и артиллерийский огонь стали наносить все больший и больший урон канадской пехоте, предложение было принято.

На позиции боевой группы Краузе Мейцель привел двадцать одного канадского солдата и двух офицеров. Около 15.00 он прибыл в штаб дивизии вместе с двадцатью тремя канадцами. Среди пленных был капитан Дж. А. Ренвик из 28-го танкового полка (полк «Британская Колумбия»). Около получаса я беседовал с Ренвиком о ненормальности этой войны. Он производил хорошее впечатление. Ренвик ничего не сказал о сражении, которое тогда происходило. На основании допросов пленных и анализа вопросов, которые задавали Мейцелю, когда он был в плену, вырисовывалась следующая картина складывающейся обстановки.

Наша контратака во второй половине дня 8 августа остановила атаку противника. После этого он перешел к обороне, в частности 1-я польская танковая дивизия у Сен-Силь– вена и 4-я канадская танковая дивизия у Синто. Чтобы вернуть инициативу, 4-я канадская танковая дивизия провела ночную атаку высоты 195 северо-западнее Потиньи силами 28-го танкового полка («Британская Колумбия») и двух пехотных полков (в том числе «Алгонкин»). В результате должен был быть захвачен проход между Лезоном и Лезом и появлялась возможность стремительного прорыва к Фалезу. В результате ошибки в ориентировании в условиях ночи боевая группа вместо высоты 195 вышла к высоте 140 и, в отсутствие там наших сил, заняла ее.

Мейцеля спросили о «большой асфальтированной дороге», которую канадцы тщетно искали. Танковая группа противника прошла мимо боевой группы Вальдмюллера, которая ушла из Синто, чтобы занять высоту 140. Вальдмюллер направился в восточном направлении и ожидал темноты, чтобы достигнуть наших позиций. Дивизионная рота сопровождения, мимо которой прошли поляки, была в сходной ситуации.

В течение ночи оставшиеся в живых канадцы с боем пробивались к 1-й польской танковой дивизии. 28-й канадский танковый полк оставил на поле боя сорок семь подбитых танков. Почти все они были подбиты пушками «Тигров» и «Пантер». Мы не потеряли ни одного танка.

Наши успехи в обороне в течение предыдущих сорока восьми часов стоили нам тяжелых потерь, хотя они и были меньше, чем у противника. 9 августа мы видели, как наш храбрый товарищ Михаэль Виттман провел свою последнюю танковую атаку. Двигаясь впереди своих танков, он и его верный экипаж уничтожили несколько «Шерманов» к востоку от Синто. Потом он повел свое танковое отделение вперед. Его стремительная танковая атака, очевидно, замедлила ход атаки 4-й канадской танковой дивизии и позволила обороняющимся вдоль реки Лезон немецким войскам выиграть время и получить пространство для маневра. Михаэль Виттман умер так же, как и жил, храбрым и в то же время хладнокровным воином, всегда показывающим пример своим солдатам. Он до самой смерти демонстрировал истинно прусское отношение к своему долгу. Объятый пламенем, его «Тигр» отметил последнюю битву и конец хорошего товарища и солдата. (В 1987 году французская автодорожная служба, занимавшаяся расширением участка дороги близ Синто, наткнулась на безымянную могилу. В ней были обнаружены останки Михаэля Виттмана, «величайшего танкиста всех времен». Ныне он похоронен на воинском кладбище в Ла-Камбе. – Ред.) Однако дух этого храброго офицера продолжал жить в его молодых танкистах, которые, так же как и их бывший командир, храбро сражались до конца и геройски погибли.

Боевая группа Краузе в бою за плацдарм у Тюри-Аркура понесла катастрофические потери. Она обладала теперь боевой мощью слабой пехотной роты.

В течение ночи боевая группа Вальдмюллера и дивизионная рота сопровождения достигли наших позиций и заняли свой участок обороны! Боевая группа Вальдмюллера также обладала теперь боеспособностью всего лишь слабой роты. Если бы только 85-я пехотная дивизия успела нас сменить на рубеже обороны. Оставшиеся в живых из 12-й танковой дивизии едва ли могли держаться дальше. Еще одна атака канадцев приведет к катастрофе; мы уже были не в состоянии сражаться. Последние десять недель выжали из нас все соки. Совершенно изнуренные, солдаты валились на землю и засыпали. Но и в ту ночь нам не удалось отдохнуть.

Огненный смерч пронесся над высотой 195 и обрушился на позиции Ольбутера. Трассирующие снаряды наших танков били по атакующей пехоте противника. Глухие разрывы ручных гранат, смешивавшиеся с яростными криками оборонявшихся немецких солдат, стряхнули с нас тяжелый сон. Полк гайлендеров Аргайла и Сатерленда атаковал высоту 195. Когда я добрался до высоты, Ольбутер был среди своих солдат и вел их в контратаку. Противник прорвался на наши сильно рассредоточенные оборонительные позиции и уже собирался занять всю высоту. Солдаты наших моторизованных подразделений внезапным ударом атаковали войска противника и отбросили их в темноту.

Высоту можно было удерживать при поддержке танков, обеспечивавших прикрытие. Противник понес тяжелые потери, а к рассвету оказался открытым для флангового огня наших танков, находившихся в лесу у Кенея. Его атака на этот ключевой участок нашей обороны провалилась. Небольшие по численности германские войска смогли устоять перед намного превосходившими их силами противника.

После неудачной атаки высоты 195 наступление союзников было продолжено спустя несколько часов силами 1-й польской танковой дивизии у Мезьера. Польская бронетанковая дивизия попыталась форсировать реку Лезон у Конда, обходя боевую группу Краузе.

Передовые танки были остановлены единственным немецким противотанковым орудием. Девять польских танков остались стоять перед немецкой противотанковой пушкой – они горели до утра. Но роковой выстрел танковой пушки прямой наводкой уничтожил и расчет нашей противотанковой пушки.

После уничтожения этой единственной противотанковой пушки путь для польской дивизии был открыт. Просто не было больше войск, готовых помешать переправе через Лезон. Но и поляки после понесенных потерь решили сместить направление удара к северу.

Нашим танкам, находившимся на высоте 195, пришлось в большой спешке передислоцироваться на правый фланг дивизии, чтобы атаковать наступающих поляков с фланга. С полдюжины танков помчались на восток. Успеют ли они?

Нам повезло. Только что подтянувшаяся рота самоходно– артиллерийских установок под командованием оберштурмфюрера СС Хурдельбринка вошла в соприкосновение с наступающими польскими головными подразделениями. Это был первый боевой контакт роты с противником с применением только что поступившего на вооружение истребителя танков. За короткое время было уничтожено сорок польских танков. Оберштурмфюрер СС Хурдельбринк лично подбил одиннадцать танков. Прорыв был предотвращен.

В течение дня 11 августа правое крыло дивизии было заменено подразделениями 85-й пехотной дивизии. Боевая группа Краузе могла наконец оставить свои позиции. Однако, прежде чем свой участок смогла передать боевая группа Вальдмюллера, нашу танковую группу в лесу у Кенея атаковала 8-я канадская пехотная бригада. Эта атака также была отбита с большими потерями у канадцев. 12 августа 12-я танковая дивизия смогла передать 85-й пехотной дивизии участок у Потиньи.

Около ста молодых солдат, совершенно вымотанных и потрепанных в предыдущих боях, оказывали сопротивление противнику, обладающему подавляющим преимуществом в живой силе и технике. Две свежие танковые дивизии и одна пехотная бригада не смогли сломить волю к сопротивлению семнадцати-восемнадцатилетних солдат и сокрушить их.

В вышедших после войны книгах неудача II канадского корпуса связывается с наличием оборонительных позиций в глубине немецкой обороны и значительного количества зенитных батарей III зенитно-артиллерийского корпуса под командованием генерал-лейтенанта Пикерта. Этот аргумент неверен. Да, «позиция», состоящая из одиночных окопов, действительно была подготовлена по линии, тянувшейся от Сен-Сильвена до Бретвиль-сюр-Лез. Она должна была быть использована в качестве запасной позиции 89-й пехотной дивизией в случае запланированного отхода. Однако ход боя 8 августа показывает даже дилетанту, что использование подготовленной «позиции» было невозможно. Кто мог занять эту «позицию»? Может быть, несколько сотен солдат из боевой группы Вальдмюллера? Эта так называемая «позиция» никак не повлияла на ход боя. Просто не было достаточного количества войск, чтобы занять ее.

Более того, следует отметить, что подразделения III зенитно-артиллерийского корпуса были разбросаны по всему фронту в Нормандии, и его орудия использовались главным образом против бомбардировочных соединений противника. На всем участке 12-й танковой дивизии СС с начала вторжения до «фалезского мешка» против танков противника не использовалось ни одно орудие III зенитно-артиллерийско– го корпуса. Последнюю батарею корпуса я видел утром 8 августа к югу от Бретвиль-сюр-Лез. Эта батарея выходила на позицию западнее Фалеза. 88-мм орудия, несомненно, могли сослужить хорошую службу в роли противотанковых, но они находились в ведении люфтваффе и не подчинялись боевым дивизиям.

II канадский корпус не смог достигнуть успеха потому, что командование двух дивизий, проводивших атаку, было неопытным и использовало свои танки несогласованно и нерешительно. Опытный танковый командир привел бы 4-ю канадскую танковую дивизию к победе в течение первого дня операции «Тоталайз». Несогласованные атаки 9 и 10 августа были столь же необъяснимы, как и неуверенное наступление 8 августа.

Наша дивизия заняла оборонительные позиции между Перриром и Фалезом. Несколько «Тигров» из 502-го батальона тяжелых танков были переданы под оперативное управление 85-й пехотной дивизии и действовали по обе стороны Потиньи.

Ситуация на западном фланге фронта в Нормандии не была мне известна во всей полноте, но казалось необходимым, что фронт следовало немедленно отодвинуть к Сене. У главнокомандующего войсками на Западе не было ни войск, ни техники для ведения операций сдерживания. Противостоять вооруженным по последнему слову техники дивизиям противника, обескровленным немецкими дивизиями на гужевой тяге, становилось невозможно.

Там, где это еще не было сделано, штабы и личный состав обескровленных подразделений дивизии, так же как и тыловые подразделения, переводились в районы Эври и Берне. Были сделаны приготовления для того, чтобы перебросить подразделения огневой поддержки на восточный берег Сены.

Оставшиеся в живых офицеры и солдаты из боевой группы Вальдмюллера вошли в боевую группу Краузе. Боевой состав дивизии 13 августа был представлен следующими силами:


20 боевых бронированных машин (танки, бронемашины и САУ, включая истребители танков),

1 взвод гренадеров на бронетранспортерах,

1 отделение разведки,

300 гренадеров без боевых машин,

1 батарея 88-мм зенитных орудий из 4 орудий,

1 батарея самоходных 37-мм зенитных орудий из 9 орудий,

1 рота самоходных 20-мм зенитных орудий (14-я рота 26-го гренадерского моторизованного полка СС),

3 батареи тяжелых полевых гаубиц,

1 батарея 105-мм орудий.


Смена артиллерийских позиций из-за отсутствия тягачей превращалась в чехарду. С предыдущего дня в дивизию не поступило никаких боеприпасов, и ее огневая мощь не могла быть использована полностью.

Полный состав дивизии был представлен 500 военнослужащими рядового, унтер-офицерского и офицерского состава.

Мы все знали, что боевые действия закончатся только смертью или пленом, но никто не собирался прекращать борьбу. Мысль о безоговорочной капитуляции, сформулированная в коммюнике конференции в Касабланке (14–24 января 1943 года на конференции в Касабланке в Марокко, где встречались Ф. Рузвельт и У. Черчилль, было принято решение соглашаться только на безоговорочную капитуляцию Германии, Италии и Японии. – Ред.), поддерживала нашу мотивацию к продолжению борьбы. Война Германией была, конечно, проиграна, но фронт нужно было удерживать. Союзники не должны были сомневаться в том, что абсурдное решение потребовать «безоговорочной капитуляции» не пройдет и что следует найти другую основу для переговоров о мире.

Мои товарищи не были фанатиками; они хотели жить и, если возможно, вернуться домой в добром здравии. Нет, нет, это не было тем фанатизмом, о котором так часто объявлял противник, который вынуждал нас продолжать сражаться! Мы не бросали оружие, потому что все еще верили, что должны сражаться за свою родину.

Дивизия получила приблизительную картину текущей обстановки в течение 13 августа. Германские армии оказались в ситуации, не подходящей для обороны. Образовался огромный «мешок» обреченных германских дивизий между Аржантаном на юге, Фалезом на севере, Треном и Шамбуа на востоке. Угроза полного уничтожения виделась совершенно отчетливо; челюсти смерти уже почти сомкнулись. Единственный путь отступления шел через Трен, обходя возвышенность. Однако дорога уже была не в состоянии принять все войска и гарантировать их отход. Наспех сформированные пехотные дивизии с артиллерией и вспомогательными частями на гужевой тяге были величайшим препятствием для все еще мобильных танковых соединений. Катастрофа продолжала разрастаться.

В ночь с 13 на 14 августа мы наконец смогли поспать. Это была последняя относительно спокойная ночь для многих моих товарищей с их соратниками. Приглушенный шум боя, бушевавшего на западе, долго не давал нам заснуть, но природа в конце концов взяла свое.

Утром 14 августа Вюнше, Краузе, Ольбутер и я переместились на участок к северо-западу от Фалеза, чтобы занять новые позиции. Высота 159 к северу от Фалеза господствовала над местностью, и мы немедленно заняли ее, создав ряд опорных пунктов. Ряд других специфических особенностей местности восточнее высоты 159 вплоть до реки Див были характерными для нашего «фронта».

Мы не верили в «мирные» намерения канадцев и сразу же начали укреплять свои опорные пункты. На основании оценки ситуации в целом и с учетом характера местности атаку союзников следовало ожидать между Жортом и Фалезом. Канадцы занимали фронт в северной части намечавшегося котла, южную его часть формировали американцы у Аржантана. Смертельная борьба двух немецких армий начнется, как только встретятся два конца клещей. Именно с уверенностью в этом я готовил солдат и офицеров нашей когда-то гордой дивизии к решающей битве. Я не был удивлен, когда мои храбрые товарищи приняли мои соображения как само собой разумеющиеся. Они уже один раз пережили подобный кризис и точно знали, каким будет результат.

Такую же, как и прежде, ситуацию нам пришлось испытать около 14.00. Сотни бомбардировщиков «Галифакс» и «Ланкастер» превратили позицию 85-й пехотной дивизии в кладбище. Все больше и больше бомбардировщиков и истребителей-штурмовиков, пикируя, атаковали 85-ю пехотную дивизию, ломая становой хребет обороны. Артиллерийские и противотанковые оборонительные позиции были уничтожены бомбами или ослеплены постановкой дымовой завесы. Наземная атака на позиции 85-й пехотной дивизии велась силами 1-й польской танковой дивизии, 4-й канадской танковой дивизии и 3-й канадской пехотной дивизии.

II канадский танковый корпус выстроился в линию как на параде – танк к танку. Они ждали сигнала командиров; они намеревались прорвать немецкие оборонительные позиции тактикой всесокрушающего натиска. Было загадкой, почему канадцы выбрали такое негибкое боевое построение. Вместо того чтобы вести свои танки на сближение с противником рассредоточенными порядками, давая возможность эффективно использовать свои пушки и простор для маневра, чтобы смять позиции и совершить быстрый и глубокий бросок в тыл противника, эти стальные монстры неуклюже и вяло катились по местности. Драгоценное время было потеряно, когда танки пересекали местность, прилегающую к реке Лезон, поскольку никак не могли преодолеть заболоченную пойму в таком неуклюжем боевом построении.

Хорошо оснащенные и имевшие на вооружении современную боевую технику канадские дивизии были все еще севернее объектов своей атаки вечером в день ее проведения. Даже в ходе этого этапа операции канадская бронетехника использовалась в качестве поддержки пехоты. Ни огромная огневая мощь такого количества танков, ни их скорость не были эффективно использованы.

Канадское руководство не сумело проявить творческий подход в планировании и проведении операции. Ни в одной из канадских атак нельзя было увидеть талант большого командира. Их планирование всегда зацикливалось на уровне тактики войны на истощение. Ликвидация обороняющихся немецких дивизий никогда не достигалась эффективным прорывом. Как только атакующие головные подразделения наталкивались на сопротивление противника, передовые подразделения теряли темп и начинали растрачивать энергию на мелкие, разрозненные бои. Ход сражения подтвердил мои прежние наблюдения.

Ближе к вечеру первая волна канадских танков, наконец, устремилась на редкую полосу нашей обороны к северу от Фалеза. Атака 4-й канадской танковой дивизии и 3-й пехотной дивизии захлебнулась перед остатками нашей когда-то мощной дивизии. Атака двух дивизий провалилась, не сумев сломить высокий боевой дух пятисот воинов 12-й танковой дивизии СС. Высота 159 осталась в руках горстки немецких солдат.

В течение ночи я объездил все опорные пункты нашего фронта и объяснил положение наших двух армий молодым солдатам. Теперь они знали, что обороняют северный фланг горловины «мешка», и удерживание ими наших позиций делало возможным отвод измотанных частей.

На рассвете от двадцати до тридцати уцелевших солдат 85-й пехотной дивизии добрались до позиций на высоте 159 и добровольно присоединились к державшим здесь оборону бойцам. Эта группа ночью миновала сторожевые заставы противника. Мы подъехали на своем легковом автомобиле к нескольким бойцам, среди которых был один раненый. Они пожали нам руки.

Канадцы возобновили атаку, и вскоре высота 159 была в огне. Снаряд за снарядом ударяли в землю, вздымая ее в воздух. Наши танки рассредоточились в засаде. Они ждали появления темных очертаний вражеской боевой техники, которая вскоре покажется из плотной завесы дыма и пыли. Первые танки противника уже горели. Его пехота была прижата к земле меткими пулеметными очередями.

Хватит ли у нас нервов, не потеряли ли мы еще человеческий облик? Мы то и дело окидывали взглядом стену огня от рвущихся снарядов. Мы уже больше не слышали разрывов, взрывов и завывания срикошетивших снарядов. Однако любое движение в этой стене заставляло нас сдерживать дыхание. Вдруг сейчас из стены огня возникнет танковая армада? Что, если повторится вчерашний спектакль? Не окажемся ли мы в следующие несколько секунд под лязгающими танковыми гусеницами? Ничего подобного не произошло. Танки противника держали дистанцию и не наезжали на нас. Они остановились перед высотой 159.

Противник вновь атаковал у Жорта и Перрира, пытаясь пробиться и переправиться через реку Див. Немногие еще готовые вести бой наши танки были брошены на те участки, над которыми нависла наибольшая угроза, и атака была остановлена.

3-й батальон 12-го артиллерийского полка СС внес немалый вклад в наш успех. Он случайно обнаружил у Фалеза небольшой склад боеприпасов и вскоре уже не испытывал недостатка в них. Позиции к северу от Фалеза по-прежнему оставались в руках немецких солдат.

До восхода солнца было еще далеко, но мы ожидали новых атак противника восточнее Фалеза. Мы не понимали противника. Зачем он тратит такое огромное количество бомб и снарядов на слабые остатки 12-й танковой дивизии? Его танкам, число которых многократно превосходило количество наших танков, достаточно было просто поехать на нас на полной скорости, чтобы с нами покончить. Но ничего подобного не происходило. Все атаки в течение первой половины дня были отбиты. Во время боевых действий вокруг высоты 159 был убит командир 2-го батальона 12-го танкового полка СС, штурмбаннфюрер СС Принц. В который раз на моих глазах завершил свой боевой путь настоящий воин и друг. Принц был со мной на всех фронтах с 1940 года. Он погиб под артиллерийским обстрелом.

Истребители пикировали на меленький участок леса у Буа– дю-Руа, пуская ракеты по уже давно разбитому лесу. Несколько наших танков к востоку от высоты 159 стали жертвами атак истребителей Хаукер «Тайфун». Я повстречал Макса Вюнше между Версонвилем и высотой 159. Он сообщил мне о безнадежной ситуации на холме. На нас мчались танки противника. Снаряды их пушек рвались на дороге; Макс Вюнше пропал из виду. Я почувствовал жгучую боль – по моему лицу текла кровь – нырнул головой за небольшую живую изгородь. Оказалось, осколком мне оголило череп. Я посмотрел на дорогу, голова кружилась. Наш легковой автомобиль исчез, и Макса Вюнше уже не было видно. Я был один, но ни в коем случае не чувствовал себя покинутым. Я знал, что мои товарищи меня не оставят.

Танки надвигались все ближе и ближе. Я полз по кювету, чтобы уйти с направления движения боевых машин противника. «Шерманы» действовали против нескольких немецких танков, занявших удобную позицию на противоположном склоне. Это, видимо, работа Макса Вюнше. Танковые снаряды просвистели над моей головой.

Я не верил своим глазам: Макс Вюнше вернулся. Под прикрытием огня из танков он мчался по дороге, чтобы забрать меня. Я отчаянно махал ему. Дорога просматривалась и простреливалась противником на всю длину. Снаряды рвались вокруг Макса, но это его не останавливало. Он крепко держал руль в руках. Я ждал в кювете, готовый запрыгнуть в автомобиль. Мы с быстротою молнии вернулись на противоположный склон. Вюнше приободрял меня. Это он направлял огонь танков. Я продолжал вести бой с наполовину выбритой головой и парой тут же наложенных швов.

Высота 159, которую так отчаянно обороняли, пала во второй половине дня; оставшиеся в живых отошли назад на участок Оти. Оберштурмфюрер СС Хаук, командир разведдозора на бронемашинах, доложил об атаке 1-й польской танковой дивизии у Жорта. Поляки вновь попытались пробиться к переправе через Див, но пока что все их атаки были отбиты. Части 2-й канадской пехотной дивизии вошли в Фалез ближе к вечеру. 6-я бригада под командованием бригадного генерала Х. Янга смогла наконец захватить город Вильгельма Завоевателя. Бой в развалинах полностью разрушенного города продолжался.

Дивизия вышла из окружения после наступления ночи и отошла на позиции у Оти. Новая линия фронта шла от Морто-Кулибер через Дамбленвиль до Фалеза.

17 августа начались новые атаки польской танковой дивизии на Жорт. 3-я рота 12-го зенитно-артиллерийского батальона СС была практически уничтожена. Командир, унтерштурмфюрер СС Хартвиг был смертельно ранен, остальные артиллеристы отступили с батареей в восточном направлении.

Противник переправился через Див и наступал на юго– восток. В этом месте 1-й польской танковой дивизии не противостояло ни одного сплоченного боевого подразделения. Дорога на Трен и Шамбуа была для поляков открыта. «Фалезский мешок» можно было «завязывать».

Разведотделение оберштурмфюрера СС было уничтожено ближе к вечеру. Он сам был ранен и взят в плен, но смог убежать и доложить в дивизию об угрозе со стороны крупных танковых сил противника, вклинивающихся глубоко в наш правый фланг в направлении Трена.

Около шестидесяти солдат дивизии все еще были связаны в тяжелом жестоком бою в Фалезе. Эти солдаты, измотанные после непрекращающихся с 6 июня боев, сражались против 6-й канадской пехотной бригады. Два «Тигра» были становым хребтом обороны, но на солдатах уже лежала печать смерти. В тот вечер два гренадера, выбранные жребием – никто из товарищей не хотел оставлять группу, – доставили последнее донесение и вести от храброго отряда. Весь он погиб вскоре после полуночи среди развалин школы Эколь-Сюперьер.

Остатки дивизии из последних сил держали оборону на рубеже Див – Неси (в 8 километрах к юго-востоку по дороге из Фалеза в Аржантан). В Неси два поврежденных «Тигра» не давали наступать бронемашинам головных подразделений 53-й британской пехотной дивизии. 19 августа около 2.00 оба «Тигра» были окончательно выведены из строя. Оберштурмфюрер СС Мейцель и другие оставшиеся в живых воины были взяты в плен; все члены экипажей «Тигров» получили ранения.

В течение ночи с 18 на 19 августа мы бросили последнюю передвижную радиостанцию и все другие машины второстепенной важности. Мы лишь оставили несколько легковых автомобилей, бронетранспортеры и тягачи. Командный пункт в Неси был захвачен танками и пехотой противника незадолго до восхода солнца. Мой связной упал, пуля попала ему в живот. Мы взяли молодого солдата с собой. Пользуясь утренними сумерками, вместе с остатками боевой группы Краузе мы с боем пробились на юг и заняли новый рубеж обороны к юго-востоку от железнодорожных путей.

В течение ночи боевая группа Вюнше наткнулась на наступающие подразделения противника. Большая часть личного состава боевой группы получила ранения и была взята в плен. Макс Вюнше и два других офицера попали в плен шестью днями позже. Мы столкнулись со страданиями, безразличием к жестокой трагической судьбе людей в окружении.

К середине дня командир LXXXIV армейского корпуса генерал Эльфельд и его начальник штаба подполковник фон Кригерн появились на нашем командном пункте. У нашей дивизии уже больше не было никакой связи с вышестоящими штабами. Личный состав 85-й пехотной дивизии (генерал-майор Фибиг) отделился от корпуса. В результате генералу Эльфельду приходилось командовать лишь остатками 12-й танковой дивизии.

Страдания, которые мы видели вокруг, были просто запредельными. Беженцы и солдаты разгромленных германских армий были беспомощны перед бомбардировщиками, постоянно летавшими над головой. Невозможно было укрыться от взрывов снарядов и бомб. Сосредоточившиеся в таком тесном пространстве, мы были отличными мишенями для воздушных сил противника. Лесистые районы были заполнены ранеными солдатами и трупами лошадей. Смерть висела над нами на каждом шагу. Мы были как мишени на полигоне. Орудия 4-й канадской и 1-й польской танковых дивизий могли брать нас в прицелы. Промахнуться было невозможно.

Случайно в саду, в километре к юго-западу от Трена, мы наткнулись на командный пункт 7-й армии. Генерал Эльфельд и я направились в штаб армии. Дороги были непроходимы. Они были забиты моторизованными частями и обозом пехотной дивизии на гужевой тяге. Горящие машины и взрывающиеся боеприпасы (а все новые и новые снаряды падали среди машин и повозок) «маркировали» эту дорогу.

Мы бежали, спотыкались и перепрыгивали, перебежками пробираясь к штабу. Район подвергался непрерывному артиллерийскому обстрелу. У массы истребителей, штурмовавших дорогу, было множество целей. Мы нашли штаб 7-й армии в траншее за фермой. Наш уважаемый генерал– полковник ваффен СС (обергруппенфюрер) Хауссер сидел на краю траншеи, изучая карту. С командующим был его начальник штаба полковник фон Герсдорф, подполковник Генерального штаба фон Клюге и майор Генерального штаба Гудериан.

Взорвавшаяся автомашина с боеприпасами послала нам свои «приветствия» – полковник фон Герсдорф был ранен. Издание приказов продолжалось. Полковник остался с генералом. Генерал-полковник Хауссер отдал приказ прорываться наступающей ночью.

Танковая боевая группа 1-й танковой дивизии СС должна была идти на прорыв на рассвете у Шамбуа, а 3-я парашютно-десантная дивизия должна была прорваться у Сен-Ламбе– ра после полуночи. Вначале она не должна была применять оружие. Остатки 12-й танковой дивизии СС должны были удерживать северо-западный край «мешка» до полуночи, а затем присоединиться к 3-й парашютно-десантной дивизии. Мы попрощались с командующим последним рукопожатием. Он серьезно посмотрел на нас своим единственным здоровым глазом; другой глаз он потерял в бою под Москвой.

Мы снова помчались сквозь град снарядов и укрылись в карьере. Множество немецких солдат лежали, сбившись в кучу, у его отвесных стенок. Они ожидали наступления спасительной ночи, чтобы вырваться из этого ада.

От прямого попадания снаряда в группу пехотинцев рядом с нами несколько солдат получили смертельные ранения. Один фельдфебель лишился правой ноги выше колена. Мы быстро подтащили его поближе к стенке; крики, призывающие санитара, потонули в грохоте артиллерийского огня.

Командующего II парашютно-десантным корпусом генерала Мейндля и командира 3-й парашютно-десантной дивизии генерал-лейтенанта Шимпфа мы нашли в одном из домов. Парашютисты обсудили с нами предстоящий ночной прорыв. Поддержку 3-й парашютно-десантной дивизии должны были оказать два «Тигра».

Мы достигли нашего командного пункта совершенно вымотанными. Командование дивизией во время прорыва было практически невозможным делом. Дороги совершенно забиты, а средств связи больше не было. Дивизия разбилась на две группы. Еще существовавшие моторизованные части должны были прорываться за 1-й танковой дивизией СС через Шамбуа. Этой группой должен был командовать командир дивизионной артиллерии Дрехслер. Штаб дивизии, к которому присоединились генерал Эльфельд и остатки боевой группы Краузе, должны были следовать за парашютно-десантной дивизией. Я разбил нашу группу на несколько более мелких – так, чтобы они могли в случае необходимости действовать независимо. Орудия, для которых не хватило тягачей, были в полночь взорваны.

В полночь я собрал всех, кто еще оставался в окружении, вокруг группы фермерских домов. Группа связи находилась с 3-й парашютно-десантной дивизией. Поскольку разведывательное подразделение не возвращалось и из Сен-Ламбера не было слышно шума боя, мы решили, что прорыв парашютистов удался. Мы начали движение.

Генерал Эльфельд, подполковник фон Кригерн и Хуберт Мейер следовали с передовым подразделением. Я ехал в направлении Шамбуа. Мы должны были двигаться по пересеченной местности, если хотели пробиться вперед. Немногие имевшиеся дороги и тропы были непроходимы. Они были безнадежно загромождены. Вражеская артиллерия открывала беспокоящий огонь. Повсюду были огненные вспышки рвущихся вражеских снарядов. Во все стороны разлетались яркие огни – это взрывались наши боеприпасы. Измотанные немецкие солдаты бродили туда-сюда – неразбериха в «мешке» окружения делала невозможным выбор точного направления движения.

К рассвету мы были к западу от Шамбуа и соединились с танковой боевой группой 1-й танковой дивизии СС, которая как раз собиралась проводить атаку. Мы присоединились к ней в качестве пехоты. Я прыгнул на броню танка и, чтобы вскарабкаться, схватился за пояс товарища, лежавшего за башней. Я в ужасе выпустил его из рук – солдат был мертв. Его убило осколком. По атакующим бил огонь вражеских противотанковых орудий, танков и артиллерии. У меня не было средств связи. Наши танки, поколебавшись, отступили под огнем противника.

Мы вновь сосредоточились за ивовыми кустами рядом с размытым руслом Дива. Река здесь была около двух метров глубиной и от трех до четырех метров шириной. Мы стали свидетелями ужасной трагедии. Несущиеся галопом лошади вместе с повозкой и возницами свалились в высохший ручей. Лошади и люди барахтались в грязи почти безводного ручья. Раздосадованные, солдаты вскарабкались на обломки повозки и тут же были буквально разорваны на части снарядами канадской артиллерии.

Несколько сот пленных беспомощно лежали под огнем своих же орудий. Они не могли уйти из окружения.

После форсирования Дива между Шамбуа и Треном я собрал пехотное подразделение. Весь район был усеян убитыми и умирающими германскими солдатами. Противник находился на склонах и вел непрерывный огонь по «мешку». Большинство жертв принадлежали к частям обеспечения пехотных дивизий, которые остались в «мешке» со своим гужевым транспортом. Никем не руководимые, они спасались бегством.

Генерал Эльфельд и подполковник фон Кригерн пропали без вести. В пункте сбора их не было. Чтобы восстановить порядок в теперь уже раздувшейся группе, я велел солдатам собраться под прикрытием фермы. В то время как по соседству от нас колонны безоружных солдат выходили к противнику, множество офицеров и солдат без оружия присоединились к моей группе. Но только тем, кому удалось найти оружие, было позволено идти с нами. Большинство из них подчинились.

Между Треном и Шамбуа я знал каждое дерево и каждый куст. Части моего полка были в обоих населенных пунктах еще до вторжения. Я стал во главе группы, Бернхард Краузе вел другую ее половину. В общей сложности численность наших сил составила 200 человек.

Хуберт Мейер, оберштурмфюрер СС Кельн и мой верный Михель были со мной. Мы должны были следовать через дорогу Трен-Шамбуа. Вражеские танки двигались по дороге в обе стороны. Наши танки, которые были в «мешке», не могли переправиться через Див и не смогли оказать нам поддержку. Русло реки было слишком глубоким.

Множество мертвых солдат лежало за кустами и стенами садов. Все они бежали на поджидавшие их пушки 4-й канадской танковой дивизии. Сможем ли мы прорваться через это железное кольцо окружения? Противник занял возвышенность и вел огонь по дорогам и полям.

Михель снял белую повязку с моей головы. Бравый казак из Днепропетровска сказал: «Перевязка не годится, я потом сделаю новую!» Он считал, что белые бинты делают меня заметным.

Я прыгал от укрытия к укрытию с пистолетом в руке. В траншеях было полно мертвых. Видимо, их раздавали танки. Разграбленные машины стояли в полях и за оградами. Мы пробивались все ближе и ближе к склону. Над нами просвистели пули, выпущенные из пулемета. Мы упали на землю между двумя танками! Они были на расстоянии около 150 метров друг от друга и вели огонь по «мешку». Пулеметный бронетранспортер сновал взад-вперед справа от нас. Вдруг он пропал, и мы с быстротой пушечного выстрела устремились между двумя танками в восточном направлении.

Пулеметный огонь косил наши ряды, но нас было не остановить. Мы смяли канадскую пехоту в несколько секунд. Все это произошло почти совершенно безмолвно; слышны были только свист пролетавших над головой снарядов и взрывы. Нам скоро предстояло прорваться через заслон противника. Я не мог больше идти. Пот жег мои воспаленные глаза; рана на голове открылась, но останавливаться было нельзя. Мы должны были прорваться.

Вдруг в 30 метрах справа от меня появился танк «Шерман». Хуберт Мейер окликнул меня. Я бежал практически прямо на орудие танка. Мы мчались, делая подобно ласкам невероятные прыжки и скачки, зеленая поросль заслоняла нас от противника. Я уже не мог больше идти; последние несколько дней отняли у меня слишком много сил. Хуберт Мейер взял на себя командование и убеждал всех продолжать движение. Вскоре все проследовали мимо меня. Со мной остались оберштурмфюрер СС Кельн и Михель. Пулеметные очереди просвистели у нас над головой. Слезы бежали по лицу Михеля, он не мог достаточно быстро тащить меня. Он подбадривал меня, как мать ребенка. То и дело я слышал: «Командир, идем! Командир идем! Осталось всего несколько сот метров. Пожалуйста, командир, идем!»

Мы продвигались через поле одни. Я прекратил попытки искать укрытия или совершать двойные перебежки. Теперь я медленно тащился в восточном направлении и в конце концов упал в кювет. Мои товарищи уже лежали там, поджидая меня. Мы переползли через дорогу и пробивались к гряде, тянущейся от Шамбуа на северо-восток. Не говоря ни слова, мы посмотрели на «мешок» позади нас и недобрым словом помянули людей, которые так безрассудно пожертвовали остатками двух германских армий. (Всего союзники окружили свыше 8 немецких дивизий, около 100 000 человек. Около половины вырвалось из окружения, как и большая часть 5-й танковой и 7-й армий до этого, – первоначально в «фалезском мешке» находилось до 20 немецких дивизий. – Ред.)

Мы обсуждали возможность сокращения линии фронта, который нужно было отвести к реке Сене, еще после потери Кана. Мы полагали, что упреждающая эвакуация из Западной Франции на позиции вдоль Сены возможна. За Сеной пехотные дивизии (которыми теперь так бездарно пожертвовали в «фалезском мешке») могли доказать свою полезность, а танковые дивизии получить время на отдых и пополнение.

Мы продолжали шагать по гряде, время от времени подвергаясь артобстрелу. При полном незнании ситуации мы не надеялись соединиться со своими частями до тех пор, пока не окажемся на той стороне Сены. Однако к югу от Вимутье мы наткнулись на боевое охранение 2-го разведбатальона моторизованной дивизии СС «Рейх». На командном посту гренадерского моторизованного полка «Германия» нам сообщили, что полк и другие соединения участвовали в атаке в районе Шамбуа, чтобы прорвать кольцо окружения. Первоначальная атака малыми силами не удалась, но 21 августа она оказалась успешной. Фронт окружения был прорван, до половины окруженных немецких войск сумели выйти из «фалезского мешка», остальные были пленены. Перед атакой я имел возможность довести до сведения полка важную информацию о сложившейся ситуации.

Часть моторизованной дивизионной группы смогла ускользнуть из «мешка» во второй половине дня 20 августа; другие подразделения сделали это на следующий день.

Артиллеристы потеряли несколько своих тяжелых орудий; батарее 37-мм орудий удалось пробиться с боем почти без потерь. Командир 12-го батальона связи СС штурмбаннфюрер СС Пандель был убит при попытке спасти ценную автомашину связи.

Битва за Нормандию была окончена.

Немецкие солдаты снова совершили, казалось бы, невозможное. Они не заслуживали ужасного разгрома в «фалезском мешке». Офицеры, унтер-офицеры и молодые солдаты личного состава выполнили свой долг до конца. В поражении нельзя было винить фронтовиков. Горькую чашу пришлось им испить, получив ее из рук политических игроков. То, как проявил себя германский солдат в Нормандии, будет навечно вписано в книгу истории.

А вот оценка нашего бывшего противника: «Единственными парнями, которые действительно заслужили медали в этой войне, – говорил один из военнослужащих пехотных частей союзников, – были парни из войск СС. Каждый из них достоин медали за отвагу. Они были бандой плохих парней, но всегда настоящими солдатами! Они действовали так, что наши ребята по сравнению с ними выглядели дилетантами». «Немного найдется других таких дивизий как у союзников, так и у немцев, которые могли бы превзойти достижения в боях, достигнутые 12-й танковой дивизией СС в Нормандии».


Я уже неоднократно упоминал о том, что канадские командиры были очень нерешительными и атаковали только намного превосходящими силами. Это особенно касалось их действий в операциях «Тоталайз» и «Трэктейбл». Во время этих операций канадцы не только потеряли инициативу на поле боя, но и все шансы на полное уничтожение разбитых немецких армий.

После 4 августа II канадский корпус сражался только против 12-й танковой дивизии СС. Наша дивизия едва дотягивала до боевой мощи батальона. Но драгоценное время канадцами было потеряно. Единственной канадской дивизии хватило бы для того, чтобы удерживать северный фланг «мешка» и оказывать давление на находящиеся там немецкие войска. Три оставшиеся дивизии II канадского корпуса, в том числе две превосходно технически оснащенные танковые дивизии, могли замкнуть «мешок» у Трена и Шамбуа самое позднее 16 августа. Наши части тогда оказались бы в положении, когда прорвать кольцо окружения им уже вряд ли удалось бы.

Если бы канадцы сделали это, наше наступление в Ардене в декабре 1944 года, по всей вероятности, не состоялось бы. Танковые дивизии, которые были решающей силой в этом наступлении, не смогли бы быть восстановлены за такое ничтожно короткое время, если бы ядро личного состава из ветеранов не прорвалось бы через кольцо сражения между Треном и Фалезом. По моему мнению, вырваться из окружения удалось, главным образом, из-за нерешительности и колебаний канадского командования.

Полагаю, что союзники пришли к такому же заключению относительно 4-й канадской танковой дивизии, когда они произвели замену командования. Но вина не должна была лежать на одном лишь Китчинге. Канадцы не могли не знать характер своего противника. У них была неплохая разведка, а воздушная разведка всегда была на высоте.

Командир передового батальона майор Д.В. Карри вышел к самому Сен-Ламбер-сюр-Див еще 19 августа, тем самым перекрывая единственный путь выхода из «фалезского мешка». Этот батальон действовал блестяще. Его погибшие и оставшиеся в живых солдаты заслуживают нашего уважения.


Я прибыл в I танковый корпус СС во второй половине дня 20 августа с той частью дивизии, которая прорвалась. Нас приветствовали с радостью и благодарностью; там думали, что нас уже нет в живых. Я не выдержал и заплакал. Делая свой доклад, вспомнил, что тысячи моих товарищей покоятся теперь в земле Нормандии.

Краткое изложение ситуации говорило о том, что стабильного фронта к западу от Сены не было, но и к востоку от нее никаких рубежей обороны не существовало. Перспективы были катастрофическими, и мы могли связывать свои надежды только с Западным валом (вдоль границы Германии).

Мне приятно было услышать, что те подразделения дивизии, которые были еще раньше сняты с линии фронта и отведены для отдыха и пополнения, задержали противника на рубеже Л'Эгль – Вернёй-сюр-Авр – Дрё и тем самым предотвратили образование нового «мешка» к западу от Сены. Эти соединения действовали совершенно самостоятельно. Штурмбаннфюрер СС Герд Бремер был награжден за это дубовыми листьями к Рыцарскому кресту.

Личный состав штаба дивизии, двигаясь через Ле-Небур, достиг Лувье. Оттуда он будет командовать боеспособными подразделениями дивизии. Остальная часть дивизии вела боевые действия в качестве мобильного арьергарда против американских танковых соединений, наступавших в северном направлении из Дрё и Вернёя. Тем временем немецкие войска, вырвавшиеся из «фалезского мешка», форсировали Сену под Руаном. Личный состав без потерь переправился через Сену у Эльбефа.

Я прибыл в Руан с докладом главнокомандующему войсками на Западе фельдмаршалу Моделю. Фельдмаршал не питал иллюзий по поводу сложившейся обстановки и говорил о необходимости иметь от тридцати пяти до сорока дивизий (если речь идет о том, чтобы только стабилизировать фронт). Поскольку все мы знали, что сорока дивизий на Западном фронте не было, то вновь и вновь мыслями обращались к Западному валу.

Одна наспех собранная боевая группа удерживала Эльбеф до 26 августа. После эвакуации с левого берега Сены эта боевая группа обороняла излучину Сены к югу от Руана у Форе-де-ля-Лонд, позволяя тем самым наши силам выйти из боя с противником.

Наши солдаты в последний раз сражались с канадскими частями у Форе-де-ля-Лонд. Они сдерживали 2-ю канадскую пехотную дивизию до 29 августа. Только во второй половине дня боевая группа под командованием В. Мёнке наконец совершила отход.

Простояв два дня в районе Бове, дивизия отошла в район Ирсона (близ границы с Бельгией), поскольку отдых и пополнение так близко к фронту были невозможны. Мы шли под покровом темноты, по политым кровью полям Первой мировой войны, тем же дорогам, по которым мчались в 1940 году, когда наступали на запад. Наша маршевая колонна выглядела убого, отдельные колонны катились в ночи, а каждая боевая машина брала на буксир несколько других.

В Ирсоне дивизия перешла в подчинение командующего танковыми войсками на Западе генерала Штумпфа, которого лично кратко проинформировали о личном составе дивизии и состоянии боевой техники. Генерал Штумпф сообщил мне приятную новость о награждении меня мечами к дубовым листьям моего Рыцарского креста.

Дивизия сразу же начала пополнять и переоснащать свои поредевшие части. Предполагалось, что военная техника поступит из Вердена и Меца. Потери в живой силе и технике были ужасающими. Боевые подразделения лишились более 80 процентов личного состава, с которым они начинали кампанию. Подразделения боевой поддержки и обеспечения также понесли большие потери, в основном в результате действий вражеской авиации.

Дивизия потеряла более 80 процентов своих танков – в боях и во время отхода. Она лишилась около 70 процентов своих бронемашин и бронетранспортеров, 60 процентов орудий и 50 процентов автомашин. Такие гигантские потери нельзя было восполнить в несколько дней, но у нас не было другого выбора – дивизия должна была стать боеспособной как можно скорее.

Нам не нравился ни район Ирсона, ни общая обстановка. Подразделения боевой поддержки и части, не готовые к боевым действиям, были немедленно переброшены в район к востоку от реки Мёз (Маас). К 31 августа американцы достигли Суасона и Лана и продвигались на северо-восток. Оперативная группа дивизии задержала их у реки Тон до ночи с 1 на 2 сентября. Тем временем в дивизию прибыла боевая группа Мёнке.

Поскольку войска противника угрожали дивизии с тыла, она отошла на восток, где и заняла оборонительную позицию. Нам пришлось принять бой, чтобы дать возможность нашей пехоте переправиться через реку Мёз. Во время отхода на эту позицию командир 3-го батальона 26-го гренадерского моторизованного полка СС кавалер Рыцарского креста Эрих Ольбутер был смертельно ранен, когда наехал на мину, установленную на дороге партизанами. Ему оторвало обе ноги, ночью в военном госпитали в Шарлевиле он умер. В Эрихе Ольбутере я потерял еще одного закаленного воина и старого друга, который сражался бок о бок со мной с 1939 года. Он был напористым солдатом и идеальным командиром.

В течение ночи с 1 на 2 сентября мы вместе с остатками 116-й танковой дивизии удерживали оборонительную позицию у городка Бомон. Под напором противника дивизия отступила через Филипвиль к Флорену. Незадолго до прибытия в Филипвиль командир 26-го гренадерского моторизованного полка СС гауптштурмфюрер СС Хайнц Шротт был вероломно убит партизанами.

«Героическая» борьба так называемых партизан была не более чем подлыми, заурядными убийствами из-за угла. Организаторы партизанской войны были настоящими военными преступниками. Они действовали вопреки всякому гуманизму и руководствовались голым инстинктом. Мне никогда прежде не доводилось иметь дело с партизанской войной, не чувствовал я и пресловутой ненависти со стороны французов и бельгийцев. Напротив, я всегда был свидетелем хороших отношений между войсками и населением оккупированных территорий. Это особеннно верно в отношении многострадального населения Нормандии.

Так называемые партизаны поднимали голову только тогда, когда им не нужно было опасаться за свою личную безопасность и за свою жизнь. Они не сражались. Вместо этого они вероломно и подло убивали отдельных военнослужащих германской армии. С военной точки зрения действия партизан не оказывали практически никакого влияния на ход войны. В результате больше всего пострадало (от карательных акций возмездия со стороны немецких войск) то население, которое не участвовало в партизанских войнах. Пострадали не поборники партизанской войны и нарушители международного права. По этому же плану ими разжигалась ненависть между народами. Она долгое время углублялась из-за преступных действий партизан. Никто также не станет отрицать, что своей политикой поддержки партизан союзники активно насаждали коммунизм в Западной Европе. Без вероломных действий «храбрых» партизан не было бы причин для «судебных процессов над военными преступниками».

Мы переправились через Мёз (Маас) у Ивуара 4 сентября, чтобы занять оборонительные позиции за рекой. Дивизия заняла сектор Годин – У. 2-я танковая дивизия СС заняла участок по обе стороны от Динана.

Боевой состав дивизии был представлен примерно 600 пехотинцами; она была разбита на две боевые группы. Танков больше не было; остававшиеся у нас танки находились в ремонте в Люттихе (немецкое название г. Льеж в Бельгии. – Ред.). Не было боеприпасов для батареи тяжелых полевых гаубиц. Одна батарея 88-мм зенитных орудий была размещена на пересечении дорог северо-западнее Спонтена в качестве наземной поддержки.

Американцы сразу же попытались форсировать Мёз у Година и Ивуара. Их атаки были отбиты с большими для них потерями. Однако им удалось создать плацдарм в У. Американцы заняли там позиции в лесу. В ходе нашей контратаки плацдарм был сокращен и предполагалось, что он будет ликвидирован до наступления темноты 6 сентября.

Я провел реконгсцировку и обсудил дальнейшую оборону наших позиций на реке Мёз (Маас) с Милиусом и Зибкеном. Наши машины часто обстреливались лесными партизанами. С нашей стороны жертв не было, но мы обнаружили тела шестерых убитых солдат из разведывательного батальона из Люттиха (Льежа) – они были застрелены во время привала. Разведгруппа была обстреляна между Спонтеном и Динаном. Преступники найдены не были.

В ночь с 5 на 6 сентября американцам удалось форсировать Мёз у Намюра и восстановить мост, который был разрушен не до конца. Командир части, оборонявшей Намюр, отошел на восток, не информируя соседние части и открывая тем самым врагу путь в глубину нашей обороны на Мёзе. Разведгруппа 12-го разведбатальона СС наткнулась на американский передовой батальон на дороге Намюр – Сини (Сине) около 11.00.

Я возвращался с командного пункта Зибкена, когда пришла эта плохая новость. Мне это казалось невероятным, но донесение было подтверждено другой разведгруппой в 11.15. Части были сразу же подняты по тревоге и получили приказ отходить за реку Урт. Отвод можно было проводить только ночью. Скорость была решающим фактором! Американцы скоро будут в Дюрнале, а затем через считаные минуты доберутся до пересечения дорог. Нашему штабу, если он хотел уйти от американцев, надо было проскочить это пересечение дорог.

В мгновение ока штаб уже мчался в направлении Дюрналя. Я вел группу по круто уходящему на подъем полю, чтобы добраться до Дюрналя через участок леса. Как раз перед прибытием в Дюрналь Хуберт Мейер попросил меня передать командование головным подразделением гауптштурмфюреру СС Хайнцельману. Я помахал Хайнцельману, ехавшему позади, и его машина нагнала нас, когда мы приблизились к первым домам в Дюрнале. Городок лежал в глубокой низине; слева от дороги была полутораметровая стена, вокруг которой дорога поворачивала на восток. Я, как всегда, стоял в машине и пытался заглянуть «за другую сторону холма». В результате я имел возможность видеть над выступающей стеной главную дорогу на Намюр. Я крикнул, предупреждая Хайнцельмана, но было уже поздно! Снаряд разбил на части головную машину, а из за угла появился стрелявший американский танк.

Ситуация изменилась в мгновение ока. Атаковать танковую колонну парой «Фольксвагенов» – это вам не поездка на пикник. Мы уже не могли повернуть назад. Я смотрел на танк, медленно катившийся вперед. По своему личному опыту в подобных ситуациях я мог предположить, что танковый командир использует эту уникальную возможность, чтобы захватить штаб или уничтожить его огнем. Ничего не оставалось, как убраться с дороги, и как можно скорее!

Я перепрыгнул через ворота и проволочную ограду, отделявшую двор от сада. Но что за неприятный сюрприз! Я не мог скрыться за рядом домов; здания были встроены в уходящую вверх возвышенность и тоже обнесены высокой стеной. Если бы я попытался вскарабкаться на стену, то стал бы отличной мишенью для американцев.

Первое, что мне нужно было сделать, это найти укромное место. Курятник был единственным вариантом, и я пошел! Тело перенеслось через проволоку. Макс Борнхефт видел меня до того, как я исчез. Теперь мы оба были в ловушке. По крайней мере, курятник на какое то время скрыл из поля зрения противника. После наступления ночи мы надеялись пробраться к своим.

С дороги раздавались громкие крики – это население приветствовало американцев. Танки проехали мимо. Я услышал возбужденный разговор в ближайшем доме и имя Кельн. Я больше его уже не увидел. Оберштурмфюрер СС Кельн до сих пор значится в списках, как пропавший без вести.

К тому времени уже было 14.00, мелкий дождь моросил по крыше курятника. Я больше не мог этого вынести. Я должен был знать, что происходило на дороге. Я подполз на животе к проволочной ограде. Едва успев добраться до поворота за угол курятника, я пережил один из самых ужасных моментов за всю войну.

Несколько партизан подошли к забору и разговаривали с фермером. Вероятно, они хотели узнать, не видел ли он на ферме немецких солдат. Фермер отрицательно покачал кодовой. Стиснув зубы, я лежал всего в паре метров от партизан. Они знали об ограде и разглядывали холм. Станут ли эти минуты моими последними минутами на земле? Я крепко сжал свой пистолет; они не возьмут меня без борьбы. Ветвистый кустарник был моим укрытием.

Крики и выстрелы привлекли внимание парней к соседнему крестьянскому дому. Жизнь товарища оборвалась. Мы почувствовали какое-то облегчение. В конце концов, ферма была обыскана и, может быть, дождь отвадит любопытных. Минуты превратились в часы. Нам нравилась погода. Вдруг нас ошарашило. Куры собрались перед курятником и хотели в него войти. Но они не хотели делить с нами свою квартиру. Они хотели, чтобы мы ушли. Дело не могло кончиться добром, так что то, что случилось – случилось. Маленький старый фермер стоял у ограды, дивясь тому, что происходит. Потом он попытался загнать свою птицу в курятник. Однако эти живые твари противились. Они хотели единолично владеть своей «империей».

Фермеру стало любопытно, и он сунул голову в курятник. Ему не следовало этого делать, потому что не успел он и рта открыть, как оказался сидящим на старой бочке в самом темном углу. Теперь он уже стал третьим человеком на бочке. Он в ужасе смотрел на наши пистолеты. Мы обошлись бы и без нашего гостя. Ситуация осложнилась. Чего доброго, скоро к нам присоединится и жена фермера. Она, конечно, скоро обнаружит пропажу своего господина и хозяина и пойдет его искать.

Мы решили освободить старика. Он обещал держать язык за зубами и не связываться с партизанами. Он быстро засеменил прочь. Конечно, мы не считали, что его слово что банковский вексель. Едва старик исчез, как мы перелезли через высокую стену и сразу же приземлились за пределами партизанского штаба.

Я не рассчитывал на такой неожиданный исход. Все могло кончиться гораздо хуже. Партизаны разместились в церковной котельной, и молодой парень стоял в дверях погреба, наслаждаясь своей первой американской сигаретой. Вооруженные до зубов партизаны поднимались по ступенькам лестницы. Мы прыгали, ползли и мчались через кладбище, как ласки. Старые могилы и надгробия скрывали нас, не давая обнаружить.

Мы достигли компостной кучи в углу кладбища. Поскольку в тот момент мне больше ничего не пришло в голову, я прикрыл Макса старыми венками и попросил его наблюдать за входом в церковь. Я хотел спрятаться за несколькими кустами.

Крик эхом пронесся по кладбищу; он возвестил нам, что мы оказались в очень опасной ситуации. Все еще поворачиваясь вокруг, я увидел в руках двух полицейских на ступеньках церкви карабины. Полицейские испугались, поскольку еще не видели Макса. Я молниеносно поднял свой пистолет и сделал вид, что собираюсь стрелять. Полицейские спрятались. Я должен был уходить! Я помчался к южному краю кладбища, и опять на меня смотрело дуло карабина. Его держал стоявший в проходе человек и убрал его, когда я помчался прямо на него, угрожая ему пистолетом. Мы были окружены. Старик фермер все-таки поднял всех на ноги. Я перемахнул через кладбищенскую ограду, приземлившись на деревенскую улицу, до которой было метра четыре. Макс, задыхаясь, следовал за мной.

Господи! Просто не верится, каким становишься прытким, если на кону твоя жизнь. Улица шла вверх на подъем. Мои легкие, казалось, готовы были разорваться. Пули свистели над нашей головой. Я услышал, как Макс вскрикнул. Я обернулся и пару раз выстрелил. Макс лежал на дороге. Его подстрелили. Мои выстрелы вынудили «храбрых бойцов за свободу» спрятаться. Я свернул на дорогу к выходу из деревни. Как раз вовремя я заметил еще двух партизан, которые там несли караул. Куда мне было идти? Я увидел маленькую дверь, припертую лишь большим камнем. Я спрятался за ней незамеченным.

Я сидел в углу хлева в полном изнеможении, подглядывая через дверные щели. Партизаны появились через несколько секунд. Они возбужденно бегали взад-вперед по дороге и обыскивали каждый куст. Мое исчезновение было для них необъяснимым, и они начали обвинять друг друга.

Один из партизан громким голосом потребовал, чтобы я вышел из своего укрытия и сдался. Он обещал передать меня американцам и уважать «международное право». Я не отвечал на его призыв.

Пистолет в моей руке, казалось, становился все тяжелее и тяжелее. Однажды мы поклялись, что никогда не сдадимся живыми. Суровые испытания в России заставили нас дать эту клятву. Время настало! Оставался один патрон в патроннике и последний в магазине. Следовало ли мне выполнить свою клятву? Имела ли она значение только на Восточном фронте? Не были ли нынешние обстоятельство совершенно иными? Шли минуты. Я снова посмотрел на свой пистолет.

Я подумал о своей семье и неродившемся ребенке. Было трудно, очень трудно принять решение. Партизаны стояли лишь в паре метров от моего укрытия. Я изучал их лица. Одни были озлоблены, другие казались вполне безобидными, может быть, им всего несколько секунд назад вручили оружие.

Главный в их группе снова попросил меня сдаться. Рядом с ним стоял мальчик лет четырнадцати. Очевидно, это были отец и сын. Маленький чертенок держал в руках карабин.

Мальчик вдруг возбужденно указал отцу на дверь и камень, сдвинутый в одну сторону. Тот все понял. Там, где лежал камень, было сухо, значит, он был сдвинут несколько минут назад. Отец вновь попросил меня сдаться.

Партизаны выстрелили в дверь и достали ручные гранаты. Еще два выстрела расщепили дверь и заставили меня забиться в угол.

Я обратился к отцу: «Мой пистолет направлен на вашего сына! Вы сдержите свое обещание?» Он сразу же притянул к себе мальчика и повторил свое обещание обращаться со мной должным образом.

Все было кончено. Вся надежда была на контратаку моих товарищей. Я швырнул магазин от пистолета в один угол, а сам пистолет – в другой. Что за ужасное чувство быть взятым в плен!

Я медленно открыл дверь и пошел к командиру партизан. Один из парней набросился на меня; несколько пистолетов и карабинов было направлено на меня. Не было произнесено ни слова. Я не обращал внимания на угрозы оружием. Я посмотрел в глаза отца. Взмахом руки он велел своим спутникам опустить оружие. Они неохотно подчинились и сопровождали нас до церкви. Командир партизан сказал мне, что он был в Германии в Первую мировую войну в качестве рабочего и что у него остались только хорошие впечатления. Следовательно, у него не было причины быть главарем банды убийц. Однако он сказал, что молодых людей иногда бывает трудно удержать от кровопролития и убийств.

Макс все еще лежал на дороге; у него было очень болезненное пулевое ранение в бедро. Мы дотащили его до полицейского участка, где ему сразу же сделали противостолбнячный укол. Деревенский врач был в высшей степени дружелюбен. Он сказал мне, что надеется, что скоро мы сможем вернуться домой.

Двое полицейских затем достали из карманов по паре наручников и надели их на мои запястья. Я чуть не упал на колени от боли. Наручники все глубже и глубже врезались в мою плоть. Полицейские смотрели на меня выжидающе, партизаны просто глядели, раскрыв рот. Эти двое, должно быть, часто практиковали эту пытку раньше. Они явно ожидали, что я буду кричать от боли. Макс посмотрел на меня и сказал: «Сволочи!»

Главарь вернулся в комнату и отдал приказ вывести меня. Мы проковыляли через кладбище и вернулись обратно в котельную, партизанскую базу. Макса положили на матрас из соломы. В изумлении я увидел, как двое полицейских открыли дверь котельной и сняли с себя свою форму. Вскоре они ушли, одетые как партизаны. Я про себя отругал подразделение немецкой военно-полевой полиции, которое располагалось по соседству с церковью. Эти парни, видимо, спали за рулем, а мы, фронтовики, теперь расплачивались за их дилетантизм. Макс мучился от нестерпимой боли. Он вновь и вновь просил меня связаться с его отцом, если я выживу. Он не очень надеялся, что выживет сам.

Часы в подвале тянулись медленно. Главарь партизан принес мне хлеба. Он был обеспокоен; он знал, что к западу от деревни были германские войска и они, вероятно, пойдут через Дюрналь ночью. Я прислушивался к малейшему шуму. Из разговоров партизан я понял, что американцы двигались в направлении Динана, а в Дюрнале их в настоящее время не было. Нас охранял очень неспокойный партизан, который то и дело хватался за свой пистолет. Каждый раз, когда я пытался устроить Макса поудобнее, он кричал и размахивал перед нами своим пистолетом. Молодой человек был напуган. Почему, я выяснил несколько часов спустя.

В полночь партизаны вдруг разделились, и с нами остались лишь наши охранники. Перед уходом они поместили между нами и ими тяжелый стол. Он поделили помещение на две части. Пистолет был все время направлен на меня.

Иногда у меня возникало ощущение, что наши охранник хочет меня убить.

По деревне проехали машины. Были ли это немцы или американцы? Нам не пришлось долго ждать ответа. Еще через час я услышал выстрелы и взрывы боеприпасов. Осколки от них со свистом проносились в воздухе. Вероятно, горела немецкая машина.

К рассвету вокруг нас шумело повсюду. Мы могли по звуку четко отличить немецкие пулеметы от американских. Мы напряженно вслушивались в шум боя. Наш охранник становился все неусыпнее; его пистолет постоянно был направлен на меня. Он даже отказался дать Максу воды; он боялся поворачиваться к нам спиной.

Оконные стекла вдруг выбила пулеметная очередь, и американцы потребовали, чтобы мы сдавались. Это был интересный оборот событий! Перепуганный охранник угрожал нам из угла пистолетом. Мне пришлось прикрикнуть на него, чтобы он открыл дверь и прекратил бешеный обстрел американцев. Американцы продолжали стрелять. Пулеметный огонь бил по церковной стене. Наконец первый американец стал спускаться по ступенькам в подвал.

В изумлении я увидел, как наш охранник получил грубый пинок в зад. Он отлетел в угол. Партизан оказался дезертиром из Лорана. Он был обескуражен, потому что американцы обращались с ним как с бродягой.

Мое изумление быстро улетучилось; автомат уперся мне в живот. В то же время второй американец крикнул: «Не сопротивляться! Мой дружок хочет взять твои медали в качестве сувенира». Бессильный от гнева, я дал сорвать с себя Рыцарский крест. Он был со мной с апреля 1941 года.

Второй американец прилично говорил по-немецки, поскольку его мать родилась в Германии. Он сказал мне: «Ради бога, не говорите им, кто вы. С вашими солдатами в тылу обращаются плохо!» Я понял, что он имел в виду, лишь спустя сутки.

Мы поднялись по ступенькам на кладбище и попали под огонь немецких пулеметов. Мы лежали между могилами и ожидали прекращения огня. Прежде чем я успел опомниться, с меня сняли часы и кольца. Я попал в руки настоящих бандитов.

За церковью у меня отобрали деньги, и еще один «джи-ай» взял меня под стражу. Разозлившись, что отобрать больше нечего, он бил меня по спине прикладом своего карабина.

Через некоторое время он успокоился. Когда мы проходили мимо двух перепуганных женщин, стоявших в дверях, я получил еще один удар по спине. Я, спотыкаясь, сделал несколько шагов и повернулся, чтобы получить сильный удар сбоку в голову дулом карабина. Я рухнул на землю. Когда я упал, то услышал протестующие голоса женщин.

Новые удары подняли меня на ноги, и я, шатаясь, пошел через улицу. Крики женщин звенели у меня в ушах. Еще через несколько шагов бандит из армии США толкнул меня в маленький сад. Кровь заливала мне глаза и текла из левого уха. Я уже ни о чем больше не думал. Я увидел перед собой большой куст смородины, в который меня толкали. Значит, это будет мой конец пути! Образ семьи быстро мелькнул у меня перед глазами. Официальный доклад будет звучать так: «Пропал без вести». На самом деле меня убьют и закопают в безвестной могиле!

Когда этот человек поднимал свой карабин, я смотрел на него с горячим презрением. Я его уже больше не замечал, я уже был в другом мире. Вдруг в изумлении я увидел, как его карабин опустился. Он оставил меня с возгласом «Проклятье!» и ушел.

Моим спасителем был молодой лейтенант, матерью которого была немка. В последний момент он вмешался и остановил расправу, учиненную солдатом.

Лейтенант пытался оправдать поведение солдата. Он сказал, что в подобных проявлениях жестокости виновата безответственная пропагандистская кампания кабинетных вояк. Чтобы не запачкать его машину, я примостился на крыле автомобиля. За несколько секунд ветровое стекло стало красным от моей крови, которая попадала на нее, когда мы ехали. Немного проехав, мы остановились у американской колонны снабжения. Там меня передали начальнику колонны с указанием доставить в госпиталь.

Колонна состояла примерно из двенадцати грузовиков и штабных машин. В каждой машине был установлен пулемет, имелось по одному водителю и по два помощника водителя. С изумлением, смешанным с завистью, глядел я на то, как пополняются запасы солдат. Передовой американский отряд состоял из одного танкового и одного пехотного батальона и был построен так, будто собирался на парад. Танк за танком и машина за машиной выстроились вплотную друг к другу на открытом пространстве. Подразделения пополняли свои запасы без принятия оборонительных мер как против наземного, так и против воздушного нападения.

Пять «Тигров», атакующих из леса, разбили бы всю эту боевую группу в пух и прах. Но между Мёзом (Маасом) и границей Германии не было никаких «Тигров». В этой зоне были только измотанные в боях солдаты. Они отступали, раздавленные судьбой. Остановит ли американцев Западный вал? Не думаю, что это возможно. Я знал, что боеспособных дивизий уже не осталось. Западный вал был недостроен, и его уже давно не принимали во внимание.

Действительно, Рур был практически не защищен, и казалось, ничто не могло помешать союзным войскам захватить эту кузницу германского оружия. Один мощный бросок от десяти до пятнадцати дивизий союзников на северо-запад Германии сломал бы становой хребет ее сопротивления и завершил бы войну в несколько недель. Война за Европу была Германией проиграна.

Стоны еще одного раненого немецкого солдата вернули меня к действительности. Он находился в соседней машине и был ранен в живот. Вдруг я увидел руку, махавшую из третьей машины; это был Макс – он был в грузовике, везущем горючее. Пустые канистры служили раненому Максу кроватью. Тем временем набралось около шестидесяти пленных немцев. Несколько парашютистов, около пятнадцати солдат из моей дивизии и бойцы из батальона охранения были распределены по грузовикам.

Колонна тронулась в направлении Намюра ближе к вечеру того же дня. Я внимательно рассматривал дорогу, идущую через поля зерновых культур. Вполне понятно, что у меня возникали мысли о побеге. Удастся ли такая попытка? Я слегка толкнул молодого парашютиста и поделился своей идеей. Тот согласно кивнул и придвинулся ближе к краю машины.

Американцы были осторожны. Каждую машину прикрывал пулемет на идущей следом машине и, кроме того, в каждой кабине сидел американец с автоматом. Значит, только дорога с множеством поворотов, которая проходила через лесистую местность, могла рассматриваться как пригодная для побега. У нас такого удачного случая не было – мы прибыли в Намюр скорее, чем думали. Но мысль о побеге нас не покидала. Мы хотели опять быть на свободе.

В Намюре царило оживление. Мост через Мёз (Маас) был восстановлен американскими инженерами без особых трудностей. Население либо глядело на нас с безразличием, либо вело себя угрожающе. Наша колонна двигалась через центр города и остановилась перед большим зданием, которое, как я потом узнал, оказалось тюрьмой. Оно находилось по соседству с вокзалом, и вокруг него собрались любопытные граждане. Женщины указывали на меня. Я был весь забрызган кровью и производил жалкое впечатление.

Я увидел, как Макса Борнхефта сняли с грузовика и через несколько минут внесли в здание. Партизаны и полицейские приняли его на входе. Зеваки окружили группу. Затем произошло невероятное – раздался выстрел, который превратил граждан в яростную толпу. Дорога ожила под одобрительный свист, радостные возгласы и аплодисменты. Без предупреждения и в долю секунды мой боевой товарищ, с которым я провел вместе так много лет – храбрый солдат и верный друг, – был убит какой-то трусливой и подлой скотиной. Сопровождавшие американцы покачали головой над этой жаждой убийства и отогнали трусливых мерзавцев.

Колонна снова двинулась. Так вот каким предстал плен спустя сутки, проведенные в неволе! Жестоким убийством раненого, истекающего кровью солдата! Ох, какими же наивными парнями мы были всего полчаса назад, прежде чем стали свидетелями того, что произошло.

Наша поездка завершилась во дворе полицейского участка. Участок был в центре Намюра, и я хорошо помню входные ворота. Возле входа стояла старая готическая церковь.

Было темно, когда мы въезжали в ворота. Вход охраняли партизаны. Это был плохой признак. Едва только машины уехали, как молодые надсмотрщики стали на нас кричать и велели построиться. На тех, кто последними слезал с грузовиков, сыпался град ударов прикладами. Я стоял справа и видел, как американец говорил что-то партизанам, показывая на меня. Партизаны закивали и велели мне следовать за ними. Они отвели меня к фельдфебелю, который меня перевязал. Когда это происходило, я слышал, как кричали от боли мои товарищи. Группа партизан избивала группу солдат. Я спросил: «Что происходит? Почему избивают?» Сержант сказал мне, что отбирают тех, кто из ваффен СС и парашютно-десантных войск, и собираются их убить! Затем во дворе раздались выстрелы, и около двадцати немецких солдат были убиты в тот день 7 ноября 1944 года в Намюре. Они погибли не от рук бельгийских солдат, а от рук распаленных молокососов, которые демонстрировали свои красные шрамы, как имевшие большое значение украшения.

Около 22.00 меня вели по опустевшим улицам двое партизан. Наши шаги гулко раздавались в ночной тишине. Эти звуки отзывались в моих ушах, как глухая дробь барабанов смерти. И снова я предположил, что мой конец близок, но на этот раз я ошибся. Один из моих спутников вдруг заговорил. Он предложил мне американскую сигарету и спросил, не сильно ли я страдаю от боли. «Вы знаете, – сказал он, – просто поразительно, что вы еще можете ходить с проломленным черепом. Нам приказано отвести вас к врачу, и мы там будем через несколько минут».

Похоже, что американцы сказали бельгийцам, что у меня пробит череп. По приказу американского офицера меня должны были подлечить. На «проломленный череп», видимо, указывало постоянное кровотечение из моего левого уха. Что ж, я надеялся, что все закончится хорошо. Я, конечно, знал, что у меня не был проломлен череп, но не знал, почему у меня кровотечение. Позднее мне сказали, что американец дулом своего карабина порвал мне один из крупных кровеносных сосудов.

Через несколько сот метров меня привели в дом, напоминающий школу. Партизаны и молодые люди кричали: «СС, СС?» Мои сопровождающие отвечали: «Нет, он полковник 2-й танковой дивизии. Американцы хотят, чтобы мы доставили его в госпиталь». Молодые люди недоверчиво втолкнули меня в санитарный автомобиль, и я был доставлен в католический госпиталь. По дороге семинарист и один из моих сопровождающих сказали мне, что эсэсовцев и парашютистов расстреливают на месте.

Я выслушал это чудовищное заявление почти с безразличием. Как много молодых, еще никого не убивших солдат погибло от рук убийц. Ведь многие из моих солдат еще совсем недавно были переведены в дивизию за последние несколько дней. Им едва исполнилось восемнадцать лет, когда они стали жертвами возбужденной толпы.

Снова я подумал, что впереди меня ждет гибель. Не пройдет много времени, как меня опознают. Я лихорадочно обдумывал, как избавиться от своей воинской книжки. Ее нельзя было оставить в санитарной машине; ее бы нашли самое позднее через несколько часов.

Меня доставили в операционную и заставили лечь на кушетку. Очень доброжелательная, говорящая по-немецки монахиня помогала мне. Семинарист и монахиня были братом и сестрой. Партизаны впервые увидели меня при свете свечи и глядели на меня с интересом. У них возникали подозрения. Камуфляжная куртка казалась им знакомой и выдавала меня, как военнослужащего ваффен СС.

Давно пора мне избавиться от своей предательской воинской книжки. Но как? Эти ребята наблюдали за мной, как ястребы. В последниюю минуту я попросил сестру позволить мне сходить в туалет. После некоторого колебания она разрешила, и я проковылял через несколько дверей. Один из партизан сопровождал меня. Учетная книжка исчезла с быстротою молнии. Однако я слишком поздно осознал, что трубы в туалете разбиты и мое опознание просто будет отложено на несколько часов. Врач решил, что меня сначала уложат в постель, а рентген устроят завтра. Я проковылял в палату, еле держась на ногах, и с помощью партизан был уложен в постель. Потеря крови меня до предела ослабила. Я действительно был на последнем издыхании.

Мою перепачканную куртку отобрали партизаны, и я глядел, как они обыскивали карманы в поисках документов. Повезет ли мне и в дальнейшем? Это продолжалось недолго, и меня спросили, где мои документы. Все зависело от того, насколько убедительным будет мой ответ. Я медленно открыл глаза и ответил твердым голосом: «Американцы». На долю секунды боялся вздохнуть. Потом я увидел, что охранники удовлетворены моим ответом. Они пожали мне руку и удалились. В середине ночи мне дали чистую подушку, потому что я все еще терял много крови. Обессиленный, я провалился в глубокий сон, и мне снились родные места в Германии. В госпитале я пробыл две недели. Врачи обращались со мной превосходно. Сестры потихоньку давали мне сигареты, а иногда и добавляли легкую закуску. С каждым днем я чувствовал себя все лучше, похоже, что долго меня в госпитале держать не будут.

Я лихорадочно думал о побеге. Я был на четвертом этаже и бежать можно было только через окно. Мне придется найти несколько простыней и сделать веревку. Однако прежде, чем я смог это осуществить, меня перевели в казармы Альберта.

Казармы были возле железнодорожного вокзала, и их использовали парашютно-десантные части. Мне не нравилось, что я был единственным пленным и что меня держали одного в пустой комнате в углу казарм. Мои новые апартаменты едва ли подходили для побега. Высокие стены и неусыпная охрана стояли на пути к моей свободе. Мое одиночное заключение закончилось через сорок восемь часов. Партизаны направили ко мне товарища по несчастью. Лейтенант Аумюллер был схвачен к северу от Намюра при попытке добраться до германской границы вместе с группой немецких пехотинцев. Они с боем пробивались через леса и поля Северной Франции и Бельгии в течение более трех недель. Полностью полагаясь лишь на помощь местных жителей, они прошли сотни километров для только для того, чтобы быть схваченными совсем недалеко от границы.

Мы общими усилиями старались улучшить свое положение. До сих пор мы содержались в ужасных условиях. Проблема с обогревом была решена быстро. Мы разломали на дрова стулья, столы и шкафы и жгли их в камине. Однако не так просто было улучшить рацион питания. Каждый день нам давали один и тот же суп.

Прибавление в нашей «семье» поступило спустя два дня. Лейтенант Вагнер, командир взвода в пехотной дивизии, стал третьим, кто примкнул к нам. Вагнер, как и Аумюллер неделями шел на восток для того, чтобы быть схваченным на реке Мёз (Маас). Он обладал качествами, которых нам недоставало. Ему каким-то образом удалось утаить несколько сот франков, которые помогли нам улучшить меню.

Чтобы найти поддержку в осуществлении своих намерений, мы намеревались вовлечь в разговор охранников. Мы были рады, что один бельгиец, бывший курсант военного училища, которому довелось побывать в Германии в лагере военнопленных до 1943 года и который был освобожден благодаря вмешательству короля, стал нашим лучшим союзником. Он был кадровым бельгийским солдатом и вел себя соответственно. Выражая свое негодование, он подтвердил, что германских солдат убили. За это были ответственны «красные» партизаны.

Помогал дружелюбному бельгийцу доставлять нам припасы русский пленный, который попал в плен в 1942 году и смог убежать с бельгийского рудника весной 1944 года. Через короткое время к нашим помощникам присоединились два настоящих борца за мир, которые сражались за свою страну из чистого идеализма, причем провели немало времени в застенках гестапо.

Мы могли поддерживать наши физические силы только с помощью этих людей. Конечно, даже они могли доставать только хлеб, картошку, морковь и фрукты. У них и у самих было немного еды, и они зависели от получения пайков. Однако приличное, честное отношение к нам этих бельгийцев не раз помогало в трудные моменты. К тому времени завязались тяжелые бои у Ахена, и мы от всего сердца благодарили тех, кто о нас заботился, за каждый обрывок информации.

Бывший красноармеец не особенно радовался, когда узнал о критической военной ситуации у немцев, особенно на Восточном фронте. Он рассматривал победу СССР без энтузиазма. Простой русский солдат, кажется, понимал больше о намерениях советского руководства, чем отцы касабланкского соглашения. В любом случае у него был более здоровый инстинкт, чем у сэра Сэмюэля Хора, который так ответил 25 февраля 1943 года на предостерегающее письмо Франко, главы испанского государства:

«Я не могу принять теорию о том, что Россия после войны будет представлять угрозу для Европы. Точно так же я отвергаю идею о том, что Россия по окончании военных действий может начать политическую кампанию против Западной Европы.

Вы возражаете, говоря, что коммунизм представляет огромную угрозу для континента и что победа России позволит коммунистам триумфально шествовать по всей Европе. У нас совершенно противоположные точки зрения.

Наконец, разве сможет какая-либо нация единолично править Европой после войны? Россия будет занята своим восстановлением и будет в большей степени зависима от помощи Соединенных Штатов и Великобритании. Россия не занимает лидирующие позиции в борьбе за победу. Военные усилия всех совершенно равны в достижении союзниками победы. После войны крупные американские и британские армии оккупируют континент. Они будут состоять из первоклассных солдат. Они не будут истощены и измотаны, как русские армии. Смею предугадать, что англичане будут представлять на континенте самую мощную военную силу. Британское влияние на континенте тогда будет столь же сильным, как и во времена после падения Наполеона. При поддержке нашей военной мощи наше влияние во всей Европе будет ощутимо и мы будем участвовать в восстановлении Европы».

Вот что говорил сэр Сэмюэль Хор, один из ведущих британских политиков. Полагаю, что ход истории подтвердил опасения нашего заботливого русского друга. Его опасения оказались оправданными. Россия, а не Англия стала доминирующей силой в Европе.

Каждая эскадрилья бомбардировщиков, пролетавшая со своим смертоносным грузом на небольшой высоте над возвышенностью вдоль Мёза (Мааса), в направлении охваченной огнем родной земли, побуждала нас вынашивать планы побега. Но никаких путей к свободе не было. Нас охраняли слишком строго.

Однажды бельгийцы в добавление к уже имевшейся у нас одежде принесли нам комплекты немецкой военной формы из старых германских запасов. Мне достались гимнастерка и шинель. Теперь мы были более или менее защищены от холода, но больше походили на банду грабителей, чем на германских солдат.

В начале октября появились два американца с командиром, майором военной полиции, и нас посадили в грузовик и взяли под усиленную охрану. Опять у нас не было никаких возможностей для того, чтобы совершить побег.

Мы прибыли в тот вечер в Реймс, в полицейский участок, который использовался военной полицией. Камеры были полны буйных негров. Они были опьянены победой, после чего их отловили и посадили. На следующее утро мы ехали через поля сражений под Реймсом все дальше и дальше на запад. К этому времени мы были поглощены планами побега и отмечали главные характерные особенности местности. Однако теперь мы сидели, забившись в угол машины, и в изумлении разглядывали огромные склады снабжения союзников. Там было невероятное количество боеприпасов, горючего и обмундирования. Склады снабжения один за другим, километр за километром. Между ними были аэродромы и дополнительные склады с запасными артиллерийскими орудиями и танками. Движение на дорогах и в лагерях функционировало как в мирное время. Не было видно ни намека на маскировку или какие-либо предосторожности. Мы смотрели на это, как нищий смотрит на дом богача. Понимали ли американцы, когда стояли на границе Германии, насколько велико было их преимущество в вооружении и боевой технике?

Ближе к вечеру мы проследовали через Компьень. Долог был путь от Компьеня 1940 года до Компьеня 1944 года. Дорога в 1944 году вела в большой лагерь военнопленных. Куда– то она приведет из него?

Лагерь произвел на нас огромное впечатление. Колючая проволока тянулась так далеко, как мог проследить взгляд. Прежде чем попасть внутрь, мы должны были пройти через двое внешних ворот, которые охраняли скучающие американские солдаты. Нас немедленно доставили к коменданту лагеря, который дотошно допрашивал нас, каждого в отдельности. Меня записали как полковника Мейера из 2-й танковой дивизии. Моя учетная книжка считалась утерянной американцами в Намюре. Комендант лагеря оказался старым берлинцем, чья адвокатская контора была на Курфюрстендамм и который эмигрировал в Америку в 1930-х годах.

После беседы по широкому кругу вопросов я был назначен помощником коменданта, и меня попросили присматривать за офицерским контингентом лагеря. Мне вместе с Вагнером и Аумюллером выделили маленькую комнату, и мы были счастливы, что у нас был свой угол. В качестве первоочередной задачи мы определили проведение тщательного обследования на следующее утро. Лагерь был разделен на три отделения, и в нем было несколько тысяч человек. В качестве помощника коменданта я мог без проблем передвигаться от отделения к отделению в поисках товарищей.

Во время первого своего обхода помещений рядового состава я встретил фельдфебеля из 1-й парашютно-десантной дивизии. Он посвятил меня в секреты лагеря, который кишел шпионами и предателями. Осторожность была здесь девизом!

Не прошло много времени, как во все части лагеря проникли наши люди. Для будущего побега организовали систематическое пополнение запасов продуктов питания, которые распределялись между различными бараками. Мы даже стали счастливыми обладателями компаса. Лейтенанту Вагнеру удалось сохранить его, несмотря на всяческие обыски. Все упиралось в способ побега. Достали даже перевязочный материал. Врач из парашютистов примкнул к нашей группе и хотел попытаться бежать вместе с нами.

Однажды в лагерь привезли несколько сот пленных, захваченных в боях под Ахеном. Они сообщили нам последние новости из Германии. Среди этих пленных были и солдаты из дивизии «Лейбштандарт», которые рассказали мне о том, что стало с моей 12-й танковой дивизией. Я был потрясен, когда услышал об убийстве своего верного товарища Вальдмюллера. Штурмбаннфюрер СС Вальдмюллер пал жертвой партизан маки 9 сентября у Босс-Боде в 10 километрах к северо-западу от Вильсальма. Партизаны протянули через дорогу проволоку. Вальдмюллер и его водитель были сбиты с мотоцикла. Оба они были серьезно ранены, а затем их, как крыс, утопили в заполненном водой рву. Храбрый оберштурмфюрер Хаук нарвался на фугас, который был подорван партизанами из-за кустов, и получил серьезные ожоги.

Судя по другим сообщениям от солдат, 12-я танковая дивизия СС находилась на отдыхе и пополнении в районе Плеттенберга в Зауэрланде. К этому времени подготовка нашего побега шла полным ходом. Мы знали, что для того, чтобы наш план увенчался успехом, нам нужно было много работать, продумывая до мелочей всего его детали. Время было дорого; мы ожидали, что через несколько дней нас куда-то переведут, чтобы освободить место для новых партий захваченных в плен немецких солдат.

7 ноября около 17.00 у меня состоялся в высшей степени интересный, но не очень приятный разговор с комендантом лагеря. Я встретил его в коридоре наших бараков и был поражен, когда он совсем по-свойски затащил меня в угол и начал следующий разговор: «Господин полковник, вы можете оказать мне большую услугу, выполнив одну мою просьбу. Я оказался в очень неприятной ситуации». Крайне удивленный, я пообещал ему свою помощь, но понятия не имел, что же произошло. «Мне только что доложили, что в лагере находится офицер СС высокого ранга, – сказал комендант. – Мне было бы в высшей степени неприятно, если бы в моем лагере действительно оказался такой человек!»

Вот оно что! Так и есть! Слава богу, освещение было таким слабым, что свежеиспеченный американец не видел цвета моего лица. Удивление было полным. Мой язык стал как свинцовый. Я должен был сохранять спокойствие, полное спокойствие! Глубоко вздохнув, я пообещал коменданту свое содействие и спросил фамилию этого эсэсовского офицера и как он выглядит. Ответ был примерно таким: «Ну, я не знаю, как его фамилия. Я не знаю и как он выглядит. Знаю только, что он лихо отдает честь и все улыбаются, когда он проходит по лагерю».

Заверив его, что займусь этим делом, я спокойно попрощался и исчез в своей комнате. Ну и удивились же Вагнер и Аумюллер, когда я рассказал им, что обещал заняться поисками самого себя и передать себя в руки коменданта лагеря!

Мы быстро договорились совершить попытку побега на следующий же день. Лейтенанты Аумюллер, Вагнер и фельдфебель Мюллер также примут в этом участие. 8 ноября мы в качестве лесорубов собрались у ворот лагеря. Мы собирались начать длинный путь обратно в Германию из лесов Компьеня.

Нам не повезло. Лесорубов требовалось совсем мало. Разочарованные, мы поплелись обратно в бараки. Около 11.00 меня вызвали к коменданту лагеря. Я сказал несколько прощальных слов своим приятелям и последовал за военными полицейскими.

Комендант сидел за столом, играя своей полицейской дубинкой. Его лицо выражало решимость. Выражение его лица сказало мне все. Однако я сразу же заметил, что он не был абсолютно уверен. Я должен сохранять спокойствие!

Военные полицейские, высокие, как деревья в лесу, стояли сбоку от меня. В руках они небрежно держали дубинки. Дело принимало серьезный оборот! Новоиспеченный американец прикрикнул на меня: «Снять куртку! Снять рубашку!» Я стоял, обнаженный до пояса. «Подними руки!» Боже мой! Комендант лагеря переменился в лице. Он задыхался и крепко схватился за свой стол. Он злобно произнес пару ругательств на английском, прежде чем спросил меня о происхождении изображения с указанием группы крови на моем теле.

Только тут я понял, почему должен был раздеться. Я совершенно не подумал об этой предательской татуировке. Мне очень нужно было выиграть время, чтобы найти правдоподобный ответ. Я отреагировал только на повторное требование. Я отвечал вопросом. Я вежливо попросил коменданта лагеря объясниться. От этого у малого чуть крыша не поехала. Он продолжал кричать на меня, утверждая, что я «эсэсовская свинья», а также то, что я и есть тот разыскиваемый эсэсовский офицер высокого ранга.

Для меня наступило время действовать. Я посмотрел на коменданта лагеря и сказал: «Вы ошибаетесь. Хотя ваффен СС и ввели пометки с обозначением группы крови, армейские танковые войска тоже стали их использовать для своих танковых экипажей после того, как такие пометки доказали свою пользу в моторизованных дивизиях ваффен СС. Вам придется примириться с тем фактом, что все слушатели школы танковых войск были отправлены обратно в свои части с этими татуировками».

Это объяснение произвело на военных полицейских эффект разорвавшейся бомбы. Мне разрешили снова надеть свою одежду и уйти из комнаты. Командир лагеря остался сидеть в своем кресле, измотанный этим противоборством.

Спустя полчаса весь лагерь был перевернут вверх дном. Военная полиция искала радиоустройства. Заключенные, видите ли, планировали на 9 ноября побег и просили сбросить им в тот вечер с воздуха оружие. Мы только посмеялись над фантазиями американцев.

Неожиданно нам велели собраться для отправки. Транспорт для нашей эвакуации уже прибыл. В течение часа нам пришлось топать через город, а затем влезть в ожидавший грузовой состав. Вагнер и Аумюллер были со мной в одном вагоне. Вагнер сразу же сел на пол и начал проделывать в нем дыру. Он стал ругаться на чем свет стоит. Вагон был сделан из твердого дерева, и оно почти не поддавалось. Нам ни за что бы не удалось разобрать пол. Но они двое продолжали свои попытки. Они хотели бежать.

Я услышал, как перед самым отбытием выкрикнули мое имя. Мне сказали, чтобы я вышел из поезда и залез в ожидавший джип. Ну они меня просто достали.

Мы быстро вернулись в лагерь. Я был весьма удивлен, когда узнал одного лейтенанта, стоявшего перед административным зданием и одетого как для похода. Он вместе с несколькими американцами готовился совершить небольшую прогулку в окрестностях лагеря. Лейтенант стыдливо отвернулся, но напрасно. Мой окрик «Жалкий ублюдок!» все же донесся до его слуха. Это было первое трусливое создание в германской военной форме, с которым я когда-либо сталкивался. Он действительно был раньше младшим лейтенантом из пехотной дивизии и стал лагерным шпионом.

Комендант лагеря заставил меня встать лицом к стене так, чтобы кончики моих пальцев касались ее, а мои ступни были на расстоянии 1,2 метра от нее. При каждом движении я получал легкий удар прикладом винтовки по спине и унизительный приказ соблюдать дисциплину. Но все кончается, и вскоре я был помещен в специальную комнату. Там меня охраняли двое американцев с оружием наготове.

На следующее утро по дороге через Компьень я был доставлен в Париж, а оттуда в аэропорт к западу от Парижа. К 14.00 я уже сидел в самолете, глядя вниз на проносившиеся мимо поля былых сражений 1940 года. Мы покинули континент у Дюнкерка, и только тогда я положился на судьбу и отбросил все мысли о побеге. Война для меня была окончена. Европа лежала позади меня в руинах, кровоточа от бесчисленных ран. Мы пролетели над проливом Ла-Манш, и передо мной появился туманный Альбион – Англия, которая хотела освободить Европу, а на самом деле помогла бросить ее в объятия коммунистов.


Решающие бои вокруг Кана | Немецкие гренадеры. Воспоминания генерала СС. 1939-1945 |