home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



V

А кругом граница, жестокая граница... Она предъявляет к пограничникам суровые, поистине жестокие требования: будь тверд всегда, будь стойким, отважным, бдительным на каждом шагу!

Помнится, лет десять назад ясным солнечным воскресным днем в гости к пограничникам приехала делегация. Состав ее был необычный, большей частью — девичий. Было, правда, несколько юношей с заводов и учреждений города, а в основном преобладали девушки комсомольского возраста.

По тем временам приезд шефов считался редким явлением, и сопровождать гостей в пограничной зоне взялся «сам» Сурженко, доблестный ветеран границы, сухопарый, жилистый, высокого роста, немного сутуловатый полковник, по происхождению — казак, в душе — природный воин. Чтобы дополнить его внешний облик, можно добавить следующий штрих. Очевидцы рассказывают: подойдет, бывало, Сурженко в спортивном городке к неумелому пограничнику, слегка отстранит его от турника, скинет китель, возьмется жилистыми руками за перекладину, и давай крутить «солнце» — аж в глазах зарябит. Легко спрыгнет, ровно дыша, оденет китель и, спокойно отряхивая руки, перед уходом кратко скажет пограничнику:

— Делай так!

Уйдет он, и сержант или офицер, проводящий занятия, с укором напомнит пограничникам.

— А полковнику — ведь скоро шестьдесят...

Прибужье встречало полковника не впервые. Это его воины стали на охрану волынского рубежа в конце тридцатых годов. Это его заставы, в том числе и Лопатинская, приняли на себя первый удар войны. Это и про его солдат на третий день войны было сказано в «Правде»: «Как львы, дрались пограничники». Еще не кончилась война, и полковник Сурженко снова вернулся на старый рубеж. Долгие пограничные годы, трудное время воинского труда, ветры и зной границы, горечь боевых потерь в последней войне избороздили глубокими морщинами смуглое суровое лицо полковника, но не сломили силы, не иссушили сердца. По—прежнему он оставался самым выносливым, подвижным, приветливым хозяином этих мест.

Так вот этот Сурженко неутомимо водил гостей по границе, показывал им все премудрости — и вольеры собачьи, и разные тропы, выводил на самый край к контрольно—вспаханной следовой полосе, до пограничных знаков доводил. Гости запыхались, вспотели, а он — ничего, по—прежнему жилистый, сухой. Внезапно раздался голос самой живой, самой деятельной и, казалось, самой рассудительной девушки...

— А где же граница?

Этот вопрос должно быть рассердил полковника Сурженко. Он слегка помрачнел, на смуглом лице его еще резче, еще глубже обозначились борозды морщин. Потом в глазах мелькнула какая—то мысль, и он, как говорится, отошел...

— За обедом, «барышня», скажу...— ответил он уже с улыбкой.

Как и полагается, обед не заставе был оживленным. Необычное общение людей, новизна обстановки действовало лучше всяких напитков. В разгаре общей беседы полковник внезапно застучал ложечкой по тарелке. Все замолчали, готовые выслушать хозяина...

— Итак, товарищи, что такое граница и где она? — под взглядом полковника девушка, ранее задававшая этот вопрос, смущенно опустила глаза.— Граница — там, где нам трудно. Где снег, где жара, где дождь, где туман, где люди мерзнут или потеют — там граница. Граница — это постоянное чувство ответственности — не смей забываться ни на секунду, не спи ночами, не успокаивайся никогда; смотри всегда в оба, ищи, прислушивайся; повсюду может быть враг, вот—вот прыгнет, вот—вот прошмыгнет... И за каждый шаг этого мерзавца — мы его попросту называем нарушителем — ты лично отвечаешь головой перед народом.

Граница, простите за длинную речь, за громкое слово,— это щит из наших сердец, нервов, из наших чувств, это как бы невидимый фронт стойкости, выдержки пограничников...— Полковник помолчал секунду.— Тут на границе всякое бывает!..

Этот эпизод нам вспомнился в день открытия музея Лопатинской заставы. Над входом в маленький домик на одной из улиц села Скоморохи висела написанная яркой краской вывеска: «Музей—комната пограничной заставы имени Героя Советского Союза Алексея Лопатина», а внутри, у экспонатов толпились жители села, представители окрестных колхозов и делегаций из города Сокаля. Люди подолгу останавливались у лежащих под стеклом витрин заржавевших ракетниц, смятых зеленых гильз, тупоносых бронебойных малокалиберных снарядов, обломков штыков, сплющенных противогазовых коробок. Эти реликвии, найденные на территории разрушенной заставы, волнующе напоминали о тех героических днях. Люди рассматривали портреты, фотоснимки, отображающие жизненный путь Лопатина, рассказывающие о его близких, друзьях, соратниках. Музейный работник на одной из стен разместил снимки пограничников теперешней заставы, снимки, говорящие о сегодняшнем дне, о живых делах преемников славы Лопатина. На одной из снимков был запечатлен притаившийся за кустом пограничник. Под ним — подпись: «Сержант Щишминцев, задержавший нарушителя границы». Под другим, такого же рода снимком подпись гласила: «Пограничник Сергеев в наряде. Анатолий Сергеев недавно задержал нарушителя границы». Около этих снимков тоже толпились посетители, стараясь что—то рассмотреть в лицах молодых солдат...

Подумал я тогда: а представляют ли посторонние наблюдатели, что значит «задержал нарушителя границы»? Имеют ли представление, каково было в действительности Шишминцеву и Сергееву задержать этого самого «нарушителя»? Тут—то мне и вспомнились слова Сурженко: «Граница там, где нам трудно...»

Была новогодняя ночь. В те часы, когда миллионы и миллионы людей сидели в тепле, за праздничными столами в кругу близких людей, переживая, пожалуй, самые хорошие, самые светлые за весь год минуты, в эти часы в темной ночи сержант Вениамин Шишминцев лежал, глубоко зарывшись в колючий, пробирающий насквозь морозный снег. В дьявольскую метель он пришел сюда, на край советской земли, чтобы и в такую проклятую вьюгу никто не посмел нарушить границу.

«Видимость»... Это понятие, это слово в пограничном деле имеет особый смысл. Вот и сейчас Шишминцеву из—за никудышней видимости пришлось выдвинуться к самой границе, и та секунда, когда его зоркий глаз сквозь пелену вьюги заметил на той стороне человеческий силуэт, оказалась решающей. То ли нарушитель почуял залегшего в снегу Щишминцева, то ли просто выжидал, но он, быстро нырнув за сугроб, надолго затаился. А Шишминцев ждал... Вот об этой самой выдержке, стойкости, непоколебимой постоянной бдительности, о жестоком долготерпении пограничников и говорил тогда Сурженко.

Сержант Шишминцев понял, что нарушитель возможно заметил его, а возможно и считает, что ему это померещилось. В последнем случае, он будет ждать, пока не убедится в том, что ему, действительно, все показалось, что кругом, действительно, никого нет. Надо во что бы то ни стало перехитрить его. Не шелохнувшись,— лежать, лежать, лежать...

Кругом завывала вьюга, высоко над головой, подобно мерному скрипу колодезного журавля, однотонно стонала невидимая верхушка могучего бука. А ты, Шишминцев, лежи! Не смыкая ресниц, до рези в глазах вглядывайся туда, где много времени назад, чуть ли не вечность, мелькнула тень врага. Лежи, Шишминцев! Не шевелись!

За долгие минуты неподвижности, томительного ожидания, чудовищного напряжения уставшее тело умоляло: «Ну, двинь хоть раз затекшей ногой, слегка пошевели омертвевшей рукой, чуть—чуть потянись — ты ведь живой человек»... Но твердая воля держала на взводе, и Шишминцев застыл под снегом, готовый к прыжку.

Сержант Шишминцев пролежал в лютый мороз полтора часа. Почти восемь тысяч раз простучало его сердце, пока он дождался врага. Нарушитель был обманут. Приготовившись, он двинулся вперед, и, как только шагнул на советскую землю, из вьюги, из снега возник грозный Шишминцев...

В такую же вьюжную ночь, при такой же «видимости», почти в таких же условиях отсутствия связи, один на один встретился с врагом и Сергеев. Этому пограничнику пришлось не лежать выжидая, а наоборот, проявить исключительную подвижность, чтобы преградить путь нарушителю. Снег только пошел, пурга только началась, и земля лежала голой, мерзлой, вся в острых, колючих складках, обдирающих в кровь руки. Попробуй, припадая к ней, цепляясь за колючие кусты, незаметно ползти или перебегать от укрытия к укрытию, чтобы настигнуть нарушителя в тот самый момент, когда он уже вот—вот нырнет в спасительную для него ночную мглу! Это трудно, конечно,— а что ж поделаешь? На границе всякое бывает...

Так вот — кругом граница...

После открытия музея в тот же праздничный день (а было это в день сорокалетия Советской Армии) мы поехали на заставу имени Лопатина.

Первое, что бросается в глаза свежему человеку,— это аншлаг над фронтоном здания: «Будем достойны лопатинцев». Входя на заставу, невольно проникаешься ожиданием чего—то особенного, необыкновенного. Но нужно обладать знанием границы, чтобы это особенное увидеть воочию и осознать.

К нашему приезду первая делегация уже отобедала. Это приезжали колхозные шефы из Забужья во главе с председателем колхоза имени Горького Степаном Зазимко. Их было четверо. Все в высоких смазных сапогах, в добротных полушубках, они привезли с собой запах овчины и молочных ферм, от них веяло здоровым морозным воздухом просторных степей, какой—то неуловимой приметой колхозного достатка. Щедрой мерой того достатка был баян стоимостью и дне тысячи — шефский подарок пограничникам. На покрытом красным сукном столе, в минуту торжественного вручения он засиял под электричеством всеми своими перламутровыми боками.

Эта делегация уехала, а гостей—комсомольцев из Сокаля еще не было. Уже стемнело, уже многие пошли в ночной наряд на границу, и тогда лишь прибыла, наконец, застрявшая где—то машина с гостями. Оттуда вывалились уставшие, истрепанные в пути, но оживленные, взбудораженные парни и девушки, которые сразу же в канцелярии заставы приступили к переодеванию. Замелькали плисовые и шелковые шаровары парубков, монисто и юбчонки девчат. А как же? Ведь предстояла художественная самодеятельность!..

Решено было сперва накормить гостей. Вот тут—то во время обеда, вернее ужина, граница себя показала...

За накрытыми столами сидели веселые гости. Лейтенант Цигулёв (заместитель отсутствующего по болезни начальники заставы), как добрый радушный хозяин, угощал молодую компанию. Все было чинно, гладко, хорошо, как полагается в праздничные дни. Ничто не предвещало резких перемен. Никто и не заметил, как пограничник с красной повязкой дежурного на рукаве, скромно подойдя к Цигулеву, что—то шепнул ему...

— Простите, товарищи, сейчас вернусь...— спокойно улыбаясь, извинился Цигулев и пошел с дежурным. Обед или, если хотите, ужин продолжался...

А в это время на границе творилось нечто исключительно важное. Полминуты назад связисту Семусеву сообщили, что на втором участке, вблизи «кладок», кто—то или что—то, прорываясь из—за кордона к нам, нарушило границу. Сигнал был ясный и держался он двадцать секунд. Вот об этом и шепнул дежурный Цигулеву.

На границе началась тревога. Застава не была поднята «в ружье» — в этом надобности не было, но небольшая группа уже действовала, К месту происшествия верхами помчались второй заместитель начальника лейтенант Бойченко с кавалеристом Андреевым. Вслед за ними понеслись сержант Сажнев со своей собакой «Люстом» и пограничник Пустовалов. А в это время всем нарядам на угрожаемом участке границы был дан сигнал уплотниться, перекрыть все вероятные направления движения «нарушителя». Оружие, ракетницы, все способы связи и управления нарядами были приведены в полную готовность. На все это Цигулеву потребовались считанные минуты, минуты, которые для оставшихся на заставе могли показаться часами, ибо началось уже тревожное ожидание.

Лишь бы не было прорыва! Для кого из пограничников это слово не означает самого главного, не имеет самый грозный смысл? Кто может быть спокойным при одной только мысли о возможности «прорыва»? Никто! А в это время, когда учащенно бился встревоженный пульс, когда сердце каждого оставшегося на заставе мчалось вперед, вслед за конными и пешими пограничниками из посланной группы, лейтенант Цигулев продолжал улыбаться гостям, рассказывать комсомольцам и комсомолкам разные истории из культурно—просветительной жизни заставы. Ибо существует закон пограничной этики — никто из посторонних не должен знать о подноготной жизни границы, и существует общечеловеческое правило — пусть беззаботно веселятся гости, пусть их не тревожат заботы хозяина. Лейтенант Цигулев выдержал роль до конца. Никто из делегации и не предполагал о случившемся.

А в это время в ночной темноте, взметая комья земли, мчались к линии границы конники. Скользя по оттаявшим низинам (ибо наступала оттепель), бежали вожатые со своей собакой, Можно было хорошо представить себе, что всем четверым, посланным на границу,— и лейтенанту БоЙченко, и кавалеристу Андрееву, и сержанту Сажневу, и рядовому Пустовалову — всем им было нелегко. Задыхаясь от бега, напрягая в движении навстречу вероятному врагу все свои физические силы, весь душевный порыв, они были готовы ко всему. Готовность — самое главное в пограничнике, Ведь на границе всякое бывает...

Но все кончилось благополучно. Возвратившись с границы, пограничники доложили, что из—за кордона к нам прорвался... кабан, дикий кабан. Ясные следы его на снегу, да грубые кабаньи шерстинки на проволоке, на ближайших кустах указали путь его движения.

Так и не узнали гости, какую бурю переживаний пришлось испытать их хозяевам в час праздничного обеда.

Между тем, программа гостевания шефов шла своим чередом. Начался концерт молодежной художественной самодеятельности. Комсомольцы, под магическим влиянием своего «худрука» Вани Копия, остроумного парня, мастера на все руки, на все голоса, свершали чудеса — читали, пели, танцевали. Слушая пение, любуясь танцами, молодые солдаты границы вспоминали, должно быть, свою дослужебную, еще нерасцветшую юность, предвкушали будущие свои шаги потом, после службы, в этом мире любви и возможных встреч. Глаза пограничников горели... В них был отсвет вечно живой, вечно юной мечты. А может быть и сейчас вот возможна такая встреча, ведь разливается же песня о том, что «солдатское сердце — не камень...»

Итак, программа шла своим чередом, а мы со старшиной заставы Петром Лашиным уединились в комнату службы. Иногда сияние молодых на старшее поколение наводит грустную тень, но мы со старшиной не чувствовали никакой печали, а наоборот, радовались за молодых пограничников.

Беседа пошла вначале о пользе общения с шефами, о пограничной жизни вообще, а затем разговор, естественно, коснулся события, только что взволновавшего всю заставу — ложной тревоги с кабаном...

— Не всегда она, положим, бывает ложной...— Лашин подошел к висевшим на стене фотоснимкам.— Вот видите, на этом фото — ходули с кабаньими копытами внизу? Это было два с половиной года назад. На таких вот ходулях нарушитель перешел следовую полосу. Попробуй ночью разобрать — настоящие это кабаньи следы или ложные. Матёрый был нарушитель. Поводил он нас порядочно — много сил потратили. И нашему Игнатову с собачкой «Амуром» здорово досталось тогда... Все—таки поймали!..

— Народ у нас хороший, понимающий,— по доброй улыбке Лашина можно было подумать, что это отец говорит о своих детях, хотя старшине и не полагается быть слишком добрым. Ведь наша застава лопатинская, и она должна быть кругом геройской. Мешает, правда, неопытность, молодость. Всей душой хотели бы героями стать, а опыта—то, умения не хватает.— Лащин помолчал.— Но это дело поправимое — научатся. Есть чему поучиться на границе, и правило действует: сам научился — другому помогай. Видели нашего Юрия Крылова? Успевает везде: и командир передового отделения, и секретарь комсомольского бюро, а как сержант помогает и другим командирам отделения. Так и передаются опыт, знания от одного к другому — по цепочке...— Лашин опять помолчал.— Хорошая эта цепочка, я бы сказал, целая эстафета. А вот, когда на боевом расчете упоминаем имена Лопатина и Гласова, а правофланговый, как полагается, отвечает: «Пали смертью храбрых...», эта эстафета, я бы сказал, приобретает особенный смысл... Старшее поколение передает, так сказать, в наследство молодому свое геройство. Пограничники нашей заставы это очень хорошо понимают...


предыдущая глава | Граница не знает покоя | cледующая глава