home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



ГЛАВА 26

Ледбиттер по-прежнему гнал машину к Ричмонду. Они уже подъезжали. Если б не задержка, они давно бы уже были на месте. Для Ледбиттера Ричмонд был городок как городок, ничуть не лучше других: когда он ездил туда гулять с Кларисой, он казался ему ничего, но в остальное время никаких эмоций не вызывал.

Начинало темнеть. Он не видел, что творилось на заднем сиденье. Полумрак превратил стеклянную перегородку в глухую стену. А впрочем, пусть делают что хотят — пусть перегрызают друг другу глотки, ему наплевать. В воскресенье в это время будет еще совсем светло — с воскресенья вводится летнее время, не забыть бы перевести часы. Он-то не забудет, а вот за клиентов поручиться трудно. Кое-кто из них как пить дать прозевает, проспит — проспит в прямом смысле! Одна его пассажирка иногда ездила в церковь к ранней службе: однажды он заезжает за ней ровно в 7.45, а она сладко спит — забыла перевести часы. У нее получилась неувязочка со спасением души, а он прокатился за здорово живешь.

Удивляться, впрочем, особенно нечему — такая уж у него работа, где случается всякое, в том числе и ссоры между пассажирами. Интересно, чем все это кончится. Пока ясно одно: дело приняло серьезный оборот, только непонятно, как это может отразиться на нем самом. Господи, до чего быстро темнеет! Жаль, нельзя переставить стрелки сейчас. Мысль о том, что это можно будет сделать только в воскресенье, больно отозвалась в его усталом сознании. Эх, перескочить бы через час, и сразу все изменилось бы — новые места, новые люди, новые мысли. Новая жизнь! Куда там — он безнадежно увяз в настоящем, да и в прошлом тоже.

Тут он попробовал представить свое нынешнее положение в виде физического тела, чтобы можно было измерить его или взвесить на обыкновенных весах и тем самым получить наглядное представление о том, насколько все это серьезно. Уменьшаются или увеличиваются его проблемы? Легчает или тяжелеет на душе? В чем суть происходящего? Как все это отразится на нем? За перегородкой он был как в вакууме. Что там, за стеклом? Мир или война? Ему показалось, что они утихомирились. Потом все опять пришло в смятение. В стекло забарабанили. Ледбиттер отодвинул перегородку.

— Прошу прощения, Ледбиттер, — сказал Хьюи, — но моя спутница плохо себя чувствует. Отвезите нас обратно в Кэмден-Хилл.

— Хорошо, сэр, — отозвался Ледбиттер, а про себя подумал: «Это уже второй раз! Только теперь они вряд ли передумают. Похоже, больше мне их не возить».

— Может быть, мадам хочет глоток бренди, — предложил он. — У меня есть немного — так, на всякий случай, вдруг пассажиру станет нехорошо. Сам-то я не пью, — добавил он.

— Хочешь выпить? — спросил Хьюи Констанцию.

— Да... нет, то есть да. Вы очень предусмотрительны, мистер Ледбиттер, — забормотала Констанция, — а у вас есть стакан?

Ледбиттер достал все необходимое.

— Какая прелесть! — восхитилась она. — Не машина, а самый настоящий бар. — Тут она истерически расхохоталась, сделала глоток, поперхнулась и закашлялась. — Спасибо, — наконец проговорила она. — Мне сразу стало лучше. А ты не хочешь немножко бренди, Хьюи, если, конечно, мистер Ледбиттер не возражает?

— Нет, благодарю, — отозвался Хьюи. — Ты в общем-то была права: праздновать нам нечего.

«Опять начинают цапаться», — подумал Ледбиттер.

— Почему бы нам не отметить наше расставание? — усмехнулась Констанция. — Скажи честно, Хьюи, ты ведь меня не любишь? Ты считаешь меня мошенницей? Ну так давай выпьем на прощание.

— Вряд ли у водителя есть второй стакан, — сказал Хьюи.

— Боюсь, что нет, сэр.

— Ну так и выпей из моего, — предложила Констанция. — Тебе не привыкать!

— Спасибо, но я лучше не буду.

— Почему?

— Что-то не хочется.

— Мистер Ледбиттер, — попросила Констанция, — позвольте мне еще глоточек. Налейте, если вам не трудно.

Ледбиттер обернулся и снова наполнил протянутый ему стакан, который, хоть и казался маленьким, вмещал совсем не мало.

— Ой, льется через край! — воскликнула Констанция. — Пожалуйста, остановите машину и зажгите свет.

Ледбиттер сделал, как она просила. Зажглась лампочка и безжалостно высветила Хьюи и Констанцию, которые забились по углам, стараясь быть как можно дальше друг от друга. На лице Хьюи застыла злоба. Вконец расстроенная Констанция казалась сильно постаревшей — вместе они удивительно напоминали карикатуру на ссорящихся супругов.

Констанция залпом выпила полстакана, поперхнулась и сказала:

— Дорогой мистер Ледбиттер! По-моему, вы добрый человек, во всяком случае, у вас доброе лицо (никто до этого не говорил Ледбиттеру ничего подобного), пожалуйста, посоветуйте мне, как убедить этого упрямого и жестокого человека, что я не делала того, в чем он меня подозревает. Он утверждает, что этого не мог сделать никто, кроме меня, но откуда он знает? Я не святая и никогда святой не прикидывалась, да и от сверхправдивости не страдала — в чем, кстати сказать, тоже не оригинальна. Но в таком деле я не стала бы лгать — зачем мне это надо? Не так я устроена, и он это прекрасно знает. Когда один человек очень любит другого человека, мистер Ледбиттер, между ними бывает всякое, и я теперь стыжусь за некоторые свои поступки. Но я в жизни не послала бы никому анонимного письма — это не в моем характере, и я была уверена, что он это поймет — он же совсем не глупый человек, хотя и неважный художник. Дорогой мистер Ледбиттер, может быть, вы выпьете со мной за компанию?

Дрожащей рукой она протянула ему стакан, но Ледбиттер покачал головой:

— Прошу прощения, мадам, но я не пью.

— Это вы напрасно, — сказала Констанция. — Выпьешь — и сразу на душе делается веселее. Впрочем, какое уж тут веселье! Он говорит, что я его погубила. А знаете, почему? Потому что, по его убеждению, я послала анонимку, и теперь он не может жениться на богачке и роскошно бездельничать. Но он не понимает, что своими нелепыми обвинениями губит меня... Да нет, я хотела сказать не это. Дело в другом. Скажу все, как есть. Даже если б вдруг я решилась на такое письмо, то только потому, что люблю его и мне было бы невыносимо больно его потерять. Может быть, потом он бы простил меня, а я его — за то, что он заподозрил меня в такой низости. Но он меня не любит. Ему противно пить со мной из одного стакана — вот что ужасно. Но такое бессердечие не пройдет даром ни ему, ни его искусству. Человек без чувства мертв для искусства. Тьфу, стихи вдруг получились: чувство — искусство. Потеха. На первый взгляд ничего страшного не случилось — подумаешь, анонимка. В газетах об этом не напечатают! Но мне-то что с того, она теперь будет преследовать меня кошмаром всю жизнь. Дорогой мистер Ледбиттер! Мне почему-то кажется, что вы замечательно разбираетесь в людях. Вы столько всего перевидали. Умоляю вас, скажите этому человеку, что я тут ни при чем.

Ледбиттер промолчал и нажал на стартер. Когда машина тронулась, он сказал:

— Вы тут ни при чем.

Наступила пауза, продолжавшаяся до тех пор, пока Констанция не сказала с нервным смешком:

— Ты слышал, Хьюи? Он говорит, что я тут ни при чем.

— Откуда ему знать? — фыркнул Хьюи.

— Я знаю, кто послал письмо, — ответил Ледбиттер. На сей раз молчание оказалось гораздо более продолжительным и несколько иного свойства.

— Если знаете, то скажите, кто это? — потребовал Хьюи.

Ледбиттер не удостоил его ответом.

— Но, Хьюи, — вмешалась Констанция, — не приставай к нему. Он сказал, что я тут ни при чем. Чего еще ты хочешь? — В ее голосе было столько ликования, что, казалось, говорит не она, а другая женщина.

— Чего я еще хочу? — свирепо повторил Хьюи. — Я хочу знать, кто же все-таки...

— Но, милый мой, неужели так важно, кто именно послал письмо. Главное, что я его не посылала. Теперь у нас все будет по-старому. Любимый, я так счастлива. Поцелуй меня, Хьюи.

Хьюи подчинился. Поцелуй был долгим, потом Констанция сказала:

— Любимый, я такая сонная. Как бы мне не заснуть.

— Правда? — сказал Хьюи. Он заметно успокоился, хотя злые нотки нет-нет давали о себе знать — словно барашки на море после шторма. — Лично я хочу есть.

— Ну так почему бы нам не пообедать? — предложила Констанция.

— Где же?

— В Ричмонде, например.

— Неплохая мысль, — сказал Хьюи.

— У нас теперь и впрямь есть повод кое-что отпраздновать.

— Дорогая, по-моему, ты сегодня уже вдоволь напраздновалась. Ты совсем пьяная.

— Разве что самую чуточку. И тебе советую напиться. Ты что-то слишком трезв.

— Пожалуй, — согласился Хьюи.

— Я сейчас спрошу у мистера Ледбиттера, не разрешит ли он еще немножко угоститься его бренди.

Ледбиттер молча передал ей бутылку и стакан.

— Ну а теперь ты, может быть, выпьешь из одного стакана со мной? — осведомилась Констанция, неверной рукой наливая бренди.

— Да простится тебе пьянство твое, — сказал Хьюи и вдруг икнул. — Прошу меня извинить. Но тебе сегодня пить хватит.

— Еще глоточек — давай выпьем за наше здоровье.

Они взглянули на стакан, и их взгляды встретились.

— Хьюи, — сказала Констанция.

— Констанция, — сказал Хьюи одновременно с ней.

— Снова вместе, — сказала Констанция.

— На веки вечные, — закончил Хьюи и в два приема осушил стакан.

— Противный! — сказала Констанция. — Я хотела предложить еще один тост. Может быть, мистер Ледбиттер позволит нам налить по последнему глотку?

— Разумеется, мадам, — отозвался Ледбиттер, — если там что-то осталось.

— Конечно, осталось. Разве может быть иначе. Это волшебная бутылка — она никогда не пустеет. — С этими словами она налила полный стакан.

— За кого же ты хочешь выпить теперь? — спросил Хьюи.

— Угадай!

— По-моему, я догадался.

— Правда, это неплохая идея, а? Давай выпьем за нее!

— Нет, пожалуй, я воздержусь, — решительно проговорил Хьюи. — Боюсь поперхнуться. В конце концов, у нее и так есть все на свете. Что ей наши добрые пожелания? Лучше я выпью просто так, — объявил он и тут же осуществил задуманное. — Ну вот, бренди и кончилось.

— Жадина! — сказала Констанция. — Давай подумаем о ней, а потом перевернем стакан.

— Сказано — сделано. Затем Констанция взглянула на перегородку. Стекло было задвинуто.

— Как ты думаешь, он нас не слышит? — забеспокоилась она.

— Вряд ли, хотя он обожает совать нос в чужие дела, — отозвался Хьюи. — Я еще с ним разберусь.

— Нет, нет, оставь его в покое. Теперь ведь он нам больше не понадобится!

— Да, но я все-таки хочу знать... — Он отодвинул стекло. — Ледбиттер, мы опять передумали. Мы возвращаемся в Ричмонд.

— Хорошо, сэр, — ответил Ледбиттер, но разворачиваться не стал, а ехал вперед. На этот раз он оставил перегородку открытой.

Некоторое время Констанция и Хьюи сидели молча, борясь с тихо подкрадывающимся — словно туман — сомнением.

— Мы действительно едем в Ричмонд? — наконец спросила Констанция. — Он разве поворачивал обратно?

— Не знаю, — лениво отозвался Хьюи. — Пока ты тут пировала, могло случиться все, что угодно.

В его голосе появилась теплота.

Через некоторое время Констанция сказала:

— Ты бы все-таки узнал, куда он нас везет.

Хьюи откашлялся и спросил:

— Послушайте, Ледбиттер, мы едем в Ричмонд?

— Это ричмондское шоссе.

— Но мы едем в правильном направлении?

— Вам лучше знать, — сказал Ледбиттер, — вы тут командуете.

— Но постойте...

— Здесь стоянка воспрещена.

Хьюи откинулся на подушки, чтобы собраться с мыслями.

— Ну что, все в порядке? — шепотом спросила Констанция.

— Вроде бы. Только он ведет себя как-то странно.

— То же самое он мог бы сказать и о нас с тобой, — радостно улыбнулась она.

Внезапно машина свернула налево и, взмыв вверх, оказалась на мосту. Они ехали через Темзу — справа и слева в воде отражались береговые огоньки.

— По-моему, он повез нас не туда, — сказал Хьюи.

— Но, милый, не все ли равно? Если даже не туда, это еще интереснее.

— Да, но... Ледбиттер, где мы сейчас?

— Переезжаем через реку, сэр.

— Но разве мы это делали раньше?

— Случалось...

Дорога была пустынна, и Ледбиттер заметно прибавил скорость.

— Мы не очень быстро едем? — спросила Констанция. — Нет, нет, я просто так...

Ледбиттер промолчал. Они и правда ехали слишком быстро — с опасностью для двигателя, с опасностью для них самих. Но какое это имело значение! И что вообще имело теперь значение?

— Вы все-таки не сказали нам одну важную вещь, — начал Хьюи, — откуда вам известно, что моя спутница не посылала письма?

— Оставь его в покое, — перебила Констанция. — Ты что, следователь, что ли? Главное, что я тут ни при чем. Вне подозрений. Стало быть, вопрос исчерпан. Но конечно, если ты по-прежнему меня подозреваешь...

— Нет, не подозреваю, — сказал Хьюи. — И все же мне очень хотелось бы знать... Прошу вас, не гоните так, Ледбиттер... Кто все-таки послал письмо? Кто мог знать о наших планах? Я ведь никого в них не посвящал.

— И я тоже, — сказала Констанция.

— Серьезно? — произнес Ледбиттер, и в голосе его зазвучала злоба. — Вы в этом уверены? Попробуйте вспомнить!

Наступила пауза.

— У меня что-то плохо с памятью, — заговорила Констанция. — Но я не говорю во сне, а если б и говорила, то все равно меня некому подслушать.

— Это какая-то мистика! — сказал Хьюи. — Мы не говорили об этом никому, но тем не менее кто-то узнал.

— Не говорили никому, но тем не менее кто-то узнал, — повторил не без издевки Ледбиттер. — Чудеса, да и только! Нет, кое-кому вы все-таки проболтались.

— Кому же? — недоверчиво протянул Хьюи.

— Мне — вот кому! — вдруг закричал Ледбиттер. — Вы думаете, я глухой? Или, черт возьми, часть машины, автомат? По-вашему, я сижу и не слышу вашу идиотскую болтовню, так, что ли?

— Но послушайте, — начал Хьюи.

— Нет уж, увольте. Я уже наслушался. И рад бы не слушать, да никак не получается — вот беда.

— Не надо говорить со мной таким тоном, — сказал Хьюи, пытаясь сохранить достоинство, — и не надо так гнать машину. Вы понимаете, что причинили мне страшный вред? Или просто у вас такая привычка — посылать анонимки?

— У меня нет привычки возить типов, которые зарабатывают свой хлеб насущный в постели по ночам, как самые обыкновенные шлюхи, — сказал Ледбиттер.

— С чем вас и поздравляю. Но при чем тут я? Я же не сделал вам ничего плохого. И между прочим, исправно платил вам...

— Это вы-то платили? — засмеялся Ледбиттер. — Вот умора. Мне-то вы можете не рассказывать, откуда у вас деньги.

— Прошу тебя, не приставай к человеку, — взмолилась Констанция. — Ты разве не видишь, в каком он состоянии. В конце концов, он сам признался нам, что послал письмо, — его ведь никто за язык не тянул. Он вполне мог бы оставить тебя в убеждении, что это сделала я; представляешь, какая у меня была бы веселенькая жизнь, — да и тебе было бы не намного веселее. Теперь же нам обоим хорошо — мне во всяком случае. Чего же еще надо?

— Удивительные вы люди, — размышлял тем временем вслух Ледбиттер. — Думаете только о других! Битый час я сижу и слушаю вашу болтовню, но что вас волнует? Сначала Хьюи хнычет — рухнула его женитьба, потом хнычете вы — он во всем обвиняет вас — такие оба несчастные, такие страдальцы! Но стоит мне сказать, что письмо посылали не вы, как опять все становится на свои места — тишь да гладь да Божья благодать. «Главное, что я тут ни при чем», — тут Ледбиттер очень похоже передразнил Констанцию. — Вам и в голову не пришло хоть словом обмолвиться о ком-то, кроме вас. Все это время я хочу услышать одно имя, но черта с два! И все-таки я услышу его от вас... — В голосе Ледбиттера послышалась угроза.

— О ком это он, Хьюи? — прошептала Констанция. — Про кого он хочет от нас услышать?

— Ну хватит, мне надоело ждать, — снова заговорил Ледбиттер. — Не такое уж это частое имя, и вам оно прекрасно известно. Но если у вас отшибло память, я придумал кое-что, чтобы прочистить вам мозги.

— Наверное, он имеет в виду Эрнестину, — прошептала вконец растерянная и перепуганная Констанция.

Ледбиттер помолчал и сказал:

— Вы так полагаете? Но при чем же здесь она? Кто она для вас? Пустое место. Стоит ли обращать внимание на эту глупую куклу, послушную марионетку? Вам нужны были ее деньги, чтобы жить-поживать в свое удовольствие. Кому дело до того, что она сейчас испытывает, потеряв жениха, — не важно, что он был редкой дрянью и скатертью ему дорога! Вам наплевать на ее чувства. Вам наплевать, жива она или умерла. Она, кстати, не умерла? — неожиданно спросил он.

— Нет, нет, — поспешно отозвался Хьюи. — Леди Франклин жива и здорова. С чего это вы вдруг?

— Стало быть, жива и здорова? Но как она себя чувствует? Вы об этом и словом не обмолвились. Вы болтали о себе и своих переживаниях, но как она? Что было с ней, когда вы от нее уходили? Может ей стало дурно? Или она заплакала, села, встала, легла? Что было с ней — если вы, конечно, обратили внимание на такой пустяк?

— Она заплакала, — сказал Хьюи.

— Заплакала? Она нуждалась в помощи? Вы пытались ей помочь? Что вы сделали?

— Я оставил ее одну, — сказал Хьюи. — Что мне было делать? Она не хотела со мной разговаривать.

— Итак, она заплакала, а вы ушли? Сбежали, даже не спросив, не надо ли ей помочь? Удалились в гордом молчании? Или сказали: «Виноват, но мне пора к моей драгоценной Констанции»?

Хьюи промолчал, но зато заговорила, всхлипывая, Констанция:

— Он совершенно прав, Хьюи. Почему мы не подумали об Эрнестине? Даже не знаю, как мы про нее забыли... Она... Я надеюсь, она не очень переживет?

— Какое там переживает — она в восторге, — сказал Ледбиттер. — Она прямиком побежала в гости — поет, танцует, веселится напропалую. Как и мы с вами. Мы ведь тоже в восторге — у нас все в полном порядке. Но я знаю одного человека, которому сейчас не до веселья. Вы, правда, в жизни не догадаетесь, кто это.

Он сидел, сгорбившись за рулем, и говорил, глядя в пространство перед собой.

— Не надо напоминать, кому сейчас плохо, мистер Ледбиттер, — попросила Констанция. — Мне это очень тяжело слушать, уверяю вас.

— Не волнуйтесь, — сказал Ледбиттер. — Этот человек не заслуживает таких эмоций, с ним можно не церемониться. Но если она когда-нибудь обо всем узнает... нет, не то... в общем, вы расскажете ей, что письмо послал я?

— Конечно, нет, — поспешила успокоить его Констанция. — Зачем? Тем более что мы вряд ли с ней увидимся.

— Это я с ней больше не увижусь, — заговорил Хьюи, к которому только теперь вернулся дар речи. — Но ты-то тут при чем, Констанция? Что тебе мешает продолжать с ней общаться? Она же не знает, что именно из-за тебя рухнул... А кроме того, я думаю, ты просто обязана рассказать про письмо.

— Зачем? — удивилась Констанция.

— Чтобы она не подозревала тех, кто к этому не причастен. Или, если угодно, чтобы она подозревала тех, кто к этому причастен, — мстительно добавил он.

— Я ничего говорить не буду, — сказала Констанция.

— В таком случае это сделаю я. Увидеться с ней мне не удастся, но я напишу ей о... о многом. И тогда все встанет на свои места.

— Вы хотите ей все рассказать? — спросил Ледбиттер.

— А почему бы нет? Пусть знает, кто ее враг, и остерегается его.

— Враг? — переспросил Ледбиттер. — Это я-то враг?

— Только враг мог послать ей такое письмо.

— Я ей не враг, — с презрением бросил Ледбиттер.

— Так поступают только враги. Если вы ей не враг, то зачем же написали письмо?

— Потому что... — начал было Ледбиттер. — Потому что.... Да ладно, все равно вы мне не поверите.

— Мы постараемся, — сказал Хьюи.

— Мне очень хочется, чтобы хоть кто-нибудь знал, почему я так поступил, — задумчиво проговорил Ледбиттер. — Мне бы очень хотелось рассказать об этом — но только не вам. По правде говоря, про это должен знать только один человек... Один-единственный. На остальных мне плевать — и на вас в том числе. Пусть все думают, что я не собирался причинять ей зла. И если она об этом никогда не узнает, то, значит, все было напрасно. Значит, и жить не стоит...

— Послушайте, — перебил его Хьюи. — Давайте потолкуем об этом после обеда. И вообще, куда вы нас завезли? Почему мы едем куда-то в гору? Вы представляете себе, где мы находимся?

— Не очень, — честно признался Ледбиттер. — Как-то раз она сказала: «Если вы очень хотите что-то сказать людям, не откладывайте, потом будет поздно и несказанные слова испортят вам жизнь, как это случилось со мной». Тогда это меня даже насмешило. Я подумал: ну что я могу сказать людям, кроме: «Куда ехать?» и «Приехали!». Но теперь все изменилось. Теперь мне необходимо сказать ей что-то очень важное, только язык не поворачивается. И если вы расскажете ей, что письмо послал я, и не объясните, почему я это сделал...

— Откуда же нам знать, почему вы это сделали? — проворчал Хьюи. — Вы нам ничего не говорили.

— Я сделал это, потому что... нет, не могу... Она не поймет... она обидится. Но обещайте мне одно.

— Что именно? — буркнул Хьюи.

— Обещайте, что не скажете ей, кто послал письмо.

— Ничего я не буду обещать! Отстаньте! — взорвался Хьюи. — Сначала впутали нас черт знает во что, а теперь в кусты?! Не выйдет! Да и не все ли равно, что она о вас подумает? И вообще, кто вы такой? Работник по найму!

— Ах, вот, значит, как? — вскипел Ледбиттер. — По найму? Ну да это в последний раз.

Его вдруг охватило невероятное отвращение к тому, что он так ценил всю свою жизнь. Он нажал на педаль акселератора. Машина рванулась вперед. Уже совсем стемнело: дома по правой стороне напрочь заслоняли собой остатки уходящего света. Сумерки сгущались и в сознании водителя. Он мало что видел и соображал, и, когда перед машиной замаячило дерево, и сам бы не смог объяснить, почему даже не попытался свернуть. Только в самый последний момент, когда стало ясно, что аварии не миновать, он обернулся назад и отчаянно прокричал: «Скажите леди Франклин, что я...


На пустынной, тускло освещенной улице стояла машина, неподвижная, как и дерево, в которое она врезалась. Сзади целая и невредимая, спереди она превратилась в груду причудливо искореженного металла, сильно напоминая собой современную скульптуру-аллегорию «Смертельная агония». Через некоторое время появился прохожий и, бросив на нее взгляд, застыл в отдалении, к нему присоединился другой, третий... Когда же собралась толпа, любопытство победило страх, и они подошли вплотную. Шофер лежал, упав головой на руль.

— Да он спит, — вырвалось у кого-то.

Но он не спал. Позже выяснилось, что ему в грудь вонзился острый стержень от рулевого колеса — настолько тонкий, что, когда его извлекли, рана оказалась почти незаметной.


ГЛАВА 25 | По найму | ГЛАВА 27