home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава двадцатая

Была уже поздняя ночь, когда Никий поднялся, быстро оделся, тщательно закутался в плащ и, осторожно ступая, выскользнул в дверь. Ему показалось, что в темноте коридора кто-то есть.

— Кто здесь? — прошептал он тревожно, прислонясь к стене и вытягивая вперед руки.

Сначала раздалось неясное кряхтение, потом голос Теренция произнес:

— Это я, мой господин, Теренций.

— Зачем ты здесь? — недовольно проговорил Никий.— Иди к себе.

Теренций потоптался в темноте, но не ушел. Голос Никия прозвучал жестко, когда он сказал:

— Ты не понял меня, Теренций? Хочешь, чтобы я повторил?

— Нет, мой господин... Но я...

— Что еще?

— Тебе не нужно ходить ночью одному. Позволь мне хотя бы проводить тебя.

— С чего ты взял, что я иду один? — сказал Никий и, пошарив в темноте, коснулся Теренция рукой. Он почувствовал, как тот вздрогнул всем телом.— Что с тобой? Да говори же, у меня совсем нет времени.

— Мне страшно, мой господин,— едва слышно выговорил Теренций.

— Страшно? — усмехнулся Никий.— Тебе всегда страшно, мой Теренций, я уже к этому привык. Помнишь, когда мы еще ехали в Рим, ты испугался, лишь только Симон вышел на дорогу. От испуга ты даже схватился за меч.

— Я не испуган, мой господин, я боюсь,— каким-то особенно суровым тоном произнес Теренций.— Это не как на дороге, это совсем другое.

— Ты опять подозреваешь заговоры против меня? — сказал Никий как можно более беззаботно.— Успокойся, теперь мы строим козни, а не нам. Все будет хорошо, оставь свои страхи и ложись спать.

— Я не об этом, я о другом.— Голос Теренция прозвучал глухо, незнакомо.

— Вот как! Так о чем же?

— О тебе.

При этих словах Никий ощутил холод внутри. Теренций не добавил «мой господин», он говорил не как слуга.

— О тебе,— говорил Теренций в наступившей тишине, которая сейчас показалась Никию особенно разреженной, почти зловещей. Будто не было коридора, не было стен, не было потолка — тишина слилась с темнотой, и Никий стоял совершенно один, беспомощный и жалкий.

— Говори! — выдохнул он, и Теренций сказал:

— Ты губишь свою душу, Никий (он впервые назвал Никия по имени, и почему-то это обращение не покоробило, а прозвучало вполне естественно). Ты можешь погубить ее окончательно. Ты должен остановиться, потому что может быть поздно. Возможно, что уже поздно, но все равно ты должен остановиться.

— Ты... ты...— слабо проговорил Никий и не смог продолжить. Хотел сказать возмущенно, а выходило жалко.— Это Онисим научил тебя! Говори, это он?

— Онисим не нравится мне,— очень спокойно ответил Теренций,— он необуздан и резок, человеческая жизнь для него мало что стоит. Он хочет заставить людей верить в своего Бога силой. Но все равно ты не должен его убивать.

— Что? Что ты сказал?

— Ты не должен его убивать,— внятно повторил Теренций, и Никий услышал, как он вздохнул.

— Но ты... ты... Что ты говоришь! Как ты посмел!..

— Я не знаю, есть ваш Бог или нет,— продолжил Теренций, не обратив внимания на слова Никия,— и так ли Он всесилен и справедлив, как вы говорите. Но я верю в то, что убивать нельзя, ни за Бога, ни против него. Мой бывший хозяин, Сенека, говорил мне, что на небе есть отражение души человека, и это отражение — чистое, честное, непорочное. И если человек загрязняет свою душу дурными деяниями или помыслами, то небесная душа гибнет и чистоты в мире становится меньше — ровно на одну душу. Я не умею это как следует объяснить, но Сенека любил говорить со мной о своих писаниях. Я не все понимаю, но это я запомнил хорошо. Потому что это так.

— Ты говоришь о Сенеке,— сказал Никий,— но разве он не погубил свою душу? Или ты продолжаешь считать его лучшим из живущих?

Теренций отвечал строго:

— Я никогда не считал его лучшим из живущих. Я любил его и был предан ему, потому что я слуга, а он господин. Не мне судить о таком, но я думаю, он погубил свою душу.

Никий усмехнулся через силу:

— Почему же ты не сказал ему об этом, Теренций? Наверное, ты не посмел, побоялся. Наверное, Анней Сенека был для тебя настоящим господином, не то что я. Ну, разве не так?

— Я люблю тебя, Никий, больше жизни и не знаю, почему это случилось. Сенеку я любил как господина и служил ему как господину, а тебя я люблю. Может быть, в этом виновата ваша вера и ваш Бог. Я даже Онисима люблю, хотя он и не нравится мне. Ваш Бог говорил, что любовь выше всего на свете, и я думаю, что он прав. Нельзя убивать того, кого любишь, но нельзя убивать и того, кого ненавидишь. Рим погряз в ненависти, ты не должен жить в нем. Твой Бог погиб за любовь ко всем, а ты должен хотя бы не жить в ненависти. Уедем отсюда, прошу тебя. Я буду с тобой, где бы ты ни был, но тебе нельзя оставаться здесь.

Он помолчал и грустно добавил:

— И мне тоже.

Никий хотел крикнуть Теренцию, что это не его дело, что он всего лишь слуга, раб и его дело служить, а не размышлять. Он хотел выкрикнуть это, но у него стеснило грудь, и он не смог. Внезапный и безотчетный страх охватил его — темнота вокруг представилась ему Богом, и Бог с укоризной смотрел на него со всех сторон, и Никий не мог выдержать этого взгляда.

Он шагнул в сторону, прижимаясь к стене, нащупал дрожащей рукой дверь и, рванув ее на себя, проник в комнату, а потом захлопнул дверь, держась за ручку. Он повис на ручке двери всем телом — казалось, что темнота за ней тянет дверь на себя и, если он не удержит, он погиб.

Обессилев, Никий выпустил ручку и, попятившись, ткнулся ногами в ложе и упал на него, не спуская глаз с двери. Светильники в комнате давали ровный и ясный свет, и постепенно Никий успокоился. Подумал: «Не знал, что я так боюсь темноты»,— и тут же позвал негромко:

— Теренций!

Дверь отворилась, и в комнату вошел Теренций, лицо его было заспанным. Он поклонился:

— Слушаю тебя, мой господин!

Никий медленно поднялся, едва не упал, наступив на полу длинного плаща. Подойдя к слуге, он внимательно его оглядел. Протянул руку, чтобы дотронуться до плеча Теренция, но, тут же отдернув ее назад, спросил недовольно, злясь на самого себя:

— Ты что-то говорил? Я не понял... скажи... ты...

Теренций подался чуть вперед, как бы прислушиваясь, лицо его выразило виноватое непонимание.

— Где ты был? — проговорил Никий отрывисто и зло.

— Я спал, мой господин. Ты сказал, что я не понадоблюсь тебе до утра. Если я провинился...

— Хорошо, иди,— перебил его Никий, но, лишь только Теренций дошел до двери, остановил.— Постой! Возьми светильник и проводи меня, в коридоре так темно.

— В коридоре светло, мой господин, я велел держать свет всю ночь.

— Всю ночь?

— Да, мой господин, всю ночь.— Теренций поклонился.

Никий не ответил, резким движением запахнул плащ и рывком натянул на голову капюшон.


Глава девятнадцатая | Меч императора Нерона | Глава двадцать первая