home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 13

Введение в криптографию

Кодированное сообщение — это суть, лишенная жизни, мумифицированная и упрятанная в гробницу. Будущему криптологу мы должны предложить тот же совет, какой могли бы дать грабителю могил, спелеологу и чародею из сказок: берегись того, что ты выкопаешь, — теперь оно все твое.


От стоявших на ковре кресел — одно было с розовой обивкой, другое с бледно-зеленой — его отделяло расстояние, наверное, шагов в пятьдесят. Анвина прямо-таки тянуло в ту сторону, тянуло к себе тепло электрического света, играющая там медленная, томная музыка, женский голос, который мог принадлежать только мисс Гринвуд. У него создалось такое впечатление, что все это представляет собой уютную гостиную, устроенную посреди жуткой пещеры. Он направился туда, чувствуя себя одиноким и ничтожным. Анвин не видел своих рук и ног. Все, что он видел, были эти два кресла, торшер и фонограф. Все, что он слышал, была эта музыка.

Пол был гладкий. На нем его ботинки сразу начали бы скрипеть, но здесь их скрип заглушался самой темнотой — так Анвину казалось. Он плотно сжал рот, вовсе не желая впускать в себя хоть частицу этой темноты.

У края синего ковра он остановился и замер на месте. Здесь проходила граница между двумя мирами. В одном были кресла, музыка и свет. В другом ничего подобного не было, даже слов, обозначающих кресла, музыку или свет.

Он не пересекал эту границу, он всего лишь осматривал все это с безопасного расстояния, из своей бессловесной темноты. Граммофонные пластинки были сложены в шкафчике, стоявшем подле бледно-зеленого кресла, а на верхней панели шкафчика рядком стояли книги. Одна из книг выглядела в точности так же, как красный том, который мисс Бергрейв доставала из своего потайного стенного шкафа, спрятанного в ее кабинете за стенной панелью. В этой уютной гостиной все было подчинено розовому креслу. Оно было почти в три раза больше, чем зеленое. Любой усевшийся в него будет казаться ребенком в сравнении с его огромностью. Это был самый зловещий, самый угрожающий предмет меблировки, когда-либо виденный Анвином. Он не мог представить, как он сам в него сядет. Он не мог представить, как сядет и в другое, стоящее напротив.

Он отступил на шаг. Кресло непременно напрыгнет на него, дай ему только шанс, и поглотит целиком. Если только удастся назвать его своим именем, подумал Анвин, то его можно будет приручить, укротить. Вот если бы он не отдал свой зонт Эдвину Муру, тогда он смог бы сейчас раскрыть его и защититься от вида этого кресла.

Из дальнего угла комнаты вырвалась вспышка света, яркая и короткая, как последний отблеск заходящего солнца, и в то мгновение, пока это солнце светило, Анвин успел рассмотреть стены в этом отсеке архива и увидел, что они были все уставлены — нет, не канцелярскими шкафами с папками, а полками с граммофонными пластинками. Источником вспышки света служила гигантская машина, какой-то лабиринт клапанов, трубок и поршней. Она издавала шипение и изрыгала в воздух пар, напоминая не что иное, как вафельницу чрезвычайно огромного размера. Свет вырывался из щели между двумя огромными платами, которые женщина-оператор этой машины опускала одну на другую. У женщины были широкие плечи и мощные руки, и она выглядела необычайно огромной, словно титан-кузнец в своей инфернальной кузнице. Впрочем, это могло быть результатом игры света или искаженной перспективы.

Анвин уже понял, что это старший клерк, мисс Полсгрейв. Розовое кресло могло принадлежать только ей.

К этому времени яркий свет погас, пластинка докрутилась до конца, песня стихла. Игла фонографа достигла центра, звукосниматель автоматически поднялся, и диск остановился.

Темнота уже больше не угнетала его, равно как и колоссальные размеры кресла мисс Полсгрейв. Гораздо более беспокоила мысль о том, что мисс Полсгрейв лично подойдет сюда, чтобы поставить новую пластинку.

Он отступил дальше во тьму, и ему показалось, что там теплее. В воздухе ощущалась сильная затхлость и пахло чем-то горелым, словно от электрического разряда или выдоха заспавшегося лентяя. Со всех сторон доносилось покашливание, какие-то хрипы, странное бормотание. Анвин был здесь явно не один. А интересно, те, кто издает эти странные звуки, знают, что он находится среди них?

Он за что-то зацепился ногой, чуть не упав. Присел на корточки и пошарил руками по полу — и нащупал провод в резиновой оплетке. Он последовал туда, куда тот тянулся, и добрался до ножки стола. Стол был низкий, высотой до колена, и на нем стояла лампа. Он нащупал выключатель и включил ее.

Лампочка бросала из-под абажура тускло-желтый свет, освещая низкую узкую кровать. На кровати лежал младший клерк; он был в старомодном сером костюме, а на груди у него покоился котелок. Кровать была застелена потрепанными одеялами оливкового цвета, а младший клерк спал поверх их, а не укрывшись ими. Его узенькие усики дрожали и трепетали в такт каждому выдоху, сопровождавшемуся легким посвистом, а ноги были босы. На полу возле кровати стояла пара отделанных мехом тапочек, похожих на двух кроликов.

На столе рядом с лампой тихо жужжал небольшой фонограф, хотя и более простого, более утилитарного типа, нежели тот, что красовался в центре архива. Под иглой звукоснимателя вращалась молочно-белая, как саван привидения, пластинка, похожая на ту, что Анвин обнаружил в кабинете Ламека. Фонограф не издавал никаких доступных слуху звуков; он не был оснащен рупором-усилителем. Вместо этого к нему была подсоединена пара шарообразных наушников, надетых на голову спящего младшего клерка.

Поблизости стояли и другие кровати, все они были расставлены тремя рядами, как письменные столы на четырнадцатом этаже. На каждой из них спал младший клерк. Некоторые из них были покрыты одеялами, другие нет. Одни спали одетыми в костюмы, другие были в пижамах, а кое-кто закрывал глаза маской для сна. И на головах у всех торчали одинаковые наушники, подключенные к тихо жужжавшим фонографам.

Анвин нагнулся к голове младшего клерка, тихонько приподнял наушник и прислушался. Все, что он услышал, были статические разряды, но разряды сильно артикулированные, они имели определенный ритм — звучали то выше, поднимаясь как волна, то ниже, то взлетая вверх, то рассыпаясь, стихая. Понемногу ему стали слышны и иные звуки. Он услышал приглушенное звяканье автомобильного клаксона, словно доносившееся с какой-то отдаленной городской улицы, отстоящей на несколько кварталов отсюда и похожее на крики птиц, кругами носящихся над морем. Услышал он и рев каких-то морских животных из пучин этого моря и попискивание других, более мелких тварей, снующих по его песчаному дну. И еще услышал шуршание, словно кто-то переворачивал страницы книги.

Младший клерк открыл глаза и посмотрел на него.

— Вас прислали нам в помощь, не так ли? Давно пора.

Анвин выпустил из пальцев наушник и выпрямился.

Глаза младшего клерка закрылись, и Анвину на секунду показалось, что он вполне может снова заснуть, но тот помотал головой и стащил с себя наушники.

— Беспрецедентно! — заявил он. — Ну что это такое, уже почти два часа пополудни! А они все присылают нам новые записи!

Он сел на постели и потер лицо обеими руками.

— Такое впечатление, что никто даже не собирается просыпаться! Однако у подозреваемых отсутствуют какие бы то ни было модуляции, указывающие на виновность, а графики грешат слишком большим разбросом амплитуды, чтобы считать это самопроизвольными искажениями. А кроме того, имеется еще эта более мелкая группа, вся характеризующаяся одинаковой имиджевой совокупностью, — и это целая подгруппа с почти идентичными эйдетическими проявлениями, которая ко всему прочему являет собой ювенальный конструкт. — Он снял с пластинки адаптер и выключил фонограф.

— Что это такое? — спросил Анвин.

— Что вы имеете в виду?

— Это вот… почти идентичные эйдетические проявления, — с трудом сумел повторить Анвин.

— А-а. Это передвижной луна-парк. — Младший клерк хмыкнул и закатил глаза.

Из механизма, управляемого мисс Полсгрейв, вырвалась новая вспышка света, и они оба обернулись в ту сторону.

— Я сначала решил, что это ошибка, допущенная при перезаписи пластинки, — сказал младший клерк, переходя на шепот. — Но попробуйте сказать это ей!

Он снял с диска фонографа пластинку и сунул ее в конверт, потом надел тапочки, стоявшие возле кровати, встал, расправил одеяла на постели, обтянув ими боковины матраса, и взбил подушку.

— Ну вот, — сказал он. — Теперь это все ваше. Можете свободно рециркулировать мой рапорт, если вам удастся заполучить копию от этих циркачей. Вам скоро надоест все время слушать это: «Кое-что сделать, кое-куда поехать»… Ну что это за директива, она же ниже порога восприятия!

Младший клерк хлопнул Анвина по плечу и зашлепал прочь, в темноту. Минуту спустя Анвин услышал, как открылась и закрылась дверь. Теперь он остался один среди спящих младших клерков.

Анвин присел на край кровати. Он должен был уже чувствовать усталость, но мысли неслись так быстро, как недавно его несли ноги. Младший клерк повторил те фразы, что произнесли таксист и его пассажиры, — это явно были кодовые слова, принятые для опознания своих. Они пребывали все в том же странном сне — но с какой целью Хоффман его навел? Остается лишь надеяться, что Мур сумел чего-то добиться в своем расследовании.

Анвин повернулся в сторону центральной секции помещения архива и увидел, что мисс Полсгрейв уже сидит в своем розовом кресле. На ней было платье бледно-лилового цвета, а волосы ниспадали светло-каштановыми локонами. С этого расстояния ее глаза казались темными впадинами. Кажется, она наблюдала за ним.

Анвин встал и заговорил, оставаясь на расстоянии от нее:

— Мисс Полсгрейв, я…

Но она тут же приложила палец к губам.

Младшие клерки, спавшие поблизости, повернулись в своих постелях, некоторые что-то забормотали во сне. Один поправил наушники и сказал:

— Попробуй-ка поработать в таких условиях.

Мисс Полсгрейв начала накручивать ручку своего фонографа. Когда она с этим покончила, то опустила иглу на пластинку, и помещение архива вновь заполнил голос Клео Гринвуд, поющей под аккомпанемент аккордеона. Младшие клерки, потревоженные было Анвином, теперь совершенно успокоились. Анвин также чувствовал на себе воздействие этой музыки.

Он опустил портфель на пол, выключил свет и лег на кровать. Ему было вполне удобно, хотя кровать была маленькая. Он скинул ботинки, не беспокоясь о том, чтобы развязать шнурки, и забросил ноги на матрас. Подушка оказалась очень мягкой, а одеяло, когда он под него забрался, представилось ему самым прекрасным, самым теплым и мягким одеялом в мире. Должно быть, оно сделано из шелка, подумал он.

Он снял шляпу и бросил ее на пол, рядом с ботинками. Все эти вещи ему больше не понадобятся. Он навсегда останется здесь, где его никто не знает, и будет спать до конца своих дней, а когда умрет, его можно будет засунуть в один из этих выдвижных ящиков для папок, написать на ярлыке его фамилию и закрыть его там навеки. Сознание еще некоторое время болталось где-то на задворках сна, слова перемещались через границу между сном и бодрствованием, словно гонимые теплым ветром, оторванные от своего смысла. Он почти позволил этому ветру унести его, когда несколько этих слов вдруг ясно предстали перед его внутренним взором, словно напечатанные крупным шрифтом, и он проснулся, разбудив самого себя громким восклицанием:

— Газеты и голуби! — Именно это он произнес и уже понял, что забыл нечто очень важное.

Борясь с воздействием гипнотического голоса мисс Гринвуд, он свесился через край кровати и расстегнул замок своего портфеля, нашел пластинку, взятую из кабинета Ламека, и вытащил из конверта. Установил ее на диск электрического фонографа, стоявшего возле постели, повозился с ручками аппарата и запустил его. Потом нащупал наушники и водрузил их себе на голову.

Голос мисс Гринвуд постепенно смолк, а с ним и звучание аккордеона. Он услышал знакомые статические разряды, шорохи, то усиливающееся, то затихающее потрескивание и постукивание. Это был, несомненно, какой-то тайный язык, но Анвин ничего не понимал. Потом он перестал слушать звуки и вместо этого попытался увидеть их. Статические разряды имели некую форму, размеры; их уровень то поднимался подобно водопаду, несущемуся вопреки всему вверх, то замирал. За этим следовали новые взлеты, преодоление новых стен, и в одной из них Анвин увидел окно, а за ним — дверь, а вдоль двух других стен стояли сплошные ряды книг с синими и коричневыми корешками. Статические разряды рассыпались по полу и превратились в ковер, создали тени стульев, а потом и сами стулья.

Потрескивающий и постукивающий звук оказался стуком капель дождя, бьющих в окно. Шорохами было шуршание секретных устройств, упрятанных в стол, на котором стояли лампа под зеленым абажуром и пишущая машинка. За столом сидел мужчина, он закрыл глаза и дышал очень медленно.

— Привет, мистер Анвин, — произнес Эдуард Ламек.

— Здравствуйте, сэр, — ответил Анвин, но Ламек предостерегающе поднял руку.

— Не беспокойтесь, ничего говорить не нужно, — предупредил он. — Я вас все равно не слышу. И, коль на то пошло, даже не могу с уверенностью считать, что разговариваю именно с вами, мистер Анвин. Записывая данную беседу, я всего лишь готовлюсь к любым возможным осложнениям. Надеюсь, что буду иметь возможность передать этот файл вам в руки. Если же нет или если он вместо этого попадет в руки наших врагов, тогда… — Ламек наморщил свой объемистый лоб. — Тогда, я полагаю, они получат возможность понять мои намерения, и ни одно из них уже не будет иметь никакого значения.

Ламек открыл глаза. Как же они отличались от тех, что Анвин видел вчера утром! Эти были водянисто-голубые и очень живые. Но его они не видели.

Ламек поднялся со стула, и в его руке появилась шляпа. Когда он надел ее, ему на плечи упал плащ в тон шляпе.

— Не уверен, что мне удалось хоть что-то вам объяснить, — сказал он. — Но поскольку вы видите все это, то, вероятно, вы получили мои инструкции и отнесли этот файл в третье архивное отделение. И таким образом многое можете узнать и понять. Здесь время течет по-другому, и это может стать препятствием для непосвященного, однако нам это только на пользу. По дороге я расскажу, что еще вам следует знать, пока не доберемся до нужного места. Мне нужно выполнить несколько поручений, прежде чем я отправлюсь на назначенную мне встречу.

Он пошел к двери, и Анвин отпрыгнул в сторону, чтобы избежать столкновения.

— На тот случай, если вы сомневаетесь, — продолжал Ламек, — сообщаю, что почти всегда начинаю любое дело с собственного кабинета. Мы, супервайзеры, лучше всего работаем, когда придерживаемся определенного порядка действий. Некоторые в качестве исходного пункта выбирают дом своего детства, другие предпочитают лес. Одна женщина-супервайзер использует для этого станцию подземки со множеством пересекающихся путей. Я хорошо знаю свой кабинет, так что относительно легко могу его реконструировать. Вообще-то все это лишь отдельные детали и подробности, сами по себе ничего не значащие. Если вы сидите, предлагаю вам теперь встать.

Ламек отворил дверь. Вместо коридора тридцать шестого этажа с его желтыми светильниками и бронзовыми именными табличками на дверях Анвин увидел перед собой извивающийся переулок, темный и залитый дождем. Они вышли наружу, и дверь за ними затворилась. Анвин вспомнил про свою шляпу и обнаружил, что она у него на голове. Он также вспомнил и про свой зонтик, и тот тоже оказался у него в руке, уже раскрытый. Но пока они шли сквозь лабиринт между высокими кирпичными стенами, он все время частью сознания ощущал тепло одеял на кровати и мягкость подушки.

— Все это лишь вторичные проявления, — пояснил Ламек. — К тому же произвольные. Но требуются годы практики, чтобы добиться такой степени яркости и четкости. Можете считать этот переулок организационно-схематической структурой. Такой, какую лично я считаю особенно полезной. Здесь имеется столько дверей, сколько мне нужно, и они вполне логически выполняют соединительную функцию. Некоторые супервайзеры работают быстрее меня, потому что не тратят время на подобные структуры. Но они просто забыли, что это такое — получать удовольствие от своей профессии, от проделанной работы. А это ведь приносит определенное удовлетворение, вам не кажется? Вот эта ночь, шум дождя вокруг нас, а? Мы невидимками движемся сквозь мрак, по узеньким улочкам и проулкам. Простите меня, мистер Анвин, если я слишком увлекаюсь деталями и подробностями. Многое в последнее время произошло слишком быстро, и я стараюсь разобраться с этим, пока мы с вами идем.

Из-за облаков показалась луна, и Ламек взглянул на нее, чуть улыбаясь. Когда она снова исчезла, он поплотнее запахнул плащ.

— Этот механизм мисс Полсгрейв в третьем архивном отделении — настоящее чудо: мы сообщаем ей, когда подходим к чему-то важному, к тому, что обязательно следует задокументировать, и она настраивает свою машину на правильную частоту. Она даже может сама проверить ее работу на вас и сопроводить от одного спящего сознания к другому, если это понадобится. По правде сказать, это одно из немногих преимуществ, какие мы имеем перед Хоффманом: способность записывать информацию на пластинки, анализировать, соотносить с уже имеющимися сведениями, сравнивать. Нам не всегда известно, что он планирует и замышляет, но мы можем выявить типичные хоффмановские методы работы в записях снов всего города, а потом действовать с целью предотвращения его следующего маневра. Данная запись, — продолжал он, — может оказаться особенно ценной и более чем просто опасной — боюсь, как для вас, так и для меня.

Они подошли к обшарпанной двери, скрытой в тени огромной кучи мусора; со старого дверного полотна свисали лоскутья облезшей краски. Ламек приблизился к ней и сказал:

— Ну вот мы и пришли.

Он открыл дверь, и в переулок вырвался сноп яркого света, позолотив мокрую кирпичную кладку стен и мостовой. Заглянув внутрь через плечо Ламека, Анвин увидел совершенно неправдоподобную картину: широкий пляж, за ним бесконечное море и солнце, очень яркое в самом зените неба. Он последовал за Ламеком на песчаный берег. С этой стороны дверь выглядела как вход в покосившуюся пляжную кабинку.

Здесь было ужасно жарко. Анвин снял шляпу и вытер лоб рукавом. Зонтик он держал раскрытым над головой, прикрываясь от солнца. Они направились прямо к воде.

На самом краю пляжа, куда чуть не доставали волны, лежала груда гладких черных камней. Пышнотелая женщина в синем купальнике с оборками сидела, прислонившись к ней, и смотрела на море. Когда она заметила приближающегося к ней Ламека, то повернулась и помахала ему рукой. На шее у нее болталось ожерелье из неказистых на вид жемчужин, а из-под белой купальной шапочки выбивались пряди седоватых волос.

— Эдуард! — прокричала она. — Когда же ты домой вернешься? Я все столовое серебро вычистила и отполировала, пока тебя дожидалась. Ты же прекрасно знаешь, как я устаю от такой чистки. Ты что, опять отключил свой телефон?

Анвин вспомнил о телефонном проводе, что лежал отключенный на столе в кабинете Ламека. Стало быть, супервайзер сам его отключил. Видимо, хотел обеспечить полную тишину, чтобы никто его не разбудил, пока идет запись.

Ламек снял шляпу, нагнулся к женщине и поцеловал ее в щеку.

— Придется нынче допоздна работать, — вздохнул он.

— А домой ты работу взять не мог?

Он покачал головой:

— Я сюда ненадолго, просто чтобы пожелать тебе спокойной ночи.

Она посмотрела на море, и на ее лице появилось сердитое выражение. Щеки у нее были красные от солнца и ветра.

— Самое странное заключается в том, — заметила она, — что я даже не знаю, с настоящим Эдуардом я разговариваю или нет. Мне так хотелось тебя видеть, что ты вполне мог привидеться мне во сне.

— Нет, моя птичка, это я. У меня встреча назначена, вот в чем все дело.

— Птичка? — переспросила она. — Ты меня уже много лет так не называл.

Ламек посмотрел себе на ноги и похлопал шляпой по бедру.

— Понимаешь, я много думал о прошедших временах. Ну, сама, наверное, помнишь, какими мы были — парочка юнцов, одни в огромном городе, без приличной работы, а по вечерам — танцы под радиолу, выпивка в баре на углу… Как он назывался? «У Ларри»? Или «У Харри»?

Женщина потрогала аляповатые жемчужины у себя на груди.

— Сара, — сказал он, — тут есть еще кое-что другое… Я просто хотел, чтобы ты знала…

— Стоп! — перебила она его. — Поговорим об этом утром.

— Сара!

— Увидимся утром, — заявила она очень твердым тоном.

Ламек нахмурился и глубоко задышал носом.

— Ну хорошо, — сдался он.

Ветер между тем усиливался; под его порывами трепетали оборки на купальнике Сары, он раздувал выбившиеся из-под ее шапочки седые кудри. Она снова устремила свой взгляд на море.

— Этот сон всегда кончается одинаково, — заметила она.

— И как именно? — спросил Ламек.

Она некоторое время молчала.

— Эдуард, там в сумке-холодильнике кое-что осталось. А мне пора идти.

Она встала, выпрямилась и провела руками по бокам. Потом, не оглядываясь, засеменила к воде. Уродливые жемчужины мотались у нее на шее взад-вперед. Над горизонтом начали подниматься облака, море потемнело и заволновалось.

— Пошли, — буркнул Ламек. Он повернулся и пошел назад к пляжной кабинке.

Анвин продолжал стоять на месте, глядя, как Сара проворно пошла в воду. Дойдя до места, где море ей было по колени, она бросилась вперед, нырнув в волну, и поплыла.

— Пошли же, — повторил Ламек, словно заранее знал, что Анвин останется на месте.

Анвин сложил зонт, чтобы его не вырвало из рук ветром, и поспешно двинулся по песку следом за Ламеком. Он чувствовал, насколько мягок песок у него под ногами, но его ботинки не оставляли на нем никаких следов.

Плащ Ламека раздувался и хлопал на ветру. Он сунул руки в карманы и плотнее стянул плащ вокруг тела. Ламек сгорбился, опустил плечи и пригнул голову. Он шел не оборачиваясь.

Анвин остановился и посмотрел назад. Сару ему уже не было видно — она пропала где-то в море. У горизонта поднималась огромная волна. Она закручивалась пенным водоворотом, крутилась и раздувалась, словно вбирая в себя все море, и неслась к берегу. Анвин ускорил шаг, но не мог отвести глаз от этой волны. Теперь она уже была высотой с огромное здание, а издаваемый ею рев и грохот перекрывал шум уличного движения, доносившийся с городских улиц. Над ее гребнем вились и кричали чайки. В окне ее гладкой фронтальной поверхности Анвин различал разнообразную плавающую морскую живность — рыб, морских звезд, огромного извивающегося кальмара. Все они занимались своими обычными делами, словно вокруг не происходило ничего странного, словно они по-прежнему пребывали в глубинах океана, а вовсе не крутились в кипящем водовороте, несущем их к суше. Воздух был пропитан миазмами их насквозь просоленного мира.

Ламек уже добрался до облезлой синей двери. Открыл ее, и Анвин последовал за ним обратно в темный переулок и раскрыл над головой зонт. Ламек достаточно долго держал дверь открытой, чтобы они увидели, как тень от огромной волны накрыла весь берег. После этого он закрыл дверь.

— Я стараюсь не слишком часто заглядывать в ее спящее сознание, — пояснил он. — Это у нас своего рода профессиональный риск — слишком много знать о людях, любимых нами. Но в подобных случаях, когда мне приходится встречаться с женой, так сказать, на ее территории, я всегда поражаюсь огромному размаху событий, происходящих там. Должен признаться, меня это даже немного пугает.

Он снова нахлобучил шляпу себе на голову и пошел по переулку. Анвин двинулся следом за ним, мучительно борясь с желанием остановиться и вытряхнуть наконец песок из ботинок.


Таинственный двойник | Учебник для детектива | Главе 14 Неотвратимость наказания как проявление эффекта Немезиды