home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 7 – Дачная жизнь

Как Рената и Эрнст Мойреры приводили в порядок заброшенный дачный домик. Разбитое окно. Мойрер остается в одиночестве и отправляется на прогулку. Ночью он слышит пение.

– И пусть никто не говорит, будто нам с тобой никогда не везло! Только, конечно, такой дом требует уймы работы – такой, как здесь. – Мойрер отер носовым платком губы, поставил свою тарелку на деревянную досочку – и все это – на поднос. Потом двинулся вслед за женой, держа в руках пустые бутылки из-под «Вита-Мальц» и пивные стаканы. – Про окно, правда, он тебе ничего не сказал! – Она обошла вокруг стола.

– Окно ведь недавно разбилось! Откуда он мог знать? А?

Мойрер вдруг замер на месте. Из кухни донесся характерный звук отключившегося холодильника. Бутылки, стоявшие сверху, задребезжали.

– Дареному коню… и так далее, – нарушила она тишину.

– Да, но какого… – пропыхтел Мойрер, однако продолжать свою мысль не стал.

– Он ведь это тебе предложил, не мне. Так чему удивляться? Неужели ты думаешь, что, будь это не так, он бы… Ты же знаешь Нойгебауэра! – Она подняла поднос выше, как если бы хотела передать ему. – Ты же в конце концов мужчина! – сказала и отвернулась.

В кухне Мойрер поставил стаканы и бутылки на край раковины. Он встряхнул кухонное полотенце, потом схватил хлебный нож и вонзил его в грудь невидимого противника: – Если сюда наведаются румыны…

– Эти ничтожества! – перебила она. И принялась щеткой усердно оттирать с обеих сторон зубья вилок.

Мойрер выдвинул ящик, и нож скользнул из его руки куда-то вниз и вбок, мимо отделений для столовых приборов. – Во всяком случае, им ничего особенного не сделали, – сказал он, принимая от жены стакан.

– Как же! Я бы посмотрела на тебя, если бы с тобой… как бы ты тогда заговорил. – Она выдернула затычку и тщательно вымыла раковину. Потом наполовину наполнила сковородку водой, поставила ее на плиту и пошла в спальню.

– Газеты всегда все преувеличивают! – крикнул ей вдогонку Мойрер. – Мы иначе не можем! – Он повесил полотенце на вешалку и опустил закатанные рукава рубашки. Кухонное окно оставил открытым. Они уже два дня терпели сквозняк, но в доме все еще пахло плесенью и неотлакированным деревом, с которого лишь недавно с помощью влажной тряпки удалили пыль. Увидев жену на пороге с дорожной сумкой в руках, Мойрер невольно отметил, что блузку она застегивала мокрыми руками. Жена тут же собезьянничала: «Мы иначе не мо-ожем…»

Они впервые шагали по улице в эту сторону. Мойрер пытался представить себе, как бы тут все выглядело, если б успело стать для него давно привычным: мостовая, деревянные заборы с маленькими садиками за ними, ключевая вода, стекающая по железному желобу на замшелую решетку, выложенные щебнем дугообразные подъездные Дорожки… Из-под каких-то ворот высунулась черно-белая собачья морда, прижалась к земле и залаяла. Может, он, Мойрер, даже здоровался бы с некоторыми соседями…

Мойрер нес сумку с гардинами, которые его жена прихватила с собой, чтобы дома постирать. Самое позднее – в пятницу он опять придет сюда, встретит жену на автобусной остановке. А вечером будет держать лестницу, подавать Ренате гардины. Он скажет ей, что, если на даче и остался хоть один клоп, от него за прошедшие пять суток не было ни слуху ни духу; вообще ничего плохого не было, кроме того что сам Мойрер храпел.

Ее икры поражали почти просвечивающей белизной. Только под ремешками сандалий, на пятках, кожа имела красноватый оттенок. В постели Мойрер попытался согреть свои ноги между ее ступнями и заметил, что она опять удалила с пяток ороговевшую кожу. Поскольку пенопластовые матрасы были длиннее, чем простыни, Рената застелила их концы полотенцами.

Среди ночи Мойрер проснулся. И хотел было затворить окно, но, еще не успев встать, сообразил, что шум – не с улицы, а от его жены.

Еще в автобусе, когда Рената постучала пальцем по стеклу и сказала: «Вон смотри, тот – второй слева», – Мойрер почувствовал, отвращение к дому Нойгебауэра. Белая краска на фасаде давно облупилась. И обнажилась темно-серая штукатурка, внизу почерневшая от сырости. «Как у русских», – неприязненно прокомментировал Мойрер. По дорожке, мощенной обломками черепицы, они дошли от калитки до двери. И тут, в довершение всего прочего, увидели разбитое окно. Камень Мойрер нашел под столом, поднял его, предварительно обернув носовым платком, положил на комод между свадебной фотографией Нойгебауэра и барометром, а платок опять аккуратно сложил и сунул в карман. Больше он ничего не делал – только ходил хвостиком за своей женой, заглядывал через ее плечо в ванную, туалет и кухню, наблюдал, как она толкает заклинившуюся заднюю дверь. Водокачка в одичавшем садике, как ни странно, работала. Между двумя фруктовыми деревьями покачивался гамак. Крыша казалась исправной, но ключа от обеих верхних комнат у них не было.

Мойрер вскопал небольшой участок рядом с домом и решил не напоминать жене об обеде. Уж очень энергично ползала она на коленях, тихонько напевая арию Папагено[20] и повышая голос на строке: «…всегда весел, гоп-ля, гоп-ля-ля». Ни до чего не боялась дотрагиваться, выскабливала унитаз и душевую кабину, рукой смахивала в углах пыльную паутину, порвала старую наволочку и канцелярскими кнопками прикрепила ее к раме разбитого окна. Мойреру же приходилось каждый раз преодолевать себя, чтобы даже просто нажать на ручку двери, и он долго сопротивлялся, прежде чем позволил Ренате заклеить пузырь, вздувшийся на его ладони, пластырем из тутошней аптечки. Только потому, что она согласилась вторично перемыть всю чужую посуду, он протянул ей чашку, в которую она налила ему кофе, и, размешав сахар, даже облизал ложечку. Теперь они вместе шли по шоссе, обрамленному пешеходными дорожками и канавами. В длинной, пригнувшейся к земле траве валялись – будто выросли тут – консервные банки и осколки бутылочного стекла. У Мойрера часто возникало желание убрать весь этот мусор. Вот только если бы ему помогли… Организовать общегосударственное мероприятие по уборке обочин дорог и железнодорожных путей – такая работа пришлась бы ему по душе.

На остановке, под табличкой с расписанием, ждал автобуса какой-то мужчина, примерно одних лет с Мойрером. Мойрер кивнул ему, но, поскольку тот не отреагировал, быстро пробормотал: «Здравствуйте» – и отвернулся.

Было еще очень жарко, и струи воздуха, которыми их обдавали мчавшиеся автомобили, почти не приносили прохлады. Рената то и дело придерживала на бедрах юбку, чтобы ветер не задрал ее вверх. Летние брюки Мойрера тоже колыхались.

– Просто безобразие, – тихо сказал Мойрер и, не взглянув на жену, перевел взгляд на белую разделительную полосу, по краям как бы поистрепавшуюся. – И это они называют остановкой…

Год назад они оба еще интересовались разными марками автомобилей. Он хотел, если когда-нибудь наберет денег на машину, обязательно купить немецкую или хотя бы такую, за которой стоит немецкая фирма. Ему нравились «сиат» и «шкода». Но и помимо этих двух, у немцев имеется еще шесть разных марок; у итальянцев, считая «феррари», – четыре; а у французов – только три, хотя они и создали «рено». «Ваш импортер номер один в Германии!» – пишут эти ребята на заднем стекле каждого автомобиля. А между тем номером первым в Европе всегда был «гольф». Японцы могут похвалиться пятью разными марками. Что делается у американцев, поди разберись. Но, так или иначе, их мастодонты – не для наших дорог.

Когда подошел автобус, Мойрер попытался поцеловать свою жену в губы.

– Позвони мне завтра, – сказала она, – но не раньше восьми, слышишь?

Мойрер подал сумку, а потом поддерживал ее снизу, пока Рената расплачивалась за проезд.

– Не забудь про стаканы, – напомнила жена, подняла сумку обеими руками и стала пробираться по узкому проходу в заднюю часть автобуса. Он – снаружи – двигался параллельно с ней и махал рукой. В тот момент, когда автобус тронулся, она наконец села. Мойрер на мгновение задержал дыхание. Ему вспомнились японские машины – «субару» и «изузу», и его это почему-то расстроило.

Когда он опять сделал вдох, пахло выхлопными газами. Мойрер перешел через шоссе. На другой стороне начиналась какая-то улица. «Новостройки» – прочел он на покосившемся щите. Дальше тянулись двухэтажные здания, первые этажи которых казались необитаемыми.

Поселковые дома слева, с такими же как у Нойгебауэра высокими двухскатными крышами, Мойреру тоже хотелось миновать как можно быстрее. За проволочной оградой гортанно лаял сенбернар. Мойрер не мог припомнить, когда в последний раз вот так же гулял один в чужом месте. Солнечные лучи припекали спину, и от этого, как ему казалось, под рубашкой скапливались тепловато-затхлые испарения. Идти, не зная, куда идешь и когда вернешься, было приятно. Ему не хотелось ни с кем встречаться, не хотелось, чтобы его спрашивали, кто он такой и что тут делает, даже если в селе его принимали задруга или родственника Нойгебауэра. Тот, кстати, уже опять воспрял духом и публиковал в «Фольксцайтунге» советы относительно того, как можно обмануть налоговую инспекцию. Однако об этом местные жители скорее всего не знали. Возможно, для людей из этого поселка Нойгебауэр всегда был только человеком, который ездил на «вартбурге», возился у себя в саду, говорил с саксонским акцентом, а потом по непонятным причинам исчез и забросил свое хозяйство.

Мойрер подумал, не снять ли ему рубашку. Однако ходить полуголым – к такому он не привык. Высокие заросли крапивы обрамляли дорогу с обеих сторон.

Минут через десять Мойрер подошел к кирпичному амбару, водосточные трубы которого были собраны как попало из разноцветных пластмассовых деталей и уже еле держались в своих сочленениях. Перед дверью меж заржавевшими сельскохозяйственными орудиями – Мойрер понятия не имел, для чего они предназначены, – проросли сорняки.

Хлебные поля покрывали складчатую местность, полого поднимаясь вверх по склону холма; там, наверху, шоссе выглядело просто как темная полоска. И оттуда навстречу Мойреру спускалась машина.

Мойрер услышал далекий гул самолета. Они с Ренатой, если бы захотели, могли бы устроить себе настоящий отпуск, и даже купить «гольф», не исчерпав до конца своих сбережений. Ведь, как бы то ни было, после обмена у них еще оставалось двенадцать тысяч западных марок. Беда в том, что три месяца назад его, Мойрера, очернили в газете, как выразилась его жена.

Мойрер шагнул в сторону, чтобы дать дорогу автомобилю. Белая «фиеста» чуть притормозила, и водитель – моложе его, но уже с лысиной – приветственно махнул рукой.

Мойреры оплачивали квартиру из его пособия по безработице и еще ухитрялись откладывать то немногое, что после этого оставалось. Ренатиного жалованья – она работала секретаршей у Нойгебауэра, в бюро бухгалтерского Учета и консультаций по налоговым делам, – хватало на прочие расходы. Они купили себе цветной телевизор со стереоэкраном, CD-плейер, соковыжималку и новый фен. В феврале 90-го съездили на автобусе в Венецию и Флоренцию, чуть-чуть не доехали до Ассизи. А осенью собирались провести недельку в Бургенланде.[21]

Прежде чем начать подниматься, шоссе спускалось в поросшую камышом низину. Мойрер наклонился и некоторое время наблюдал, как большой черно-лоснящийся жук полз вокруг выемки в бетоне. При случае тут можно будет расширить свои представления о природе…

– Навозник, – порадовался вслух Мойрер. Еще он знал майских и колорадских жуков, а также божьих коровок. Впрочем, может, это был вовсе и не навозник.

Естественно, не один только Мойрер мог бы многое порассказать о Нойгебауэре. Однако до сих пор все – даже журналисты – помалкивали. Предложение насчет летнего «домика» ясно показало Мойреру, что Нойгебауэр его боится. Или же ему, Нойгебауэру, понадобился бесплатный сторож. Или он хочет, чтобы Мойрер разведал, не дошли ли до здешних селян какие-нибудь слухи о его, Нойгебауэра, прежнем статусе.

Приближался маленький трактор, за ним подскакивал на ухабах прицеп, в котором сидели четверо или пятеро крестьян. Мойрер опять сошел с бетонированного полотна на узкую пешеходную тропу. Мужики увидели его раньше, чем он их. Он поздоровался, только когда они были от него метрах в десяти. Пока они проезжали мимо, он им несколько раз кивнул. Трактор съехал с шоссе. Взвихрилась пыль. Один из мужчин что-то крикнул Мойреру, что-то насчет дровосеков, и сквозь облако пыли было видно, как этот мужчина выпрямился во весь рост и взмахнул рукой. Другие поддерживали его, чтоб не упал. Мойрер опять задержал дыхание.

Через три четверти часа он добрался до перекрестка. Направо вела проселочная дорога – к лесу, в котором она, казалось, терялась как в пещере. Мойрер свернул налево.

Стало еще жарче. Он вспомнил о своем лучшем отпуске, о премиальной поездке в Среднюю Азию в сентябре 86-го; тогда они с Ренатой гуляли по улочкам Бухары, и его жена то и дело повторяла: «Прямо как в печке».

Хлеба по обеим сторонам от дороги были уже сжаты. На стерне лежало что-то круглое, серебристое, примерно тридцати-сорока сантиметров в диаметре. Мойрер направился к этой штуковине. Он подумал, что это, наверное, мотор, маленький электромотор, или же мина, или миниатюрное НЛО. Когда оставалось пройти лишь пару шагов, он повернул назад и подобрал несколько камушков. С дороги стал обстреливать свою находку – рифленый, матово-серебристый колпак колеса с фирменным знаком «опеля» в центре. Если попадал, раздавался только короткий «чпок», почти неслышный, как когда чокаются полными до краев бокалами с шампанским. Мойрер израсходовал последние камушки и двинулся дальше. Не заметь он фирменного знака «опеля», ему пришлось бы подойти еще ближе, чтобы распознать в круглом предмете колпак колеса. В НЛО он не особенно верил, хотя американцы на седьмом канале не производили впечатления лгунов. Мойрер вовсе не исключал возможности существования НЛО, но отнесся бы к ним всерьез лишь в том случае, если бы увидел их в программе теленовостей «Тагесшау». Хотя это и не входило в его намерения, он незаметно для себя очутился на самом гребне холма. Такое случается. Возможно, это даже естественная потребность человека, заложенная в его генах, – стремиться к покорению вершин. В описанной Дарвином борьбе за выживание видов такое свойство могло давать определенные преимущества.

Мойрер оглядел равнину, простиравшуюся далеко к северу. На горизонте четко вырисовывались контуры двух электростанций. Под ним, Мойрером, на склоне холма раскинулось село с колокольней, сложенной из дикого камня. Мойрер попробовал прикинуть на глаз расстояние до этой колокольни и до электростанций. Раньше он представлял себе дом Нойгебауэра, и вообще гарцское предгорье, другими – более ухоженными и дружественными к человеку. На мгновение эта воображаемая картина вновь так отчетливо встала перед его глазами, будто он мог вернуться к ней, завершив свою реальную прогулку. Он стал прислушиваться, выставив вперед подбородок. Но, кроме пения жаворонков, не уловил ничего.

Дома, в квартире на первом этаже в районе Альтенбург-Норд, его постоянно мучили приступы головной боли. Старик Шмидт, ветеран Ноябрьской революции, ежедневно подметал тротуар. По три, по четыре раза шаркал метлой по каждой плите. И, самое ужасное, задевал этой метлой о стену. А кроме того, кашлял. Едва заслышав его шаги в подъезде, Мойрер скрывался у себя в спальне или же отправлялся за покупками. Мойрер охотно помогал жене по хозяйству и потому сочетал ту и другую стратегии, тем более что на работу он теперь не ходил. Всякие бездельники, имевшие уйму времени, вели со Шмидтом нескончаемые беседы о Боге и мироустройстве. После полудня появлялись школьники, которые до вечера гоняли футбол, то и дело попадая мячом в стену их дома. Однажды они разбили подвальное окно Мойреров. С тех пор Мойрер опасался, что за любым ударом может последовать звон разбитого стекла. Он, конечно, стал чересчур мнительным, и то обстоятельство, что он сам это понимал, ничего не меняло…

Каждый раз, выходя из подъезда с мусорным ведром, он ждал, что вот сейчас из какого-нибудь окна выкрикнут его имя и будут поносить его до тех пор, пока он не обратится в бегство. На прошлой неделе его жена навела порядок в платяном шкафу и поручила ему отнести ненужные вещи в «Народную солидарность». Мойрер ошибся номером и в растерянности топтался перед домом для престарелых, пока женский голос не спросил, что ему здесь нужно. Когда в окнах показалось еще несколько голов, он не нашел ничего лучшего, как отправиться восвояси, так и не доставив по назначению доверху набитый пластиковый мешок. В прошлый четверг, собираясь в универсам, он встретил в подъезде незнакомого слесаря. Мойрер, словно ему нужно было оправдать свое присутствие здесь, достал из почтового ящика газету, сунул ее под мышку и тотчас про нее забыл. Только уже в магазине, у кассы, он снова о ней вспомнил и заметил, что бумага насквозь пропиталась влажным теплом его тела. Что ж, ему пришлось выложить газету вместе с другими покупками и заплатить за нее.

Мойрер спустился по дороге, которая вела мимо села, вниз по склону, и заканчивалась у какого-то барака. За этим строением торчали из земли бетонные столбы. Он так и не понял, строят ли здесь или, наоборот, что-то снесли, пока не увидел щит с надписью: «Сбрасывать мусор запрещено».

Теперь нужно было поторопиться с возвращением, и он пошел вдоль края хлебного поля, вечернее солнце светило ему в лицо. Он думал о заброшенных карьерах, где когда-то добывали бурый уголь, о которых читал, что там может вновь – как миллионы лет назад – зародиться жизнь, если только человек оставит все как есть, не будет ни во что вмешиваться. И, может быть, с этой точки зрения, именно он, Мойрер, вел себя правильно, а именно – не делал практически ничего. Тут он вдруг вздрогнул и уставился на колосья.

Рядом что-то зашевелилось. Какие-то крупные звери, возможно, кабаны. Не более чем в пяти метрах от него вынырнула самка оленя, сразу вслед за ней – олененок, потом – еще одна самка. Обе на мгновение замерли, как мишени в тире, потом исчезли, рванулись прочь, оставив после себя только треск ломаемых колосьев. Уже почти стемнело, когда Мойрер, пройдя по улице Трудящихся мимо пожарного пруда, свернул на главную улицу поселка. Перед церковью, между двумя липами, стоял памятник погибшим в Первую мировую войну. Землю вокруг памятника очистили от сорняков, на ней виднелись зигзагообразные следы грабель. Участок был окружен деревянным заборчиком из светлых, новеньких, как казалось, реек; калитка закрывалась на засов – отодвинув его, любой желающий мог ступить на белую гравийную дорожку и подойти к памятнику поближе.

Мойрер решил, что завтра непременно осмотрит обелиск, сосчитает выгравированные на нем имена и некоторые возьмет на заметку. Наверняка большинство из этих людей, когда уходили на войну, покидали родные места впервые в жизни. Возможно, в эпоху телевидения путешествия вообще становятся чем-то неестественным или, по крайней мере, излишним.

Дом Нойгебауэра – единственный из всех – не имел спутниковой антенны. У двери, поверх таблички с именем владельца, был наклеен прямоугольник пластыря. На пластыре – выведенная рукой его жены надпись: «Р. Нойгебауэр / Э. Мойрер». Мойрер открыл дверь и машинально выкрикнул имя жены.

В спальне с подоконника криво свисала вниз наволочка. Она держалась теперь только на двух кнопках. Дырка в стекле по своим очертаниям напоминала верхнюю часть туловища с головой в сдвинутой набок кепке.

– Ты гомосек, – раздумчиво произнес Мойрер. Именно эти слова выкрикнул тот крестьянин с тракторного прицепа. Теперь наконец до Мойрера дошел их смысл. «Ты гомосек!» – явственно раздавалось в его ушах.

Не включая свет, Мойрер вышел через заднюю дверь в сад, подставил голову под слив водокачки и потом вытер лицо носовым платком. Он закатал штанины, ополоснул одну, потом другую ступню под струей воды и попытался толчком открыть тугую заднюю дверь – так, чтобы не касаться ее руками. Он разделся до трусов, минуту постоял просто так перед кроватью, ощупью нашел свою пижамную куртку и поднес ее к носу – ароматы средства для полоскания и спрея для глажки напомнили ему о доме. В кухне он долго смотрел на стоявшую на плите сковородку, наполовину наполненную водой. Плеснул туда немного «Фиты». Потом достал из ящика хлебный нож.

Забравшись под одеяло, он снял трусы и сунул их под подушку. Принюхался к своим сандалиям, на подошвы которых за время прогулки налипла грязь. Осторожно взяв их за ремешки, задвинул поглубже под кровать – насколько хватило руки. Муха – а может, более крупное насекомое – непрерывно билась о стены и потолок. Были и другие источники шума: проехавшая по улице машина, холодильник, газовый бойлер, ронявший капли водопроводный кран. Мойрер так напряженно прислушивался, что даже затаил дыхание и потом жадно глотнул воздух…

Мойрер не представлял себе, много ли времени проспал. Сейчас он сидел в постели, поджав колени и натянув пижамную куртку до самых щиколоток, спиной опирался на железные прутья и пристально смотрел на силуэт человека в кепке, на болтающуюся под ним наволочку. Он как бы опять слышал хруст разбившегося стекла, который его и разбудил. Ему снова и снова мерещился этот звук, который нарастал, вбирая в себя все другие, в котором достигали своей кульминации все возможные шорохи, дребезжания, стуки и скрипы, и который, подобно птице или облаку, несся вперед, рассекая воздушное пространство, пока не ударялся об окно. С неумолимой неизбежностью. Не отводя взгляда от стекла, Мойрер уронил голову на колени. И только тогда обратил внимание на то, что его жена уже некоторое время напевает арию Папагено.


Глава 6 – Такая длинная ночь… | Simple Storys | Глава 8 – Я чувствую его дыхание на своей шее…