home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 5 – Перелетные птицы

Лидия рассказывает о д-ре Барбаре Холичек, которая утверждала, что сбила на дороге барсука. Долгая беседа о животных. Место происшествия. Загадочный – без барсука – конец.

Сегодня понедельник – собственно, выходной. Но в пол-одиннадцатого я должна провести по музею седьмую экскурсию. Хуже школьников ничего не бывает. Я устала. Ханни, моя начальница, заходит ко мне, оставляя дверь открытой.

– Фрау доктор Холичек сбила на дороге барсука, – говорит она. Появляется маленькая женщина лет тридцати с небольшим, с длинными волосами, в темно-синей юбке и сером джемпере, остается стоять в проеме дверной рамы и постукивает по ней пальцем.

– Холичек, – представляется она, не поднимая глаз. – Это я сбила барсука.

– Лидия Шумахер, – Ханни кивает на меня, – наш препаратор.

– Здравствуйте, – говорю я и встаю со стула. Рука у нее холодная. – Зверька вы привезли с собой?

Фрау Холичек трясет головой, достает из пакетика розовый одноразовый платок и, отвернувшись, сморкается.

– Нет, не привезла.

– Взрослый зверь?

– Да, – она кивает. – Он так сильно пах, лесом. А его передние лапки были такими… – Она прижимает ладони тыльными сторонами к щекам, и ее пальцы шевелятся, будто пытаются отстранить что-то.

– Это точно барсук? – спрашиваю я. Ханни, которая уже почти уселась на мой письменный стол и согнутым указательным пальцем поглаживает по голове чучело славки, закатывает глаза.

– Он еще дергался, – говорит д-р Холичек.

– В конце концов, нужен нам барсук или нет? – нетерпеливо кричит Ханни.

– Ну, в общем-то да, – отвечаю я. – Барсук, конечно, нам нужен.

– Так вот перед поворотом на Борну лежит один такой. Фрау д-р Холичек торопится. Может, ты бы взглянула на него и прихватила с собой, если с ним все о'кей?

– А как же экскурсия?

– По-моему, выбирать тут особенно не из чего, – говорит Ханни и опять бросает на меня свой красноречивый взгляд, продолжая поглаживать славку. Фрау д-р Холичек еще раз сморкается и пытается улыбнуться. Бормочет: «Выходит, он погиб не совсем зазря», – и отбрасывает назад волосы.

В машине, темно-синем «гольфе» с тремя дверцами, я сразу ударяюсь коленом о бардачок. Фрау Холичек наклоняется вперед, нащупывает под сиденьем рычаг и случайно дотрагивается до моей пятки.

– Подвиньтесь, – командует она. С зеркальца заднего вида свисает красное ароматическое деревце. Она с некоторым усилием поворачивает ключ зажигания.

– Ханни рассказала мне о последнем музейном барсуке. Как это у вас додумались вытащить вилку холодильной камеры из сети! Кто так делает? Это ж надо быть полным дураком!

– Возможно, кому-то понадобилась розетка, чтобы включить пылесос, – говорю я.

– И как потом выглядел барсук? Как вы его вообще достали?

– Я снова включила камеру, – объясняю я, – проветрила комнату и в следующий раз открыла камеру только через неделю. Думала, будет хуже.

– С меня бы и этого хватило!

Мы сворачиваем на шоссе, по-прежнему перемывая косточки тем безмозглым типам, которые работают в фирмах по уборке помещений и в охранных агентствах.

Ее машина кажется совсем новой. Никакой грязи, нигде ни пылинки. Я спрашиваю, какой она доктор.

– Я работаю в «Дёзене». Я как раз туда ехала – и тут он… Я не знаю, что значит «Дёзен».

– Психиатрическая больница, – поясняет она. – В общем, я врач-невролог. А вы нездешняя?

Я ей рассказываю, что живу в Альтенбурге всего два года. После смерти д-ра Герне освободилось место музейного препаратора, а я хотела найти какую-нибудь постоянную работу – все равно где.

– Люди делятся на городских и деревенских, но, видно, имеются еще и такие, что предпочитают жить в маленьких городках, – изрекает она.

– Может, я городская, – говорю я, – а может, и деревенская.

У светофора перед фабрикой игральных карт д-р Холичек притормаживает. Потом мы мчимся вверх по Лейпцигскому автобану.

– Вы всегда этим занимались? Я тоже когда-то хотела иметь дело с животными.

– И что же? – спрашиваю я.

– У моих родителей была «шкода» с красивой обивкой на сиденьях, из бежевого меха, синтетического, разумеется. Наша походная аптечка упала туда, а солнце пекло сквозь стекла как бешеное. Пластмасса размягчилась, и, когда мы сели в машину, матери пришлось отдирать аптечку от заднего сиденья. Когда я хочу нагнать на себя ужас, мне достаточно просто вспомнить об этом – о деформированной серой коробке с прилипшими к ней клочьями меха. Мне тогда было четырнадцать, и я никак не могла успокоиться. Мать думала, я просто выпендриваюсь, добиваясь, чтобы мне позволили сесть впереди, рядом с отцом. Но после того случая уже и речи не могло быть о том, чтобы я связала свою жизнь с животными. – Рассказывая, она смотрит на меня, а не на дорогу.

– Я что-то не понимаю, – говорю я.

– Если ты до такой степени брезглив… А кроме того, я боюсь собак. Вот птицы мне нравятся, crimson rosettа,[14] например, или kookaburra,[15] или wren.[16] Вы таких знаете?

– Все австралийские, – говорю я.

Она кивает.

– А у вас самой домашние животные есть?

– Нет, – говорю я и рассказываю ей, что моей матери вечно всучивают бездомных котов, которые все самое позднее года через два погибают. – Либо от крысиного яда, либо из-за болезни почек, либо попадают под машину. Потом мать целую неделю ежедневно звонит мне и клянется, что уж теперь будет держаться твердо и никаких котят не возьмет. Однако услышав от нее в очередной раз, что, мол, кошек ведь никто не спрашивает, хотят ли они рождаться на свет, я понимаю: все разговоры на эту тему бессмысленны.

– А знаете, наш сосед нашел чайку со сломанным крылом и отнес ее к ветеринару, – говорит д-р Холичек. – Тот сразу, безо всяких вопросов, сделал ампутацию. Но на что годится птица с одним крылом? Зоопарк на острове не берет покалеченных животных. И вот теперь эта чайка прыгает у него по двору, разрыхляет землю и жрет что ни попадя – как свинья. Когда она оттопыривает крыло – а с другой стороны у нее ничего нет, – я каждый раз думаю, что сейчас она опрокинется на бок. Ну и хороша она жрать! А вот гигантские ящерицы не только жрут все подряд, но способны переваривать даже копыта. После них остается только известь, ничего больше, чистая известь. С ума сойти, верно? У вас дома нет гигантских ящериц?

– Нет, – говорю я.

– Зверей не следовало бы держать взаперти, – говорит она. – Если даже дельфины начинают кусаться… и все из-за стресса. Животные, как люди, а значит, с ними и обращаться надо, как с людьми. Они точно так же, как люди, могут тебя разочаровать. И между собой они ведут себя, как люди – эгоистично и беспощадно. Вы читали о храмовых павианах? О том, что у них происходит? Их самки рожают детенышей недоношенными, потому что вожак стаи все равно закусает до смерти всякого новорожденного, который родился не от него. Вожак хочет распространять собственные гены. И только. Все в жизни основывается на эгоизме.

– Вас это удивляет? – спрашиваю я.

– Так, во всяком случае, было написано в «Шпигеле», – говорит она. Ее рука, лежащая на рычаге передач, дрожит. Мы ждем у светофора около строительной площадки перед поворотом на Требен. Ветрено. Освещение за окном такое, какое обычно бывает во второй половине дня. Д-р Холичек чихает. – Извините, – бормочет она и чихает снова. На лобовом стекле остается пара крохотных капелек. Или, может, они снаружи – следы от удара камнем или от насекомых. Она ощупью ищет на заднем сиденье носовой платок. Машина перед нами трогается. А ей нужен носовой платок.

– Что это за птичка была на вашем столе?

– Славка, – говорю я и смотрю на часы. Школьники, наверное, как раз сейчас вваливаются в музей.

– Славка? – Д-р Холичек слишком разогналась и теперь вынуждена притормозить. – Та самая птица, которая опорожняет кишечник на лету? Она ведь скрывает в себе чудесный механизм поддержания оптимального состояния. За раз поглощает столько пищи, что по весу это составляет восемьдесят процентов всего ее организма, и тут же снова от нее избавляется. Славка – да, думаю, это именно она. – Мы едем первыми в длинной колонне автомобилей, которая выстроилась за пустым фургоном для перевозки скота. – Но что я по-настоящему хотела бы знать, это как функционирует «интегральная система ориентации». Как птицы могут снова находить тот самый куст, который попался им в прошлый раз? Береговые ласточки, например, пролетают в год по четыре тысячи километров. А золотому зуйку нужно всего сорок восемь часов, чтобы добраться от Аляски до Гавайев – фактически один уик-энд!

Далее д-р Холичек плавно переходит к проблемам потепления земли, повышения уровня моря, запустения мест птичьих стоянок, убывания корма и смещения времен года.

– Мягкие осени передвинули стрелки на биологических часах птиц. Птицы теперь отправляются на свои «зимние квартиры» дней на десять-четырнадцать позже, чем раньше. А это значит: когда они прилетят, на их стоянках все уже будет съедено. Правда, некоторым пернатым, – продолжает она и снова тянется за носовым платком, – хватает нескольких поколений, чтобы приобрести наследственное знание о новых стоянках и маршрутах перелета. Некоторые уже сейчас зимуют в Южной Англии – вместо того чтобы лететь в Португалию или Испанию. У большинства черных дроздов, например, вся путаница, связанная с перелетами, уже ликвидирована.

Д-р Холичек – единственная в нашей колонне, кто при желании мог бы обогнать перегородивший дорогу «Long vehicle».[17]

– Но хуже всего, – говорит она, – когда соловьи или иволги прилетают на свое прошлогоднее гнездовье, а там лучшие места уже давно заняты самыми обычными птицами, которые агрессивнее перелетных и в отличие от них не истощены.

Фургон, который едет впереди нас, останавливается сразу за Сербицем. Д-р Холичек начинает рассуждать о попытках скрещивания оседлых и перелетных птиц. Я открываю окно. Водители, которые следуют за нами, один за другим выключают моторы. Встречный поток машин безостановочно проносится мимо. Солнце, только что проглянувшее из-за туч, слепит глаза.

Когда мы снова трогаемся, у нас в хвосте оказывается машина с синей мигалкой. Полицейские делают знак, чтобы мы не задерживались.

– Опять авария, – говорю я. Но, проезжая мимо оцепленного места, мы видим только «скорую помощь» – пострадавшей машины нет. Д-р Холичек говорит:

– Между прочим, семьдесят процентов гнездящихся у нас птиц уже занесены в Красную книгу.

Не давая сигнала о повороте и не притормаживая, она сворачивает налево, на проселочную дорогу, и останавливается. Теперь рассказ ее переключился на бабочек, миграцию которых можно наблюдать лишь раз в тридцать лет. Я перебиваю ее и спрашиваю, как насчет барсука. Д-р Холичек сморкается, отщелкивает ремень безопасности, вынимает ключ, вылезает и, не сказав ни слова, куда-то бежит. Я следую за ней по пятам в направлении полицейской машины, в кармане моей юбки – сложенный полиэтиленовый пакет. На ходу натягиваю резиновые перчатки.

Д-р Холичек при каждом порыве ветра отворачивается и наклоняет голову набок, как будто ее дернули за волосы. Она быстро переходит дорогу, пробираясь между двумя поравнявшимися с ней машинами, и, очутившись на другой стороне, бежит дальше. Я замешкалась и теперь пытаюсь по крайней мере не упустить ее из виду.

Полицейский идет ей навстречу, раскинув руки. Они останавливаются, чуть не столкнувшись лбами, видимо, д-р Холичек все еще надеется его обойти. Оба говорят одновременно.

Мимо медленно проезжает автофургон. Я с грехом пополам соединяю в слова синие буквы, разбросанные по белому фону: «Торговое объединение ПЛЮС»; и потом, ниже: «С нами будешь классно жить, но и денежки копить». Выхлопная труба обдает меня удушливым газом.

Д-р Холичек стоит скрестив руки. Полицейский смотрит на ее грудь. Они продолжают о чем-то спорить, и внезапно оба бросают взгляд в мою сторону.

Их на минуту заслоняет от меня еще один автофургон с прицепом.

Когда обзор вновь открывается, полицейский уже один, покусывает нижнюю губу. И смотрит, как я стягиваю с рук перчатки. Потом лениво бредет назад, к машине с синей мигалкой, больше не оборачиваясь.

Д-р Холичек опять убегает от меня, но сейчас ветер дует ей в спину. Она почему-то обхватила себя за локти. Я зову ее. Она не реагирует и скрывается за ближайшим автобусом.

Возвращается прихрамывая. Ее правое колено разбито. Стоя передо мной, она проводит руками по лицу, откидывает назад волосы.

– Он утверждает, будто тут ничего нет. Я настаивала, чтобы он меня пропустил. Он говорит, они обыскали весь кювет и откос, и если бы барсук лежал здесь, они бы его нашли. Но барсук был действительно мертв, вы понимаете, он дергался, а потом умер.

Я спрашиваю, что с ее коленом.

– Он был мертв, – повторяет она. – Полицейские никого не пускают, никого. А если найдут что, то позвонят в музей. Непременно позвонят. Если же нет, нам придется вечером еще раз приехать сюда или после полудня, когда все здесь закончится, когда они это – уберут.

– Уберут что? – спрашиваю я.

– Они не дают никаких объяснений, абсолютно никаких.

– Давайте-ка теперь я поведу машину, – говорю я и подставляю левую руку, чтобы д-р Холичек могла за нее держаться. Кто-то дважды сигналит. Мы не смотрим в ту сторону.

– Спорим, они позвонят еще раньше, чем мы доберемся до музея? – Желтый брелок с ключом от машины воспроизводит надпись на дорожном щите: «Следующие 15 км – коалы». Я открываю для д-ра Холичек боковую дверцу. – Они позвонят в ближайшие несколько минут, я вам гарантирую, и Ханни не будет знать, куда мы подевались, небось подумает: завернули в хорошее местечко и развлекаемся, вместо того чтобы искать барсука. Вот увидите, у вас еще будут с ней неприятности. Но я ей все объясню. Это никуда не годится, чтобы так отшивали людей. И отшивают-то всегда одни и те же! – Д-р Холичек чихает и вытирает нос тыльной стороной ладони. – Только потому, что этот полицейский такой тупица, у вас, может, будут неприятности. Им только дай повод – они рады показать свою власть.

Я чуть опускаю спинку и включаю мотор. Д-р Холичек хватается за рычаг под своим сиденьем и надолго застывает в такой позе. Ее колено кровоточит.

– Браслетка от часов, – говорит она, – за что-то зацепилась. Вы не поможете?

Она не двигается. Так и сидит, нагнувшись вперед, держа руку под сиденьем. Я не глядя нащупываю ее запястье, нечаянно задевая и икру. Я понятия не имею, как освободить ее руку. Ищу застежку браслета. Д-р Холичек, видно, полностью положилась на меня. Я пытаюсь повернуть ее кисть. Колготки на ней в таком виде, что их можно спокойно выкидывать. Я наклоняюсь ниже, моя голова чуть ли не ложится на ее бедро. При этом я снизу от приборной доски смотрю в окно. Машины не попадают в поле моего зрения. Я вижу только брезентовые навесы грузовиков и над ними – затянутое тучами небо.

Внезапно ее рука оказывается свободной. Я выпрямляюсь. Давешняя «скорая помощь» медленно проезжает мимо нас уже с выключенной мигалкой.

На обратном пути я все время слежу за тем, чтобы не приближаться ни к краю дороги, ни к разделительной полосе. Мои руки держат руль в точности так, как нас учили в автошколе: «без десяти минут два», то есть справа и слева они лежат примерно на половине высоты верхнего полукружия.

Перед первым перекрестком со светофором я останавливаюсь, потому что фрау Холичек на мои вопросы не отвечает. Я не знаю, куда ехать дальше. Наконец она неуверенно называет свою улицу и номер дома.

– Это на канале? – спрашиваю я.

Мне удается припарковаться перед ее подъездом. – Приехали! – говорю я и выключаю мотор. Я нарочито долго вожусь в кабине, возвращаю спинку в прежнее положение, поправляю зеркальце заднего вида, вытаскиваю ключ. И спрашиваю, не плохо ли ей. Я вижу в зеркальце двух парнишек со школьными портфелями, слышу их шаги по асфальту. Они обходят нашу машину, один справа, другой слева. И бегут опять рядом, на ходу оборачиваясь на нас. Я еще какое-то время сижу рядом с фрау Холичек. Потом говорю, что мне пора. Вылезаю, жду еще минутку и наконец захлопываю дверцу.


Перед нашим музеем бушует седьмой класс. Учитель и Ханни беседуют у кассы.

– Вы знакомы? – спрашивает Ханни, переводя взгляд с него на меня и обратно.

– Бертрам, – представляется он. Мы быстро протягиваем друг другу руки. Ребята натаскали грязи – листья прилипли к полу даже в выставочном зале. Перед витриной с «крысиным королем»[18] лежит надкусанное яблоко. Поднимаясь по лестнице, я слышу, как в моем кабинете звонит телефон. Когда я добираюсь до него, он уже молчит. Я выдергиваю штекер и сажусь к препараторскому столу перед чучелом славки.

Ханни подходит и останавливается у меня за спиной. Она – единственная из музейщиков, кто никогда не стучит, прежде чем войти. Она снимает у меня с плеч жакет и начинает массировать мне шею. Ждет, наверно, особой благодарности за то, что опять провела мою экскурсию.

– Голова все еще болит? – спрашивает Ханни. Ее большие пальцы сильнее надавливают на основание моего позвоночника, потом скользят вверх и разбегаются в стороны, по плечам. На ее правом указательном пальце я замечаю воспалившийся ноготь.

– Неужели ты не можешь сходить к маникюрше? – спрашиваю я. Смешно, что такая женщина, как Ханни, постоянно калечит себе ногти. Она глубоко вздыхает, чтобы показать, как я ее достала и как ей неприятно, что придется-таки выставить меня вон – не в этом году, так в следующем, или через два года. Она не только моя начальница, но еще и работает здесь дольше меня и к тому же имеет ребенка – дочку.

– Ну и где же барсук? – спрашивает она. Я слышу стук ее каблучков по кафельному полу.

– Я не знала, что вы знакомы, – говорю я.

– Я хотела сделать тебе приятное. Она что, на тебя взъелась? – Пальцы Ханни шевелятся в кармане халата. Косточки на руке, по которым она определяет, сколько дней в том или ином месяце, ясно вырисовываются под тканью. Гомон школьников затихает вдали. – Здесь все друг с другом знакомы. Так уж повелось. Между прочим, тебе сегодня без конца названивает твой Патрик. – Она делает пару шагов к двери. – У тебя что, хронический недосып?

– Ты никогда не скучаешь по прежним временам? – спрашиваю я.

– А это тут при чем? Над тобой-то пока не каплет! – совершенно спокойно говорит она. И тут же взрывается гневным криком, когда я пытаюсь ей возразить: – Боже мой, Лидия! От тебя вообще ничего не требуется, кроме разве что парочки чучел. Самое худшее, что с тобой может случиться, это что придется провести школьную экскурсию, или вырубят электричество, или кто-нибудь выдернет из сети вилку холодильника. Тебе не надо даже заботиться о ребенке, даже от этого ты свободна! – Ханни, повернувшись ко мне спиной, поспешно сует в рот сигарету и выпускает колечко дыма в потолок. – Так что с барсуком?

Я нащупываю в кармане жакета ключ от машины. – Вот, забыла отдать, – говорю я и поднимаю желтый брелок с ключом вверх, как будто могу этим что-то доказать.

Ханни не смотрит на меня, даже ни разу не оборачивается. Просто выходит из комнаты и спускается по лестнице вниз. При каждом шаге ее рука постукивает по деревянным перилам. Ханни бурчит что-то неодобрительное в мой адрес. Я не могу разобрать, что именно она говорит, хотя она оставила дверь открытой. Я надеваю жакет, кладу ключ от машины на стол рядом с чучелом славки, придвигаюсь поближе и вновь принимаюсь за прерванную работу.


Глава 4 – Паника | Simple Storys | Глава 6 – Такая длинная ночь…