home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 28 – Снег и мусор

Владелец таксопарка Рафаэль рассказывает о неприятностях, связанных с неким писателем и с печкой. Энрико Фридрих изменил свое имя и хочет сломать себе ногу. Подлецы-соседи. О том, что счастливым можно быть везде.

Было уже начало первого, когда Петра и я вернулись из Лейпцига, где отмечали день рождения ее брата. В поисках места для парковки я объехал чуть ли не весь Шперлингсберг – район, в котором мы поселились около года назад. Мне показалось, что в кустах около нашего подъезда мелькнула фигура в длинном пальто – а ведь все это, надо вам сказать, происходило в середине августа. Когда мы с женой, наконец, нашли место для машины и вернулись к своему дому, я снова увидел тот же силуэт, судя по его виду, мужской.

– Только не бойся, – сказал я и за руку притянул к себе Петру. – Тут прячется эксгибиционист. – Она не поняла. – Экс-ги-биционист, – повторил я и зажал в кулаке тяжелую связку ключей. Перед нашим подъездом свет не горел. Перед соседними – тоже.

– Добрый вечер! – крикнул мужской голос. – Она опять не хочет ничего делать. Ей, видите ли, ничто не по нраву! – Фигура шагнула к нам и подняла голову. И вытянула вперед одну руку, будто указуя перстом на что-то у своих ног.

– Это вы, герр Фридрих? – спросила Петра.

– Иногда не успеешь сосчитать до трех, – сказал он, – как она уже сделает все свои дела. Но сегодня, как назло, – нет. А ведь того и гляди пойдет дождь.

– Ах, – сказала Петра, – надо же! Такого я еще никогда не видала – кошка на поводке. – Животное нырнуло в траву, но светлый ошейник отчетливо выделялся на фоне газона.

– Это практично, – сказал Фридрих. – Сама она ни за что не выйдет из дому. Слишком пуглива. Но мне-то нужно хоть иногда глотнуть свежего воздуха.

Даже с двух метров я чувствовал, как от него разит – скорее всего, водкой. Сверх того, его купальный халат – ржаво-коричневый с узором из серых листьев – распространял вокруг запах больницы.

Петра присела на корточки и поманила кошку пальцем. Но та с достоинством отвернулась.

– Как ее зовут?

– Киска, – ответил он. – Вообще-то это кот – точнее, существо, когда-то бывшее таковым.

– Вот как? – Петра подняла глаза и с недоумением уставилась на выставленную вперед ногу Фридриха. – Что же вы тут делали?

– Множественный перелом, – пояснил он, приподнял полу халата и постучал по гипсу. – Слишком легкие кости, адская боль! – Из его рта прорвались какие-то хлюпающие звуки. Одна штанина кальсон была обрезана выше края гипса.

– Боже мой! – ужаснулась Петра.

– Из-за печки, – продолжал он. – Я хотел ее разобрать, пытался вывезти большой обломок на тележке, но оступился и… – Фридрих взмахнул рукой, ударил ребром ладони по загипсованной голени и прищелкнул языком. – А тот кусок как упал, так до сих пор и валяется в прихожей.

– Мы свою печку сохранили, – сказала Петра.

Фридрих ухмыльнулся.

– На всякий случай…

– На всякий случай, – подтвердил я. – Это единственное, что будет функционировать, если откажет отопительная система. – Фридрих скривил рот и пожевал нижнюю губу.

– Что ж, хорошо, – сказал он, – отлично.

– А что с табличкой на вашей двери? – спросила Петра так, будто обращалась к коту. – Я думала…

– Генрих – просто онемеченный вариант моего прежнего имени. Я хотел позаботиться об этом уже теперь. Лучше урегулировать такие формальности прежде, чем все начнется.

– Что начнется? – не поняла она.

Он пристально посмотрел на меня. И сказал с раздражением:

– Карьера.

– Но ведь Энрико – хорошее имя, – сказала Петра и снова подняла глаза. – А я уж было подумала, что к вам переехал какой-то родственник.

Кот больше не обращал ни малейшего внимания на протянутую к нему руку Петры и шевелящийся палец.

– Я только онемечил его, – повторил Фридрих и опять пожевал нижнюю губу. Своей загипсованной ногой он скреб по бордюрному камню, будто хотел счистить грязь с подошвы.

– Вас еще мучают боли? – спросил я.

– С модными именами плохо то, что ты никогда не знаешь, какой, собственно, язык за ними стоит, – сказал Фридрих. – Для меня в данном случае важен только язык, больше ничего.

– Ах вот как… – протянула Петра.

– Только не подумайте, – сказал он, – что мною двигали националистические чувства, речь совсем не о том.

– И над чем вы сейчас работаете? Ваяете что-то вроде «Будденброков» или «Гамлета»?

– Лучше оставьте киску в покое. А то вот-вот пойдет дождь…

Петра тотчас вскочила на ноги.

– Я работаю над несколькими вещами одновременно, – объяснил Фридрих. – И получается, что одно подгоняет другое. Они ведь не дают человеку оставаться последовательным. Издательства, я имею в виду.

Петра кивнула.

– Я тоже когда-то писала…

Мы какое-то время наблюдали за котом, неуклюже копошившимся в траве.

Потом Петра сказала: «Ну, доброй ночи», – и протянула Фридриху руку.

– Доброй ночи! – сказал и я.

– Вам также, – откликнулся он.

Едва мы с Петрой легли в постель, и в самом деле пошел дождь. Я спрашивал себя, неужели Фридрих и его кот все еще бродят по улице: судя по отсутствию каких-либо звуков в подъезде, наверх они не поднимались…

Петра сказала, что мы тоже должны разобрать печку и навести порядок в угольном подвале. До того, как мы сюда переехали, я обновил всю квартиру, но Петра настояла, чтобы мы сохранили печку, раз уж привезли с собой уголь.

– Фридрих сегодня изрядно нагрузился, – сказал я.

– Он всегда отличался по этой части, – сказала Петра. – А теперь так и вовсе чуть ли не умывается французским коньяком.

– Точно! Это был коньяк, – сказал я и попытался изобразить, как Фридрих прищелкивал языком.

Неприятности с Фридрихом, которого теперь уже не называли Энрико, начались в конце сентября, в среду. Около четырех часов дня Петра позвонила ко мне в диспетчерскую. Она хотела, чтобы я немедленно приехал домой. Я был один в офисе и спросил, как она себе это представляет – кто будет отвечать на телефонные звонки. Она сказала, что ей на это плевать, что до моего появления она из квартиры не выйдет, и бросила трубку. С тех пор как дела в моем бизнесе пошли лучше, а особенно со времени нашего переезда из северной части города в Шперлингсберг, подобные перебранки между мной и Петрой стали редкостью. Да и о разводе больше не было речи.

Когда около шести я вернулся домой, Петра лежала поперек нашей двуспальной кровати. Из ее объяснений я разобрал только, что какой-то человек подкараулил ее на лестнице и спросил, не может ли она сломать ему ногу. Кого конкретно она имела в виду, я так и не понял.

– Фридриха! – крикнула в ответ на мой вопрос Петра. – Фридриха – кого же еще?

В таких ситуациях ее скулы, казалось, обозначались отчетливее и на висках проступали вены. На мгновение жена напомнила мне ту боснийку, фото которой поместили на местном сайте после того, как она выбросилась из окна приюта для политических беженцев.

Я попытался прижать к себе Петру или по крайней мере удержать ее руки. Давид, которому на днях исполнилось шестнадцать, вышел в коридор и прошествовал на кухню. Я услышал, как хлопнула дверца холодильника. Затем, не удостоив нас ни единым взглядом, он вернулся к себе в комнату. И локтем прикрыл за собой дверь. Хорошо еще, что музыка у него в тот день играла не особенно громко.

– Фридрих был пьян в стельку, – рассказывала Петра. – Ты только представь – мы с ним сталкиваемся лицом к лицу около нашей двери, и он спрашивает у меня такую вещь! Мол, как преподавательница биологии я должна знать… – Она всхлипнула, когда я поцеловал ее дрожащую руку. – …И могу дать ему необходимую справку. А именно: я должна показать ему то место, где легче всего ломается кость. Но он не сказал «ломается», а прищелкнул языком, так противно!

– Вот так? – спросил я и изобразил этот звук.

– Ах, перестань! – крикнула Петра, и ее лицо исказилось гримасой отвращения. Я привел ее в гостиную, усадил в кресло и взял ее руки в свои.

– Он, может, полагает, что я только о том и думаю…

– Как он себе это представляет? – спросил я, стараясь придать своему голосу ровное, приглушенное звучание.

– Я тоже задала ему этот вопрос, – она обхватила меня руками за шею и приблизила губы к моему уху. – Но он лишь завел свою волынку сначала: мол, самому человеку трудно такое сделать, а кроме того, лично он плохо представляет себе собственное анатомическое устройство. Нет, ты только вообрази!

Я погладил Петру по спине.

– Может, он просто хочет, чтобы его опять признали больным, – предположил я. – Тогда он сможет и денежки получать, и писать романы.

Я попытался высвободиться из объятий Петры. Но она держала меня слишком крепко. Ее плечо каким-то образом оказалось под моим подбородком.

– Я ни с кем не могу поговорить, даже с тобой, – пожаловалась она. И после паузы прошептала: – А завтра он снова сюда заявится… – Она подняла лицо и втянула ноздрями воздух. – Боже! – вырвалось у нее. Это прозвучало как всхлип.

Петра сказала, что Фридрих теперь отпустил бороду и выглядит еще более одутловатым, чем раньше. Гипс с него, правда, уже сняли, но он по-прежнему ходит в купальном халате.

– А чего стоит его запах!

– От него все так же разит французским коньяком? Она кивнула.

– И еще шнапсом.

– Не переживай, – сказал я, как только вновь получил возможность двигать головой. Мы с ней тяпнули по рюмочке коньяку. И я отправился на третий этаж.

«Генрих Фридрих» – значилось печатными буквами на табличке, прикрепленной под его звонком. Когда я позвонил в первый раз, ничего не произошло. После второго моего звонка в соседней квартире включили пылесос, который начал тыкаться изнутри во входную дверь. Полчаса спустя я опять поднялся на два этажа и постучал. Я не был уверен, действительно ли уже при первом моем посещении коврик для вытирания ног отсутствовал. За моей спиной фрау Воден открыла дверь и веником смахнула грязь с порога. Мы с ней кивнули друг другу.

Около десяти вечера я занял пост у двери нашей квартиры, чтобы не пропустить момент, когда Фридрих пойдет выгуливать своего кота.

Давид спросил, нужна ли мне помощь.

– Удостоверение инвалида – в этом, естественно, и было все дело! – сказал он. – Такие что угодно изобретут, если припрет к стенке!

Я спросил, кого он имеет в виду под «такими». Давид ткнул большим пальцем вверх.

– Да все эти чокнутые, вроде Фридриха.

Петра лежала на кровати и читала. Я слышал, как она перелистывает страницы. Но внезапно она оказалась передо мной и по-детски сказала:

– Мне страшно. – Я обнял ее за талию, посадил к себе на колени. И держал крепко-крепко, пока у меня не затекли ноги.

На следующий день я встретил ее в конце рабочего дня, у школы, и сам отвез домой. Форточка в туалете Фридриха была распахнута, но дверь он мне не открыл. В ближайшие недели он тоже оставался для нас невидимым. От фрау Хартунг, которая живет над нами, я узнал, что Фридрих по вторникам и пятницам ходит с сумкой-тележкой в супермаркет. И потом, как хомяк, с трудом втаскивает свою добычу – позвякивающие бутылки – вверх по ступенькам.

Однажды в субботу, в середине ноября, я-таки разломал нашу маленькую печку – кафельную плитку, шамотные кирпичи, дымоход, цокольные камни, жестяные части, дверцу, колосник сложил в нашем подвале, а остальное выбросил в мусорный контейнер. Я как раз выходил из душа, когда в дверь позвонили.

Лицо Фридриха казалось распухшим. Волосы прилипли к голове и блестели, будто он промок под дождем. Сквозь редкую черную бороденку просвечивал бледный подбородок. Шея была обмотана красным кашне, а в обеих руках он держал большой туго набитый конверт.

– Ваша жена хотела почитать вот это, – сказал он. Я его поблагодарил. Его грудь и живот отчетливо вырисовывались под обтягивающим спортивным костюмом. На сей раз Фридрих не распространял вокруг себя никакого запаха – по крайней мере зловонного. Он кивнул и повернулся, чтобы уйти. На босых ногах у него были надеты купальные шлепанцы. Полосатые сине-оранжевые подошвы, которые поочередно хлопали его по пяткам и скрипели, соприкасаясь со ступеньками, смотрелись как предупредительные полосы на кузове грузовика.

– Фридрих, – констатировала Петра, не поднимая глаз. Она отдыхала в кресле, зажав между коленями пылесос.

Я вынул рукопись из конверта. «Молчание» – значилось на верхнем листке; ниже, более мелкими буквами: «Роман». И еще ниже, опять более крупным почерком: «Генрих Фридрих».

Ну, скажу я вам, – это было нечто… Я ничего не понял. Хотя наудачу раскрывал его рукопись в разных местах. Я не понял ни единой фразы. Точнее, я, собственно, и не находил фраз – только нанизанные друг на друга слова и между ними рукописные поправки. В нескольких местах на полях Фридрих переписал заново целые абзацы. Имя Энрико на конверте было зачеркнуто. Наклейку в нижнем углу слева он содрал.

– Так он теперь коротает все свое время, – сказала Петра.

Я еще раз заглянул в конверт. Но больше ничего не нашел.

– Даже не знаю… – ответила Петра, когда я спросил ее, что она думает по поводу только что прочитанного. – Не могу тебе ничего сказать, при всем желании не могу!

Мои впечатления были в точности такими же.

– Знаю только, что от этого сильно портится настроение, – сказала она. – Хорошо бы объяснить ему, что так он ничего не добьется.

– Ты думаешь, у него совсем нет таланта? Или он все-таки мог бы написать что-нибудь красивое?

– Вряд ли, – сказала она. – Зря я тогда выбросила свои опусы. Они были не вовсе безнадежными; мне говорили, что я не лишена литературных способностей. Тебе бы они определенно понравились.

Я спросил, что она имеет в виду.

– В них по крайней мере присутствовал момент напряжения, интриги. Читателю постоянно хотелось знать, что будет дальше.

В последующие дни мы постоянно слышали, как Фридрих снует взад-вперед по лестнице. Видимо, он освобождал свою квартиру от хлама. Во вторник вечером мусорный контейнер, опорожненный в полдень того же дня, был снова набит до отказа и уже не закрывался. На пустой папке, валявшейся сверху, я прочитал: «Энрико Фридрих – Стихотворения». На другой: «Энрико Фридрих– Письма». Там были еще разорванные на куски газеты, брошюры, ксерокопии и рукописные страницы. «Кошка не выходит из светового пятна» – расшифровал я один из заголовков. Фридрих также разобрал свою печь. Петра наблюдала через глазок, как между девятью и десятью вечера он, пыхтя, таскал мимо нашей двери полные ведра мусора. Она предположила, что он расчищает место, так как хочет начать все с нуля, а свою рукопись на время оставил у нас, чтобы она не затерялась в царящем у него наверху хаосе. «Когда она вновь понадобится ему, он за ней придет».

В последнюю предрождественскую субботу – в момент, когда произошло несчастье – наша соседка Хартунг как раз подметала лестницу. После она утверждала, будто Фридрих, уже падая, успел посмотреть ей в глаза. Я тогда сидел в кухне и читал газету. Крик фрау Хартунг и гул деревянных перил заставили меня в испуге вскочить. Банг-банг-банг, угрожающе резонировали перила. Чтобы представить себе этот звук, нужно постучать по ним кулаком.

Фридрих лежал этажом выше нашего, под окном, лицом вниз, его правая нога была неестественно вывернута. Кровь, вытекавшую у него изо рта и из носа, я заметил не сразу. Его левый глаз был открыт, правый я не мог видеть. Дотрагиваться до Фридриха никто не хотел.

Я вызвал «скорую помощь». Они уже знали о случившемся и примчались очень быстро, под завывание сирены и с включенной мигалкой. Минут через двадцать они уехали, но без Фридриха. Как он умудрился пролететь полтора этажа, для меня было и остается загадкой. Наша узкая лестничная клетка практически не имеет шахты. К тому же Фридрих, очевидно, очень неудачно ударился обо что-то головой.

Полицейские опечатали его квартиру. Всех жильцов дома опрашивали. Тогда-то нам и пришлось отдать рукопись Фридриха вместе с конвертом, в котором она хранилась.

Сперва я думал, Фридрих сам догадался, что никто не жаждет читать его произведения, и потому бросился вниз головой с лестницы. Но Петра сказала, что это нельзя считать достаточным основанием для самоубийства. Ведь в конце концов она тоже отказалась от писательского призвания и нашла для себя другое занятие.

– Он наверняка хотел просто сломать себе ногу, – объяснила она. – И потом жить за счет всех нас. Но из-за своей неуклюжести…

Когда в очередной раз приехала мусорная машина, контейнер, в котором лежали обломки Фридриховой печки, не разгрузили, в последующие недели – тоже. Соседка Хартунг сказала, что контейнер был слишком тяжелым, его не сумели поднять, гидравлика отказала.

Пару дней спустя в наш почтовый ящик подбросили письмо без марки. С подписями всех жильцов дома.

– Я не понимаю! – кричала Петра. – Я этого просто не понимаю! – Нам предлагали самим позаботиться о разгрузке контейнера; мол, коллектив жильцов не видит оснований, чтобы из коммунальных средств оплачивать демонтаж нашей персональной печки. Здесь, мол, такое не принято. Последняя фраза была явным намеком на то, что мы переехали сюда всего лишь около года назад.

– Покажи им плитку, сложенную в нашем подвале! Пусть сами убедятся! – кричала Петра. – Обстановка здесь становится все хуже, все хуже и хуже! – Она сразу села и начала набрасывать ответное письмо. Я предпочел бы ходить от двери к двери и каждому по отдельности объяснять, что плитка, о которой идет речь, – не наша, что хотя я и выбрасываю понемногу в контейнер свою плитку, но большая ее часть все еще лежит в нашем подвале. Я размышлял, как вообще возникло такое письмо, составляли ли его жильцы все вместе или кто-то один ходил по квартирам и, если дело обстояло именно так, то кто мог быть зачинщиком всей затеи. Я думал о том, что теперь о нас говорят. И еще о том, что сейчас, после того, как жильцы, не взвесив все за и против, подписали эту кляузу, им не остается ничего другого, как только собирать аргументы против нас, чтобы оправдать самих себя. Я слышал, как Петра рвала листок за листком. Ее затея с ответным письмом была бессмысленной.

На следующий день все контейнеры, включая тот, наполненный Фридриховой плиткой, оказались запертыми с помощью цепочек и висячих замков. И, кажется, только мы одни не имели необходимого ключа.

В ближайшую среду Петра разбудила меня незадолго до шести. Я надел кроссовки и комбинезон, который обычно ношу, когда занимаюсь ремонтом. Шел снег – первый снег в этом году. В подъезде мне встретился герр Воден – с цепочками и замками в руках. Очевидно, он был ответственным за весь блок контейнеров. Мы с ним взглянули друг на друга, но не поздоровались.

Я ждал под козырьком подъезда и наблюдал, как двое рабочих с мусоровоза поднимают грейфером один контейнер за другим, периодически нажимая на рычаг. Каждый контейнер сперва зависал над землей, потом поворачивался на полоборота и одновременно запрокидывался, колесиками к небу, так что, когда он оказывался над кузовом, его крышка откидывалась сама собой.

Мысленно я уже видел, как пресловутый контейнер с Фридриховым мусором благополучно взмывает в воздух, – но в этот момент гидравлика и в самом деле отказала. Мусорщики не сумели приподнять его над землей даже на сантиметр. Они повторили свою попытку. Однако, и на сей раз не добившись успеха, откатили контейнер обратно и подняли грейфером другой, последний в ряду.

Мне пришлось крикнуть, чтобы они вообще услышали меня среди шума, производимого их машиной. Я вытащил пятьдесят марок и помахал ими, но мусорщики только покачали головой. Я все-таки протянул им бумажку и настаивал, чтобы они ее взяли. Сказал, что, так или иначе, но мы вместе должны как-то решить неприятную проблему. На них были шерстяные шапочки и желтые комбинезоны с капюшонами. Они сказали, что им надо ехать дальше. Я дал им еще пятьдесят марок.

Тогда они помогли мне взобраться на контейнер, забросили туда же кирку и лопату. Кафельная плитка смерзлась. Я принялся молотить по ней киркой. Откалывавшиеся обломки я собирал руками и швырял их в пустой контейнер, который мусорщики пододвинули ко мне. Потом попытался пустить в дело лопату. Однако обломки покрупнее соскальзывали с нее, а более мелкий мусор ветер уносил в сторону. Я крикнул обоим работягам, чтобы они надели капюшоны, из-за этой летучей грязи. Но они никак не отреагировали на мои слова и продолжали курить, повернувшись ко мне спиной, а снег падал и падал в их откинутые капюшоны.

Я все махал киркой, и орудовал лопатой, и думал, что вот если сейчас обнаружу под горой мусора кошачий трупик, это скорее всего будет подтверждением версии самоубийства. А может, Фридрих заранее отдал кому-нибудь своего кота. Или же полицейские просто забыли об осиротевшем животном, оставили его в опечатанной квартире… Одна плитка упала с лопаты и вдребезги разбилась на мостовой. Мусорщики обернулись. Каждый из них поднял по паре черепков и бросил в пустой контейнер. Потом они опять показали мне спины и продолжали курить, и я снова видел только их капюшоны. Из их машины доносился теперь адский грохот. Это не могло объясняться только работой мотора. Вероятно, там был еще какой-то пресс, который утрамбовывал мусор. Я собирался, когда покончу с контейнером, спросить их об этом.

Я продвигался к своей цели с колоссальным трудом, но все-таки дело помаленьку двигалось. Я был, так сказать, хозяином положения, и это меня успокаивало. Более того, я там наверху чувствовал себя по-настоящему хорошо. Может, потому, что освобождал мир от одной из его проблем. Как скоро я закончу, было лишь вопросом времени. Вдруг все стало казаться мне вполне разрешимым и простым. У меня даже появился какой-то задор – кураж, – будто не существовало ни таксопарка, ни связанных с ним долгов. Я в тот момент не думал ни о Петре, наблюдавшей за мной из-за гардины, ни о Давиде, который еще спал, ни даже о несчастном Фридрихе или подлецах-соседях. Это было одно из тех счастливых мгновений, когда ты веришь, что способен осуществить что угодно, а потом просто соберешь свои вещички и уйдешь – один, или с Орландо, или с любимой женщиной, похожей на ту погибшую боснийку. Я прищелкнул языком, и получился самый громкий щелчок из всех, какие мне когда-либо удавались. Один из мусорщиков даже посмотрел на меня. Я засмеялся и крикнул, чтобы он, наконец, надел капюшон. Но он снова отвернулся, и я продолжал копать. А потом опять начал колотить по замерзшей глыбе киркой. Стоило мне поднять голову, и мой взгляд попадал прямиком в капюшоны мусорщиков. Я мог видеть, как там скапливается снег, как его становится все больше, больше и больше.


Глава 27 – Не тот мужчина | Simple Storys | Глава 29 – Рыбы