home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 20 – Дети

Эдгар Кернер рассказывает, как они с Данни однажды ехали по старому автобану. Женщина за рулем, или Что бывает, когда каждый из двух предпочел бы сам вести машину. Настоящие и выдуманные истории. Тот, кто действительно любит, может и подождать.

Данни больше не выпускала руля. С начала и до конца она сама крутила баранку, и только у бензозаправочных колонок позволяла себе чуток размяться, поприседать пару раз, не отходя от открытой дверцы. Неделей раньше она совсем коротко постриглась, даже не поинтересовавшись, что я об этом думаю. Она была на взводе, потому что так и не нашла для себя никакой работы, и еще из-за Тино, который день ото дня вел себя все хуже, а под конец закатил настоящую истерику и попытался на нас надавить. Он ни в какую не желал пожить со своим отцом хотя бы две недели. Все мои сбережения ухнули на новую кухню от «Икеи». Месяц за месяцем мы лишь с большим трудом сводили концы с концами. Тем не менее Данни не хотела отказываться от своего старенького «плимута» с удобным водительским сиденьем и специальной полочкой для консервных банок, от своего «Джимми Младшего», который так назывался в отличие от просто «Джимми» – ранее принадлежавшей ей «шкоды».

Данни водила неплохо, разве что чересчур разгонялась. Но мне как пассажиру ее стиль вождения казался некомфортным. А этот кусок старого автобана и вовсе был настоящим адом, машина подпрыгивала на каждой плите – чистейшая пытка. В моей голове все время как бы прокручивался учебный фильм: вот завизжали колеса на стыке покрытых гудроном плит, толчок отдается в сиденье и потом в моем позвоночнике. Хуже всего приходится шейным позвонкам, там ощущения наиболее болезненные. И сразу же новый толчок, теперь от задних колес, пара моих нервов оказывается зажатой между позвонками, и в итоге я становлюсь короче на три сантиметра. Кроме того, мне не нравилось, что Данни продолжает принимать противозачаточные таблетки, хотя уже вроде ясно, что мы хотим завести своего ребенка. Стать матерью не поздно и в тридцать четыре, и в тридцать пять лет, говорила она. И я отвечал: «Ну, если ты так считаешь, Данни…» А что мне оставалось, когда она в очередной раз откладывала это дело на потом? Причины всегда можно найти, не в них суть. Данни вновь и вновь заводила старую песню: мол, может быть, лучше всего, чтобы мы пока вообще от этого воздержались. «Кто знает, Эдди, будем ли мы и через два года по-прежнему любить друг друга?»

После она плакала и извинялась передо мной, а я обнимал ее и спрашивал: «Ну зачем ты так?»

Она просто чересчур увлеклась новомодной психологической литературой. Сперва – Миллер,[34] потом – К.Г. Юнгом. И постоянно выдавала мне какой-нибудь новый пример, по ее словам, действительно имеющий ключевое значение. Я говорил ей, что она только впустую тратит время на всю эту абракадабру. Но тут никакими словами не поможешь, каждый человек до всего должен дойти сам…

Я как раз пригнулся – на секунду мне показалось, будто слева нас преследует самолет, но это была только грязь, налипшая на ее стекло, – и тут она спросила: «Ты слышал о последней выходке Лукаса?»

Лукас – это ее крестник, один из близнецов, родившихся у Тома и Билли. Второго близнеца зовут Макс. Лукас гвоздями прибил своего игрушечного мишку к кровати, и Билли за это ударила его по лицу – впервые в жизни. На следующий день Лукас схватил рукой своего волнистого попугайчика. Но тот улизнул, улетел, так что пришлось писать объявления и пришпиливать их к деревьям в поселке: кто видел Герберта, желто-зеленого волнистого попугайчика… – ну и так далее. Билли еще раз растолковала своим детям смысл истории Иисуса, а Том построил вместе с ними скворечник, израсходовав весь имевшийся в доме запас гвоздей.

Поскольку Данни даже не улыбнулась, я ждал, что сейчас она снова приведет какое-нибудь авторитетное высказывание К.Г. Юнга или Миллер. И сказал, что мне лично идея строительства скворечника понравилась.

Она щелкнула зажигалкой и стала объяснять, как важны для ребенка именно первые годы его жизни, потому что ошибки, совершенные в это время, позже можно загладить только ценой титанических усилий – если они вообще поддаются исправлению. И многим из тех, кто посвятил себя изматывающему учительскому труду, жить было бы гораздо легче, если бы среди родителей попадалось больше действительно хороших пап и мам. Я спросил, кого конкретно она имеет в виду. Она сказала, что подумала только: если мы когда-нибудь заведем ребенка, надо будет делать все совершенно осознанно. Я погладил ее там, где кончались шорты. Данни положила свою ладонь на мою. И потом сказала: что касается Тино, то перед ним взрослые сильно виноваты.

– Потому что вконец избаловали его, – сказал я.

– Нет, – возразила она, – не потому. – Но мы не стали развивать эту скользкую тему.

Хотя Данни сбавила скорость, толчки внезапно усилились. Ты уже не мог думать практически ни о чем другом. Маленькое яблоко выкатилось откуда-то к моим ногам – когда я его поднял, оно напоминало на ощупь печеное, было таким же сморщенным и теплым; потом упали водительские удостоверения, лежавшие за солнцезащитным козырьком. Я посоветовал ей наконец обогнать того копушу, что ехал непосредственно перед нами, и потом держаться левой стороны. Однако на левой полосе нас поджимали сзади машины, мигавшие фарами. Пришлось вернуться обратно, на разбитую полосу. Я положил «печеное» яблоко в углубление для кока-колы.

Данни нащупала пачку «Лаки Страйк», поднесла ее ко рту и губами вытащила сигарету. Потом, уже с сигаретой в зубах, спросила, не хочу ли и я покурить, и крутанула руль.

– Что-то не тянет, – сказал я.

– Вот и для нас выдался хороший денек! – сказала она и, проведя большим пальцем вдоль ремня безопасности – с внутренней стороны, – слегка оттянула его, после чего он, чмокнув, вернулся на прежнее место. Думаю, вряд ли в тот момент она сознавала, с каким удовольствием я наблюдал за ней. Я смотрел на ее правую руку, державшую сигарету. На тыльной стороне кисти проступили вены, но не очень отчетливо, а светлые волоски на предплечье я всегда замечал лишь тогда, когда тело Данни покрывалось настоящим загаром.

Я еще раз напомнил, чтобы она по возможности держалась левой стороны и остановилась у ближайшей бензоколонки. Мы поехали медленнее и, по моему впечатлению, были единственными, кто никого не обгонял. Перед бензоколонкой, естественно, такая тактика себя не оправдывает. Данни загасила сигарету, крутанула руль на полоборота и высунула левую руку в окно, как будто хотела рассмотреть свои ногти в зеркальце.

Собственно, уже в самом скором времени для нас мог бы начаться хороший отпуск. Плиточное покрытие должно было рано или поздно закончиться, да и вообще до нужного поворота нам оставалось проехать не так уж много. Я думал, что сразу после бензоколонки пересяду к рулю и, когда сам поведу машину, почувствую себя лучше. Данни тогда придвинется поближе, сбросит свои кожаные сандалии, упрется пальцами ног в ветровое стекло, а потом согнет левую ногу в колене, чтобы я мог ее погладить. Я надеялся, что в сентябре или октябре она опять найдет какую-нибудь работу. Помню, я еще сказал, что, чем менять амортизатор, разумнее было бы приобрести новую машину.

Но потом я с изумлением отметил, что Данни не остановилась у бензоколонки. Мы проехали мимо, и Данни сказала, что, покупая немецкую машину, ты всегда отчасти оплачиваешь еще и расходы на строительство бассейна для рабочих; что французские и итальянские машины вообще ни на что не годны, а японские не отличаются изяществом оформления. Внезапно она резко снизила скорость, я ощутил толчок и тут же – еще один.

– Бассейн для рабочих у меня ассоциируется скорее с Америкой, – возразил я. Мне не понравилось, что Данни выпятила нижнюю губу и так лихо запрокинула бутылку с «Фантой», как будто там внутри почти ничего не было. Затем она обтерла рот тыльной стороной ладони, прижимая бутылку к шее, и, прокатив пластиковый корпус по своей сильно декольтированной груди, на мгновение зажала его под мышкой.

– Это ничего не меняет, – сказала Данни с нарочитой небрежностью; и тут я подумал, что как пассажир человек постоянно попадает в глупейшие положения, а еще – что для машины отнюдь не полезно, когда так резко переключают скорость. Кроме того, сигнал поворота получался у нее слишком длинным, и бензоколонку она проморгала, а до следующей оставалось пилить, вероятно, никак не меньше шестидесяти пяти километров. Переднее стекло, усеянное расплющенными насекомыми, настоятельно нуждалось в помывке, я чувствовал себя отвратительно, а состояние правой полосы, по которой мы ехали, было просто катастрофичным. Меня так и подмывало сделать что-то, что-то сказать – но только ни в коем случае не спрашивать ее прямо, не согласиться ли она уступить мне руль. Удовольствие от поездки так или иначе было испорчено.

Так примерно вы должны представлять себе ситуацию, сложившуюся к тому моменту, когда я по глупости рассказал Данни одну вещь, которая неизбежно должна была ее спровоцировать. Дело в том, что когда она вторично помянула «синхронность и акаузальность» К. Г. Юнга,[35] мне захотелось раз и навсегда дать ей понять, что я считаю все это слабоумием и не желаю более слушать подобные глупости. Я хотел предложить ей вместо этого переключиться на музыку, которая, по крайности, всегда представляет собой нечто реальное, или на астрономию.

– Я тебе уже рассказывал о своей последней поездке на поезде? – спросил я. По тому, как она ответила «нет», я понял, что она несколько удивлена, ведь из этой поездки я вернулся почти неделю назад. Но как бы то ни было, я заговорил о мальчике и девочке, которые беспрерывно бегали по проходу в вагоне. Мамами этих детей были две женщины, которые положили их плюшевых зверушек – пингвина и гигантскую лягушку – на свободное сиденье наискосок от меня, после чего вернулись на свои места в другом конце вагона.

Тут я вспомнил о близнецах Томе и Билли, об их привычках, и это помогло мне украсить собственный рассказ новыми подробностями.

– Дети все время носились взад-вперед и визжали, – сказал я. – Один мужчина – лысый, с высоким голосом – безрезультатно пытался их урезонить. Его жена заснула или, во всяком случае, делала вид, что спит. Вскоре оба они покинули наш вагон. Другие пассажиры последовали их примеру, когда дети начали хлопать крышкой мусорного ящика. Полноватый старик, пока еще сидевший на своем месте, отругал маленьких нарушителей спокойствия. Те сперва утихомирились, но вскоре возобновили свою возню, и старик, неодобрительно покачав головой, посмотрел на их матерей в конце прохода.

– Сколько же им лет? – спросила Данни, и я сказал, что никогда не умел точно определять возраст детей, возможно, эти были первоклашками.

– Я имею в виду их мам, – уточнила Данни.

– Между двадцатью и тридцатью, – сказал я и потом некоторое время молчал.

Мы тряслись вслед за гигантским самосвалом, выхлопная труба которого обдавала нас чадным паром.

– Под конец дети стали играть в «нападение», как они это называли, – продолжил я свой рассказ. – Девочка должна была идти по проходу, а мальчик прыгал на нее сзади и валил на землю. Несколько раз они менялись ролями, и вот, когда в очередной раз нападающим был мальчик, тот старик вновь решил вмешаться и встал между ними. Мальчик объяснил, что хочет, когда вырастет, служить в армии, чтобы душить своих врагов. Он прямо так и сказал, а старик обругал его, объяснив, что в армии он – мальчик – ни в коем случае не сможет делать все, что захочет, что напротив, как раз в армии-то и царит порядок. Старик схватил пацаненка за руку и сильно его встряхнул. И потом я услышал, как он спросил: «А почему ты хочешь попасть именно в Югославию?»

Здесь я вновь сделал паузу. Данни быстро взглянула на меня, впервые за все время нашего пути.

– Старик спросил, почему он хочет туда, и пацан повторил: «Чтобы душить врагов!»

– Ну и? – спросила Данни.

– Старик отпустил его.

– А ты что? – Данни обогнала самосвал и вернулась на правую полосу, где нас все так же трясло, хотя наша скорость не превышала восьмидесяти километров.

Когда до меня дошло, что она имела в виду, я сказал:

– Но ведь мальчишке не больше шести или семи…

– И поэтому ему все позволено?…

– Данни… – начал я и остановился, не зная, что еще сказать. Она придала всей истории неожиданный для меня поворот.

– Просто невероятно, – прошипела она, а потом медленно и со свистом выпустила сквозь сжатые зубы воздух. Я, чтобы хоть чем-то занять руки, поднял повыше спинку своего сиденья. И потом сказал:

– Малыш не так уж не прав, обстановка там и в самом деле соответствующая. И если никто не примет адекватных мер, бойня будет продолжаться до тех пор, пока не завершится этническая чистка. А присутствовать при этом и быть просто наблюдателем ни один человек не в силах… – И я стал пространно излагать ей свою позицию, мне казалось, что доводы мои звучат вполне разумно. Еще я хотел попросить ее остановиться или свернуть налево, потому что мне было плохо, к горлу уже подступала тошнота, но – нас обгоняла одна машина за другой. Наконец мы добрались до поворота.

Теперь Данни вела машину на большой скорости. Я положил руку ей на колено и спросил, не хочет ли она сигаретку. Она никак не отреагировала. На тыльной стороне руки у меня был след от ожога, который я получил, обжаривая хлебцы, – уже всего лишь красное пятнышко. В какой-то момент, думал я, Данни накроет мою руку своей… Планеристы упражнялись высоко над полями.

Последним хорошим впечатлением, которое я запомнил, было то, что я внезапно взглянул на сияющую внутреннюю часть ее кожаной сандалетки, а потом увидел босую ножку Данни, с лакированными ногтями, на педали газа. На мгновение я подумал: вот и объяснение тому, почему мы теперь едем так быстро.

Когда мы опять стали разговаривать, мы уже только ссорились. Она сказала, что не узнает меня, просто не может поверить, что нечто подобное могло выскочить из моего рта. Она, мол, даже растерялась. Мне показалось, она сейчас заплачет. Но в ее голосе зазвучали ядовитые нотки: «Могу я услышать это еще раз?» Я сказал, что она упрощает картину, слишком упрощает. Данни упрямо смотрела в пространство перед собой. Она достаточно долго думала так же, как я. Но это было большой ошибкой.

– В восемьдесят девятом году ты никогда не позволил бы себе говорить такое, никогда! – Она то и дело отпускала руль и потом снова хваталась за него, как гимнастка за брусья или тяжелоатлет за свою штангу, и все повторяла: она, мол, не в силах поверить, что я мог сказать такое.

Мы заправились бензином, и Данни поприседала, пока я делал все остальное. Прибыв на место, мы за ужином читали каждый свою газету и время от времени бессмысленно поглядывали на кусок масла, лежавший ровно посередине между нами. На следующее утро она уехала домой.

Четырнадцать дней отпуска я провел один в бунгало на озере Шармютцель.[36] Деньги нам, естественно, не вернули. Проснувшись, я первым делом застилал постель, а поев, сразу мыл посуду, не допуская никакого беспорядка. Свой маленький участок покидал только для того, чтобы искупаться. Я даже дважды покупал цветы, потому что в буфете обнаружил вазу.

Я пытался прояснить для себя свое отношение к Данни и к Тино. Но в голову мне лезло лишь то, что я и так давно знал. Я находил, что это нормально, если мужчина хочет иметь своего ребенка. Это совсем не значит, что я не буду заботиться о Тино. Я до последнего дня думал, что Данни по крайней мере приедет, чтобы отвезти меня обратно.

Сначала они вместе с Терри переехали к отцу Тино, ее зятю, если так можно сказать. Какое-то время я еще надеялся, что Данни объявится на мой день рожденья. В конце концов у нее осталась в нашей квартире масса вещей: кассетный магнитофон, пара книжек, CD с записями Марии Каллас, серый монстр (ее любимое кресло) и вообще все, что мы с ней покупали вместе: кухонный сервиз, циновки, оба торшера, шезлонг для балкона. Но не мог же я сам позвонить ей и сказать: «Хэлло, Данни! Сегодня мой день рождения. Не хочешь меня поздравить?»

Я злился на Билли и Тома, потому что постоянно представлял себе, как они уговаривали ее порвать со мной. Через полгода, в конце января, меня уволили с работы. Никто в газете не думал, что это коснется меня. Один я знал, что начальство в первую очередь вспоминало именно обо мне, когда речь заходила о том, от кого бы избавиться, чтобы повысить свои деловые шансы. Все увольнения, даже такого ничтожного внештатника, как я, оправдывались интересами не только нашего коллектива, но и народного хозяйства в целом – то есть, в конечном счете, моими же собственными.

Только этого фрагмента и не хватало, чтобы довершить ту картину убожества, какую я являл собой с момента ухода Данни. Во всем случившемся угадывалась такая железная логика, что я плюнул и не стал обращаться в суд по трудовым конфликтом.

Поначалу я даже находил приятным то обстоятельство, что не должен больше выклянчивать себе работу. К тому же я был по горло сыт насмешливо-издевательскими взглядами тех знакомых, что знали меня по лучшим временам. Переживал я только из-за Пита. Раньше мы с ним неплохо находили общий язык.

Я хотел как-то использовать освободившееся время и начал читать «Малую всемирную историю философии» Штёрига, но застрял еще прежде, чем добрался до Платона. Тогда я взялся за «Человека без свойств» – четыре синих тома в издании «ex libris» стояли у меня на полке с незапамятных времен, но первых восьмидесяти страниц мне хватило, чтобы потерять всякий интерес. Тогда я купил себе (за четыреста сорок девять дойчмарок) полугодовой абонемент на посещение спортзала «Фитнесс», но после второй недели больше там не появлялся. Я даже забросил свои ежедневные занятия по пособию Лангеншайдта «Базовый словарный запас английского языка», хотя книжка все еще валялась на моей кровати. Мне просто больше не приходило в голову, о чем бы я мог говорить с англичанами. Оглядываясь назад, я, собственно, и не припомню, чем занимался три четверти того года – разве что купил себе новый пылесос да время от времени встречался с Утхен. Я в чем-то просчитался – сам не знаю, в чем.

Мне казалось, я был единственным, кто замечал, что земля еще вертится. Никто не понимал, о чем я толкую. А я долго размышлял на эту тему. Земля вертится, значит, у человека есть все основания ждать, что она повернется еще чуть-чуть, и от этого вся перспектива слегка изменится, благодаря чему он опять сможет смотреть на вещи не совсем так, как прежде. И в конце концов откроется то космическое окно, которое необходимо нам, чтобы запустить ракету. Да, и все-таки лично я почему-то неизменно видел одно и то же…

Но неожиданно я снова получил работу, причем благодаря самому обыкновенному резюме моих данных – одной из тех бумажек, о которых забываешь, как только их отослал. В фирме «Фридрих Шульце, Берлин-Мариендорф, Международные перевозки» – у них еще имеются новые филиалы в Кримитшау и Гутеборне под Мееране. Теперь я дважды в неделю езжу во Францию, вожу туда наш альтенбургский уксус и горчицу для оптовой фирмы «Лидл». И у меня остается достаточно времени, чтобы мечтать о Данни – какой она была до того, как остригла волосы.

Она сейчас живет с одним моим бывшим коллегой, тем фотографом из газеты Бейера, от которого сбежала жена. Я однажды встречал его у Тома и Билли. Он для Данни не пара.

Возможно, все так и должно было произойти. Я бы только хотел, чтобы Данни однажды поняла: никто не занял в моей душе ее места, я в самом деле по-прежнему ее люблю, ее и никого другого – хотя порой думаю, что не знаю, чем бы мы с ней могли теперь вместе заняться, о чем стали бы говорить. Я, во всяком случае, не вижу ничего странного в том, чтобы любить одну-единственную женщину и никого больше, даже если ты не живешь с этой женщиной и вообще с ней не встречаешься.

Пару недель назад я видел ее машину, «Джимми Младшего», на стоянке перед супермаркетом. Рядом никого не было, и я заглянул внутрь. Ничто не изменилось. Возникло ощущение, будто я вот прямо сейчас открою дверцу и сяду. Не хватало только «печеного» яблока.

Я представил себе, как все могло бы быть, если бы в тот раз я крутил баранку, вместо того чтобы выдумывать дурацкую историю про двух ребятишек… Данни придвинулась бы ко мне, положила голову мне на плечо, скинула сандалеты и уперлась пятками в правый край приборной доски. Ее волосы упали бы на мою руку, а большие пальцы ног с лакированными ногтями коснулись бы лобового стекла. И она бы заснула – она ведь тогда очень устала. А вечером я бы подогнал машину к самому берегу озера, поцеловал бы ее в закрытые веки и шепнул: «Эй, Данни, а ну-ка посмотри, где мы…»


Глава 19 – Чудо | Simple Storys | Глава 21 – Сосновые иголки