home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



§ 5. Роль органов ВЧК — ОГПУ в реализации мер по защите государственной и военной тайны в РККА

В борьбе с внешними угрозами для безопасности Красной армии и Флота одно из центральных мест занимают общепредупредительные меры, затрудняющие разведкам противника получать желаемую информацию. Эта система мер должна быть адекватной разведактивности иностранных спецслужб, должна постоянно развиваться и совершенствоваться.

В начале 1920-х годов у чекистов еще не было не только опыта по защите секретов, но и четкого понимания самого содержания указанной системы мер. В годы Гражданской войны этому вопросу не уделялось должного внимания. Достаточно сказать, что на Первом Всероссийском съезде особых отделов в декабре 1919 г. среди вопросов, вынесенных на повестку дня, мы не найдем ни одного пункта о защите секретов[1224].

В декабре 1921 г., по соглашению с военным комиссаром Штаба РККА, особый отдел ВЧК подготовил циркулярное письмо «О задачах особых отделов в связи с политическим моментом»[1225]. В формулировке задач, выделенных в данном циркуляре, также нет ни слова о защите секретов, хотя борьба со шпионажем поставлена в нем на одно из первых мест. Наконец, в Положении об особых отделах Госполитуправления, утвержденном ВЦИК РСФСР 6 февраля 1922 г., также не имелось указания на необходимость охраны тайны[1226].

Все вышеизложенное свидетельствует о достаточно абстрактном представлении об организации борьбы со шпионажем, существом которой и является сохранение важных государственных и военных секретов.

Раньше, чем это сделали чекисты, некоторую теоретическую разработку данного вопроса начали военные, причем не в центральном аппарате, а в штабе Западного фронта. Весной 1921 г. помощник командующего фронтом бывший полковник Н. Какурин подготовил и опубликовал брошюру, которая так и называлась — «Военная тайна»[1227].

Автор брошюры, используя исторические примеры и исходя из своего фронтового опыта, показал важность сохранения в тайне планов командования, новых военных изобретений и т. д., а затем представил читателям свое видение системы режимных и некоторых наступательных мер, которые следует применять на практике. В частности, Н. Какурин предложил резко ограничивать круг лиц, которым доверяется тайна, организовать изучение их моральных и служебных качеств; четко определить перечень охраняемых сведений; выяснять, что уже известно противнику, и корректировать на этой основе свои действия; бороться с фактами разглашения секретных сведений вне зависимости от чинов и должностей; особо выделить мобилизационное делопроизводство; организовать безопасное хранение и перевозку секретных документов.

На этом генштабист не остановился. Он предложил и свое определение военной тайны. «Под военной тайной, — писал Н. Какурин, — я разумею прежде всего план войны и операции, все сведения и данные, необходимые для составления и уяснения этого плана, и все данные и сведения, которые дают возможность противнику разработать свой план войны и операции в наибольшем соответствии с обстановкой»[1228].

Не мог автор обойти стороной и вопрос о шпионаже, но ограничился лишь тем, что заявил о необходимости его более точного определения.

Надо полагать, что брошюра Н. Какурина не осталась без внимания особого отдела фронта, который, по мнению военных, и должен был в мирных условиях в основном заниматься контрразведкой, то есть борьбой со шпионажем на основе защиты секретов. Однако реальных действий в виде подготовки совместно с командованием каких-либо нормативных документов по вопросу сохранения государственной и военной тайны предпринято не было ни на Западном фронте, ни в центральных учреждениях военного и чекистского ведомств. И лишь в октябре 1921 г. постановлением совета народных комиссаров РСФСР был утвержден первый перечень сведений, составляющих тайну и не подлежащих распространению[1229].

В этот же день, 13 октября, СНК утвердил и Положение о военной цензуре, в котором указывалось, что органом военной цензуры является подотдел военной цензуры информационного отдела ВЧК. На местах, согласно Положению, организовывались соответствующие отделения и пункты в чекистских аппаратах[1230].

Перечень составляющих тайну сведений ВЧК дублировала своим приказом № 345 от 17 октября 1921 г., указав подчиненным органам, что конкретно следует иметь в виду при оценке материалов оперативных и следственных дел по шпионажу[1231].

Первая, и главная, часть перечня содержала формулировку того, что следует понимать под военной тайной как в мирное, так и в военное время. Безусловно, перечень не мог быть детализированным (в его военной составляющей всего 26 параграфов), поэтому большая инициатива предоставлялась штабам и учреждениям РККА, конкретным исполнителям тех или иных документов. Для нас важно отметить другое. Перечень явился первым общероссийским нормативным документом в области защиты военной и государственной тайны. С этого момента в течение исследуемою нами периода перечни обновлялись много раз с учетом развития РККА, обстановки в стране и за рубежом[1232].

Однако различные перечни — это лишь основа. Предстояла кропотливая работа по привитию военнослужащим-секретоносителям чувства ответственности за получаемую информацию и документальные материалы. И начинать требовалось с самых «верхов». В этом плане интересна стенограмма заседания Реввоенсовета Республики от 27 апреля 1923 г., на котором рассматривался исключительно важный вопрос — «Об основаниях для пятилетнего плана развития армии»[1233].

Иностранные разведки не пожалели бы никаких денег, чтобы добыть доклад начальника Штаба РККА П. Лебедева по названной проблеме. Поэтому комиссар Штаба С. Данилов под конец заседания заявил присутствующим: «Необходимо, чтобы стенограмма сохранялась абсолютно секретно. В последнее время секретные наши сведения из Петрограда и Украины просачиваются за границу. Осведомленность наших врагов только немного отстает». М. Фрунзе добавил, что секретные сведения утекают и из Штаба РККА, и он иногда сведения о приказах РВСР узнает раньше из Польши, чем из Москвы. Точку в назревающем конфликте поставил Л. Троцкий. «Высказанные здесь соображения насчет секретности, — заявил он, — необходимо строжайше принять к сведению. Настоящий протокол должен сохраняться абсолютно секретно за личной ответственностью того лица, которому он направлен»[1234].

Во второй половине 1923 — начале 1924 гг., в преддверии начала коренной реформы РККА, чекисты предприняли ряд дополнительных мер, затрудняющих иностранным разведкам возможность добывать информацию в военной сфере. Так, ГПУ инициировало постановление Совета труда и обороны СССР от 14 декабря 1924 г., в соответствии с которым под страхом уголовной ответственности воспрещалось производить фото- и киносъемку воинских частей, складов, зданий, крепостных сооружений, военных лагерей, портовых сооружений и боевых судов без специального на то разрешения Политического управления РККА и его уполномоченных органов[1235]. Разъясняя принятое постановление, Реввоенсовет своим приказом обязал Политическое управление давать разрешение только после согласования с ОГПУ.

Вскрыв факты, когда некоторые иностранные спецслужбы используют при подготовке сводок боевого расписания Красной армии статьи и заметки в газетах «Правда», «Известия», «Коммуна», «Трудовой Дон» и других изданиях, ОГПУ направило в подчиненные органы указание «О запрещении печатать сведения о местонахождении частей РККА». «Напоминаем, — писали Г. Ягода и начальник КРО А. Артузов, — что все сведения о Красной армии, обрисовывающие ее боевой состав, составляют государственную тайну». Запрещалось публиковать сведения о действительном наименовании воинских частей, фамилиях их командиров, численном составе, местах расквартирования отдельных подразделений, а также разного рода решения органов Советской власти по организационным вопросам Красной армии[1236].

Инициатором упомянутого указания являлся председатель ОГПУ Ф. Дзержинский, который лично согласовал с Реввоенсоветом необходимость ужесточения практики публикации сведений по военным вопросам[1237].

В начале января 1924 г. спецотдел ОГПУ, исходя из выявленных многочисленных нарушений в хранении и пересылке секретной документации, пришел к выводу, что многие военнослужащие-секретоносители не могут на практике адаптировать общий перечень грифованных сведений, и предпринял попытку несколько конкретизировать его. Дополнения и разъяснения были объявлены приказом ОГПУ от 8 января 1924 г.[1238]

Не обошла вопросы секретности и комиссия пленума РВС СССР по реорганизации военного аппарата, системы управления и отчетности. В марте 1924 г. под председательством начальника Политического управления А. Бубнова прошло заседание подкомиссии по отчетности, на котором специально рассматривалось состояние работы в военном ведомстве по секретной переписке. Был принят ряд конкретных решений по значительному упрощению ведения секретного делопроизводства[1239].

Одновременно признавалось целесообразным издать особый перечень открытых воинских частей, пересмотреть перечень сведений, запрещенных к открытому опубликованию и возложить на Разведывательное управление РККА контроль за публикацией материалов на военную тематику[1240].

Предложения комиссии устроили членов Реввоенсовета СССР, и они 18 марта 1924 г. на очередном заседании РВСС утвердили их[1241].

Мнением ОГПУ по данному вопросу военные не поинтересовались, хотя специальный отдел ОГПУ отвечал за постановку секретного и мобилизационного делопроизводства во всех ведомствах и организациях СССР[1242].

Решением СНК еще от 5 мая 1921 г. все ведомства и государственные учреждения обязывались руководствоваться распоряжениями и циркулярами спецотдела по вопросам шифровального дела и организации режимно-секретной работы[1243].

С ОГПУ был согласован лишь последний, 26-й, параграф нового перечня, в котором указывалось на запрещение публиковать «сведения, прямо или косвенно относящиеся к оперативной работе органов ОГПУ»[1244].

Здесь важно подчеркнуть, что у руководства органов госбезопасности, с одной стороны, и военного ведомства — с другой, уже в начале 1920-х годов наметился разный подход к определению секретности тех или иных сведений. В отличие от положения, сложившегося в настоящее время, когда перечни секретных сведений по военной проблематике составляются Министерством обороны России, а ФСБ РФ лишь защищает указанную информацию своими средствами и методами, в исследуемый нами период в органах ГПУ — ОГПУ считали необходимым принимать самое активное участие в разработке соответствующих перечней и даже возглавляли эту работу. И это в определенной степени объяснимо. Ведь при решении одной из основных своих задач — борьбы с иностранными разведками тем легче доказывать объективную сторону шпионских действий подозреваемых лиц, чем обширнее сфера секретной информации. На наш взгляд, такой подход не являлся главным, но стал одним из оснований существовавшей в СССР вплоть до начала 1990-х годов системы практически тотального закрытия информации, касающейся военных вопросов и оборонной промышленности.

Связь практики борьбы со шпионажем в мирное время с четким определением надлежащих охране сведений была не столь очевидна и принципиальна для различных государственных ведомств СССР, не исключая в определенной мере и военное. Вот почему ОГПУ инициировало в августе 1925 г. создание при Совете народных комиссаров комиссии по разработке достаточно важного постановления высших законодательных и исполнительных органов страны — «О шпионаже, а равно о собирании и передаче экономических сведений, не подлежащих оглашению». От ОГПУ в комиссию вошел заместитель председателя Г. Ягода[1245].

Проект постановления ЦИК и СНК Союза СССР был подготовлен в кратчайший срок (с учетом предварительной подготовки документа в ОГПУ) и 14 августа 1925 г. рассмотрен на заседании Президиума Центрального исполнительного комитета[1246]. Через четыре дня (18 августа) СНК СССР его утвердил и одновременно возложил на Наркомвоен, ВСНХ, НКВТ, ОГПУ, НКИД и Прокуратуру Верховного суда СССР составление перечня сведений, являющихся государственной тайной. Эти перечни должны были быть представлены в СНК в полуторамесячный срок для последующего опубликования[1247].

ЦИК и СНК в соответствии с «Основными началами уголовного законодательства Союза ССР и Союзных Республик» определили шпионаж следующим образом: «Передача, похищение или собирание с целью передачи сведений, являющихся по своему содержанию специально охраняемой государственной тайной, иностранным государствам, контрреволюционным организациям или частным лицам»[1248].

Ответственность за шпионаж предусматривалась в виде лишения свободы на срок не менее 3 лет, а в тех случаях, когда шпионаж вызвал или мог вызвать особо тяжкие последствия для интересов государства — расстрел.

В постановлении содержались два примечания. Одно из них разъясняло, что специально охраняемой гостайной считаются сведения, перечисленные в утвержденном СНК и опубликованном в печати перечне, а второе уточняло вопрос о военном шпионаже, ответственность за проведение которого сохранялась по статье 16 Положения о воинских преступлениях, утвержденного ЦИК Союза ССР еще 31 октября 1924 г.[1249]

Сколь трудной (из-за согласования, увязки интересов ведомств) была работа по составлению перечня секретных сведений, видно из того факта, что утверждение его затянулось почти на год — вместо полуторамесячного срока, отведенного СНК СССР. Лишь 30 апреля 1926 г. перечень утвердили на заседании Совнаркома[1250].

Перечни секретных сведений являлись тем фундаментом, на котором строились другие меры по защите военной и государственной тайны. Над претворением их в жизнь трудились совместно командование, политорганы и особые отделы ВЧК — ОГПУ. Однако если первые действовали по большей части в сфере организации режимно-секретной работы, поддержания ее на должном уровне путем применения административных и дисциплинарных мер, то органы госбезопасности концентрировали свое внимание на выявлении недостатков, могущих повлечь утрату секретных документов или привести к необоснованному расширению круга допущенных к важной информации лиц.

На протяжении всего изучаемого нами периода не было года, чтобы не случались ЧП в деле сохранения секретных сведений. Так, уже в июле 1922 г. за подписью начальника секретно-оперативного управления и одновременно руководителя особого отдела ГПУ Г. Ягоды во все местные органы была направлена почто-телеграмма о необходимости усиления работы по защите военных и государственных секретов.

В документе говорилось о 14 случаях хищения секретной документации, включая и мобилизационную. И это только за первую половину 1922 г.[1251]

Особым и контрразведывательным отделам предлагалось: 1) ознакомиться с порядком хранения, пользования и перевозки секретных документов; 2) предупредить всех лиц, допущенных к грифованным сведениям, о персональной ответственности и о том, что в случае пропажи секретных документов они подлежат немедленному аресту и привлечению к следствию; 3) установить секретное наблюдение за военнослужащими, являющимися важными секретоносителями; 4) за поимку лиц, грубо нарушающих режимные меры, вскрытие фактов утрат или хищения секретных документов представлять отличившихся к разного рода поощрениям. Во всех случаях, когда речь идет о проведении мероприятий по укреплению системы режимно-секретной работы, особые отделы обязывались выступить их инициаторами. Особое внимание приказывалось обратить на расследование фактов пропажи важных документов. Последнее было исключительно актуальным, поскольку недостаточно квалифицированное расследование случая исчезновения мобилизационного плана 25-й стрелковой дивизии, имевшее место в начале июня 1922 г., не позволило установить конкретных виновников. Г. Ягода потребовал от особого отдела Киевского военного округа предать суду ревтрибунала всех, кто нарушал приказ РВСР о порядке хранения мобилизационных и иных секретных документов, а также сотрудников особого отделения ГПУ при 25-й дивизии, не принявших должных мер по вскрытию недостатков в режимно-секретной работе[1252].

Отчитываясь о работе за 1923 г., ГПУ Украины сообщило в Москву, что была проведена кампания по проверке секретного делопроизводства в воинских частях. В результате целый ряд лиц был отдан под суд, а не внушающие доверия военнослужащие были отстранены от работы с грифованными документами[1253].

Однако, как выяснилось позднее, навести жесткий порядок в режимно-секретной работе не удалось. Не принесли должного результата меры по расследованию пропажи мобзадания 2-го конного корпуса, находившегося лично у комкора Г. Котовского. Совершенно секретные документы утратил и командир 1-го конного корпуса В. Примаков. В обоих случаях документы найдены не были[1254].

К ответственности за данные нарушения комкоры привлечены не были.

В начале 1924 г. контрразведывательный отдел ГПУ Украины завел агентурное дело «Штаб». Основанием для его заведения явилось сообщение из ОГПУ о наличии у французской военной миссии в Варшаве ряда приказов штаба Киевского военного округа. В результате предпринятых поисковых мероприятий чекисты пришли к мнению, что возможным агентом поляков или французов является начальник административно-организационной части штаба УВО В. Шокуров, бывший офицер, дворянин, человек падкий на любую наживу, расходующий значительно больше средств, чем получает их в виде денежного содержания. Среди связей Шокурова установили некоего В. Филипса, француза по национальности, работающего консультантом штаба округа. Одновременно вскрылась картина грубейших нарушений секретного делопроизводства в штабной типографии, за которую по служебным обязанностям отвечал именно В. Шокуров[1255].

Под подозрение попали еще несколько работников штаба, но доказать причастность их, так же как и В. Шокурова, к агентуре иностранных спецслужб не удалось. Дело ограничилось наказаниями за нарушения в секретном делопроизводстве и за упущения по службе.

Удачливее оказались московские контрразведчики. Они установили факты грубых нарушений режимных мер со стороны начальника общего отдела инспектората штаба МВО П. Филина. Кроме того, удалось зафиксировать его контакты с представителями ряда дипломатических миссий, включая и английскую. Об этих контактах П. Филин командованию, естественно, не докладывал. В середине октября 1926 г. его арестовали и в ходе обыска на квартире обнаружили большое количество совершенно секретных документов[1256].

Здесь уместно будет подчеркнуть, что далеко не все изъятые у П. Филина документы действительно содержали информацию, составляющую государственную тайну. Этот и другие аналогичные факты позволяют утверждать, что со второй половины 1920-х годов стал набирать темп процесс засекречивания информации, все большее и большее количество документов получали соответствующий гриф.

И тем не менее, если документы имели ограничительные грифы, то все, кто к ним допускался, обязаны были соблюдать необходимые правила. Вот почему особые отделы настаивали перед командованием на ужесточении и требований, и ответственности за допущенные нарушения секретного делопроизводства. Так, по инициативе Особого отдела ОГПУ Реввоенсовет СССР в июле 1927 г. выпустил специальный приказ № 372 о дополнительных мерах по сохранению военной тайны[1257].

В приказе отмечалось, что в войсках наблюдаются случаи преступно-легкомысленного отношения к работе с секретными материалами, а также имеются факты разглашения военнослужащими охраняемых сведений. Подписавший приказ нарком по военным и морским делам К. Ворошилов приказывал своим подчиненным, и прежде всего лицам начсостава, принять самые решительные меры к неуклонному исполнению установленного режима обращения с грифованными документами.

С учетом вскрытых следствием фактов по уголовным делам на П. Филина и некоторых других командиров РККА, нарком указал: «Всякие сношения военнослужащих и сотрудников РККА и совместно с ними проживающих членов их семей с иностранцами, находящимися как в пределах, так и вне пределов Союза ССР, а равно переписка с родными и знакомыми, проживающими за границей, категорически воспрещаются…»[1258]

На этом пункте приказа чекисты особо настаивали, имея в виду создание затруднений для иностранных разведок в выявлении секретоносителей и осуществлении к ним вербовочных подходов. И это не было какой-то исключительной мерой, а лишь распространяло на военнослужащих и служащих РККА правила, существующие во многих странах, хотя и не без некоторого ужесточения в плане имеющегося в приказе указания относительно членов семей.

К. Ворошилов подчеркнул в рассматриваемом документе необходимость «сурово преследовать» виновных в нарушении приказа, а чтобы исключить какие-либо ссылки на незнание его содержания, приказал зачитать текст во всех ротах, командах, экипажах кораблей и судов. Начальствующему составу следовало объявить приказ под расписку, а при приеме на службу в РККА брать таковую в обязательном порядке.

Еще через год (16 июля 1928 г.) наркомвоенмор утвердил резолюцию Центрального военно-политического совещания о карательной политике военных трибуналов. Для нашего исследования наиболее интересен пункт 12 данного документа, принятый в редакции, предложенной Особым отделом ОГПУ и военной прокуратурой: «Военной коллегии (Верховного суда СССР. — A. З.) дать указание военным трибуналам, что карательная политика ВТ в данное время не подлежит пересмотру в сторону ее снижения, а по делам о преступлениях контрреволюционных, разглашения военной тайны… халатном отношении к секретной переписке… необходимо усиление судебной репрессии»[1259].

Конкретным поводом к принятию такого решения явилось серьезное происшествие в 4-м стрелковом корпусе Западного военного округа, расцененное в циркулярной телеграмме начальника Особого отдела и одновременно зампреда ОГПУ Г. Ягоды как «неслыханное по своей наглости»[1260].

Суть дела была такова: поздно вечером трое неизвестных вооруженных лиц проникли в помещение штаба, выкрали всю найденную там секретную переписку и скрылись. Однако, как выяснилось позднее, в ходе расследования чекистами произошедшего факта, никто в штаб не проникал, а делопроизводитель секретной части А. Барановский нападение преступников инсценировал. Все это он проделал вместе со своим приятелем В. Бирхенфельдом, который изучался контрразведчиками по подозрению в шпионаже. При допросах агентурные материалы особого отдела 4-го корпуса полностью подтвердились, а вот украденные документы сразу найти не удалось, поскольку В. Бирхенфельд передал их третьему лицу, назвать которого отказался. Среди этих документов был и мобилизационный план, оставленный ранее в помещении делопроизводства помощником начальника штаба корпуса А. Травинским. Материалы на него и других нарушителей СДП выделили в отдельное производство, а В. Бирхенфельда и А. Барановского доставили для дальнейшего следствия в ОГПУ[1261].

Оперативная разработка была продолжена в Витебске, где дислоцировался штаб корпуса. В результате чекисты установили связь В. Бирхенфельда с некой Н. Тетерской, у которой при обыске и обнаружили некоторые из украденных документов, а остальные, вероятно, были уже переправлены в Польшу. Все изобличенные лица понесли заслуженную кару[1262].

В соответствии с приказом К. Ворошилова были сняты с занимаемых постов помощник начальника штаба 4-го корпуса А Травинский, начальник оперативной части Г. Якунников и некоторые другие лица из числа начсостава[1263].

Согласно акту, составленному штабом Белорусского военного округа, утраченными оказались 48 секретных и совершенно секретных документов, ряд из которых имел особое значение. Причем, и это подчеркнуто в акте, «случайностью объяснить такой набор исчезнувших документов нельзя, так как один документ дополняет другой и они тесно между собой связаны». Заместитель начальника штаба БВО сделал в заключение следующий вывод: «Изъятием документов противник получил весьма ценный материал о штабном составе частей мирного времени и об их количестве в округе, приобрел данные, которые долгий срок будут действительны»[1264].

Огромное количество недостатков в сохранении военной тайны было вскрыто особыми отделами Украинского военного округа, о чем последовал доклад в Москву после циркулярного указания ОГПУ по итогам расследования дела А. Барановского и др.[1265]

С учетом сложившейся в вопросе соблюдения требований секретного делопроизводства (СДП) обстановки начальник ОО УВО Н. Быстрых предложил принять дисциплинарные и иные меры к виновным лицам, обратив особое внимание на старший и высший комсостав. И это было достаточно обоснованное мнение, подтверждением которого явился еще один неординарный факт.

В 1929 г. от должности начальника Политического управления РККА был освобожден А. Бубнов. Теперь он стал наркомом просвещения РСФСР и к военным делам уже отношения не имел. Однако он, в нарушение всех правил СДП, забрал с собой целый портфель с секретными и совершенно секретными документами Реввоенсовета СССР и ВСНХ[1266].

Этот портфель был выкраден в 1931 г. начальником сектора Наркомпроса, позднее бежавшим за границу. О тайнике с документами он сообщил сотрудникам английской разведки, и Сикрет интеллидженс сервис провела операцию по изъятию и вывозу из СССР «портфеля наркома». Только благодаря агенту Иностранного отдела ОГПУ Б. Лаго (псевдоним А/243), внедренному к резиденту СИС В. Богомольцу, удалось предотвратить утечку важной информации. Заблаговременно зная о прибытии в СССР исполнителя акции, сотрудники ОГПУ подменили действительно секретные документы на специально подготовленные в Штабе РККА дезинформационные материалы, которые и были доставлены в Лондон[1267].

Специальная комиссия Политбюро ЦК ВКП(б) расследовала в 1934 г. факт разглашения начальником ВВС РККА и членом Реввоенсовета СССР Я. Алкснисом секретной информации о перелете самолета РД. В итоге Политбюро вынесло решение об объявлении взыскания самому Я. Алкснису, а также некоторым руководителям цензуры[1268].

Как уже отмечалось нами ранее, чекистов в некоторой степени устраивало расширение круга секретных документов, что облегчало доказывание шпионской деятельности конкретных лиц. Но это с одной стороны. А с другой стороны, сотрудники особых отделов распыляли свои усилия по реализации на практике системы контроля за оборотом данных документов. Найти «золотую середину» не удавалось.

При этом надо иметь в виду, что не чекисты, а военные руководители и конкретные исполнители определяли (на основе общих перечней), что конкретно составляет тайну и какие документы должны быть загрифованы. А в этом вопросе многие командиры предпочитали засекречивать слишком многое.

Совершенно не случаен в этом отношении специальный доклад, сделанный своему наркому начальником Штаба РККА М. Тухачевским в 1927 г. Стоит привести здесь следующий фрагмент из доклада: «Существующий порядок ведения совершенно секретной и секретной переписки, а равно и само определение понятия „сов. секретно“ и „секретно“ привели к тому, что свыше 50 % переписки стало „сов. секретной“ или „секретной“ и соответствующий гриф ставится не на секретные по существу документы, умаляя тем самым значение секретности»[1269].

Отметим, что в период, когда готовился указанный доклад, М. Тухачевского занимали куда более серьезные вопросы. Это было время «военной тревоги», страна находилась на грани возможной новой интервенции. Велась напряженная работа над первым пятилетним планом строительства Вооруженных сил СССР, в подготовке которого начальник Штаба РККА принимал самое деятельное участие. В конце декабря 1926 г. М. Тухачевский представил руководству страны свой доклад «Оборона Союза Советских Социалистических Республик» с категорическим выводом: «Ни Красная армия, ни страна к войне не готовы»[1270]. В этих условиях вряд ли вопрос о грифовании документов имел для него первостепенное значение. Факт появления доклада именно весной 1927 г. может быть объяснен тем, что в Штабе РККА произошел некий инцидент с секретными документами. Поэтому М. Тухачевский свой доклад направил не только наркому, но и в Особый отдел ОГПУ, излагая личную позицию и выдвигая конкретные предложения по нормализации ситуации.

Чекисты самым внимательным образом отнеслись к поступившему документу и срочно провели специальное совещание руководителей Особого и Контрразведывательного отделов[1271]. К сожалению, нам не удалось обнаружить материалы, раскрывающие ход совещания и, главное, его итоги. Однако сам факт столь спешного реагирования на доклад М. Тухачевского показателен с точки зрения отношения руководящих сотрудников ОГПУ к вопросу упорядочения работы с важными закрытыми документами в военном ведомстве.

Но этим чекисты не ограничивались. Совокупный анализ материалов органов ВЧК — ОГПУ за изучаемый период позволяет нам выделить явления, рассматриваемые как угрожающие сохранению военной и государственной тайны. К ним можно отнести:

1) инициативные попытки отдельных военнослужащих передать секретную информацию иностранцам либо вербовка последними секретоносителей, а также халатное отношение к обращению с секретными документами, могущее привести к их утрате, разглашение закрытых сведений, о чем мы уже сказали выше;

2) побеги военнослужащих-секретоносителей за границу.

Работа по вскрытию указанных явлений, их недопущению или минимизации негативных последствий была исключительно важной в плане обеспечения безопасности функционирования войск и учреждений РККА.

Вместе с тем предметное рассмотрение работы органов госбезопасности в 1920-е — первой половине 1930-х годов по защите секретов (прежде всего военных) показывает, что в этот период отсутствовало четкое понимание необходимости действовать комплексно, с учетом всех реалий как на международной арене, так и в складывающейся внутри страны социально-экономической и политической ситуации.

Казалось бы, такие далекие от сохранения секретов вопросы, как коллективизация и внутрипартийная борьба, на деле оказывали определенное влияние на поступки некоторых военнослужащих-секретоносителей, подталкивали их к нарушению режимных мер, совершению воинских и иных преступлений. Чего, к примеру, стоит факт разглашения перед руководящим троцкистским центром высокопоставленными командирами РККА В. Путной (заместитель начальника УВУЗ ГУ РККА), В. Примаковым (начальник и военный комиссар Высшей кавалерийской школы), а также некоторыми другими многих вопросов состояния армии и флота[1272].

Жесткие меры, принимаемые на селе в ходе хлебозаготовок, а затем и коллективизация подорвали веру в коммунистические идеалы и доверие к практической линии ВКП(б) и лично И. Сталина у многих военнослужащих — выходцев из крестьянской среды, да и не только у них. На этой почве начало развиваться такое явление, как бегство отдельных командиров РККА за границу и даже угон ими боевой техники.

К этому органы госбезопасности, и прежде всего работники особых отделов, оказались совершенно неподготовленными.

Как известно, с мая 1922 г. особые отделы ГПУ были лишены функций борьбы со шпионажем и контрреволюцией в войсках. Их усилия направлялись в основном на выявление хозяйственных преступлений, недостатков в боеготовности и снабжении частей и соединений РККА В свою очередь, контрразведывательные подразделения территориальных органов госбезопасности не работали на военных объектах, не знали детально состояния дел, включая и систему обеспечения режима секретности.

Теоретик и практик в области борьбы со шпионажем А. Артузов обращал внимание делегатов Второго Всесоюзного съезда особых отделов на необходимость охраны секретов в войсках, однако свой призыв он обосновал лишь тем, что в ином случае противником под сомнение будут поставлены все дезинформационные материалы, переданные иностранным разведкам в рамках ведения оперативных игр[1273].

Странно, однако, что ни один из руководителей Особого отдела ОГПУ в своих выступлениях (ни до, ни после доклада А. Артузова) не говорил об укреплении режима секретности. Вопрос о борьбе с бегством военнослужащих за границу вообще не ставился, поскольку в 1925 г. (съезд состоялся в январе 1925 г. — A. З.) имелись лишь единичные примеры, и никакой тенденции не намечалось. Нелегально уходили за границу лишь рядовые солдаты и матросы, не посвященные сколько-нибудь серьезно в сведения, составляющие государственную тайну.

Анализ сохранившихся отчетных материалов особых отделов в военных округах и полномочных представительств ОГПУ в регионах показывает, что оперативных данных на военнослужащих, намеревавшихся уйти за границу, практически не встречается.

Так, в отчете ГПУ Украины за 1923–1924 гг. мы ничего не находим по вопросу вскрытия и пресечения попыток бегства за границу, хотя работе в частях и соединениях Красной армии посвящен достаточно большой раздел[1274].

На VII съезде особых отделов Московского военного округа (апрель 1928 г.) был принят ряд резолюций по усилению работы в армии, однако о пресечении попыток бегства за границу в них не упоминалось. Заметим при этом, что существенное внимание обращалось на серьезные упущения в организации осведомления среди военнослужащих, а значит, и на отсутствие своевременной информации по многим направлениям[1275].

Никаких выводов особисты не сделали из факта задержания пограничниками осенью 1925 г. военного комиссара одной из дивизий П. Меренца, пытавшегося нелегально перейти советско-польскую границу. При этом у него изъяли портфель с секретными документами[1276].

В этом же году чекисты Крыма и особого отдела ГПУ по Черноморскому флоту не смогли предотвратить захват и угон в Болгарию военного парохода «Утриш». Среди угонщиков были и курсанты 1-й военной школы летчиков, а также работники артиллерийских складов, которые, по сведениям закордонной агентуры, выдали представителям эмигрантских белогвардейских организаций всю известную им секретную информацию[1277].

Разбираясь с произошедшим, сотрудники ОГПУ вышли еще на одну группу (во главе с неким Рафальским), которая готовила захват транспортного самолета «Юнкерс» либо судна «Ермак»[1278]. Это дело также не стало предметом специального рассмотрения для выработки упреждающих мер, особенно необходимых для морских и авиационных частей, дислоцированных в приграничных районах.

Между тем внутриполитическая обстановка в СССР обострилась вследствие усиления давления на крестьян и новой вспышки внутрипартийной борьбы. Указанные факторы легли в основу решения командира одного из авиаотрядов Белорусского военного округа К. Клима перелететь в Польшу. 7 февраля 1927 г. в ходе учебного полета на самолете «Ансальто» он пересек границу и приземлился на аэродроме польской армии. В отличие от своего борт-техника Тимощука, сразу же потребовавшего возвратить его в СССР, К. Клим заявил, что улетел сознательно, по идеологическим соображениям. Он был допрошен сотрудниками польской разведки, и те смогли убедиться, насколько важный секретоноситель находится в их руках. Мало того, что К. Клим выдал всю известную ему информацию по ВВС СССР, он также рассказал и о тайном советско-германском военном сотрудничестве в вопросах авиации и, в частности, о функционировании в г. Липецке немецкого авиацентра под прикрытием 4-го авиационного отряда 38-й авиаэскадрильи ВВС РККА[1279].

Упустить шанс дискредитации СССР как пособника возрождения боевой мощи Германии поляки не могли. И вот 12 февраля газета «Варшавский курьер» написала о самом факте бегства командира советского авиаотряда и о сведениях, которые он раскрыл[1280].

Еще до указанной публикации, 10 февраля 1927 г., вопрос о перелете К. Клима в Польшу был рассмотрен на заседании Политбюро ЦК ВКП(б). Докладчиком являлся председатель РВС СССР и нарком по военным и морским делам К. Ворошилов[1281]. К сожалению, решение Политбюро еще не рассекречено, и мы не можем точно сказать, что в нем содержалось. Однако, как и в приведенных выше случаях, по линии ОГПУ выводов после данного инцидента сделано не было, а количество фактов бегства военнослужащих за границу начало резко возрастать с конца 1920-х годов.

Нет смысла подробно говорить о младших командирах и рядовых солдатах и матросах, хотя и они обладали некоторой интересной для иностранных спецслужб информацией. К примеру, в мае 1928 г. особым отделом 16-й стрелковой дивизии был арестован командир взвода И. Мельдер. Поводом к аресту послужили его антисоветские высказывания. А вот в ходе обыска кроме подготовленных им листовок с призывами бороться против власти большевиков нашли тетрадь с фамилиями всех командиров полка и указанием должностного положения, схему расположения 48-го полка с описанием штата военного времени, план действий 1-го стрелкового корпуса в случае военного столкновения с Латвией, дислокацию некоторых частей ЛВО, СибВО, обзор политико-морального состояния комполитсостава и красноармейцев 48-го полка. При проверке оказалось, что Мельдер специально занимался сбором секретной информации, используя доя этого любую возможность. Более того, подследственный сообщил, что намеревался бежать в Латвию и задержка ухода его за кордон была вызвана лишь намерением дополнительно к добытой информации выкрасть мобилизационный план 1-го стрелкового корпуса[1282].

Безусловно, что больше вреда могли причинить командиры рангом повыше, как, например, заместитель командира полка 13-й кавалерийской дивизии Е. Фуга. Он нелегально перебрался на польскую сторону в мае 1928 г. По данным закордонных агентов ГПУ УССР, Е. Фуга был обстоятельно допрошен во Львове, а затем и в Варшаве, во 2-м отделе польского генштаба, где дал польской разведке много важных сведений, за что получил хорошее вознаграждение и обещание помочь при отъезде в Америку[1283].

Некоторое время спустя сбежал в Польшу летчик Р. Пржевлоцкий. У чекистов имелась информация о подготовке к уходу за границу и некоторых других авиаторов[1284].

Нельзя сомневаться в том, что руководство Особого отдела ОГПУ информировало военное ведомство о наметившейся тенденции и, вероятно, надеялось на соответствующую реакцию, в том числе и в виде определенных решений совещания политработников ВВС РККА, проходившего в Москве в июне 1928 г. Однако вывод из доклада начальника ВВС и члена РВС СССР П. Баранова, не сообщившего собравшимся о фактах бегства из авиачастей за границу отдельных военнослужащих, был сделан следующий: «Вполне здоровое и удовлетворительное политико-моральное состояние всего личного состава частей ВВС, правильное понимание международного положения СССР и опасности войны и полное (подчеркнуто автором. — A. З.) одобрение политики Советской власти»[1285].

Справедливости ради отметим, что в резолюции содержался ряд пунктов, нацеленных на усиление «борьбы с пьянством, хулиганством и дебошами» в авиачастях, на противодействие проникновению в среду летчиков и техников отрицательных явлений политико-морального характера путем принятия воспитательных мер и карательного воздействия[1286]. Наверное, политработники еще не совсем разобрались в обстановке, поскольку сами политотделы в частях ВВС начали функционировать совсем недавно, будучи созданными лишь в феврале 1928 г.[1287]

Надо сказать, что и особисты не направили специальных указаний на места, не заострили внимание сотрудников, обслуживающих авиационные эскадрильи и бригады, на выявлении и своевременном пресечении фактов перелета за границу. Сказывалась и недостаточно слаженная работа особых отделов и контрразведывательных подразделений местных аппаратов ОГПУ. Подобные проблемы существовали и в центральном аппарате. Так, упомянутый нами выше летчик Р. Пржевлоцкий в ноябре 1929 г. был арестован после нелегального возвращения в СССР, о чем знали в КРО, но не имели информации в ОО ОГПУ. Как выяснилось при допросе, польская разведка, завербовав бывшего летчика, направила его в СССР с заданием доставить тетради, содержащие секретные записи по Военно-воздушным силам РККА, которые были сделаны одним из военнослужащих ВВС. Контрразведчики имели сведения, что несколько месяцев назад на территорию СССР был заброшен другой агент поляков — бывший авиамеханик авиачастей Киевского гарнизона В. Кривомаз. Он окончил в Ленинграде Военно-техническую школу ВВС, затем Севастопольскую школу военно-морских летчиков и служил в 17-м авиаотряде. За аморальное поведение его исключили из комсомола, судили за дезертирство, но он бежал из мест заключения, нелегально перешел советско-польскую границу и выдал 5-й экспозитуре польской разведки все известные ему сведения. По заданию поляков он намерен был завербовать своего брата — авиатехника Новочеркасского авиаотряда и забрать у него незаконно хранимые последним секретные записи курсов лекций в авиашколах. Полагая, что В. Кривомаз убит при переходе границы, поляки и послали Р. Пржевлоцкого, которого, также как ранее и В. Кривомаза, арестовали органы ОГПУ. Арестованный, кстати говоря, довел до сведения чекистов, что во Львове, в 5-й экспозитуре, работает еще один сбежавший летчик — Вуйтек. Польское (3-е) отделение КРО ОГПУ и ГПУ Украины завели агентурное дело «Летчики», в рамках которого намеревались провести дезинформационные акции в отношении польской разведки[1288].

Обо всем, что указано выше, особый отдел ОГПУ и особый отдел Украинского военного округа узнали постфактум.

Случаи побегов военнослужащих ВВС и других частей за границу серьезно обеспокоили органы госбезопасности лишь в 1931 г., когда был разоблачен и арестован пилот, начальник команды при Научно-испытательном институте П. Тренин. В ходе следствия нашли свое полное подтверждение ранее полученные агентурные данные о подготовке им захвата самолета новой марки и перелета на нем в Польшу. П. Тренин действовал по идейным соображениям, о чем свидетельствовали найденные при обыске его квартиры два воззвания, которые он намеревался обнародовать в иностранной прессе. Первое было обращено к рабочим и крестьянам Польской Республики, и в нем имелось объяснение мотивов поступка П. Тренина («…мы, военные летчики Красной армии, не вынесли махровой эксплуатации, порвали разбойничьи большевистские цепи и прилетели под Ваш свободный кров…»), а второе автор адресовал всем советским летчикам[1289].

На допросах П. Тренин не скрывал своей позиции и заявлял: «Красная армия узурпирована и не является оплотом рабочих и крестьян. Армия является оплотом кучки людей, захвативших власть, и под прикрытием штыков творит насилие над 150-миллионным населением»[1290].

В специальной докладной записке И. Сталину заместитель председателя ОГПУ В. Балицкий подчеркнул, что арестованный летчик является, к сожалению, выходцем из крестьян, членом большевистской партии (хотя и сторонником «правого уклона»), а не каким-то социально чуждым или классово враждебным элементом. Надо полагать, что именно это обстоятельство волновало чекистов значительно больше, чем угон новейшего самолета или доведение П. Трениным до поляков известной ему секретной информации[1291].

Политическая надежность военных кадров, прежде всего из числа молодых, тех, кто, казалось бы, получил все возможное для себя от Советской власти, становилась далеко не столь очевидной, как это представлялось из кабинетов военного ведомства и провозглашалось на разного рода партийных форумах. Пример П. Тренина и ему подобных подталкивал чекистов к усилению осведомительной работы даже в социально близкой среде.

В одном из циркуляров ОГПУ, появившихся после осуждения П. Тренина, указывалось: «Под личную ответственность начальников особых отделов округов, Полномочных представительств и морей немедленно перестроить всю агентурно-оперативную работу в соответствии с требованиями, предъявляемыми к авиации, оказывая всемерную помощь командованию и политаппарату в устранении имеющихся недочетов… ОО округов и ПП произвести обследование состояния чекистского обслуживания авиагарнизонов, в первую очередь по наиболее неблагополучным частям…»[1292]

Результаты усиления работы стали заметны уже к концу 1932 г. Одной из первых была реализована агентурная разработка «Шляхтичи» (особый отдел ЛВО) на делопроизводителя штаба 3-й авиабригады, готовившего со своим сослуживцем побег в Польшу с доверенными им по службе секретными документами[1293]. В феврале 1933 г. в Бобруйске (БВО) были арестованы подозреваемые в намерении бежать за границу военнослужащие ВВС К. Кучин и П. Стрыгин (командиры авиазвеньев)[1294]. Однако К. Кучину удалось обмануть охрану и скрыться, а затем нелегально уйти в Польшу[1295]. Это был не единственный промах оперативников ОГПУ. Особисты промедлили с арестом сообщника Кучина и Стрыгина — авиатехника Стрижева. Узнав о произошедших арестах, он воспользовался своими начальными навыками управления самолетом, захватил истребитель И-3 и перелетел в Польшу. При разбирательстве этого факта выяснилось, что особый отдел ранее требовал от командования отстранить Стрижева от обслуживания самолетов, но это исполнено не было. По распоряжению командующего БВО И. Уборевича командир и комиссар авиаэскадрильи за отсутствие бдительности и надлежащего контроля за личным составом были арестованы военной прокуратурой[1296].

Отсутствие должной и своевременной реакции командования на информацию особистов проявилось и в Ленинградском военном округе. 15 октября 1933 г. в Латвию перелетел летчик Г. Кравец[1297]. В данном случае ответственность понесли не только кадровики Комбината гражданского воздушного флота, принявшие беглеца на летную работу без соответствующих документов и допустившие его к полетам, но и оперативные работники особого отдела ПП ЛВО, не проявившие необходимой настойчивости и не добившиеся реализации своей информации в отношении Г. Кравца.

В 1932–1933 гг. бегство военнослужащих за границу становится опасным явлением в жизни РККА. По данным польской разведки, только в эту страну в период с 1 октября 1932 по 20 июня 1933 г. перебежало 20 человек из числа рядового и командного состава РККА, а также из пограничных войск[1298].

В 1933 г. заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода подписал приказ № 00126, где говорилось об усилении работы по предотвращению бегства военнослужащих за кордон и вновь разъяснялся порядок реализации через командование материалов на эту тему[1299].

Несмотря на эти требования руководства, далеко не все оперативные сотрудники особых отделов действовали правильно и в полном контакте с командирами и политработниками. Наиболее характерным примером такого положения вещей стал случай с летчиком 209-й авиабригады ОКДВА Вахромеевым, улетевшим за границу в начале марта 1934 г. Недостатки, допущенные особистами при реализации материалов на указанного военнослужащего, стали предметом рассмотрения на нескольких заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б)[1300].

На основе представленных НКВМ и ОГПУ материалов по факту бегства Вахромеева члены Политбюро ЦК ВКП(б) 29 марта 1934 г. приняли постановление «О проверке летного состава». В нем, в частности, предусматривалось: «а) установить более строгую проверку при приеме в летные школы и при переводе в летчики; особенно усилить проверку при направлении на ДВК; б) усилить меры контроля по отношению к принимаемым из армии таким образом, чтобы проверка при приеме из армии была не менее строгой, чем при приеме через партийные комиссии; в) поручить т. Гамарнику тщательно проверить на месте дело о Вахромееве; г) поручить Оргбюро отобрать 6300 коммунистов для направления в летные школы»[1301].

Не дожидаясь окончания работы комиссии Я. Гамарника, зампред ОГПУ Г. Ягода подписал приказ № 1129 от 10 апреля 1934 г., в котором особое внимание обратил на необходимость проверки поступающих сигналов о подготовке к бегству сугубо в секретном порядке, не допуская преждевременного оглашения полученных результатов. Именно нарушение данного правила подтолкнуло Вахромеева к перелету в Китай[1302].

На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) от 26 мая 1934 г. по предложению Я. Гамарника было решено, во-первых, категорически запретить особым отделам ОГПУ вызывать и допрашивать командиров и красноармейцев без согласования с комиссаром части, а кроме того, усилить отделы, обслуживающие авиацию, проверенными работниками, снять с работы и запретить службу в особорганах начальнику отдела и уполномоченному по авиаэскадрилье. Указанное решение ОГПУ обязывалось довести до всех особых отделов специальным приказом[1303].

С момента первого рассмотрения вопроса о бегстве Вахромеева, предполагая жесткую реакцию К. Ворошилова и Я. Гамарника, ОГПУ пыталось смягчить обвинительный уклон будущего решения акцентированием того факта, что бегство военнослужащих за границу ранее рассматривалось законом как обычное дезертирство. Поэтому оперативные работники не считали необходимым действовать более осторожно и осмотрительно.

На это отреагировал лично И. Сталин. Он вынес на обсуждение членов Политбюро вопрос «О включении в законы СССР статьи, карающей за измену Родине»[1304].

Все присутствовавшие тогда на заседании, конечно же, поддержали генсека. Необходимые поручения были даны ОГПУ, Наркомюсту и Президиуму ЦИК СССР. Уже 8 июня 1934 г. опросом членов Президиума ЦИК Союза ССР было принято постановление «О дополнении положения о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления) статьями об измене Родине»[1305].

В статье первой устанавливалось, что «измена Родине, то есть действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то: шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу», каралась расстрелом с конфискацией имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на 10 лет. А если эти действия совершали военнослужащие, то никаких смягчающих обстоятельств не предусматривалось. Более того, в пункте 1–3 говорилось: «В случае побега или перелета за границу военнослужащего, совершеннолетние члены его семьи, если они чем-либо способствовали готовящейся или совершенной измене или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей, подлежат наказанию в виде лишения свободы от 5 до 10 лет с конфискацией имущества. Другие совершеннолетние родственники подлежат лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на 5 лет. В случае если кто-либо из военнослужащих знал о готовящейся или совершенной измене, то и их лишали свободы на 10 лет».

10 июля 1934 г. Президиум ЦИК Союза ССР направил указанное постановление во все центральные газеты для опубликования 11 июля[1306].

Здесь следует, на наш взгляд, добавить следующее: ряд ученых-юристов считает постановление ЦИК СССР об ответственности за измену Родине первым актом «большого террора»[1307]. Однако, раскрывая логику вызревания указанного постановления, мы можем утверждать, что его необычайная жесткость вполне укладывалась в тогдашние реалии и являлась попыткой решить единственную задачу: поставить законодательный барьер разраставшемуся и исключительно опасному явлению — бегству советских граждан за границу. Совсем иное значение имело другое Постановление ЦИК Союза ССР — от 1 декабря 1934 г., принятое в связи с убийством С. Кирова. Это действительно был решающий шаг к массовым необоснованным репрессиям.

Организуя работу по защите секретов, в РККА принимались серьезные превентивные меры относительно иностранных граждан или уроженцев других государств, оказавшихся на службе в Красной армии. В начале 1920-х годов данную категорию военнослужащих чекисты рассматривали с точки зрения возможной оптации, то есть принятия либо подтверждения гражданства иностранного государства, включая и возникшие после революции Эстонию, Латвию, Литву, Грузию, Армению и Азербайджан.

Конечно же, это не касалось членов большевистской партии, что особо оговаривалось в соответствующих документах. В одном из запросов ВЧК в конце 1920 г. в Полевой штаб Красной армии содержалось требование немедленно устранить от должностей, связанных с доступом к секретным делам, всех не состоящих в РКП(б) эстонцев, поляков, латышей и финнов[1308].

А таковых в центральном органе управления РККА набралось более 60 человек[1309].

Пример с получившим эстонское гражданство бывшим генералом Д. Лебедевым, работавшим до своего выезда из РСФСР на ответственных постах в Красной армии, подтверждал правильность действий органов госбезопасности. По данным иностранного отдела ВЧК, по прибытии в Таллин он был подробнейшим образом опрошен в эстонском генштабе и выдал достаточно много секретных сведений[1310].

Стремясь получить польское гражданство, на преступный путь встал и бывший генерал, начальник управления по подготовке войск Штаба РККА К. Рыльский. Он установил контакт по данному поводу с дипломатическим представительством Польши в Москве и передавал туда секретные документы. По постановлению ВЧК К. Рыльский был расстрелян за шпионаж в пользу поляков[1311].

Поскольку оптационные комиссии становились в некотором роде центром шпионажа, а условием получения иностранного гражданства зачастую являлось согласие ходатайствующих на проведение разведывательной работы, Коллегия ГПУ приняла решение реализовать имевшиеся материалы на Эстонскую контрольно-оптационную комиссию. После проведенной операции было подготовлено специальное сообщение для газет, которое 13 мая 1922 г. было направлено для опубликования в «Правду» и «Известия ВЦИК»[1312].

В тексте отмечалось, что к шпионской работе сотрудники комиссии привлекли несколько потенциальных оптантов из числа военнослужащих РККА (среди них: Грауэн — профессор Военно-морской академии; Потураев — сотрудник штаба Петроградского военного округа; Лак — помощник начальника штаба Эстонской дивизии; Лехт — бывший начальник штаба Эстонской дивизии и др.)[1313].

Публикацией такого сообщения в ведущих газетах страны чекисты стремились оказать предупредительно-профилактическое воздействие на тех, кто контактирует с оптационными комиссиями также и других стран.

Мы уже приводили выдержки из приказа Реввоенсовета № 372 от 19 июля 1927 г., где указывалось на категорическое запрещение военнослужащим общаться с иностранцами, и прежде всего с сотрудниками разного рода дипломатических и иных представительств в СССР, а тем более решать с ними вопросы выезда за границу. Подобного рода случаи имели место и до издания приказа и, к сожалению, после его вступления в силу. Как правило, в контакт с представителями иностранных государств вступали командиры РККА — выходцы из других стран и зачастую принятые в ряды Красной армии по ходатайству соответствующих секций Коминтерна. Показательным является пример с летчиком-инструктором Научно-испытательного института ВВС РККА Ж. Пуантисом.

Согласно информации, имеющейся в его личном деле в отделе кадров Коминтерна, Ж. Пуантис являлся членом Коммунистической партии Франции с 1923 г. Будучи летчиком французской армии, вел в воинских частях подпольную работу и, опасаясь ареста, дезертировал. В 1925 г. он прибыл в СССР[1314].

Уже будучи в кадрах РККА, Ж. Пуантис вступил в ВКП(б), что дало ему возможность из строевых авиационных частей перевестись по службе в НИИ ВВС и получить допуск к секретным материалам по конструированию и испытаниям новых марок самолетов. Однако чекистов насторожили два факта: во-первых, отказ принять советское гражданство и, во-вторых, регулярная переписка с родными и знакомыми во Франции, что однозначно было зафиксировано французскими спецслужбами. Подозрения еще более усилились, когда осенью 1933 г. Ж. Пуантис, воспользовавшись пребыванием в Москве французской авиационной делегации во главе с бывшим министром Пьером Котом, установил несанкционированный контакт с заместителем последнего и выяснял возможность возвращения на родину. Этот факт послужил для сотрудников Особого отдела ОГПУ основанием к заведению на Ж. Пуантиса оперативного дела «Эмигрант» и организации активной работы по нему. Вскоре выяснилось, что «Эмигрант» собирает разного рода сведения якобы для книги, которую хочет опубликовать во Франции. В условиях начавшегося сближения Москвы и Парижа на антигитлеровской основе, в ОГПУ не приняли решения об аресте Ж. Пуантиса, а решили выяснить реакцию генсека ВКП(б) И. Сталина. 11 января 1935 г. в его секретариат ушла докладная записка с изложением всех обстоятельств данного дела[1315].

Решение И. Сталина было неожиданным. На докладной есть его резолюция: «Пусть уезжает». Это было явно политическое решение, и вопрос о неминуемой утечке информации по ВВС перед руководителем страны в данном случае вообще не стоял.

В качестве общих мер по предотвращению утечки секретных сведений следует рассматривать и постановку чекистами еще в начале 1920-х годов вопроса об обязательном согласовании с особыми отделами кандидатов на замещение должностей, связанных с допуском к закрытой информации, и командировок военнослужащих за границу. Последнее, к сожалению, не дополнялось организацией какого-либо контроля уже в условиях пребывания военнослужащих за рубежом. По крайней мере, найти документы, которые свидетельствовали бы об обратном, нам не удалось. А опасность разглашения секретных сведений командированными и, более того, их вербовки иностранными спецслужбами была весьма велика. В подтверждение этому приведем два примера.

Для размещения военных заказов на фирме «Шнейдер — Крезо» во Францию был направлен сотрудник одного из заказывающих управлений РККА Симонов. По данным иностранного отдела ОГПУ, с самого начала пребывания за границей к нему был подставлен установленный агент разведки банкир Левензон-Левин. В беседах с последним Симонов не только разболтал некоторые известные ему секретные сведения, но даже отвечал на разработанный французским агентом вопросник. Советская разведка добыла указанный вопросник, и выяснилось, что большинство из его 14 пунктов имело прямое или косвенное отношение к РККА[1316].

Скандальная история произошла с командующим Кавказской Краснознаменной армией К. Авксентьевским. В посвященной ему статье в первом томе Военной энциклопедии стыдливо указано, что с 1931 г. он находился в отставке по болезни[1317].

На самом деле он с декабря 1930 г. находился в заграничной командировке в Германии и, занимаясь на высших академических курсах рейхсвера, регулярно пьянствовал. «Поведение Авксентьевского в Берлине было настолько из ряда вон „выдающимся“, — писал наркому К. Ворошилову военный атташе В. Путна, — что, по-видимому, по отношению его необходимы какие-то радикальные меры в целях должной оценки этого поведения»[1318].

В пьяном виде он расконспирировался и в присутствии иностранцев заявлял, что на самом деле он не «Вологодцев» (под этой фамилией он фигурировал на курсах, и на эту фамилию ему был оформлен заграничный паспорт. — A. З.), а советский командарм, что он друг К. Ворошилова. И это только то, что услышал военный атташе, будучи вызванным для успокоения К. Авксентьевского в городскую гостиницу. Имели место случаи, когда он покидал других членов советской группы и отсутствовал по ночам, растратил все выданные на командировку доллары и постоянно требовал дополнительных денежных средств. Понятно, что такое поведение «советского курсанта» не осталось вне поля зрения немецкой разведки и контрразведки. Вполне вероятно, что «слабостями» К. Авксентьевского могли воспользоваться сотрудники спецслужб. Вот что на допросе в НКВД показал К. Шпальке, который являлся куратором от военной разведки рейхсвера всех прибывающих на учебу в Германию лиц начсостава РККА: «…на меня возлагались задачи разведки, а именно: в беседах с командирами Красной армии собирать интересующие генштаб разведывательные сведения о структуре, организации и оснащении советских Вооруженных сил и дислокации частей и военной промышленности; изучение морально-политических настроений и деловых качеств командиров Красной армии и составление характеристик на последних»[1319].

Понятно, что мимо К. Авксентьевского немецкий разведчик пройти не мог.

На основе представленных РВС и ОГПУ докладов поведение командарма, создавшего предпосылки к компрометации одного из направлений тайного советско-германского сотрудничества и утечке секретной информации, рассматривалось на заседаниях Политбюро ЦК ВКП(б) 25 января, 15 марта и 5 апреля 1931 г.[1320]

В итоге К Авксентьевский был уволен с военной службы и получил строгое партийное взыскание.

В области мер по защите секретов в РККА важным и достаточно острым был вопрос о контрразведывательном обеспечении органами ВЧК — ОГПУ деятельности IV (разведывательного) управления штаба Красной армии. Данное направление работы возникло еще в ходе Гражданской войны, когда начальником Регистрационного (разведывательного. — A. З.) управления в сентябре 1919 г. стал бывший начальник особого отдела 3-й армии Т. Самсонов[1321].

Изучив работу центрального аппарата военной разведки и ее фронтовых органов, он пришел к выводу о необходимости более тесного контакта с Особым отделом ВЧК в плане сохранения в секрете конкретных мероприятий, проводимых как в стране, так и за рубежом. А поле для приложения усилий чекистов было, что называется, непаханым. Однако до окончания Гражданской войны многого сделать не удалось, прежде всего из-за перегруженности Особого отдела ВЧК борьбой с контрреволюционным подпольем.

Картина изменилась уже в 1921 г. 20 июня начала свою работу комиссия по проверке Разведупра, назначенная на основе соглашения комиссара Штаба РККА С. Данилова и заместителя председателя ВЧК И. Уншлихта. Председателем комиссии являлся Б. Бортновский — заместитель начальника ИНФО ВЧК[1322].

С точки зрения сохранения секретов комиссия выявила следующие недостатки: агентурный отдел размещался в одном здании с другими отделами, где работали непроверенные сотрудники, многие из которых не были даже членами большевистской партии; посетители Разведупра не учитывались, строгая система их допуска в служебные помещения отсутствовала, и они имели возможность бесконтрольно передвигаться, соприкасаясь с сотрудниками и агентами управления; многие работники, уходя после работы, не закрывали секретные документы в металлические шкафы, оставляя их на столах; не имелось достаточного количества конспиративных квартир для приема агентуры, и эти встречи происходили нередко в здании Разведупра и т. д.[1323]

Комиссия пришла также к выводу, что совершенно необходимо установить внутреннее наблюдение за сотрудниками как самого управления, так и его подчиненных органов. Вопрос о слабости режимных мер в Разведупре был рассмотрен (по результатам работы комиссии) на заседании Коллегии ВЧК 28 июля 1921 г. С докладом выступил руководитель органов госбезопасности Ф. Дзержинский, что свидетельствует о сугубой важности его доклада. Было решено поручить заместителю председателя ВЧК И. Уншлихту, не так давно прибывшему с Западного фронта, где он руководил разведывательной работой, в двухнедельный срок лично ознакомиться с деятельностью Разведупра, пересмотреть его личный состав и агентуру для удаления не внушающих доверия лиц, провести необходимые организационные мероприятия и т. д.[1324]

Необходимые меры были приняты, но самое главное, что взаимодействие ВЧК и Разведупра стало более продуктивным. Начальник управления вводится (не персонально, а по должности. — А. З.) в Коллегию ВЧК с правом решающего голоса[1325].

Уже в начале августа, то есть через несколько дней после комиссии, И. Уншлихту из Разведупра, за подписью его руководителя А. Зейбота, в ВЧК стали поступать конкретные просьбы по усилению режима секретности и конспирации. Так, 8 августа РУ Штаба РККА просило ВЧК принять необходимые меры к выявлению агентов противника в управлении и организовать так называемое внутреннее наблюдение, а говоря чекистским языком, создать сеть осведомителей. С аналогичными предложениями выступил и помощник комиссара Штаба РККА[1326].

А. Зейбот лично беседовал с Ф.Дзержинским по вопросу организации общежития для сотрудников Разведупра, где за ними было бы легче наблюдать. Это предложение имело и положительные, и отрицательные стороны с точки зрения конспирации, поэтому принятие решения по данному вопросу в ВЧК посчитали нужным отложить. Зато чекисты сосредоточились на одном из самых неблагополучных аппаратов Разведупра — разведотделе штаба войск Украины и Крыма и совместно с представителями от А. Зейбота занялись детальным изучением состояния дел.

Непосредственным поводом к проверке стали заявление в ЦК РКП(б) и в ВЧК от бывшего сотрудника военной разведки на Украине И. Визгирда и материалы следствия Всеукраинской ЧК по делу заведующего пунктами переправ (ПРП) на советско-румынской границе некоего Лихого Барбалата, бывшего до революции маклером, а при Врангеле работавшего в контрразведке белых[1327].

Проверка разведотдела штаба войск Украины и Крыма выявила серьезные нарушения в обеспечении режима секретности и факты хищения государственных средств. В результате начальника отдела Б. Северного (Юзефовича) сняли с занимаемой должности и уволили из рядов РККА[1328].

В ходе работы комиссии выяснилось, что следует формализовать в виде соответствующего приказа взаимодействие аппаратов Разведупра и органов ГПУ. Проект такого приказа подготовил заместитель начальника военной разведки, бывший начальник особого отдела ВЧК по 15-й армии Западного фронта Я. Берзин. При согласовании текста приказа заместитель председателя ГПУ И. Уншлихт предложил дополнить его рядом пунктов, включая и следующий: «Во избежание проникновения агентов противника в нашу разведку, разведывательным органам принять меры к регулярной проверке своих агентов контрразведывательными органами ГПУ и особыми отделами»[1329].

А в конце 1922 г. И. Уншлихт предложил председателю РВСР Л. Троцкому слить агентурные аппараты Иностранного отдела ГПУ и Разведупра[1330].

Судя по дальнейшему развитию событий, этот план Л. Троцкий не принял, а в 1924 г. произошло разделение совместных резидентур за границей на самостоятельные чекистские и разведупровские, причем в задачу первых входило ограждение структур военной разведки от проникновения контрразведывательных и политических органов иностранных государств в аппарат и агентурную сеть «соседей» (РУ Штаба РККА — A. З.).

Органы ГПУ — ОГПУ, прежде всего их особые отделы, регулярно проверяя соблюдение режима секретности в Разведывательном управлении, к сожалению, выявляли в нем, так же как и в других подразделениях военного ведомства, много недостатков, способных привести к печальным последствиям. Здесь уместно привести фрагмент из протокола допроса бывшего сотрудника Разведупра И. Анисимова. Вот как он обрисовал ситуацию с соблюдением режимных мер в 1932 г.: «При царящих в то время порядках в Разведуправлении подобные явления, когда сотрудник, не имеющий никакого отношения и служебного касательства к данному сектору, бесцеремонно рассматривал совершенно секретные материалы этого сектора (сотрудник РУ имел возможность попросить материалы другого отдела. — A. З.), считались явлением нормальным… В то время у большинства секторов даже не было сейфов, и материалы хранились в шкафах или старых денежных ящиках, опечатывать которые часто забывали, а если и опечатывали, то ключи и печать держались в незапертом ящике стола»[1331].

По словам И. Анисимова, жесткие требования к соблюдению режимных мер стали твердо насаждаться только в начале 1935 г.

Безусловно, что указанные нарушения могли привести и приводили к утечке секретной информации. По крайней мере, в материалах 2-го отдела польского генштаба, хранящихся в РГВА, имеется тому подтверждение. Несколько конфиденциальных документов за подписью начальника Разведупра оказались в распоряжении польской разведки, и проработка их позволяла выйти на некоторых агентов советской военной разведки в Варшаве[1332].

Чекисты неоднократно выявляли факты разглашения сотрудниками Разведупра закрытой информации. Так, в справке Особого отдела ОГПУ за 1928 г. указано, что сотрудник РУ Бессонов рассказывает другим военнослужащим, не имеющим отношения к разведке, о спецкомандировках[1333].

Полностью расшифровал перед иностранными гражданами свое предстоящее участие в спецмероприятиях в Северном Китае помощник начальника 4-го отдела IV (разведывательного. — A. З.) Управления Малышев. При этом разгласил, что едет в командировку вместе с секретным сотрудником разведки, немцем по национальности, «Августом»[1334].

О подобного рода фактах Особый отдел ОГПУ незамедлительно информировал руководство Наркомата по военным и морским делам для принятия необходимых мер.

Вместе с тем чекисты в ходе работы по оперативному обеспечению безопасного функционирования Разведупра с конца 1920-х годов концентрировались на вопросе ограждения его структур от проникновения агентуры противника. За границей эту задачу решал Иностранный, а в СССР — Особый и Контрразведывательный отделы ОГПУ[1335].

Как отмечают исследователи истории советской военной разведки А. Колпакиди и Д. Прохоров, на рубеже 1920-1930-х годов, ввиду некоторой самоуспокоенности руководства и отсутствия жесткого контроля за действиями агентуры, началась целая череда провалов[1336].

Один из них произошел в Вене в 1932 г., когда австрийская контрразведка задержала в момент встречи нелегального резидента разведупра К. Басова («Аболтынь») и еще троих агентов. Обстоятельства провала вызвали сомнения в действиях помощника резидента В. Дидушка («Франц»). При проработке вопроса выяснилось, что он имел контакты с агентом немецкой разведки Гессленгом и его шефом из секции борьбы со шпионажем Абвера капитаном Протце и даже использовал эти связи для освобождения резидента Басова. Введенный в проверку агент ИНО ОГПУ Р. Бирк («А/218», он же «Иван») дал информацию, укрепившую сомнения чекистов[1337].

Поэтому по просьбе ОГПУ руководитель Разведупра Я. Берзин вызвал В. Дидушка в Москву, где тот был немедленно арестован Особым отделом. Причастность его к провалу резидента не подтверждалась, однако выяснился вопиющий факт: он обменивался с представителями Абвера агентурной информацией по Польше и некоторым другим вопросам, зная о категорическом запрещении подобных действий со стороны своего московского руководства.

В ходе оперативных и следственных мероприятий удалось также установить контакты В. Дидушка с украинскими националистами, о чем он тоже в полном объеме не сообщал в центр. Обо всем этом ОГПУ доложило в ЦК ВКП(б), и на основании полученной санкции 22 сентября 1932 г. В. Дидушок был приговорен Коллегией ОГПУ к высшей мере наказания с заменой 10 годами заключения в концлагере.

Касаясь означенного решения, следует разъяснить, что рассмотрение дел о должностных преступлениях сотрудников Разведывательного управления Штаба РККА и его органов по делам той же категории во внесудебном порядке существовало еще с мая 1923 г. Тогда по настоятельному ходатайству ОГПУ Президиум ВЦИК принял соответствующее постановление. Мотивация чекистов была проста: не допустить в открытом судебном заседании разглашения секретной информации о деятельности военной разведки[1338].

В 1933 г. происходит еще один крупный провал, на сей раз в Германии. В руках немецкой политической полиции оказался некто Юлиус Троссин. Как выяснили, в том числе и в ходе допросов, берлинские контрразведчики, Ю. Троссин был активным членом германской компартии и по линии Коминтерна был рекомендован Разведупру для использования в качестве руководителя линий связи. Он выдал способы деятельности и людей, связывающих ряд нелегальных резидентур в Америке, Румынии, Эстонии, Англии и Финляндии[1339].

Первоначально о предательстве Ю. Троссина в военной разведке не знали. Агент неожиданно появился в СССР (по голландскому паспорту) 22 июля 1933 г. и вышел на контакт с одним из командиров РККА, который когда-то занимался его подготовкой. Этот военнослужащий оказался секретным сотрудником ОГПУ и незамедлительно сообщил своим кураторам о «голландце» и возникших подозрениях относительно возможной перевербовки Ю. Троссина немецкой контрразведкой. По согласованию с руководством разведки Особый отдел ОГПУ арестовал прибывшего нелегала, и тот, на первом же допросе сознавшись в предательстве, дал полную картину произошедшего провала и рассказал о задании выявить в СССР других сотрудников и агентов Разведупра, работающих на немецком направлении. Свое предательство Ю. Троссин оправдывал избиениями, которым он подвергся в гестапо. Коллегия ОГПУ рассмотрела дело Ю. Троссина и приговорила его к 10 годам заключения в концлагере[1340].

В марте 1933 г. особый отдел ОГПУ направил наркому К. Ворошилову спецсообщение, где отмечался факт разоблачения агентов финской разведки и политической полиции из числа сотрудников 4-го (разведывательного. — A. З.) отдела штаба ЛВО. Чекисты установили, что серьезные провалы агентуры отдела в Финляндии произошли из-за руководителя разведывательной переправы (ПРП), через которую шла связь с четырьмя резидентурами на финской стороне[1341].

Куратор всех других переправ 4-го отдела штаба ЛВО Утриайнен также был изобличен в шпионаже и выдаче финской полиции ряда агентов[1342].

Еще через год заместитель председателя ОГПУ Г. Ягода направил И. Сталину докладную записку относительно начальника отдела внешних отношений РККА В. Смагина. У чекистов и военного атташе в Японии В. Примакова возникли подозрения о возможном сотрудничестве В. Смагина с японской разведкой еще со времени работы того помощником военного атташе при полпредстве СССР в Японии. Путем анализа имеющейся информации Особый отдел ОГПУ предположил, что утечка к японским военным дипломатам закрытой информации РККА по ряду вопросов связана именно со Смагиным. Поэтому чекисты предложили И. Сталину решить вопрос об отстранении подозреваемого от работы в военной разведке, лишив его тем самым возможности легально общаться с иностранцами, и в этих условиях провести интенсивную проверку. И. Сталин поддержал такой вариант[1343].

Как утверждают исследователи истории советской военной разведки, чекисты Украины и Белоруссии также имели информацию, дававшую основание подозревать в работе на противника некоторых сотрудников и агентов 4-х отделов штабов УВО и БВО. Однако руководители этих аппаратов игнорировали предупреждения сотрудников органов госбезопасности, и в результате произошли провалы в Польше и Румынии[1344].

Понятно, что разведка — дело очень сложное, и никто не гарантирован от поражений, но такого количества и таких масштабных провалов, которые произошли в 1932–1934 гг., не было, пожалуй, за всю историю советской военной разведки.

Основываясь на обобщенных материалах Особого отдела ОГПУ, Политбюро ЦК ВКП(б) решило рассмотреть вопрос о работе IV управления РККА на своем заседании 20 мая 1934 г.[1345]

Шесть дней заняла подготовка специального постановления, и 26 мая оно было принято. Согласно этому документу, система построения агентурной сети Разведупра признавалась неправильной, произошедшие провалы доказывали недостаточно тщательный подбор и слабую подготовку кадров. В пункте третьем отмечалось, что агентурная работа IV управления плохо увязана с работой Особого и Иностранного отделов ОГПУ, вследствие чего возникали недоразумения между аппаратами и инциденты между отдельными работниками. Критике подвергся начальник военной разведки Я. Берзин. Для устранения вскрытых недостатков члены Политбюро решили: 1) выделить IV управление из Штаба РККА и подчинить непосредственно наркому по военным и морским делам К. Ворошилову; 2) создать специальную разведшколу, которую укомплектовать проверенными через ОГПУ лицами комсостава; 3) для большей увязки работы IV управления с Особым и Иностранным отделами ОГПУ создать постоянную комиссию из начальников указанных органов, а также назначить начальника ИНО ОГПУ А. Артузова заместителем начальника IV управления, обязав его большую часть времени отдавать работе в военной разведке[1346].

Итак, рассмотрев наиболее часто встречающиеся явления в области работы органов госбезопасности по защите секретных сведений об РККА, составляющих военную и государственную тайну, а также оценивая некоторые итоги практической реализации общепредупредительных мер, включая и участие чекистов в создании и поддержании административно-правовых режимов, мы получили основания для следующих выводов.

Во-первых, до окончания Гражданской войны ни военные, ни сотрудники ВЧК не выработали приемлемых определений таких понятий, как «шпионаж» и «тайна», поэтому трактовали их достаточно произвольно. В послевоенный период, когда прекратились боевые действия, войска получили относительно стабильную дислокацию, появились границы и в стране начали действовать дипломатические и иные представительства иностранных государств, возникла крайняя необходимость для осуществления правоприменительной практики в административной и уголовной сфере, в четком определении этих базовых понятий. Первый шаг в данном направлении был сделан бывшим офицером Н. Какуриным, выпустившим специальную брошюру. Позднее последовали нормативные акты высших законодательных и исполнительных структур. Здесь наиболее важным было постановление ЦИК и СНК Союза ССР «О шпионаже» и «Перечень сведений, отнесенных к охраняемой военной и государственной тайне». Указанный перечень неоднократно изменялся и дополнялся в зависимости от обстановки. Инициаторами этого выступали как чекисты, так и военные. Однако практика показала необходимость самостоятельного принятия решения о том, что следует засекречивать, в каждом ведомстве.

Во-вторых, уже к середине 1920-х годов сложилось понимание, что военные власти должны принимать меры к охране секретных сведений, а сотрудники органов госбезопасности защищать их, используя свои специфические методы, включая выявление узких мест и нарушений секретного делопроизводства и иных режимных мер. Одним из основных методов реализации полученной информации по указанному направлению является информирование командования и последующий контроль за полнотой и эффективностью принятых мер. Сюда же можно отнести самостоятельное либо совместно с командованием и военной прокуратурой проведение расследований фактов утраты важных документов и разглашения секретной информации.

В-третьих, в общей системе общепредупредительных мер значительное внимание уделялось в исследуемый период борьбе с бегством военнослужащих за границу, пресечению несанкционированных контактов с иностранцами, ограждению от вербовочных подходов со стороны иностранных спецслужб. Эта работа стала особенно актуальной в конце 1920-х — начале 1930-х годов с учетом резких изменений во внутриполитической обстановке и все большей вероятности агрессивных действий извне.

В-четвертых, одним из наиболее важных и одновременно сложных участков, где следовало защищать секреты, являлись органы военной разведки в центре и на местах. Острота данной работы определялась конспиративным характером разведдеятельности, допущением сотрудниками разведки тех или иных нарушений, приводящих к утечке защищаемой информации в условиях пребывания за границей, что, безусловно, затрудняло обнаружение соответствующих фактов, а следовательно, и предотвращение наступления негативных последствий. На процессе оперативного обеспечения аппаратов военной разведки сказывалось имевшее место ведомственное соперничество между Разведупром и Иностранным отделом ВЧК — ОГПУ.


§ 4. Оказание органами ВЧК — ОГПУ помощи командованию в проведении военной реформы и реализации 1-й военной пятилетки | Органы государственной безопасности и Красная армия: Деятельность органов ВЧК - ОГПУ по обеспечению безопасности РККА (1921–1934) | Заключение