home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Мертвая хватка невидимого



Ким Ньюмен – автор знаменитых романов "Ночной мэр" ("Thе Night Mayor"), "Anno Dracula", "Кроваво-красный барон" ("The Bloody Red Baron"), "Дракула ча-ча-ча" ("Dracula Cha Cha Cha") (также известный как "Суд слез. Anno Dracula, 1959" ("Judgment of Tears: Anno Dracula", 1959)), "Лотерея жизни" ("Life's Lottery") и ряда других книг. Его рассказы представлены в сборниках ""Необыкновенный доктор Тень" и другие рассказы" ("The Original Dr. Shade and Other Stories"), "Знаменитые чудовища" ("Famous Monsters"), "Семь звезд" ("Seven Stars"), "Непростительные истории" ("Unforgivable Stories"), "Там, где похоронены тела" ("Where the Bodies Are Buried"), "Мертвые ходят быстро" ("Dead Travel Fast") и "Человек из клуба "Диоген"" ("The Man from the Diogenes Club").

Обладатель премии Брэма Стокера, присуждаемой Ассоциацией писателей жанра хоррор (Honor Writers Association), Британской премии научной фантастики, Британской премии фэнтези, премии "Дети ночи" (Children of the Night Award), премии Лорда Рутвена и дважды лауреат премии Международной гильдии критиков жанра хоррор (International Honor Guild Award), Ким Ньюмен также написал и выпустил несколько документальных работ, в том числе "Хоррор. 100 лучших книг" ("Horror: 100 Best Books") и "Хоррор. Еще 100 лучших книг" ("Honor: Another 100 Best Books") (обе в соавторстве со Стивеном Джонсом).

"Ныне покойный Чарльз Грант, оставивший после себя обширное литературное наследие, написал три книги: "Долгая ночь могилы" ("The Long Night of the Grave"), "Тихий шепот мертвеца" ("The Soft Whisper of the Dead") и "Заунывный плач луны" ("The Dark Cry of the Moon"), как дань классическим голливудским фильмам ужасов, которые он очень любил, – рассказывает Ньюмен. – Это романы о том, как сначала мумия, а затем вампир и оборотень объявляются на небольшой станции Оксран (этот городок упоминается во многих произведениях Чарли) и терроризируют потомственных полицейских, представителей нескольких поколений одной семьи. И вот, когда меня попросили написать рассказ для антологии в память о Чарли, мне почему-то сразу вспомнились эти короткие, забавные и необычайно остроумные романы, так что я решил отдать должное этой части его наследия.

Когда все три произведения были опубликованы впервые, Чарли заявил, что стремился избежать интроспективного подхода, популярного в те времена в жанре хоррор, и вернулся к идее, что вампиры, оборотни и прочие потусторонние твари – мерзкие ублюдки. Мой рассказ – это своеобразный постскриптум к трилогии Гранта, а в качестве героя выступает один из самых заметных монстров студии "Universal".

Теперь, когда нашего любимого, талантливого и замечательного Чарли больше нет с нами, история приобретает меланхолический оттенок. Я написал этот рассказ, когда мне было уже за сорок и трагедии, пережитые в молодости, заставили свыкнуться с мыслью, что люди, которых мы любим, не всегда будут рядом. К тому времени я, как и многие, уже перенес целый ряд утрат: потерял своих родителей, нескольких друзей, коллег, в том числе ровесников. Вот почему это рассказ-размышление обо всем, что проходит, а не только история о монстре, хотя, без сомнения, монстр здесь один из самых ужасных.

В заключение хочу признаться, что придумать название в духе тех, которые давал своим произведениям Чарли (да еще по той же грамматической модели), для меня оказалось едва ли не сложнее, чем написать сам рассказ".


Осень клонилась к зиме, млела от ее леденящих поцелуев; был самый конец ноября, дни стояли холодные и сумрачные, светло становилось буквально на несколько часов, а потом на город снова опускалась непроглядная тьма. Последние ржавые листья, чудом избежавшие метел дворников, вмерзали в лужи и с треском крошились под торопливыми шагами прохожих.

К концу осени пальцы у него на ногах окончательно онемели. Но зато они перестали ныть, а вот все остальное тело беспокоило постоянно: болели кости, суставы и даже мышцы лица. Болело вообще все, что только могло болеть, причем все разом.

И, как говорится, ничего тут не поделаешь, инспектор Стоктон, старость не радость. Вернее, так – у старости особые радости: смог помочиться с утра в горшок самостоятельно – считай, день удался. Инспектор Стоктон был так стар, что тот парень, который занял инспекторский пост после его отставки, успел, в свою очередь, уйти в отставку и даже умереть. Стоктон понятия не имел о том, кто занимает его должность сейчас, да ему и не было до этого дела, уж очень давно он ушел из полиции. Он только знал наверняка, что в дорожной полиции есть кто-то с такой же фамилией, как у него: значит, на нем полицейская династия не прервется. Эта мысль его успокаивала. Ведь Стоктоны работали в полиции этого округа штата Коннектикут с черт-те знает каких времен. И с какой только чертовщиной им не приходилось иметь дел! Нечистая сила предпочитала добираться до города железнодорожным транспортом, и прибывавшие поезда нужно было постоянно контролировать.

Поэтому инспектор Стоктон проводил на вокзале столько времени. Каждое утро он шел на станцию, как на работу, и, если на улице было тепло, выбирал себе какую-нибудь тихую лавочку на платформе и вел наблюдение, а осенью и зимой заходил в зал ожидания, подсаживался к печке и часами смотрел на прибывающие поезда. Он знал, что большинство местных жителей жалеют его: думают, бедному старику некуда податься, не с кем поговорить, вот он и приходит сюда каждый день, чтобы хоть как-то скрасить свое одиночество. Некоторые особо добросердечные люди даже останавливались поболтать с ним, делились местными новостями, пересказывал и телесериалы, о которых он не имел ни малейшего представления (особенно часто поминались какие-то "Секретные материалы").

Стоктон был так стар, что многие из тех, кто, по его мнению, перебрался в город совсем недавно, на самом деле уже успели прожить здесь несколько десятков лет, а он между тем продолжал считать их "вновь прибывшими" и никак не мог запомнить их имен. Его интересовали "переселенцы" несколько иного рода. Те, о ком, в свою очередь, жители города предпочитали не вспоминать. Необъяснимое всегда пугает, и ради собственного спокойствия люди готовы обманывать себя, считая странные и страшные явления, с которыми им пришлось столкнуться, обманом зрения или плодом воображения. При свете дня легче всего призвать на помощь здравый смысл и убедить себя и всех вокруг в том, что случившееся ночью есть не более чем кошмарный сон.

Вот уже долгое время город спал спокойно, пора кошмаров, казалось, миновала. Но Стоктон знал, что это не так. Те, за кем он охотится, не глупее его. Они умеют ждать. Они никуда не спешат. Они знают, что в конце концов обязательно доберутся до него, завладеют этим городком, этой станцией – всем!

И что потом?

– Здравствуйте? – приветствовала его Айрин, дочь начальника станции.

У нее была милая манера произносить все реплики с вопросительной интонацией. Так что "Здравствуйте" в ее исполнении походило на удивленное "Здравствуете? Неужели до сих пор здравствуете?"

– Вроде того, – ответил он.

Все и впрямь было вроде того. По крайней мере, возражать Айрин он не собирался.

Девушка принесла ведерко с углем, насыпала в топку иссиня-черных угольков поверх вчерашней серой золы. Вскоре угольки зарделись, и она закрыла заслонку. Эта печка в зале ожидания обогревала служащих станции и пассажиров задолго до того, как Айрин появилась на свет. Огонь в топке не гас самыми долгими зимними ночами. Казалось, никто из местных не видел в этом ничего странного. Между тем Стоктон точно знал, что на этой станции очень много странного и нет ничего случайного.

На Айрин были по тертые джинсы, клетчатая рубашка и ботинки на толстой подошве. Она всегда заплетала волосы в две косы, этакая вечная школьница. Пожалуй, Айрин была довольно хорошенькая, Стоктону хотелось верить, что кто-нибудь из ее сверстников в конце концов это тоже заметит. А под венцом небось на вопрос священника: "Берешь ли ты, Айрин, этого мужчину в законные мужья?" – красавица вместо торжественного "да!" прямо перед алтарем задастся очередным вопросом "да?". То-то будет потеха!

Стоктона эта мысль изрядно развеселила.

Между тем время для шуток было не самое подходящее. С минуты на минуту ожидалось прибытие поезда, который но расписанию значился в 7.12. Обычная пригородная электричка, полная всякого рабочего люда, который едет в город на свои заводы-фабрики или в офисы. Так, ничего особенного. Поезд шел с севера на юг через весь штат, и на этой станции с него обычно никто не сходил. Следующий поезд, в 7.32, мог оказаться гораздо опаснее: это был последний вчерашний поезд, который прошлой ночью проследовал в сторону столицы, а сейчас возвращался оттуда на узловую станцию. Его пассажирами становились те, кому не обязательно было проводить целый рабочий день в городе: туристы, отдыхающие, богема, старики и домохозяйки.

Поезд в 7.12 был, как всегда, полупустой. На станции никто не вышел. Но Стоктон точно знал, что поезд в 7.32 опасен, ведь это нью-йоркский поезд, а именно из столицы на их станцию обычно прибывает всякая нечисть. Его всегда интересовало, почему эти твари так рвутся сюда: жили бы и жили себе спокойно в каком-нибудь мегаполисе, и никто бы их там не замечал и не трогал – все-таки "город контрастов", что с него взять. А тут разве спрячешься? Будь ты хоть тысячу раз осторожен, от зорких взглядов скучающих деревенских обывателей все равно не укрыться. В Нью-Йорке, в каком-нибудь строительном котловане, вполне может дожить до глубокой старости какой-нибудь чудовищных размеров осьминог, что уж там говорить о полуневидимых мертвецах или упырях, которые при необходимости способны легко прикинуться кучей мусора или бесследно раствориться во мраке темной подворотни.

Стоктон вдруг почувствовал, что сегодня непременно что-нибудь произойдет.

Ему словно кто-то сказал об этом, и теперь он был уверен, что все так и будет, – так пожилые люди безошибочно предсказывают погоду. К старости Стоктон научился понимать знаки, научился чувствовать опасность. Накануне каждого очередного поединка с нечистью у него начинали ныть раны, полученные в прошлых сражениях. Вот и сейчас он нисколько не сомневался: враг где-то совсем близко.

Стоктон был не единственным, кто умел чувствовать опасность и противостоять ей. Когда-то у него были соратники и единомышленники, но все они уже умерли. Их дети напрочь отказывались верить в небылицы, ничего не хотели видеть и слышать. Все это неправда! Этого не может быть! Не здесь! Не с нами! Если кто-нибудь еще об этом узнает, цены на местную недвижимость могут резко упасть. Кому это надо? Тут и других проблем хватает, настоящих проблем: в сегодняшнем мире столько реальных ужасов и зла, что дедовские страшилки никого не пугают. Пусть старики рассказывают свои байки, если им так хочется. Вот только кто их теперь станет слушать?

Стоктон все понимал и не обижался. Дети и есть дети.

Милые, наивные дети.

– Кофе?

Кажется, в кои-то веки Айрин на самом деле задала вопрос.

– Спасибо, Айрин, не откажусь.

У Айрин была отличная, совсем новая кофеварка. Ее отец тоже очень любил кофе и варил его с тем же постоянством, с каким топил свою негасимую печку, предпочитая, правда, в отличие от дочери, при приготовлении любимого напитка пользоваться старой как мир туркой. Айрин положила конец этой вековой традиции – безжалостно выбросила турку, много лет служившую ее семейству верой и правдой, и на собственные деньги купила новомодную электрическую кофеварку.

Стоктон попробовал кофе. Вкус оказался непривычный.

– С добавлением лесных орехов и рома? – пояснила Айрин очередным вопросом, заметив недоуменный вид старика.

Будь это на самом деле вопрос, он, не раздумывая, ответил бы: "Нет, спасибо! Лучше просто кофе", однако в данных обстоятельствах ничего уже было не поделать.

Должно быть, кто-то из пассажиров привез сюда из столицы эту странную моду на всякие пищевые добавки. И все тут же принялись портить кофе дурацкими наполнителями. Стоктона же никто не мог переубедить в том, что даже в картофельные чипсы не стоит класть ничего, кроме соли. Он с неизменным подозрением относился ко всем новинкам, кричащим брендам, рекламным акциям и прочей чепухе. Ему было не до того.

Зато кофе был горячий. И на том спасибо.

Да и кофейный вкус все-таки смутно угадывался. Что тоже было приятно.

Айрин ушла куда-то по своим делам. Стоктон вдруг понял, что ее отец уже довольно давно не появляется на станции: наверное, передал ей все дела и теперь Айрин – начальник станции (или, точнее, начальница). Без устали разглядывая прибывающие поезда, Стоктон, похоже, умудрился в очередной раз упустить то, что произошло у него под самым носом. Айрин выросла и унаследовала должность отца – и что особенного в том, что она женщина? Предпоследним начальником полиции тоже была женщина, и всех это вполне устраивало. Говорят, правда, форма тех времен, состоявшая из мешковатой войлочной шинели и фуражки, похожей на бейсбольную кепку, сидела на ней так себе – бедняжка выглядела в ней как ребенок, которого незадачливые родители зачем-то нарядили полицейским на школьный маскарад. Зато в те времена, говорят, на станции было очень спокойно. Стоктона всегда интересовало, что стала бы делать эта начальница полиции, если бы при ее руководстве начали твориться вещи вроде тех, с которыми столкнулся он и его семья.

Непроизвольно, одно за другим, начали оживать воспоминания.

Давно забытые имена. Древние проклятия, тотемы, символы, знаки.

На любую букву.

Вампир. Вервольф. Вурдалак.

И далее в алфавитном порядке.

Луна. Могила. Нечисть.

А что сейчас? Скукота, тишь да благодать. По ночам даже по телевизору смотреть нечего, сплошная реклама: ведущие телемагазина всё надеются убедить кого-нибудь из жертв бессонницы купить велотренажер или терку.

То ли дело двадцать лет назад. Стоктон вспомнил, как однажды вечером он стоял и наблюдал за носильщиками, разгружающими багажный вагон: ему, в те времена еще довольно молодому полицейскому, сразу не понравился один ящик. Стоктон тогда подумал: "Когда же это наконец кончится?" За ящиком нужно было проследить. Стоктон точно знал, что там внутри.

Чудовище. Очередное самое настоящее чудовище.

Ящик доставили в дом доктора Стоуна, который жил неподалеку под именем Эллиса Айленда, скрывая от местных жителей свое весьма и весьма темное прошлое. В подвале его особняка находилась небольшая лаборатория – именно туда рабочие внесли ящик. Когда тварь вырвалась наружу, проводка в доме не выдержала – замкнуло так сильно, что без электричества остался едва ли не весь округ. Стоктон и его люди попытались помочь доктору и остановить чудовище, но, к их удивлению, доктор бросился на защиту этой ужасной твари. Он все повторял, что это его детище. Сейчас останки доктора Стоуна догнивают на дне реки, куда его уволок в своих огромных лапах смертельно раненный монстр.

Та тварь была и впрямь огромна. После ее гибели многие из посвященных считали, что это было самое последнее чудовище, что им наконец удалось окончательно победить силы тьмы. Только Стоктон знал наверняка, что война со злом не закончилась.

Она вообще никогда не закончится.

В жизни все совсем как в нелюбимых им сериалах.

У любой истории есть продолжение.

Эти твари никогда не оставляют улик. Люди пропадают бесследно – ни трупов, ни крови. Разве что на месте преступления иногда находят какую-то странную шерсть, кости, грязь непонятного происхождения. Но что этим докажешь? А сценарии для дальнейшего развития сюжета могут быть самые разные: допустим, монстр укусит человека и заразит его или породит потомство, или какой-нибудь любопытный найдет древний пергамент и прочтет вслух заклинание, или ученые случайно сделают открытие, которое будет иметь самые непредсказуемые и разрушительные последствия.

И тогда зло вернется.

Оно вот-вот будет здесь. С минуты на минуту. И снова все повторится.

Вампир. Вервольф. Вурдалак.

Один другого краше – отличная команда. Встретишь любого – век не забудешь.

А ведь являлись на станцию твари и поменьше. Некоторые были тут просто проездом, другие оставались и даже жили на станции некоторое время, пока не давали о себе знать. А уж тогда Стоктон разбирался с ними по-свойски.

Старый полицейский помнил их всех до одного. Помнил Человека-Рыбу, сбежавшего из исследовательского института в 1956 году и приехавшего к ним на станцию: бедняга задыхался – его жабры были приспособлены только для жизни в теплой воде. Совсем обезумев от атмосферного кислорода, несчастный бросился к озеру, в отчаянии нырнул в прорубь да так и сгинул. Еще Стоктон помнил Безумный Мозг, случайно реанимированный хирургом-инвалидом и поработивший своего спасителя: бурая масса лежала в банке, изредка шипела и шевелилась, вокруг мигали какие-то лампочки, вспыхивали искры – это Мозг отдавал своему слуге приказания: сначала простые – смотреть, есть, говорить, потом более сложные – душить, резать, убивать. Помнил Стоктон и шансонье, работавшего в одном местном ресторанчике, того самого, который, как впоследствии выяснилось, был точной копией своей прапрабабушки и умел так чисто брать верхние ноты, что зрители впадали в бурный восторг, но почему-то сразу после концерта стремительно старели. А как-то раз в город прибыл хищной наружности китаец: у него было много-много немых слуг, которые не расставались с боевыми топориками, и еще огромный террариум, где жили всякие экзотические ядовитые твари.

Да разве все упомнишь: как-то по весне в центральном парке кучи прошлогодних листьев и перегноя завели обыкновение превращаться в человекоподобные существа, довольно страшные, неприятно пахнущие и к тому же злобные и опасные. А неподалеку от станции однажды поселилась одна странная семья – с виду довольно милые люди, голубоглазые и симпатичные, добропорядочные христиане, вот только говорили они всегда очень монотонно и держались особняком. В придачу к этому, как потом выяснилось, все они могли читать мысли друг друга: можно было, например, что-нибудь сказать их детям, а их родители, находившиеся в тот момент на расстоянии многих миль от станции, сразу же об этом узнавали. Еще как-то в город прибыл бродячий цирк, директор которого был противоестественно высок и противоестественно умен. А однажды летом местные жители еженощно видели в небе странные огни – в то лето в округе вымер почти весь скот. А еще какие-то горе-ученые решили устроить лабораторию в заброшенном доме на окраине – и, разумеется, научные эксперименты имели не самые приятные последствия. Потом на улицах появилась банда байкеров: лица их имели странный землистый оттенок, а пальцы постоянно выстукивали ритмы рок-хитов. Любимым их развлечением было нападать на бистро, располагавшееся на месте забегаловки, в которой в 1965 году полицейские устроили на них засаду и изрядно потрепали. Стоктону тогда казалось, что эти рокеры-демоны материализовались из звуков популярных в те годы громких и агрессивных песен, которые так нравились подросткам.

Среди врагов Стоктона был и убийца-меломан, страдавший от акромегалии и фанатично обожавший игру одной слепой пианистки. Стоило, однако, кому-либо из ее преподавателей музыки построже заговорить с ней на занятии, как на следующий день его находили где-нибудь со сломанным позвоночником. Был и еще один эстет-экстремал, обожавший живопись, – он полагал, что настоящие шедевры можно рисовать, только если его натурщики и натурщицы молоды, прекрасны и… мертвы. Были еще какие-то привидения в саванах, интриговавшие друг против друга по поводу не то неполученного, не то недополученного при жизни наследства. А еще был заезжий провидец с горящим взором, поражавший всех своими телепатическими способностями. Случилось так, что на консилиуме в какой-то далекой стране несколько профессоров позволили себе усомниться в его таланте, и вскоре все как один умерли при весьма загадочных обстоятельствах, причем у самого провидца оказалось железное алиби: сотни людей в те дни видели его на концертах и сеансах магии на другом конце света, в их тихом городке.

С большинством этих злодейских тварей Стоктон сумел расправиться: разумеется, делал он все это как можно тише и незаметнее. Огласка в таких делах ни к чему. Из подшивок местной газеты, хранившихся в библиотеке, предусмотрительно выстригались имевшие отношение к подобным происшествиям статьи, репортажи, некрологи – иногда от целых номеров оставалась только рубрика "Прогноз погоды". Листая в свое время эти подшивки, Стоктон с удивлением обнаружил, что в одном номере за 1908 год вырезан даже "Прогноз погоды": видимо, в нем содержалась какая-то опасная информация, которую необходимо было скрыть.

Гудок отбывающего поезда прервал его воспоминания.

Электричка, которая прибыла на станцию в 7.12, теперь отправлялась дальше, в Нью-Йорк.

Стоктон не видел толком, кто садился в поезд, – в общем, оно было и не важно. Его только встревожил тот факт, что он слишком увлекся своими воспоминаниями и на миг утратил бдительность. Прежние ужасные истории вдруг ожили и поглотили его сознание. Разум оказался один на один с целой толпой монстров, которых довелось встретить Стоктону за его долгую, полную необычайных событий жизнь.

А сейчас ему нужно сосредоточиться.

Уже 7.32 – вот-вот прибудет следующий поезд.

Тот самый. Нехороший, опасный поезд.

Стоктон снова должен всех спасти. Чтобы когда-нибудь местные жители наконец поняли, сколько он для них сделал. Чтобы вспомнили байки, которые слышали о нем и его семье от своих родителей, бабушек и дедушек. Чтобы поверили в то, что все это правда! Когда-нибудь они обязательно все поймут и будут благодарны ему за то, что он хранил их покой. Старик Стоктон до сих пор еще кое на что годен: например, местным может очень понадобиться его совет и помощь. Конечно, он уже стар и слаб, ему не удержать винтовку, не отправиться в погоню, но он в здравом уме и трезвой памяти. И он много всего знает и помнит.

Жертв, конечно, как всегда, не избежать. Но тут уж ничего не поделаешь. Пока кто-нибудь не умрет, люди не задумаются над происходящим, не захотят слушать старика Стоктона. И эти жертвы обычно ужасны. Смерть жестокая и странная. Смерть при невыясненных обстоятельствах. Следы зубов на белоснежной шее обескровленной женщины. Детское тело, разорванное в клочья каким-то неведомым хищником, исхитрившимся к тому же вытатуировать на уцелевших участках кожи странные символы и знаки. Пожилой профессор, найденный мертвым в собственном кабинете, якобы умерший от разрыва сердца. Люди, вывернутые наизнанку. Изуродованные трупы с непонятным зеленоватым веществом в ранах. Вдовы моряков, найденные утопленными за много миль от ближайшего водоема. Пустые глазницы. Отрубленные головы.

Стоктону было искренне жаль потенциальных жертв.

Но он знал, что их не избежать. По состоянию трупов он обычно определял, с чем имеет дело.

Вернулась Айрин с очередным вопросом:

– Там вроде как прямо до костей пробирает?

Она, по-видимому, имела в виду внезапно наступившее похолодание. Девушка и сама не знала, насколько она была права. Стоктона и впрямь пробирало до костей, и вовсе не от холода. Старику становилось все тревожнее.

– Вроде того, – ответил он хмуро.

Стоктон попытался встать – с каждым днем эта нехитрая процедура давалась ему все с большим трудом. Он видел, что Айрин хочет ему помочь, и понимал, что в конце концов ему когда-нибудь придется с благодарностью принять ее помощь, опереться на ее плечо. На этот раз он все же нашел в себе силы подняться самостоятельно, едва не застонав от боли, пронзившей поясницу.

Опасная, нехорошая боль.

Он собирался пройтись по платформе с беззаботным видом гуляющего пенсионера. Не вышло. Каждый шаг требовал больших усилий, суставы скрипели, ноги подгибались – легкостью собственной походки он сам себе напоминал того мутанта, к которому доктор Стоун в свое время воспылал родительскими чувствами. Стоктон едва доковылял до выхода из вокзала. Айрин распахнула перед ним дверь – с джентльменской обязанностью пропустить даму вперед он сегодня явно был не в состоянии справиться. Старику осталось только поблагодарить девушку.

На улице и впрямь похолодало. Но Стоктон был этому даже рад – на морозе нервы теряли чувствительность и боль стихала.

По радио объявили о прибытии поезда. Вокзальные часы показывали 7.32. Поезда еще не было ни видно, ни слышно, но Стоктон уже чувствовал легкую дрожь платформы под ногами, чувствовал даже, как от этой дрожи во рту шевелятся зубные протезы.

Пока из-за поворота не появилась серебристая змейка электрички, ему почему-то казалось, что сейчас на станцию прибудет настоящий поезд, с паровозом, в клубах дыма. Заменившие старомодных паровых красавцев тупоголовые электрички до сих пор казались ему транспортом сомнительным. То ли дело старые добрые паровозики. И кому только могло прийти в голову, что они устарели?

Прибывший поезд остановился.

Стоктон ждал, когда откроются двери. Некоторые чудовища, конечно, умеют проходить сквозь стены, так что закрытые двери их не остановят, – некоторые, но не все. Большинство все-таки предпочитают не выдавать себя сразу и пользуются обычными входами и выходами.

Наконец двери открылись.

Со стороны могло показаться, что из поезда никто не вышел. Но Стоктон привык видеть невидимое.

Из вагона выплыло облачко, очертаниями напоминающее человеческую фигуру, и медленно двинулось по платформе. Там, где оно проплывало, на платформе оставались отпечатки босых ног. Стоктону показалось, он слышит, как стучат от холода зубы Невидимки.

Старик удовлетворенно хмыкнул, подумав, что интуиция его в очередной раз не подвела, – он с самого утра знал, что сегодня что-то должно случиться.

В отличие от прочих тварей, это был человек. Человек-Невидимка. И он знал, что Стоктон встретит его.

– Неужели это ты? – обратился приезжий к старику. – Наконец-то мы встретились!

Полупрозрачное облако двинулось в сторону Стоктона, дохнуло на него мертвящим холодом, а потом метнулось прочь и растворилось в прозрачном осеннем воздухе.

Потом откуда-то слева послышался сиплый кашель и невнятное бормотание. Про себя Стоктон отметил, что Невидимка говорит с британским акцентом.

Старому инспектору ничего не оставалось, как пойти на звук, последовать за невидимкой, изо всех сил напрягая зрение и слух, чтобы не упустить того, ради кого он сегодня пришел на станцию. По каким-то едва уловимым признакам Стоктон догадывался, что преследуемый совсем рядом. Осенняя грязь постепенно облепила ноги невидимки, и, увидев перед собой пару перемазанных глиной ног, шагавших, как казалось со стороны, абсолютно самостоятельно по полупустому перрону, полицейский немного успокоился: теперь-то это существо никуда от него не денется! Ужасные ноги, с длинными, почерневшими от грязи ногтями, шли неведомо куда. Впрочем, присмотревшись повнимательнее, можно было рассмотреть и их злосчастного обладателя. Стоктону бросилась в глаза струйка крови, вытекавшая у несчастного из уха, а еще бледная дряблая кожа, вся в глубоких морщинах. Из грудной клетки торчали переломанные ребра. Сквозь прозрачный живот виднелся скрученный кишечник, по которому перетекала какая-то отвратительная темная жидкость. Многострадальное тело, которому, похоже, порядком досталось за его земную жизнь, все никак не могло обрести покой. Темные прожилки змеились по каждой косточке, по каждому кусочку плоти, почерневшие легкие сокращались с огромным трудом.

Стоктону были знакомы все эти симптомы – от такой же болезни умерло несколько его друзей. Рак легких. Наверняка приезжий был заядлым курильщиком, любил, бывало, затянуться, выпустить колечко-другое дыма. А сейчас платит за свою слабость.

– Ты что-то неважно выглядишь, – произнес Невидимка, со своей стороны сочтя необходимым посочувствовать Стоктону.

Кашель стал злым и ироничным. Старый инспектор знал, что этот человек и при своей видимой жизни был сумасшедшим. До того как он исчез, за ним водилось много странного. Теперь, пребывая одновременно в двух реальностях, он, похоже, окончательно свихнулся.

В каком-то фантастическом сериале Стоктон однажды видел, как тяжело жить невидимке. Герой фильма, помнится, после смерти стал видимым. Если в той истории была хоть доля правды, то новому знакомому Стоктона, судя по его относительной видимости, суждено отдать концы в самом ближайшем будущем.

– Рад приветствовать вас! – обратился старый полицейский к Невидимке. – Добро пожаловать на Слоновий Погост!

Именно так называлось то место, куда всякая нежить приходила умирать. И таков был сверхъестественный порядок вещей – каждая тварь находила там упокоение. В соответствии с тем же порядком каждой твари должен был в этом поспособствовать страж. Нынешним стражем был Стоктон.

– Ты последний, надеюсь?

– Когда-то я, точнее – тот, кем я тогда был, наградил себя титулом "Человек-Невидимка Первый", – ответил хриплый голос из ниоткуда.

Точнее, не совсем из ниоткуда.

Стоктон увидел в воздухе перед собой темную воронку, из которой исходил голос, почувствовал зловонное дыхание, даже разглядел одиноко горчащий гнилой зуб. Невидимка явно очень страдал. Его голос звучал устало и недовольно, он держался вызывающе и немного пафосно, как актер, играющий фашиста в старом малобюджетном британском фильме про войну. Британцы, которых сейчас показывают по телевизору, – всякие там политики и музыканты – говорят совсем не так; может, они вообще никогда так не говорили, но Стоктону все равно казалось, что Невидимка говорит с британским акцентом.

Инспектор понял, что Невидимка не собирается никого убивать.

Он не будет бороться за свою жизнь – в нынешнем состоянии она того явно не стоит. Он не станет учинять кровавую бойню с десятками и сотнями жертв, глумиться над трупами, осуществлять ритуальные жертвоприношения. Его пребывание в городе может вообще остаться незамеченным.

Достаточно Стоктону протянуть руку, нанести один решающий удар – и полупрозрачное облако перед ним осядет на землю, а потом превратится в обнаженное тело измученного долгой и тяжелой болезнью старика.

Невидимка и сам хотел такого конца.

Сейчас Стоктон понимал это особенно ясно. Невидимка и ему подобные приезжали в город, чтобы после прощального бенефиса, который обычно имел для местных жителей самые разрушительные последствия, найти здесь свой последний приют. Так сказать, упокоиться с миром. Ну или просто упокоиться – это уж как повезет.

И вдруг ледяные пальцы невидимки мертвой хваткой вцепились Стоктону в горло.

Гнилой зуб замаячил прямо перед глазами. От зловонного дыхания потемнело в глазах.

Стоктон проклинал себя за то, что задумался и отвлекся. Такие ошибки в подобных ситуациях часто стоили людям жизни. Сверхъестественная природа этих тварей завораживала: даже в бывалом инспекторе вдруг проснулось сочувствие к этому существу, к его страданиям, к его безумию, к тоске по минувшим дням, когда это чудовище могло наводить ужас на простых смертных, безнаказанно творить свои отвратительные преступления, о которых, однако, люди давно успели позабыть, как позабыли про паровозы и старые добрые фантастические телесериалы.

Как мог Стоктон сострадать этой твари? Как он мог забыть, что перед ним настоящее чудовище?

Цепкие пальцы все больнее сдавливали шею, пережимали сонную артерию, длинные ногти царапали кожу, оставляя глубокие ссадины.

– С вами все в порядке, мистер Стоктон?

В двадцати футах от них в дверях вокзала показалась Айрин. Она выглядела встревоженной.

Стоктон собрался с силами. Трудно делать вид, что у тебя все в порядке, когда тебя душит Невидимка. Ноги старика едва касались земли, говорить он уже не мог, только хрипел.

Невидимка зашептал ему прямо в ухо:

– Если она что-нибудь заподозрит, пеняй на себя – я ее прикончу!

Стоктон помахал Айрин рукой и изобразил жалкое подобие улыбки – больше ему было нечем ее успокоить.

Этого, к счастью, оказалось достаточно. Айрин пожала плечами и вернулась на станцию.

Стоктон бессильно уронил руку. У него опять заломило все суставы.

– Вот и славно. Весьма разумно с твоей стороны не вмешивать в это дело посторонних.

Теперь Невидимка заговорил так, словно у него со Стоктоном были какие-то общие дела и сейчас наступило время наконец их закончить.

Стоктон изо всех сил косил глазами вниз, стараясь разглядеть пальцы, безжалостно сжимавшие его шею. Странным образом ему казалось, что он видит шрамы на душащей его руке, притом что сама рука оставалась невидимой.

Невидимка сменил руку – разжал правую и почти тут же сильнее прежнего вцепился в него левой. Пальцы сдавили шею – Стоктон понял, что вот-вот задохнется.

– Мне ужасно жаль! – иронизировал мучитель. – Вечно я забываю остричь ногти, прежде чем напасть на кого-нибудь, а ногти у меня растут не по дням, а по часам, и ничего тут не поделаешь, так что моим удушенцам, насколько я могу судить, приходится несладко. Вы должны простить меня за отсутствие маникюра – я такой рассеянный, знаете ли.

Стоктон пытался нащупать невидимую руку, чтобы хоть немного ослабить хватку нападавшего. В конце концов он почувствовал под пальцами что-то холодное и скользкое и вцепился в противника что было сил.

– Эй ты, прекрати щекотаться!

За строгим окриком последовал сильный удар в живот, который не смягчила даже зимняя охотничья куртка. Старик тут же скрючился от невыносимой боли.

Нужно было срочно что-то предпринять, иначе это чудовище убьет его.

– Так ты говоришь, Слоновий Погост? – мечтательно пробормотал Невидимка. – Забавное название, мне нравится.

– Вся твоя инфернальная родня уже там, – еле слышно прохрипел Стоктон. – Спят вечным сном.

– А мне-то что до этого? К чему ты клонишь, инспектор?

В голосе слышался неподдельный живой интерес. Невидимку, похоже, порядком забавляло все происходящее.

– Предлагаю немного прогуляться.

Стоктон ощутил легкий толчок в спину и покорно засеменил по платформе. Идти в полузадушенном состоянии было не слишком удобно – он тут же подвернул ногу и вскрикнул от резкой боли.

– Ну ты, полегче, старик! Не спеши, нам с тобой торопиться некуда.

– Куда мы идем?

– Как куда? Конечно, к тебе домой. Ты разве забыл, что собирался угостить меня завтраком? День-то нам предстоит нелегкий, так что самое то немного подкрепиться.

И вот старый твидовый костюм уже сидит перед Стоктоном в его любимом кресле, положив ногу на ногу. При иных обстоятельствах его немало позабавил бы вид тапочки, колыхающейся в воздухе на некотором расстоянии от брючины: гость, по-видимому, качал невидимой ногой.

Невидимка зачем-то напялил на голову охотничью шапку-ушанку, обнаруженную в прихожей у Стоктона. Старому инспектору оказалось трудно без дрожи смотреть в пустоту между шапкой и воротом рубашки. Предложение надеть солнечные очки не вызвало у гостя энтузиазма и было моментально отвергнуто:

– Этого еще не хватало! Кто носит очки осенью, да еще и в помещении? За кого ты меня принимаешь?!

Стоктон с неудовольствием заметил, что Невидимке явно стало лучше. Он словно подписывался энергией от чужих страданий. Из-под твидового костюма внутренности чудовища уже не были видны, а черные прожилки на руках и ногах, замеченные инспектором утром на платформе, стали почти незаметны. Гость был очень недоволен, когда узнал, что Стоктон не курит и в его доме вообще нет сигарет. Старик бросил курить много лет назад по совету врача. Тот врач сам был смертельно болен эмфиземой, так что знал, о чем говорит, и ему сложно было не поверить.

– Спасибо за чай! Как приятно пахнет!

Невидимка демонстрировал безупречные манеры.

Чашка взмыла в воздух, слегка наклонилась – чай влился в невидимый рот, скользнул вниз по невидимой гортани и скрылся под старым парадно-выходным костюмом Стоктона.

– Мм… Отличный вкус! Никогда не думал, что в вашей дурацкой Америке тоже нормальный чай.

Стоктону все еще было не по себе. Передавленное горло болело. Царапины на шее ужасно саднили. Да уж, эту встречу он теперь долго не забудет.

– Так ты и впрямь думаешь, мы с тобой последние? – спросил Невидимка.

– Я думаю, что ты последний.

– М-да, как грустно, однако: я Невидимка Первый и Последний. Какая ирония судьбы! – Твидовый пиджак пожал плечами. – Впрочем, возможно, ты и прав, – продолжил Невидимка. – Хотя и раньше бывало так, что все думали, будто это вот-вот закончится. Я ведь не зря сказал, что "мы" последние. Мы, а не я. Потому что ты придаешь смысл нашему существованию, а мы твоему. Мы зависим друг от друга, живем друг для друга. Мы с тобой оба – как латимерии.

– Латимерии? Что ты имеешь в виду?

– Ну доисторические рыбы такие. Живые ископаемые. Все думали, что они давным-давно вымерли, пока в двадцатых годах африканские рыболовы не выловили несколько таких созданий.

– Вообще-то я в курсе, кто такие латимерии.

– Так ты еще и натуралист? А я думал, твое хобби – спорт и отлов всяких психов вроде меня. Ты, кажется, утверждал, что ты на нас специализируешься?

Стоктон кивнул.

– Сколько наших ты убил, капитан Стоктон?

Вопрос застал инспектора врасплох.

– Говори, не скромничай! Я вот, например, нисколько не стыжусь того, что убивал. И жертвы у меня были всякие: мужчины, женщины, дети. Даже собаки. Ты знаешь, собак убивать тоже довольно забавно. Не проходило и дня, чтобы я кого-нибудь не прикончил. А что теперь? Скукота, да и только. Со времени последнего убийства прошло уже много месяцев, а может, даже лет – я потерял счет времени. Да и последнее убийство, прямо скажем, было так себе – кое-как догнал ту старую вешалку, а душить ее было даже неинтересно. В лучшие времена я бы штуки три таких прирезал за день. Мы ведь с тобой мастера своего дела. Профессиональные охотники. Ну, мне с моими незаурядными данными, конечно, охотиться гораздо легче.

Пустой рукав мотался в воздухе туда-сюда – Невидимка был явно взволнован и оживленно жестикулировал.

– Хотя, если подумать, на твоей стороне закон. Тебе дали полицейский значок и пистолет. У тебя и тут наверняка где-нибудь припрятана пушка. Вы, янки, и шагу не сделаете без оружия. Конечно, с его помощью убивать гораздо легче. Зато не так интересно. Чтобы ощутить дух смерти, нужно прикоснуться к жертве, почувствовать дрожь ее плоти, услышать, как остановится сердце, увидеть, как закроются глаза. Может, оно и к лучшему, что ты сейчас не видишь моего лица, – его выражение вряд ли бы тебе понравилось. И знаешь, почему тебе так не по душе то, что я говорю? Потому что ты понимаешь меня – понимаешь, как никто другой.

Стоктон вспомнил своих жертв. Окровавленный плащ, пронзенный кинжалом. Израненный труп непонятного зверя с застрявшими в шерсти серебряными дробинками. Моментально разлагающаяся нечистая плоть. Все чудовища умирали в страшных муках. Он вдоволь на них насмотрелся.

Невидимка не унимался:

– Для тебя это никакой не погост. Скорее выставка охотничьих трофеев. А ты настоящий охотник-рекордсмен.

– Я убивал только чудовищ.

– А чудовищ, значит, можно убивать? Люди убивают чудовищ. Чудовища убивают людей. Око за око. Таков порядок вещей. Я, конечно, твой гость и, наверно, в соответствии с этикетом не должен тебе этого говорить, но правда жизни в том, что вы, люди, убиваете нас с неменьшим удовольствием, чем мы вас. Вы ненавидите нас, потому что мы не такие, как вы. Вы терпеть не можете сверхъестественное, боитесь всего, чего не понимаете.

– Да что ты говоришь! – Стоктон был изрядно раздражен. – Ты, умник, все равно меня не переубедишь. Не я начал эту войну. Не мне менять существующий порядок. Мы ненавидим вас совсем не потому, что вы не такие, как мы. Мы ненавидим вас за убийства, за вашу нечеловеческую жестокость. Мы никогда не нападаем первыми.

– Еще как нападаете, – возразил Невидимка.

Спор зашел в тупик.

– Кстати, я положил крысиный яд тебе в чай, – признался Стоктон.

– Знаю. Я понял, когда пил.

Тут инспектор заметил, что между шапкой и воротником постепенно становятся заметными очертания головы. Белые струйки яда наполняли череп, проступали красные прожилки сосудов. Стоктону показалось, он может различить черты лица.

– Что уставился? У тебя есть редкая возможность наблюдать, как Человек-Невидимка становится видимым.

Разумеется, Невидимка был уже очень стар. Он выглядел очень усталым и измученным. Запавшие глаза водянисто-голубого цвета смотрели на Стоктона из-под тяжелых век злобно и настороженно.

– Ничего, недолго тебе радоваться. Скоро моим мучениям придет конец.

На лице становящегося видимым Невидимки проступили синюшные губы.

Ты убьешь меня – предпоследнюю оставшуюся в живых латимерию. Но ты сам, последняя латимерия на земле, тоже долго не протянешь. Помяни мои слова, ты не переживешь эту зиму. Наступит весна, а тебя уже не будет, потому что в мире, где нет нас, тебе тоже делать нечего.

– Если честно, меня это не слишком тревожит. Я прожил долгую жизнь. Я славно потрудился, и мне давно пора на отдых.

– Да уж, потрудился ты на славу. Вон какой отличный яд мне подсунул. У меня все внутри горит. Желудок просится наружу. Стоило ли обрекать меня на такие мучения? Будь ты почеловечнее, застрелил бы меня, да и все.

– Но тогда у меня не было бы возможности поговорить с тобой вот так… по душам.

Стоктон вдруг понял, что невольно подражает манерам и акценту Невидимки.

Тот тоже это заметил и рассмеялся:

– Видишь, сколько у нас с тобой на самом деле общего?

Тут тело Невидимки начало на глазах покрываться кожей – бледной, не знавшей солнечного загара, дряблой и морщинистой. Обвисшие щеки покрывала неухоженная седая борода – бритье явно не входило в число любимых занятий Невидимки.

– Но ты не думай, инспектор. На самом деле на нас с тобой ничего не закончится. Очень скоро история повторится. Так устроен мир. Именно поэтому мы, чудовища, так опасны. Нас можно убить, но в конце концов мы всегда возвращаемся. Стоит мне стать видимым, как тут же в каком-нибудь уголке света какой-нибудь очередной идеалист или псих заметит, что постепенно начинает становиться невидимым. Равновесие сил добра и зла нельзя нарушать. Знание миропорядка давно уже вне компетенции рода человеческого. В этом городе мы не только находим свой конец – здесь же наша сила берет новое начало. Мы приходим сюда умирать, чтобы затем возродиться вновь. И многие из нас родились именно здесь. Ты ведь тоже здесь родился?

Вдруг наступила тишина. Напротив Стоктона в его любимом кресле лежал мертвый старик.

На какой-то миг инспектор почувствовал невероятное облегчение. Боль прошла. Он вздохнул полной грудью, и воздух показался ему необычайно чистым. В этом мире больше не было чудовищ. Городу больше ничто не угрожало.

Потом тревога вернулась. Зло не было изгнано из этого мира навсегда – оно собиралось с силами, готовилось дать новые ростки, породить новых монстров.

Стоктону было что-то вроде видения: в земле набухала черная луковица – она могла в любой момент пустить ужасные побеги. Интуиция подсказывала инспектору, что в ближайшем будущем в городе опять начнут твориться странные вещи. А старый полицейский совсем ослаб. Похоже, сегодня он пережил очередной инсульт – левая рука онемела, шею сводило судорогой.

Будь прокляты эти чудовища!

Надо было срочно придумать, что делать с трупом Невидимки. Случай был не из легких. Большинство этих тварей после смерти разлагались буквально на глазах, так что полиции ничего не оставалось, как закрыть дело о предполагаемом убийстве за неимением тела. Невидимка, похоже, был редким исключением из общего правила. После смерти он не только перестал быть невидимым, так еще и принял обличье беззащитного старого бродяги, которого сумасшедший коп непонятно зачем отравил крысиным ядом. За Стоктоном и раньше водились всякие странности, хотя большинство жителей города все-таки уважали его за безупречную службу в полиции. Впрочем, какая разница? Даже если полиция решит возбудить против него дело, со всей этой бумажной волокитой слушание вряд ли назначат раньше весны, а Невидимка, помнится, сказал, что эту зиму Стоктон не переживет, и оснований не верить гостю в этом отношении у старика не было.

Он доковылял до телефона, с трудом набрал номер полицейского участка – номер, который он за свою жизнь набирал чаще всех остальных, вместе взятых (эти проклятые кнопочные телефоны, они явно не рассчитаны на людей после инсульта, то ли дело старые дисковые аппараты!). Да, он хочет поговорить с новым начальником полиции. Да, он готов объяснить, по какому вопросу. Времени на разговоры оставалось все меньше. Черная луковица дала черные ростки – много ростков, похожих на паучьи лапы, и они готовы были выбраться на поверхность.

Если монстры собираются вернуться, кто-то должен будет им противостоять.

Стоктон в отчаянии колотил но кнопкам телефона.

Разговор, конечно, будет не из легких. Но он умеет убеждать. Обязанности стража и охотника на чудовищ надо передать по наследству, точно так же, как когда-то их передали ему.

Наконец заунывные гудки прекратились, в трубке раздался приветливый голос диспетчера:

– Добрый день, вы позвонили в отделение дорожной полиции.

– Могу я поговорить с инспектором Стоктон?

– Вы по делу? Или по личному вопросу? Стоктон сейчас на дежурстве, вернется в отделение через пару часов. Что ей передать?

– И по делу, и по личному вопросу. Тут все сразу. Передайте ей, пожалуйста, чтобы она обязательно позвонила своему двоюродному деду. Пора ей наконец все узнать.




Король Кровавая Башка | Монстры - антология | Copyright and Acknowledgments