home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Тот, каким он был прежде



За свою писательскую карьеру Скотт Эдельман опубликовал более пятидесяти пяти рассказов в таких журналах, как «The Twilight Zone», «Absolute Magnitude», «The Journal of Pulse-Poutuling Narratives», «Science Review», «Fantasy Book» и «Post Scripts», а также в антологиях «Перекрестки. Южные фантастические рассказы» («Crossroads: Southern Tales of the Fantastic»), «Мужчины, пишущие научную фантастику по-женски» («Men Writing SF as Women»), «Метаужас» («MetaHorror»), «Однажды в одной из Галактик» («Once Upon a Galaxy»), «Лунные запуски» («Moon Shots»), «Марсианские станции» («Mars Probes»), «Запретные планеты» («Forbidden Planets») и «Летние холода» («Summer Chills»). Его рассказы дважды попавших в список финалистов премии Брэма Стокера, присуждаемой Ассоциацией писателей жанра хоррор (Horror Writers Association).

В настоящее время Эдельман выступает в качестве редактора «Science Fiction Weekly», интернет-журнала новостей, обзоров и интервью, а также «Sci Fi», официального печатного органа канала «Sci Fi». Кроме того, он занимался журналом «Science Fiction Age» на протяжении всех восьми лет его существования – с 1992 по 2000 год. Эдельман почти четыре года выпускал «Sci-Fi Entertainment» наряду и двумя другими журналами: «Sci Fi Universe» и «Sci Fi Flix». Четырежды он становился финалистом премии «Хьюго» в номинации «Лучший редактор

„Меня всегда привлекал конец света, – признается автор. – Вернее, сама идея конца света. Вообще-то без этой трагедии, которая, к несчастью, с каждым днем все ближе, я вполне могу обойтись. Но есть нечто заманчивое в перспективе начать с чистого листа, вернуться к истокам. Для меня Апокалипсис – это скорее начало, а не конец света.

А если еще прибавить сюда монстров, мой живейший интерес будет обеспечен.

В рассказе, который вы собираетесь читать, представлены мои любимые сверхъестественные существа. Опять же только теоретически. Хотя они и в самом деле частенько бывают героями моих ночных кошмаров, у меня нет никакого желания столкнуться с ними в реальной жизни. Как обычно в моих историях о монстрах, может показаться не совсем ясным, кто же настоящие монстры: мы или они. Однако когда наступит конец света, быть может, нам удастся получить ответ на этот вопрос.


Не успев выйти из хижины, мама с папой начали препираться. К тому времени, когда на рассвете мы взобрались на гребень горы и вгляделись в спавший внизу поселок, родители уже оставили свои обычные упреки и обвинения и погрузились в угрюмое молчание, которое всегда приходило на смену ссорам.

Достаточно ли рано мы вышли, чтобы сделать то, что было намечено, и вовремя вернуться под надежный кров хижины? Достаточно ли поздно мы вышли, чтобы избежать каких бы то ни было отголосков ночных опасностей, которые могут таиться за каждым деревом? Достаточно ли взяли с собой патронов? (Это папа, как всегда, папа.) Благоразумно ли было тащить за собой ребенка? (Это мама, как всегда, мама.) Вопросы выстреливались напористо, но обсуждались затем без особого энтузиазма, поскольку ответов на них, по правде говоря, не находилось. Эти вопросы были всего лишь колкостями, которыми родители любили подначивать друг друга. И ничем иным.

Папа вел нас через лес, мама замыкала цепочку. Я шел между ними, и волны их враждебности так и пронизывали меня. И все же я предпочитал, чтобы они молча курили, лишь бы не пришлось выслушивать их перебранку и терпеть обращение с собой как с ребенком. Мне уже четырнадцать лет, я мужчина, у которого за плечом висит дробовик двенадцатого калибра. В конце концов, я готов помогать им в той работе, которая сейчас важнее всего на свете и будет еще какое-то время таковой оставаться, – убивать тех, кто хочет убить нас.

Мы молча постояли на выступе гребня. Я смотрел на дома, тянувшиеся ровными рядами но территории поселка, о котором я помнил только то, что когда-то там жил. Их было около сотни – домов, приютившихся в опоясанной холмами котловине. Я пересчитывал их вдоль и поперек, пока не натолкнулся взглядом на тот, который, как мне показалось, был нашим восемь долгих лет тому назад.

Папа закинул мне на плечи руку, как бы одновременно обнимая и меня, и мое ружье.

– Запомни, – сказал он, – засовывай дуло им в рот. Или в то, что осталось от их ртов. Целься в макушку и стреляй. А когда спустишь курок, можешь отвернуться… если захочешь.

Последнюю фразу он произнес так, словно давал понять, что разочаровался бы во мне, если бы я это сделал.

Мама подошла к нам, но ко мне не прикасалась. Она никогда этого не делала, если папа опережал ее.

– Не волнуйся, – сказала мама. – Пока светит солнце, ты будешь в безопасности. Так что для страха нет причин.

Слова ее только убедили меня в том, что сама она боится. Но чего – того ли, что ждало нас внизу, или того, что, затаившись между ней и папой, вспыхнет с новой силой, как только я уйду, – этого я сказать наверняка не мог. Возможно, и того и другого понемногу.

Я кивнул и стал спускаться.

– И вот еще что, – окликнул папа, не успел я сделать и десяти шагов.

– Я готов, – оборвал я его, даже не обернувшись. – Расслабься, папа.

Не знаю, посмел бы я так с ним разговаривать, не будь у меня в руках оружия. Я понимал, что скорее всего позже поплачусь за это, но казалось, это того стоило. Правда, потом мне пришло в голову, что за мою дерзость уже сейчас может поплатиться мама, и я пожалел о своих словах.

Я танцующим шагом бежал вниз по тропе, которую протоптали олени задолго до того, как наше поселение было уничтожено. Люди, возможно, и не вечны в этом мире, но олени – уж олени-то будут всегда. Я затянул потуже на груди ремень дробовика и подумал об олене, которого мы с папой когда-то подстрелили. Мне всегда было непросто сразить зверя наповал, потому что это движущаяся мишень, и если мне случалось подбить оленя, то обычно вмешивался папа, чтобы прикончить раненую самку. К счастью, цели, которые мне доверены с сегодняшнего дня, даже не шелохнутся.

Оказавшись в лощине, я остановился и, прежде чем ступить на заросший газон первого дома, оглянулся на родителей, чьи силуэты едва виднелись высоко вверху. Я помахал им, придержав одной рукой ружье, но они меня, по-моему, даже не заметили. Родители в это время беспорядочно махали руками, они то разворачивались и топали в разные стороны, то снова сходились, тыча друг в друга пальцами. Теперь, когда мое присутствие их больше не смущало, страсти вспыхнули с новой силой.

Я направился к ближайшей двери, настороженно высматривая в высокой траве тела. И хотя на улице их не было видно, в душе я всегда знал, что все будет не так просто. Мне придется войти в дом.

Я подергал за ручку – дверь была заперта. Отступив назад, я прыгнул на нее и навалился всем телом, помогая сначала ногой, потом плечом, но она не поддавалась. Хотя мне исполнилось уже четырнадцать лет, однако некоторые вещи по-прежнему под силу только папе… От одной этой мысли я нахмурился.

Я подошел к большому венецианскому окну, расположенному справа от двери, и ударил по нему прикладом. Когда стекло со звоном обрушилось, мне немного полегчало. Я смахнул с подоконника осколки и пролез внутрь.

Мне смутно помнилось, что, прежде чем поселиться в маленькой, затерянной в лесу охотничьей хижине, мы жили в одном из этих, похожих один на другой домов. Когда я стоял в центре гостиной и разглядывал ее стены, мне все казалось жутко знакомым, но, возможно, я не помнил, как она выглядела на самом деле. Может быть, просто в памяти всплывал какой-то сон. Обои были яркие, от замысловатого геометрического рисунка на них кружилась голова. Рядом с дверью, которую я не смог открыть, висели часы в виде кошки. Ей полагалось каждую секунду мне подмигивать, но батарейки в часах были давным-давно мертвы, как, по-видимому, и сами прежние обитатели этого дома. В кухне виднелся настенный календарь с изображением тукана и с указанием какого-то месяца и года – понятий, которые с шестилетнего возраста ни о чем мне не говорили.

Я был один в этой комнате, но не в доме. В этом логове я обнаружил тело, первое тело, найденное мною самостоятельно, без папы, и тут же понял, что мое сердце вовсе не так готово, как мне это казалось. Дробовик скользил у меня в руках. Человек (я знаю, мне следовало считать их животными, мама сказала, что так будет проще, но я все еще продолжал смотреть на них как на людей) лежал на полу вниз лицом, хотя рядом стояла удобная кушетка. Мама говорила, что когда восходит солнце, то, где бы они в это время ни стояли, они тут же валятся с ног. Это означало, что на этого человека кто-то охотился прямо здесь, когда рассвет вырубил его на весь день. Я знал это. И все-таки выглядел он странно, когда лежал на ковровом покрытии в какой-то скрюченной позе, с неестественно вывернутыми руками и ногами. Одна его рука накинута на лицо, так что я не мог сказать наверняка, был ли он когда-нибудь человеком. Его запросто можно было принять за манекен.

Я ткнул его стволом ружья. Ощущение было таким, словно он воткнулся в мешок с мукой. Я верил маме – она говорила, что мне ничто не грозит до наступления темноты, – поэтому расслабился и огляделся по сторонам. Мое внимание привлек телевизор. Как будто на этом экране мог двигаться кто-то еще, кроме моего собственного отражения. Я встал в гордую позу с ружьем наперевес, но это лишь напомнило мне мое любимое шоу, и я еще сильнее затосковал по прежним дням.

Остальная часть комнаты ничем не отличалась от прочих логовищ, которые мне приходилось посещать, но я чувствовал, что это место мне следовало вспомнить. Я должен был знать, кто здесь когда-то жил. Я побывал в большинстве домов этого поселка, это было связано с забавами, угощениями, днями рождения. Но все это было так давно, и теперь это место казалось чужим.

Стараясь избежать того, что мне предстояло, я потратил впустую слишком много времени.

Я вернулся к мертвому человеку и просунул ногу ему под плечо. Затем, держа на всякий случай под прицелом голову, перевернул тело. Голова глухо ударилась о пол, но не подпрыгнула.

Глаза человека были открыты, однако зрачки смотрели в разные стороны. В щеку уходило глубокое рваное отверстие, словно у мужчины вырвали или откусили кусок плоти, отчего он и стал таким. Я стоял над ним, зажав его тело ногами, и глядел ему в лицо, пытаясь увидеть в этом человеке того, каким он был прежде, но у меня ничего не получалось. Кем бы он ни был, теперь он казался мертвым. Так почему бы мне не сделать то, ради чего я сюда пришел, и не двинуться дальше. Ведь он не дышал, и у меня не возникало ощущения, что я себя дурачу, принимая его за спящего. Но все же…

Я начал опускаться на колени, чтобы заглянуть поближе в его мертвые глаза, но не успели мои колени коснуться пола, как прогремел ружейный выстрел – не мой, потому что дробовик не дернулся в моих руках, – и голова мужчины взорвалась, а мозги брызнули мне в лицо. Я обернулся и увидел стоявшего в дверном проеме отца. Он качал головой.

– Мы не должны понапрасну терять время, – тихо сказал он. Папа знал, что я всегда боялся его сильнее, когда он говорил шепотом. – А теперь подумай хорошенько. Кто ты после этого – мужчина? Или все еще мальчик?

Он не стал ждать, когда я отвечу, а просто повернулся и вышел.

Я подошел к окну, которое перед тем выбил, и смотрел, как он шагает к дому на противоположной стороне улицы. Он удалялся и становился все меньше, а я все пытался разглядеть в нем того, каким он был прежде, и хотя не спускал с него глаз до тех нор, пока он не вошел в дом, но так и не смог ни вообразить, ни вспомнить этого.

Когда ночью я пытался уснуть – после дня, который провел, выполняя желания родителей, вернее, отца, – перед глазами у меня вставали лица тех, кого я сегодня убил. Я двигался от того первого дома и старался делать свое дело быстро – не теряя времени, не раздумывая, не отвлекаясь на посторонние мысли. Старался снова почувствовать себя таким же гордым, как утром, когда мы отправлялись в путь. Но из этого ничего не получалось. Потому что хотя родители и говорили, что я убил немало этих тварей, и хлопали меня по спине, и поздравляли, я по-прежнему не мог избавиться от ощущения своей вины. По-прежнему чувствовал себя затравленным зверьком.

В этом сумеречном состоянии не то бодрствования, не то сна, я наконец увидел то, что искал, когда начал опускаться на колени. Я наконец увидел их такими, какими они были.

Лежа в маленькой задней комнатушке, больше похожей на кладовку, чем на спальню, я старался не замечать ни стонов, которые слышались снаружи, ни раздраженного шепота, доносившегося из соседней комнаты. В конце концов я отделался от тех и от других звуков и ощутил временную передышку, но все равно это не был полноценный отдых, так как я продолжал видеть лица и они стали тем, чего я страшился.

Я был как в тумане, а эти зомби: теперь снова живые, эти исполинские монстры поднимались над горизонтом, как солнечные лучи. Девочка-подросток, что лежала на заднем дворе без одной руки, так что виднелись торчавшие у нее из плеча мышцы, представлялась мне моей давнишней няней. Скрюченная старуха, валявшаяся посреди улицы, с дохлой собакой, перетянутой пополам поводком, оказывалась моей воспитательницей из детского сада. Мужчина без штанов, с обглоданными пальцами, вдруг оборачивался тем, кто однажды погнался за мной, после того как я прокрался к нему во двор, чтобы достать залетевший туда бейсбольный мяч. Все они парили надо мной, смотрели обвиняющими глазами и говорили, говорили.

– Как ты мог, Бобби? – сокрушалась Джули, которая, казалось, никогда не уставала читать мне Доктора Сьюза note 6 .

– Ты всегда был моим любимцем, – укоряла миссис Джиордано, стряхивая с пальцев меловую пыль.

– Ты в самом деле думаешь, что чего-то сегодня добился? – допытывался мистер Бакстер, сжимая в руках тот самый бейсбольный мяч. – Ты только понапрасну теряешь время. Неужели ты еще не понял, что дело идет к концу?

Я заорал на них и, проснувшись, резко сел в кровати. Сон как рукой сняло. С бьющимся сердцем я встал и подошел к узкому окошку. Была ночь, их время, и я знал, что те, кого мы там не прикончили, снова проснулись и охотятся за нами. Полнолуние еще не наступило, так что колючая проволока едва проступала в полумраке.

Я избежал пытки снами, зато теперь некуда было деваться от кислых комментариев, раздававшихся из главной комнаты по ту сторону тонкой стены. Маме с папой полагалось спать и набираться сил для предстоявшей на следующий день работы, но, как обычно, соблазн поиздеваться друг над другом, когда они думали, что я сплю, был слишком велик. Теперь без свидетелей (как им казалось) они могли беспрепятственно изливать друг на друга потоки злобы.

– …Не думай, что ты справляешься с этим как надо, – расслышал я мамины слова, хотя, в чем она его обвиняла, не разобрал. У нее, насколько я помню, был в запасе длинный перечень всевозможных обвинений.

– Но мы, как-никак, живы! – почти прошипел отец, стараясь понизить голос. – Хотя бы это ты можешь признать? Или это ничего не значит?

– И ты называешь это быть живыми? Я – нет. Лучше бы нам быть…

– Что? Быть мертвыми? Как те, что по ту сторону изгороди? Я едва не умер, когда строил ее для вас.

– Надоело мне слушать про эту изгородь. Надоело!

– Да знаю я, что ты подразумеваешь под этим "лучше бы". Это о нем, скажешь – нет?

– Не о нем. Он тут ни при чем. Это о нас.

– Сознайся.

– И как только тебе не надоели эти фантазии! Только и знаешь, что носишься с ними.

– Сознайся.

К тому времени они уже давно отказались от шепота.

– Ладно, я думаю о нем! – прокричала мама. – Ты это хотел услышать? Думаю я о нем – как же! Да если бы я решила по-другому, меня бы здесь не было, я бы…

Мать кричала на отца, пока не послышался шлепок, потом другой, менее впечатляющий, – похоже, она тоже дошла до рукоприкладства. Было ясно, что предстоит еще одна долгая ночь, выдержать которую я не смог бы – только не эту ночь. Я открыл окно и соскользнул в прохладную влажную траву. Ночь благоухала ароматами. Как же долго мне не позволяли вволю погулять под звездами! Слишком долго. Но теперь я мужчина. Настало время самому принимать решения.

Я двинулся по периметру изгороди, которую папа построил давным-давно, когда большинство людей еще с насмешкой относились к тому, что ждало нас всех впереди.

Зомби бросались на колючую проволоку. Их, казалось, не стало меньше, несмотря на всю проделанную нами в тот день работу. Поначалу они двигались вяло, нерешительно, но потом, должно быть, почуяли меня, потому что стали стягиваться в мою сторону. Я знал, что опасность мне не грозила, потому что этот забор был надежным, хотя папа возвел его очень давно – когда жизнь была еще нормальной. Я пытался представить себе, что эта изгородь окружает дом, в котором мы когда-то жили, как это планировали сделать родители, пытался представить, что мы снова там живем, но не мог.

Мама считала, что дальше так жить нельзя, что пора возвращаться к нормальной жизни. Я такой жизни не помнил. В самом деле не помнил. Мама думала, что можно будет перебраться обратно в наш бывший дом, стоявший в центре поселка, как только нам удастся очистить его от зомби. Однако я вовсе не был уверен, что можно вернуться в такое место, которого ты не помнишь.

– А вы? – обратился я к полудюжине бродяг. – Вы помните, когда все было нормально?

Ни один из них не отвечал. Они все так же напирали на изгородь, оставляя клочья своих тел на колючей проволоке. Я сделал шаг вперед. Они со своей стороны тоже поднажали.

– Роберт! – крикнул папа и схватил меня за руку.

Я упал на спину.

– Ты соображаешь, что ты делаешь? – заорал он, когда я взглянул на него, лежа на поросшей лишайником земле. – Ты что, ненормальный? Что за чертовщина лезет тебе в голову?!

Одной рукой он сжимал пистолет, а другую вскинул вверх, словно намереваясь меня ударить. Мама прыгнула между нами, прежде чем он успел это сделать, а я вскочил на ноги.

– На что ты надеялся, Натан? – спросила она. – Какую жизнь ты нам устроил? Чего ты ждал от мальчика?

Мне стало противно. Их драка переместилась из дома наружу – вот и все, чего я добился. Позволил зомби стать очевидцами этой склоки. Я отвернулся, и тут же раздался выстрел. Но я, не оглядываясь, зашагал обратно к хижине. Когда эхо смолкло, я услышал, как папа орет:

– …игра, Роберт! Но это не игра. Кончай с этим. Это все, что у нас есть. Все, что у нас есть!


Хотя во время следующего утреннего похода я старался отстать от родителей, в поселок мы вошли вместе. Папа шел рядом со мной, так что мы могли поговорить наедине. Мама же оказалась позади, может быть, еще и потому, что предпочитала держаться от него подальше. Даже в минуты молчания взгляды, которыми они обменивались, были такими же раздраженными, как и слова во время их бесконечных стычек. Я чувствовал, что меня ожидало и сдерживал шаг, но папа продолжал держаться рядом со мной. Мама свирепо на него посматривала, и он наконец заговорил.

– Ты уверен, Робби, что готов сегодня к этому? – спросил он нарочито небрежным тоном, который ему совсем не шел. – Вчера у тебя был большой день.

– Я в порядке, папа.

– Мы с твоей матерью подумали, что ты, может быть, захочешь сегодня остаться и предоставить нам самим эту тяжелую работу. Ты мог бы просто посторожить, если ты… если тебе требуется время, чтобы снова принять участие в процессе.

– "Процесс" – не твое словечко, папа.

Он взглянул через плечо на маму. Она нахмурилась, что подчеркнуло одутловатость ее щеки.

– Ты знаешь, что я имею в виду, – сказал папа и поджал губы. Представляю себе, как трудно ему было казаться общительным. – То, что ты делал прошедшей ночью, сын, похоже на какой-то рок и…

– Все это похоже на рок. И всегда будет роковым. Не беспокойся обо мне. Беспокойся за себя.

Я бросился бежать, и они даже не пытались меня остановить. А если бы и захотели, то вряд ли смогли бы это сделать.

Я промчался мимо дома, который мы посетили накануне, и углубился в самое сердце поселка. На каждом углу я наобум сворачивал, надеясь, что родители не уследят, где я остановлюсь. Я петлял, пока не добежал до дома с качелями во дворе и не убедился в том, что оторвался от них.

На этот раз входная дверь оказалась незапертой. Я медленно прошел в дом, мечтая найти там людей, встретиться с другой семьей, которая этим не занимается. Семьей, не похожей на нашу. Мне было необходимо получить подтверждение того, что мы сделали верный выбор. И что по-прежнему поступаем правильно. Мне нужен был намек на то, что я могу продолжать это делать. Однако в выкрашенных в пастельные тона комнатах без малейших признаков жизни… или смерти… похоже, ничего полезного для меня не было.

Но тут, уже собираясь покинуть этот дом, чтобы перейти в следующий, я заметил, что дверь в одну из кладовок заперта. Однако не настолько основательно, чтобы я не мог туда войти, – там не было ни секретного замка, ни скважины – только две щеколды, по одной вверху и внизу. Значит, внутри что-то было.

Я понял, что придется на некоторое время здесь задержаться, поэтому вернулся к окну, распахнул его и выстрелил в воздух. "Это должно порадовать моих родителей, – подумал я, – и, возможно, удержит папу от того, чтобы прийти и проконтролировать меня. Так они решат, что у меня все в порядке".

У кладовки я поколебался, напомнив себе, что, несмотря на темень внутри, сейчас все же был день. Я легко повернул щеколды, и дверь даже не пришлось открывать – она медленно, сама собой распахнулась, и к моим ногам тяжело сползло тело.

Это был маленький мальчик. На вид – не больше пяти, от силы – шести лет. Мертвый маленький мальчик.

"Нет, – сказал я себе. – Пожалуй, это не совсем мертвый маленький мальчик". Возможно, его заперли родители, когда сами отправились на поиски еды, чтобы он не болтался где попало и не подхватил заразу. Жизненный опыт издавна подсказывал людям, что если ты заразился, то тебе не остается ничего другого, как умереть, только умереть. Что ж, пожалуй, так оно и было. А поскольку эти любящие родители – как мне казалось – сами умерли, то и сын их, которого они хотели защитить от голода, тоже умер в том самом месте, которое должно было его спасти. И раз уж на то пошло, эти самые родители, возможно, молились, что если их сыну суждено было умереть, то лучше уж так, тогда ему, по крайней мере, не пришлось бы возвращаться. Но спасения не было, только не отсюда.

Ногти у мальчика отсутствовали, но когда он их лишился – при жизни ли, когда понял, что родители не вернутся, и скребся в дверь, пытаясь выйти на свободу, или после смерти, в надежде утолить необычный вид голода, – этого я никогда не узнаю.

На его месте мог быть я. Мне по-прежнему грозил подобный конец.

Я положил ружье, взял на руки ребенка и покачал его. Никогда прежде не подумал бы, что могу проделать такое с зомби, но это вдруг показалось правильным. Мальчик оказался тяжелее, чем я рассчитывал. Мне казалось, что от него осталась одна оболочка, высохшая, легкая. Но, подняв его, я понял, что мне предстоит нелегкое дело.

Я перенес его туда, где, по-видимому, находилась его комната. Она не слишком отличалась от той, что когда-то была у меня, хотя изображенные на афишах супергерои казались теперь глупыми. Я усадил его в кресло, которое придвинул вплотную к столу, чтобы мальчик не упал. Затем нашел на полке школьный учебник, положил в раскрытом виде на стол и прижал одной его рукой, а в другую вложил карандаш. Я сел на кровать и стал изучать ребенка, пытаясь представить себе тот мир, в котором он мог по-прежнему вот так сидеть, выполняя домашнее задание.

Но потом я подумал, что не могу себе позволить слишком долго возиться.

Около следующего дома на той же улице я обнаружил мужчину, который валялся на лужайке так, будто он поздно вечером пришел домой с дружеской попойки да спьяну и заснул там. Однако иллюзию нарушала его правая рука, отрубленная но плечо и висевшая на тонкой полоске из кожи и мышц. Срез был ровным – по-видимому, кто-то напал на него с мачете, похоже, в целях самообороны. Но кем бы он ни был, победа далась ему нелегкой ценой. Это с лихвой выдавали зубы мужчины. Застрявшие в зубах куски гниющей плоти были вторым доказательством того, что это был не просто спящий человек.

Я встревоженно поглядел по сторонам, ожидая, что родители крадутся за мной по пятам, однако меня до сих пор не засекли. Я снова выстрелил в воздух в надежде, что они еще раз ошибочно истолкуют этот звук, и положил ружье на траву рядом с мужчиной. Потом взял его за ноги и потащил через лужайку на улицу и дальше – к тому дому, который я уже посетил. Я заволок тело в спальню мальчика, затем принес из гостиной стул, взгромоздил на него мужчину и придвинул его поближе к ребенку. Теперь все выглядело так, будто отец помогает сыну делать уроки. Если смотреть на них со спины, то лишь свисавшая рука мужчины выдавала неестественность позы, поэтому для полноты иллюзии я положил ее мальчику на плечи.

Я снова сел на кровать и наблюдал эту живописную картину до тех пор, пока не понял, что в ней чего-то не хватает. Тогда я вернулся за ружьем и продолжил поиски.

Недостающий предмет нашелся тремя домами дальше, в плавательном бассейне. Это было не совсем то, что мне требовалось, – она была старовата и походила скорее на бабушку. Однако сгодится, решил я. Мне везло, но я знал, что времени у меня оставалось в обрез, так что снова положил ружье на землю, взял багор с сетью на конце и подтянул тело к краю бассейна.

Вытащив женщину на мощенный булыжником бортик, я поволок ее тем же способом, что и мужчину, но вскоре остановился, заметив тянувшийся позади след из ее плоти.

В бассейне тело пропиталось водой и стало рыхлым. Я догадался, что женщина пробыла в воде довольно долго. Очевидно, ожив однажды ночью, она оступилась и потом каждый день спала в воде, а каждую ночь предпринимала отчаянные попытки выбраться наружу, но ей уже не хватало ни сообразительности, ни чувства равновесия для того, чтобы воспользоваться лесенкой.

Сперва я подумал, что придется обнять ее, чтобы перетащить туда, куда мне требовалось, не ободрав при этом тело о тротуар, однако уж очень не хотелось перемазаться слизью одного из этих уродов. Однако, хорошенько поразмыслив, я сообразил, что, может быть, мне удастся этого избежать. Я вернулся к дому, где обнаружил ребенка, и, как и ожидал, нашел в гараже маленькую тележку. Я подкатил ее к бассейну и кое-как загрузил в нее женщину.

Она была слишком крупная и все норовила скатиться. Я опять вынужден был оставить оружие, потому что одной рукой тащил за ручку тележку, а другой поддерживал голову женщины.

Вернувшись в дом, я осторожно усадил ее у подножия лестницы, перекинул ее руку через перила и запрокинул голову. Когда я отстранился от нее, она слегка осела, но все же сохранила первоначальное положение. Было обеденное время, и она будто бы созывала семейство вниз, чтобы всем вместе сесть за стол и поесть. Я снова поднялся в спальню и поглазел на отца с сыном из угла комнаты, встав как можно дальше от них. Я даже прищурился для полноты иллюзии, чтобы не видеть пятнистой плоти и неестественных поз. Да, именно так все и должно было выглядеть.

Я мог бы любоваться ими весь день, но мне следовало поторопиться. Выйдя из спальни, я еще на мгновение задержался наверху лестницы и в последний раз вгляделся в сидевшую внизу, тщательно сбалансированную женскую фигуру.

"Мы идем, мать", – мысленно откликнулся я на ее зов и улыбнулся.

Потом поспешил назад, туда, где оставил ружье.

Но ружья там не было.

Я смотрел на кромку бассейна, где оно лежало, и первой моей мыслью было: "Что я скажу отцу?" И тут до меня дошло, что, кроме отца, некому было взять мое ружье.

Звуки пальбы подтвердили мою догадку. Прогремел сначала один, и следом – еще два выстрела подряд. Я понял, что это означало, по тому, в какой последовательности было отправлено на тот свет семейство, которое я соорудил. Вначале мать, потом – отец с сыном. Я помчался к дому, где заставил позировать зомби, и подоспел к входной двери как раз в ту секунду, когда из нее выходил отец, держа в каждой руке по ружью. Он отшвырнул их и бросился на меня, и на этот раз матери не было рядом, чтобы вмешаться.

Я уткнулся подбородком в грудь и обхватил руками голову, однако несколько сильных ударов кулаком достигли цели. Он орал на меня, но я не слышал его слов, потому что уши у меня были зажаты. Было впечатление, словно я сижу под водой. Но, и не слыша ничего, я прекрасно знал, что он говорит. Отец уже столько раз высказывал все это раньше и мне, и маме – и с кулаками, и без них.

Я упал не столько от мощи его ударов, сколько зная, что лишь знак капитуляции с моей стороны заставит его остановиться. Удары действительно прекратились, и тут неожиданно последовал еще один тычок в челюсть. Почувствовав вкус крови во рту, я поднял на него глаза. Солнце стояло уже высоко над головой, и нависший надо мной отец оказался в светящемся ореоле лучей. Рот у него открывался и закрывался, но прошло несколько секунд, прежде чем из него вырвались слова:

– Прости, Робби.

Он всегда извинялся. А что толку? Извинениями дела не поправишь.

Мне даже не надо было высказывать этого вслух. Он сам мог легко догадаться, о чем я думал. Отец опустился рядом со мной на колени и посмотрел мне прямо в глаза.

– Послушай, сын, я хочу, чтобы ты жил, – сказал он. – Ты должен прекратить эти игры, если собираешься выжить. Тогда мы сообща справимся с этим, обещаю. То, что я увидел здесь, Робби, вызывало тошноту. Это было отвратительно. И если ты не прекратишь этого, оно неминуемо убьет тебя. Отныне больше никаких игр. Согласен?

Он протянул мне руку. И я принял ее. Это могло что-то значить для него, быть своего рода символом примирения, но для меня это ровным счетом ничего не значило.

Отец помог мне подняться на ноги. Я вытер кровь со рта тыльной стороной ладони.

– Можно взять ружье? – спросил я.

Он с минуту изучающе смотрел на меня, потом покачал головой. Затем повернулся и поднял с пола оба ружья.

– Может быть, завтра, – не глядя на меня, сказал он. – А теперь пойдем-ка домой.

"Да уж, – подумал я. – Пойдем".

Тем вечером, после обеда, папа пошел прогуляться, объявив, что необходимо проверить изгородь, но я понимал, что на самом деле он хотел, чтобы мама поговорила со мной с глазу на глаз. Обычно он брал меня с собой, указывал те места, которые следовало подремонтировать, и поучал, что я должен быть мужчиной. Но в тот вечер мы с мамой сидели на веранде одни и разговаривали, вернее, говорила она, а я, пытаясь слушать, пялился на ряд колючей проволоки, пока папа, прощупывавший каждый ее дюйм, не скрылся из виду.

Когда говорила мама, я держал рот на замке. Это был один из моего набора приемов но искусству выживания, которые преподал мне папа, хотя сам он об этом даже не догадывался, – никогда не говорить о себе лишнего. Особенно сейчас, потому что ее слова звучали так, будто это говорила вовсе не она. Неожиданно она заговорила, как папа.

Мама разразилась смесью извинений, беспокойства и ласковых слов вперемешку с вопросами.

– Неужели это в самом деле так плохо? – спросила она теми самыми словами, которые бесили ее, когда они исходили от отца.

Я не чувствовал необходимости отвечать на этот вопрос, поскольку она сама уже раньше столько раз отвечала на него. Как я и думал, она заполнила предоставленную мной паузу нужным ответом.

– Ты должен прекратить подобные выходки, – сказала она. – Я не знаю, откуда это вдруг взялось, но этим ничего не добьешься. Все это просто сводит с ума твоего отца.

Ее слова, а также синяк, который по-прежнему темнел у нее на лице, ослабили мою бдительность.

– Мама, я не думаю, что папу что-то сводит с ума. Ты сама это знаешь. Ты должна это знать. Он и без того сумасшедший.

– Ох, Робби, ты не помнишь его таким, каким он был, – сказала мама и подтянула ближе ко мне свой стул. – Ты был слишком мал. Как ты мог помнить? Вот это все и сводит его с ума. Он любит нас, Робби, ты должен в это верить. Я понимаю, тебе хочется, чтобы все снова стало как прежде, потому что именно этого хочет твой отец. Но это невозможно. Мы никогда не сможем вернуться.

– Не только он. Ты тоже хочешь, чтобы мы очистили это место внизу. Тоже хочешь, чтобы мы вернулись.

На этот раз она угомонилась. Я упорно не смотрел на нее, пока не услышал, что она плачет. Наконец она снова заговорила, теперь уже шепотом:

– Назад нет пути, Робби. Возможно, никогда не будет. Но было бы хорошо некоторое время притворяться. Можешь ли ты мне в этом помочь, Робби? Можешь ли бросить валять дурака, чтобы я могла на тебя рассчитывать?

– Я постараюсь, – ответил я, потому что эти слова казались мне меньшей ложью, чем твердое обещание.

Мама похлопала меня по плечу и зашла внутрь, а я остался созерцать колючую проволоку. В тот вечер мама еще только дважды вышла из комнаты. Первый раз – чтобы сменить мне примочку на лице, все еще пульсировавшем болью от отцовских побоев, и позже, когда садилось солнце, – чтобы сказать, что пора идти в дом и укладываться в постель, если мы не хотим их растревожить. Хотя вначале мне показалось, что она сказала: "Если не хотим его растревожить".

Я лег в кровать, но спать в эту ночь вовсе не собирался.

По крайней мере там.

Мама с папой проговорили в ту ночь дольше обычного, и я все это время, пока они не смолкли, боролся со сном. А когда они в конце концов угомонились и в доме установилась тишина, я подошел к окну, из которого выбрался наружу прошлой ночью. Я подергал его, но оно не открывалось. Приглядевшись, я увидел, что окно забито гвоздями.

Побег из хижины мне предстояло совершить более дерзким способом. Я на цыпочках прокрался из своей задней комнатки туда, где в центре главной комнаты, служившей одновременно кухней, столовой и родительской спальней, стояла их кровать. Проходя мимо, я мельком взглянул на них. Они лежали, скорчившись каждый на своем краю кровати, повернувшись спинами друг к другу. У них не было ни времени, ни силы воли для того, чтобы припомнить, каким каждый из них был когда-то. Что же касается меня, то я никогда до конца не верил в то, что любой из них мог быть каким-то другим. Я взял свой дробовик, лежавшей у них в ногах, потихоньку открыл входную дверь и, выйдя на веранду, перемахнул через перила, чтобы не скрипеть половицами.

Меря изо дня в день шагами эту изгородь вместе с отцом на протяжении стольких лет, я узнал все ее слабые места. Не только те, куда могли проникнуть зомби, но и те, через которые я сам мог выбраться наружу. В южной части участка, по нашу сторону забора, на расстоянии не более десяти футов от него, стояло дерево. Одна из верхних его ветвей протянулась во внешний мир над остриями проволочной изгороди.

Я добежал до дерева, прежде чем зомби учуяли мое присутствие, и перекинул через забор ружье. Затем вскарабкался на дерево и, держась за соседние ветви, медленно двинулся по той, что свешивалась на другую сторону. Казалось, земля была далеко внизу, и я помолился, прежде чем перепрыгнуть на стоявшую снаружи сосну. Спустившись, я подхватил ружье и ринулся через темный лес к поселку, где я родился, готовый к тому, что мне придется сделать в том случае, если один из зомби обнаружит меня. Если он будет один, я от него убегу, если же их будет больше – придется сражаться. Но ружьем я не воспользуюсь, пока не буду к этому готов. Мне не хотелось, чтобы папа услышал.

Я бродил по улицам в поисках своего бывшего дома. Мне казалось, что даже по прошествии стольких лет его можно будет легко найти, – в конце концов, не так уж много времени понадобится, чтобы обойти сотню домов. Однако я впервые оказался здесь ночью и забыл, что в поселке уже давно нет света. В темноте все улицы и постройки казались одинаковыми. Мне пришлось вернуться к дому моего друга, стоящему на окраине поселка, закрыть глаза и вспоминать. Я притворился, что иду домой обедать, и просчитал в уме все повороты. Но тут в траве у меня за спиной послышалось какое-то шарканье, поэтому я открыл глаза и бросился бежать. Восстанавливая в памяти маршрут, я бросался влево, потом вправо, потом опять влево, пока не остановился на дороге у нашего старого дома. Когда я шел к двери, сжимая в потных руках ружье, то услышал рядом с тротуаром шорох. Кто-то, кого я поначалу принял за собаку, ползком пересекал улицу, которая когда-то была моей. Но это была не собака. Это был человек без нижней половины тела. Подтягиваясь на руках, он готовился напасть на меня. Я мог забежать в дом, и он без толку скребся бы в дверь. Я мог сохранить ему жизнь, как это бывало прежде. Но вместо этого, сам удивившись своей ярости, я бросился на него. Я молотил прикладом ему по затылку до тех пор, пока он не разжал пальцы, стискивавшие мои штанины. Я не хотел больше мириться с его существованием, тем более на моей улице и перед моим домом. Он не тот, на кого я мог смотреть и при этом притворяться. А умение притворяться было мне необходимо.

Я потер ружье о траву, чтобы отчистить его от крови, и пошел к входной двери, пока меня не обнаружили другие твари. Папа запер ее, но после того, что я совершил, я ощущал такой прилив адреналина, что готов был поклясться, что вышибу ее. Однако потом я улыбнулся, вспомнив, что могу без этого обойтись. Я отыскал в камнях, служивших ограждением сада, углубление. Ключ все еще лежал там, и я вошел в дом, как делал это всегда, возвращаясь из школы, если забывал взять с собой свой ключ.

Внутри дом оказался меньше того, каким я его помнил, стены словно приблизились друг к другу, потолки стали ниже. Вначале я даже подумал, что ключ ключом, а я каким-то образом попал не в тот дом. Если бы это было так! Но это был именно тот дом, в котором я вырос. Просто прошло слишком много лет. Я обошел все комнаты, стараясь вспомнить, как там все выглядело прежде, но лишь убедился в том, что моя память ничего не сохранила. В конце концов, мне было тогда всего шесть лет. Единственное, что оставалось, – это твердить себе, что я должен вспомнить.

Взять хотя бы кухню – разве это не та кухня, где мама пекла овсяное печенье с изюмом? А за той дверью, в гараже, – не там ли папа ремонтировал мою велосипедную цепь? А фосфоресцирующие звездочки, которые светились на потолке моей спальни, те самые, что помогли мне приладить родители, – мог ли я их не помнить? Но нет, ничего. Как ни пытался я оживить свои воспоминания, более реальными они не становились.

К несчастью, четкие воспоминания связывались у меня лишь с одним местом в этом доме.

Я открыл дверь и постоял наверху лестницы, которая вела в подвальное, без единого окна, помещение. Теперь, когда оно не освещалось, там стояла кромешная тьма, но это обстоятельство меня ничуть не обеспокоило. В те давние годы именно темнота с неведомой силой влекла меня к себе. Она олицетворяла собой спасительное убежище. Я закрыл за собой дверь и начал спускаться, чувствуя, что с каждым шагом воздух делается прохладнее. Я нащупал под ступеньками нишу и через маленькое отверстие вполз туда. Я положил рядом с собой ружье и обхватил руками колени. Стоило мне наклонить голову, как внезапно все, что я пытался, но никак не мог вспомнить, ожило.

Бьются тарелки. Хлопают двери. Трещат стены. Шлепки, пинки, крики. Шальные сирены, когда соседи, обеспокоенные тем, что дело принимает серьезный оборот, вызывают полицию. Иногда я торчал здесь, внизу, часами, прислушиваясь к звукам погрома наверху и молясь, чтобы они поскорее смолкли. С чего это все начиналось, всегда было для меня загадкой, и, хотя, сидя здесь сейчас, я вспоминал те времена, когда ссоры еще не кончались увечьями, мне все же не удавалось в точности восстановить в памяти их причину. Это было и, вероятно, навсегда останется тайной. Даже когда в голове всплывали подробности моих попыток укрыться от этих сцен, то единственным их катализатором, который я мог припомнить, было…

Мы смотрели телевизор, или забавлялись настольными играми, или просто обсуждали то, как прошел день. Бывало, мама или я скажем что-нибудь, а папа так и взовьется. Это "что-нибудь" могло быть чем угодно, любым пустяком – теперь и не вспомнить. Однако взгляд у папы мгновенно стекленел, глаза начинали косить. Мы видели, что надвигается гроза, и принимались поспешно оправдываться, но всегда было слишком поздно, и он уже орал и размахивал кулаками. Причем с чего бы склока ни начиналась, а заканчивалась всегда тем, что я оказывался здесь, внизу.

Если скандал разражался из-за маминой оплошности, я, чтобы остановить его, сразу старался вклиниться между ними, но я был тогда слишком мал, в конце концов меня отпихивали в сторону, и я, заливаясь слезами, бежал сюда. Если же папу выводил из равновесия я, то конец был таким же, потому что вмешивалась мама, отчего папа злился еще больше, и, когда он переключался на нее, я опять же бежал в подвал. Теперь, сидя там, я пытался вспомнить, о чем годами толковала мне мама, имея в виду того папу, каким он был прежде, но хотя это помещение и пробудило во мне немало воспоминаний, однако этого оно восстановить не могло.

Но тут прежние, слишком знакомые мне звуки вдруг начали оживать. У меня над головой сквозь половицы послышались топот и крики. Слов я не различал, но первой вспыхнувшей в голове мыслью было, что я сбежал вовремя, что я снова маленький мальчик, что мама с папой опять взялись за еще. С одной стороны, я понимал, что просто, как всегда, не закрыл за собой входную дверь и зомби пробрались в дом, и хотя это было разумное объяснение, все же в темноте прошлое слишком настойчиво вторгалось в настоящее. Слыша их шаги в противоположном конце дома, я понимал, что их там не один и не двое, и в то же время почти не сомневался в том, что скрипят полами и издают эти звуки мама и папа. А грохот переворачиваемого стола с большей, чем когда-либо, реальностью оживлял вчерашний день.

Зомби в конце концов учуяли меня, потому что начали ломиться в дверь подвала, отчего сходство с прошлым становилось еще явственнее. Ворчание и стоны, которые я слышал, вполне могли исходить от папы, требовавшего ключ, и от мамы, отказывавшейся, пока у нее хватало сил, выпустить его из рук. Эта сцена все последние годы то и дело проигрывалась у меня в памяти. Мне стало страшно при мысли, что дверь может не выдержать, но этот страх был для меня не новым. Раньше в темноте эта дверь всегда была моим союзником. Она сопротивлялась папе – он никогда не попадал внутрь, пока не вырывал ключ из маминых рук, – так что она должна устоять. Только бы дотянуть до рассвета, а там эти нелюди рухнут, где стоят, и я вылезу из подвала, перешагну через их тела и вернусь… но куда? К чему?

Я еще глубже вжался головой в колени и заплакал с таким отчаянием, какого давно уже себе не позволял. Барабанная дробь в дверь освежила в памяти все вопли из прошлого, все побои и чувство безысходности от осознания того, что я слишком мал, чтобы дать сдачи. Я так громко рыдал, что уже не слышал звуков шедшей наверху борьбы. Я опять оказался в прошлом, только уже не малышом, а тем, кем я был теперь. От злости мои слезы высохли, и я схватился за ружье.

– Хватит! – завопил я. – Хватит!

Я бросился к основанию лестницы и принялся палить в дверной проем. Я пронзительно кричал, как кричали когда-то на меня, и проклинал, как проклинали когда-то меня. Я стрелял, пока не кончились патроны, потом кинулся вверх по лестнице, держа ружье как дубину, готовый уничтожать всех подряд. Но в доме стояла тишина. Я перелез через кучу тел, лежавших по ту сторону того, что только что было дверью, и навсегда покинул наш дом.

Когда поселок остался позади, я вдруг преисполнился уверенности в двух вещах.

Что я больше никогда не буду там жить.

И что не допущу больше никаких побоищ.

Поднявшись на гребень, отделявший канувший в прошлое мир от того мира, в котором мы теперь оказались, я заметил приближавшуюся ко мне тень и уже замахнулся было, готовый огреть врага прикладом, да, к счастью для нас обоих, успел сообразить, что этот кто-то передвигается уж очень быстро.

Это была мама.

– Где твой отец? – спросила она, едва выговаривая прорывавшиеся сквозь рыдания слова. – Ты не видел отца?


Мне удалось убедить маму вернуться в хижину, а как только взошло солнце, мы вернулись в поселок на поиски папы. Я отступился от своей поспешной клятвы никогда туда не возвращаться. Мы разошлись в разные стороны, и, в то время как она бестолково бродила вокруг, выкрикивая папино имя, я направился прямиком к нашему бывшему дому, где убедился в том, что моя вторая клятва исполнилась, – папа больше никогда и никому не причинит зла.

Я обнаружил его мертвым у входа в подвал. Он лежал в одной куче с двумя зомби, кожа у него была разодрана в клочья, кости переломаны. Я сказал себе, что причиной его смерти были эти увечья, а не мое ружье. Чтобы поверить в это, я старался не смотреть на него слишком близко.

Да, в сущности, это было и не важно. Главное, что все закончилось.

В тот же день мы с мамой похоронили его на солнечной поляне внутри изгороди. Но прежде чем забросать его землей, я поступил так, как он сам учил меня, – я засунул ствол ружья ему в рот и выстрелил, чтобы быть уверенным в том, что он никогда не вернется.

Папа гордился бы мной. Мне даже не пришлось отворачиваться.

Мы с мамой заволокли на его могилу тяжелый камень, а когда дело было сделано, мне показалось, что нам следует что-то сказать. Но я не мог ничего придумать, так что воздать ему хвалу выпало на мамину долю.

Я услышал от нее то, о чем она никогда прежде не упоминала, во всяком случае при мне. Она говорила о том, как началась их совместная жизнь, о своих надеждах на ее достойное завершение и обо всем, что было в этом промежутке. Говорила о том, как любила все хорошее в нем и как прощала все плохое.

Однако заливавшие ее лицо слезы не могли смыть синяка, который красовался у нее под глазом.

И все же теперь, когда папы не стало, я впервые в жизни наконец позволил себе поверить в того, каким он был прежде.


предыдущая глава | Монстры - антология | Созывая монстров