home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Серебрение



Отказавшись от медицинского исследования о реакции иммунной системы на паразитарную инвазию, Роберт Холдсток в 1975 году опубликовал свой первый научно-фантастический роман "Зрячий среди слепых" ("Eye Among the Blind").

Холдсток пишет научную фантастику, фэнтези (героическое и мифологическое), рассказы о сверхъестественному а также выступает в качестве автора идей кино- и телефильмов и иллюстрированных книг.

Его роман "Лес Мифаго" ("Mythago Wood") завоевал Всемирную премию фэнтези. В продолжении цикла, романе "Лавондисс" ("Lavondyss"), представлены десять "масок" палеолита, – например, "маска" "Серебрение" ("Silvering") связана с одним из древнейших живых существ (лососем). В намерения автора входит написание произведений о каждой из десяти "масок". Пока их только четыре.

Цикл "Мифаго" ("Mythago Cycle") также остановился на цифре "4", на очереди пятый том. Не так давно Холдсток завершил третью часть "Кодекса Мерлина" ("The Merlin Codex") – "Поверженные правители" ("The Broken Kings"), повествующую о приключениях Мерлина, Ясона и новых аргонавтов.

"Рассказ "Серебрение'' написан после веселой Ночи Бёрнса, когда Крис Дональдсон и Пол Олдройд пришли в восторг от селки note 74 , – поясняет Холдсток. – Придумать еще одну историю о селки показалось мне вызовом, и этот вызов был принят! Питер Кроутер как раз просил подкинуть рассказ для нового сборника, так что это произведение было опубликовано в антологии "Узкие дома" ("Narrow Houses"), книге о суевериях.

На просьбу поделиться собственным суеверием этот не подверженный предрассудкам автор вспомнил своего отца, приветствовавшего сороку, чтобы предотвратить неудачу. Решив шутки ради установить рекорд по суевериям, Кроутер теперь сам приветствует каждую сороку и умудрился стать суеверным".

Девять вечера. Хижина погрузилась во тьму. Селка запаздывала, и Питерсоном овладело нетерпение. На смену ожиданию приходило разочарование. Он встал со стула и уныло заглянул в маленькое окошко. Неровное стекло искажало контур луны. Бившиеся о берег волны вспыхивали беспокойными белыми бликами. Питерсон вслушивался в шуршащие переливы моря, в непрерывный их шум.

Однако с берега не доносились никакие посторонние звуки.

Питерсон вышел за порог, радуясь чистому ночному воздуху и резкому соленому ветру. Он крадучись двинулся вдоль кромки прибоя, расшвыривая ногами прибитые к берегу обломки древесины, водоросли и пристально вглядываясь в серебряные отблески ущербной луны на темной воде. Он знал, что, влекомая этим светом, Селка всплывет из глубины к колышущейся оболочке своего мира.

Вернувшись в дом, Питерсон нарезал сыра и, поеживаясь от холода, не спеша сжевал его, стоя у окна. Селка любит, когда в доме прохладно. В тепле или у огня она чувствует себя неуютно.

Питерсон проголодался и наполнил тарелку холодными морепродуктами, которые он приготовил для этой женщины. Это было варево из морского угря, краба, голов трески, морских корешков, мидий, моллюсков и литорин note 75 с добавлением обыкновенных водорослей, размякших нитей пузырчатых водорослей и ядрышек актиний с удаленными жалами. Для вкуса он добавил туда чеснока, вина и щепотку морской травы, что росла на возвышенном участке острова. Питерсон выпил вина и опьянел. Нервно вздрагивая от пляски перемежающихся сполохов лунного света, он направлял луч фонарика то на ржавые металлические панели низкого потолка, то на темные коврики, то на сети и ремни, развешанные на холодных каменных стенах.

Море взволновалось. Монотонный рокот и шипение валов прервал характерный звук – будто что-то врезалось в берег. Питерсон услышал шуршание о песок разворошенного плавника и жуткий вопль выброшенной на сушу Селки. Он облегченно улыбнулся и налил в два бокала охлажденный "Макон" note 76 . Спустя пять минут Селка пронзительно закричала, один за другим раздались три коротких, истошных вопля боли, и Питерсон заткнул уши. Однако сбрасывание тюленьей шкуры прошло успешно, поскольку несколькими минутами позже силуэт Селки уже темнел в низком дверном проеме. Ее мокрое от крови и морской воды тело дрожало. В руках у нее ничего не было, ни одного обломка потерпевшего крушение самолета. Питерсон испытал разочарование.

Селка быстрыми неуверенными взглядами окидывала маленькую комнату. Она казалась растерянной, как в тот раз, когда впервые вошла в его жилище. Озадаченный этим обстоятельством, Питерсон протянул руку, приглашая ее войти. Селка осторожно приблизилась. Широко распахнутые глаза излучали ясный, тихий свет. От нее сильно пахло морем, и, к удивлению обоих, на пол вдруг хлынула вода. Питерсон успокаивающим жестом погладил ее руку.

– Я приготовил тебе ванну.

В селки было одновременно что-то и отталкивающее, и чувственное. Под сброшенной кожей тело ее было скользким от типы и в то же время упругим, мускулистым. Когда она смывала слизь, оно становилось слегка чешуйчатым, с щекочущими кристалликами соли в складках кожи. Но, живя на суше и регулярно принимая ванны, его гостья привыкла ухаживать за своим телом.

Селка знала о необходимости мыться, но сегодня вечером она вела себя странно, словно впервые видела ванну с унитазом. Вместо этого она, согнувшись вдвое, извергла на пол содержимое своего желудка, чем не на шутку встревожила мужчину. Зловоние рыбы и водорослей было нестерпимым. Селка завывала и скулила, освобождаясь от издержек морского образа жизни. Питерсон набрал в ведро воды и протер пол. Женщина наконец нашла ванну, нырнула в нее с головой и принялась со смехом крутиться в этой узкой емкости.

Стоя рядом и наблюдая за ней, Питерсон почувствовал, что его нетерпение переходит в острую тоску. Конечно же, это была не Селка, несмотря на их удивительное сходство. Он с тревогой посмотрел на безмятежное море. Луна уже села и не могла привлечь своим светом селки, которая стала его любовницей. Его не тянуло к этой новенькой. Ему не хватало близости, присутствовавшей в их совместной с Селкой жизни, общения, которое он так трепетно поддерживал все долгое лето, и горечи осенних ночей с их общими воспоминаниями о минувших годах.

В то время как новенькая купалась, барахтаясь в воде и поглядывая по сторонам с проницательностью, которая легко могла пронзить тьму Оркнейских островов, Питерсон вернулся к морю и оттуда по запаху, оставленному селки, шел до тех пор, пока не обнаружил аккуратно свернутую кожу. Его гостья спрятала ее на высоком берегу под выступающим на поверхность камнем и забила отверстие галькой вперемешку с древесными обломками. Зловоние моря привлекало по утрам мух, и эти крошечные существа уже суетливо прыгали на кусочке кожи, который торчал на виду.

Питерсон осторожно извлек шкуру и отнес в дом. Новенькая испуганно забилась в ванне и выскочила из воды. Она стояла там, дрожа в темноте, и встревоженно следила за тем, как Питерсон разворачивает ее морскую оболочку.

– Все в порядке, – успокаивающе прошептал он. – Если прибрежные твари доберутся до нее, они ее уничтожат и обезоружат тебя. У меня она будет в сохранности.

Он подержал кожу перед селки и указал ей на шкаф. Там стояла приготовленная для Селки чаша с морской водой. В нее Питерсон и погрузил кожу.

Новенькая успокоилась. Теперь Питерсон заметил, что она меньше Селки. Он во все глаза смотрел на тоненькое угловатое тело этого существа и ощущал первые признаки желания – не такие властные, как те, что возбуждала в нем Селка, когда после ванны она раздевала его и валила на пол, однако достаточно сильные, чтобы сбросить с себя одежду.

Гостья с любопытством посмотрела на него и ухмыльнулась.

– Где Селка? – спросил Питерсон. – Где та, что была до тебя?

Новенькая вскинула голову. С ее тонких сероватых волос слетели обрывки водорослей. Волосы Селки, настоящие женские волосы, были серебристыми, все в тугих локонах и закрывали половину лица, а еще они росли у нее над верхней губой – этакие странные усики, щекотавшие Питерсона во время поцелуев. У Селки, как и у человека, были волосы на теле, а чешуя – мелкая, почти незаметная. Эта же была другой, и стоило ему прикоснуться к ней, как чешуя по-рыбьи встопорщилась в изгибах ее тела. Груди ее выступали крошечными бугорками на рельефной грудной клетке. Соски были белесые и не реагировали на его прикосновения.

Питерсон даже не мог понять, была ли новенькая молодой или старой.

– У тебя есть имя?

Словно поняв его, селки усмехнулась и выдала серию гласных звуков.

– Я так и думал, – ответил Питерсон, имея в виду как заведомую непостижимость ее имени, так и тог факт, что новенькая понимала его. То же самое было с Селкой и со всеми ее предшественницами. Все они сбрасывали морскую кожу и, казалось, интуитивно понимали его язык. "Интересно, а в других странах тоже так бывает?" – подумал он.

– Я не смогу выговорить твои нептунианские свистящие, так что остановимся на "Сиэле". Это разумное решение, ты со мной согласна? Почти человеческое имя и в то же время имеет что-то общее с твоим изначальным морфологическим видом. За исключением того, что ты на самом деле не из тюленьей породы. Верно?

Ему не раз приходилось наблюдать, как селки выбрасывались на берег. Они катались там и кричали от боли, раздирая тело, чтобы избавиться от морской оболочки. Они были гораздо безобразнее тюленей, а их человеческие фигуры, упакованные в тонкую медузообразную оболочку, изгибались и распирали эту плоть, диковинную, отвратительную добычу, бившуюся в серо-голубом желудке самой селки. Потому что именно на него она и была похожа – на желудок со странным, уродливым человеческим лицом и спутанными прядями волос, висевшими вдоль вздутого тела.

Однако Питерсон знал, что они были хорошими пловчихами. Однажды он видел, как Селка плясала на лунной дорожке, она прыгала выше любого дельфина из тех, которых ему доводилось видеть. Он знал, что это был ритуальный танец, но никогда не понимал значения пляски на хвостовом плавнике и мастерски исполняемых прыжков и ныряний.

– Сиэла, – повторил он, и селки следом произнесла: "Питерсон".

– А-а. Так ты меня знаешь.

Сиэла рассмеялась.

– Это Селка сказала тебе. Где Селка? Почему она не пришла?

Новенькая, Сиэла, бросилась к двери и нырнула в холодную шотландскую ночь. Питерсон погнался за ней, задел головой о притолоку и громко выругался. Хрупкая фигурка стояла, ссутулившись, в нескольких ярдах от хижины. Селки отвернулась от мужчины и, похоже, тряслась.

Питерсон приблизился, но стоило ему прикоснуться к ее сухой прохладной коже, как женщина метнулась в дом. Ветер крепчал, на берег с шумом накатывали волны прибоя. Быстро темнело, но Питерсон знал, что, включив свет, причинит страдания этому существу, которое только что освободилось от своей оболочки.

Сиэла забилась в угол, глаза у нее были широко раскрыты, рот крепко сжат. Она обхватила себя руками, перед ней лежала развернутая влажная морская кожа. Селки казалась расстроенной, однако не спешила в нее облачаться.

– Ты боишься? – спросил Питерсон.

Сиэла стучала зубами и не отвечала.

– Я скучаю по Селке, – признался он. – Пожалуйста, скажи мне, почему она не приходит.

Селки подтянула к себе кожу и нащупала предназначавшееся для лица место с более тонким слоем жира. Развернув кожу, она натянула ее на голову, вскрикивая оттого, что в ее плоть начала проникать морская оболочка, которая и сама при этом обновлялась. Питерсон был поражен, увидев, какие страдания отражались на обезображенном лице новенькой, когда она, задыхаясь от боли и уставившись остекленевшими глазами в темноту, глотала ртом воздух.

– Я больше не буду расспрашивать тебя о Селке. Пойдем в постель. Пойдем? Ты успокоишься. Тебе будет приятно. Селка любила мои прикосновения. Ей нравилось чувствовать меня внутри себя. Она всегда это говорила. Ложись в постель.

Селки перестала рыдать и стянула с головы маску. После того как Питерсон с полчаса спокойно пролежал на своей жесткой кровати, женщина пришла к нему, прижалась всем телом, потом, свернувшись калачиком, принялась гладить рукой волосы у него на лобке. Она запускала пальцы в их жесткое сплетение, обнаружив при этом необычайно уверенную, вызывавшую боль хватку. Если бы ей захотелось любить его, он был к этому готов, но она всю ночь провела в полудреме и непрерывно дрожала, а на рассвете крепко уснула. Рот у нее приоткрылся, из-под серебристых острых зубов пробивался запах моллюсков. Сиэла чуть слышно пела во сне, она пела свои песни о беге по волнам точно так же, как это делала Селка. Она пела об этом острове…


Селка рассказывала Питерсону, что ее сородичи попали на этот остров задолго до того, как там затонуло парусное судно. Из ее краткого описания – всего, что смог извлечь из глубины веков фольклор селки – Питерсон сделал вывод, что это судно могло быть одной из галер воинственных викингов, которая разбилась о скалы в конце долгого североатлантического похода. После того случая на остров пришли селки. За прошедшие столетия они выродились, хотя шкуры двух из них сохранились на мрачном рифе, холодные, но еще живые.

Затем нырнул в глубину бомбардировщик "Ланкастер". Как всегда привлеченные останками людей, селки вернулись к острову и в изобилии там расплодились. Питерсон помнил, как наблюдал за их морской пляской, когда занимался перестройкой этого заброшенного дома, соединяя воедино куски металла и брезента, которые море выбрасывало на берег в первые несколько месяцев после катастрофы. Самолет стал усыпальницей для погибших летчиков, и Селка всегда приносила ему из глубины какой-нибудь подарок – то кусок обшивки, то кожи, то ремни безопасности. В результате своих набегов на материк он обзавелся ковриками, стульями и запасом продуктов, благодаря чему жизнь на этом отдаленном клочке каменистого острова стала терпимой, а хижина обрела уют.


Сразу после рассвета на побережье пролился освежающий дождик. Он разрисовывал пунктиром набухший океан и струйками сбегал с темного гранитного массива, который высился над прибрежной полосой. Нанеся на тело тонкий слой животного жира и надев защитные очки, Питерсон подошел к морю и нырнул. Он чуть не завопил от шока, когда его тело атаковал холод, но потом согрелся, продвигаясь мощными гребками от острова к глубокой впадине, где любила плавать Селка перед тем, как выброситься на берег. Море было серым, мрачным, но, вглядываясь в его холодную толщу, он различал в ней рыб и тени более крупных, более темных существ. Они двигались вблизи отвесного утеса, который вдавался в глубоководье, туда, где рядом с остовом военного самолета жили селки.

Оказавшись над впадиной, Питерсон сделал глубокий вдох и нырнул. Длинные седые волосы струились у него за спиной, борода обтекала лицо. Энергично преодолевая сильное течение, он уходил в теплое безмолвие. Там он кувыркнулся, чтобы сразу не всплыть, и, вытолкнув из легких остатки воздуха, позвал Селку. С болью в ушах, с готовыми лопнуть барабанными перепонками, он пулей выскочил на поверхность и наперерез течению поплыл к берегу. Затем таким же образом вернулся к впадине.

Он нырял еще дважды, чтобы позвать свою возлюбленную. Жир постепенно сходил с кожи, и холод начинал проникать внутрь. Питерсон был слишком стар. К своим семидесяти годам он сморщился и задубел, как сброшенная кожа.

Холод быстро распространялся но телу. Он не любил это ощущение холода внутри себя.

Пора было возвращаться.

Подплыв к берегу, он увидел Сиэлу. Она стояла у кромки воды и с любопытством наблюдала за ним. Не дожидаясь, пока он выберется на сушу, она повернулась и побежала. Обогнув хижину, она помчалась вдоль мрачных скал к низкорослым деревьям, которые росли на высоком холме в центре острова.

Когда дождь закончился, Сиэла с криками вернулась. Свет обжигал ее тело. Небо очистилось от облаков, день становился все ярче. Она требовала назад свою кожу, но Питерсон запер шкаф. Селки, не сводя с него глаз, металась по захламленной комнате и беззвучно хватала ртом воздух. В конце концов она запуталась в сетях и, обезумевшая, беспомощная, билась в них, пока Питерсон не освободил ее.

– Что случилось с Селкой? – спросил он. Сиэла молча отвернулась. – Пожалуйста, скажи мне.

Обхватив себя руками, селки вышла из дома. В ярком серебристом свете дня кости ее проступали наружу, и сквозь ее тело Питерсон увидел изможденный образ другого существа. Внезапно он понял, что она стара. И лишь осознав это, догадался, что ей было нужно от этого острова. Она явилась сюда не для того, чтобы быть с ним, а с собственной странной целью, о которой что-то невнятное толковала ему Селка.


Неожиданно Сиэла вернулась в комнату. Оттолкнув Питерсона в сторону, она обожгла его быстрым взглядом повлажневших глаз и стала ломиться в шкаф, где хранилась ее морская кожа. Но замок не поддавался, и Сиэла сердито посмотрела на Питерсона.

– Не готова, – пробормотала она. – Вернуться в море. Кожу, пожалуйста.

– Ты хочешь свою кожу? Тогда скажи мне, где Селка. Почему она не пришла?

– Пожалуйста.

Руки Сиэлы метались по дверцам шкафа. Ногти у нее были мягкие и беззвучно царапали его, но пальцы побелели от давления. Сквозь ее кожу Питерсон увидел одеревенелую фигуру, которая корчилась от боли и настоятельно требовала освобождения. Руки этого существа проступали узлами сквозь руки Сиэлы, остов был окостеневший, неприятный, он буграми выпячивался сквозь тонкую жировую ткань женщины. Голова этого измученного существа ерзала над грудью Сиэлы и разевала рот, как человеческий зародыш внутри матки, который брыкается там, чтобы развить мышцы.

Это существо постепенно замирало внутри Сиэлы, и она поняла, что Питерсон загнал ее в ловушку.

– Пожалуйста… – в изнеможении затянула она, вынужденная заговорить. – Несчастье… нет… кожи.

– Знаю я эту легенду. Знаю ваше суеверие. Не крал я твою кожу, я просто… оберегаю ее. Ты сможешь взять ее, когда я получу ответ на свой вопрос. Где Селка? Что с ней случилось?

– Селка ушла в глубину, – прошептала новенькая. – Серебрение. – Она слегка отпрянула и снова попятилась в угол.

Питерсон с бьющимся сердцем шагнул вперед. Он уже слышал это выражение, только не мог вспомнить – где и когда. Это слово упоминала одна из селки, из тех, что обслуживали его все эти годы. За рифами, позади скального уступа было место, куда они уходили умирать, влекомые сбившейся в море луной.

– Нет! – воскликнул он. – Селка была молода. Она была здорова. Она не могла уйти в глубину.

– Большой Зуб, – сказала Сиэла. – Серебрение. – Из ее глаз сочилась влага с запахом моря.

У Питерсона закружилась голова, ноги подкосились. Он оперся о стол, сдвинув со своих мест тарелки и бокалы.

– Что ты имеешь в виду? Что ты имеешь в виду?

– Ушла в глубину, – повторила Сиэла. – Большой Зуб. Мы помним ее кожу на уступе.

– Я тебе не верю. Она была такая быстрая. Она легко могла обогнать кита-убийцу. Я не верю тебе. Она не может быть мертвой.

Сиэла вызывающе вскинула голову.

– Большой Зуб, – стояла она на своем. – Селка ушла в глубину.

Питерсон вскрикнул и тяжело осел на пол. Он так ясно видел свою возлюбленную, такую стройную, такую прелестную в сравнении с этим костлявым существом. Он помнил запах ее волос, помнил ее объятия, ее нежность, чувствовал, как ее зубы вдавливаются в его тело. Его руки еще хранили прохладу ее кожи. Он отчетливо слышал ее смех. Слышал звон бокалов, из которых они пили белые бургундские вина вприкуску с моллюсками и тушеными морскими водорослями, единственной пищей, которую она могла есть.

– Он не проглотил ее. Нет. Не проглотил. Не может этого быть.

– Не проглотил, – согласилась Сиэла. – Мы помним ее кожу.

– У вас есть ее кожа?

Сиэла кивнула:

– Немного. Кусок.

Сквозь застилавший глаза туман Питерсон пристально смотрел на селки. Хранят ли они эту кожу как память о Селке? Могут ли они воскресить ее? Он мучительно старался вспомнить свои беседы с Селкой, когда, насладившись любовью, они шептались долгими ночами, беседы, из которых только теперь начали складываться в единое целое поверья и жизненный цикл этих вездесущих морских существ.

Жизнь заключена в коже. Каждая кожа хранит в себе память о морской жизни, поэтому она так драгоценна. Новые жизни возникают из старых кож. Они как бы продолжают ту же жизнь, хотя часть памяти уходит. Недалеко от потерпевшего крушение военного самолета, в глубокой воде, есть скальный уступ. Там хранятся кожи. Некоторые из них очень старые, они ждут, когда появится новая селки и займет одну из них. Это наш остров. Здесь всегда была отмель и всегда звучал зов Прекрасного Голоса. Мы не можем противиться этому голосу. В определенное время своей жизни мы обязаны идти на его зов. Голос по-прежнему зовет меня. Но я пока не готова.

Итак, внутри старой кожи взращиваются новые жизни. Выходит, если Селка умерла, ее можно вернуть, можно возвратить к жизни существо, которое он любил, можно будет снова смотреть на нее, прикасаться к ней, вернуть часть ее воспоминаний. Эти существа умеют возрождать свои по воле случая доставшиеся им жизни. Питерсон мог вернуть свою возлюбленную.

– Не можешь ли ты принести мне ее кожу? – спросил он.

Стоявшая перед ним селки, похоже, была поражена. Она покачала головой.

– Я должен получить эту кожу. Мне очень нужна Селка. Она приходила ко мне целых три года. Она – часть меня. Я люблю ее. Ее жизнь – в моей коже. Пожалуйста, постарайся понять. Без нее…

Сиэлу трясло. Древовидная фигура распирала изнутри ее тело и причиняла боль. Время пребывания без кожи истекало. Селки необходимо было вернуться в море или же приступить к возобновлению жизненного цикла. Ома тревожно поглядывала на запертый шкаф. Питерсон с мрачным видом вышел из хижины и побрел к берегу.


Селки называли его островом Ушедших. Он был для них магическим местом. С этого острова шел зов, это был зов Прекрасного Голоса, и противиться ему порой было невозможно. Одни из пришедших на этот зов потом еще не раз посещали остров. Другие никогда не возвращались. Ни один селки не знал судьбы Ушедших. Считалось, что они могли этим навлечь на себя беду. У них было множество предрассудков, и все они говорили об извечном страхе этих обитателей моря перед людьми, которые заманивали женских особей в ловушку, а мужских обращали в рабство. Никогда не сбрасывай кожу с приходом дня. Всегда плыви к берегу по серебряной лунной тропе. Кровь селки, в гневе освобождающегося от кожи, вызывает из глубины шторм.

И наконец, самое важное суеверие: никогда не позволяй чужим рукам прикасаться к оставленной на берегу живой коже.

Питерсон проделывал это с Селкой, а теперь – с Сиэлой. И Селка пропала…

Из хижины донесся пронзительный крик, потом звон бьющегося стекла. Питерсон бросился к своей лачуге, прислушиваясь к неистовым ударам металла о дерево. Сиэла визжала, как тюлень, заходясь в животном вопле ужаса и ярости. Он сразу понял причину этого. Стоило ему переступить порог, как Сиэла размахнулась и запустила в него молотком. В шкафу образовалась выбоина, но атаку он выдержал. Там, где Сиэла сорвала со стены ковры, в полутьме сияли старые шкуры селки, а там, где Питерсон сам снял их, полупрозрачно серели их удлиненные контуры. Сиэла обнаружила все пять шкур и, возможно, узнала перекошенные лица некоторых или всех своих сородичей.

– Ушедшие! – завыла она. – Ты! – И потом, чуть не плача, в замешательстве добавила: – Прекрасный Голос.

Теперь она знала, кто он такой, и ее ужас растекался в воздухе леденящими солеными уколами.

– Моя кожа, – прошипела она. – Верни мою кожу.

– Нет. Пока не пообещаешь отдать мне кожу Селки. Принеси мне кожу Селки.

– Кожа нужна двойнику.

Она, конечно, была нрава. Он думал об этом, но теперь его сердцем овладела жестокость.

– Я отрежу от твоей кожи одну руку. Ты легко сможешь плавать и без нее. Согласна?

Селки вздрогнула при мысли о таком увечье.

– Нет. Селка ушла в глубину. Ты не должен прикасаться к коже.

– Я хочу вернуть ее. Ты обязана мне помочь.

– Не могу.

– Тогда не получишь кожу. Не видать тебе твоей кожи. Я оставлю себе. У меня она будет в сохранности.

Питерсону уже пришла в голову новая идея. Он подумал о том, что если доведет селки до безумия, то ему легче будет с ней справиться. Раньше он не считал себя холодным, бессердечным человеком, однако теперь в нем заговорила такая жестокость, которой он прежде за собой не знал. Вот что способно сотворить с ним разбитое сердце!

Сиэла была в отчаянии, она буквально растворялась в нем. Она выбежала из хижины, и Питерсон не стал ее удерживать. У него безумно застучало сердце, когда до него дошло, на что он решился ради собственных амбиций, ради любви к Селке.


Сиэла попыталась вернуться в дом, по Питерсон захлопнул перед ней дверь. Он стоял в полутемной комнате, прислонясь к шкафу, где мокла в морской воде кожа селки, и думал о том, как посмеялась бы Селка, увидев орущую и барабанящую по двери молотком новенькую.

Когда на остров опустились сумерки, бедняга побрела, согнувшись, кромкой моря, а как только взошла луна, она отплыла от берега по серебряной тропе. Она боролась с мощным приливом до тех пор, пока уже на заходе луны ее не вынесло обратно на берег. Это было жалкого вида, до предела измученное, умирающее существо. Всю ночь селки извивалась в агонии позади хижины, а на рассвете древесный остов начал изнутри вспарывать ее тело.

Питерсон шел по бледному кровавому следу, который тянулся по каменистой земле вглубь острова. Сиэла из последних сил ковыляла впереди. Она казалась полупрозрачной, однако изогнутый зеленовато-коричневый древовидный костяк придавал ее фигуре странную динамичность, словно внутри ее тела горел, завихряясь, зеленый костер. Время от времени между плеч у нее вздувалась ухмыляющаяся рожа. Руки Сиэлы при этом порхали, а удлиненные пальцы то и дело тыкали в своего преследователя. Это существо следило за Питерсоном, что, в сущности, не имело значения.

Она выбралась из сброшенной плоти женщины-селки, содрогаясь и что-то щебеча сквозь мелкие зубы, мелькавшие под желтыми губами, потом вдруг, не сходя с места, вывалила из себя зловонную кучу, освободившись от рыбьей сущности своего предыдущего воплощения.

Она увидела Питерсона. Приземистая фигура ее распрямилась, глаза, темнеющие из складок тела, пронзили его насквозь. Она с хохотом швырнула в подглядывавшего за ней мужчину три камня. Все они вскользь, однако довольно ощутимо поразили его. Стоило ему выглянуть из укрытия, как кусок гранита размером с яйцо отскочил от его плеча. Меткая, беспощадная, она вовсе не шутила. Питерсон бросился назад, в более надежное место.

Шила-на-гиг вздохнула и потянулась всем телом. Ее длинные гладкие волосы не давали ей покоя, и она заплела их в косы, свернув затем на макушке замысловатым пучком. Более или менее успокоившись, она подхватила морскую кожу Сиэлы и поспешила к берегу. Она остановилась у скалистой бухты, в излучине фьорда. От недавнего прилива вода здесь была чистой. Шила-на-гиг наклонилась и принялась скрести пальцами кожу – точь-в-точь ведьма, стирающая смертную одежду. Наконец, хорошенько похлестав эту живую ткань о камень, она отжала ее, плотно свернула и отнесла к росшим наверху деревьям.

Своими длинными пальцами она выкопала в укромном месте меж корней терновника ямку, затем втиснула туда Сиэлу и заложила эту нору камнями. Зная, что Питерсон следит за ней, она швырнула в его сторону камень и рассекла ему подбородок, однако, загнанная в рамки ритуала, она была беспомощна. Она выдавала себя свечением, когда, извиваясь в полумраке, бежала сквозь заросли терновника.

Защитив себя жиром от леденящего холода морской воды, Питерсон плыл к впадине и до боли в груди, рискуя переломать руки, боролся с приливом. Потом выползал на берег и без сил валился на обломки дерева и твердые камни, цепляясь руками за сухие водоросли, будто они могли помочь ему выбраться в безопасное место. Но он не забывал о маячившей на горизонте маленькой фигурке. Лежа на берегу, мужчина видел, как она крадучись удалялась со своего наблюдательного пункта.

Каждый день в течение недели он в сумерках плыл туда. И каждый раз, стоило ему войти в воду, как подкарауливающая его Шила-на-гиг возобновляла свои безуспешные попытки проникнуть в дом и каждый раз исчезала, едва он выползал на берег. Он знал, что с каждым днем силы покидали ее. На данной фазе жизни селки этот процесс шел быстро. Шила-на-гиг еще надеялась заполучить свою морскую кожу, но это существо уже утратило то сокрушительное смятение, те гормональные и физические сдвиги, которые тянули его вглубь острова.

На восьмой день оно не появилось на горизонте. Питерсон бегом пересек остров и, вскарабкавшись на возвышенность, стал пристально вглядываться в редкие заросли. Из-за игры света и тени бледного осеннего солнышка в трепетавших на ветру ветвях смотреть вдаль было трудно. Однако вскоре он разглядел Шилу-на-гиг. Она еле передвигалась и выглядела больной и печальной. Питерсон подполз к тому месту, где она ковырялась, очевидно освежая себя влажной землей. При этом бедняга запрокидывала голову и стонала. Потом медленно, с обезьяньей неуклюжестью продравшись сквозь колючие заросли, снова на четвереньках заползла в тень.

Утром она начала сбрасывать кожу. Питерсон осторожно приблизился к ней. Из-за своего ночного дежурства он насквозь промок от росы. Увидев его, Шила-на-гиг застонала, но она уже укоренялась, а огрубевшая кожа клочьями сходила с нее. Расставленные в стороны ноги обрастали корой, пальцы затягивались в земную твердь. Руки же, несмотря на то что уже начали покрываться ветвями, все еще сохраняли гибкость, и стоило Питерсону с торжествующей улыбкой подняться во весь рост, как она с такой силой запустила в него камнем, что на одном из зубов у него треснула эмаль.

Питерсон выругался и присел на корточки.

– Черт! Какая же ты, однако, меткая!

Он помассировал рот, и боль утихла. Шила-на-гиг заверещала прощальным смехом. Теперь, когда она знала, что обречена, это прозвучало вызывающе. Жесткая кожа расползлась до самого лба, надвое разделив лицо, но глаза – а в них, даже после того как она отвалилась, все еще была жизнь, – казалось, продолжали следить за Питерсоном. Терновник, блестя смолой, рос на глазах, и уже слетались мухи, чтобы вкусить этой временной жизни. Они прилипали к нему и гибли, однако аромат его был силен и приятен.

– Я верну тебе твои кожи, как только заполучу Селку, – сказал Питерсон. Он потянулся вперед, чтобы оттащить ее жесткое одеяние от нового дерева. – Я храню у себя твоих друзей. Не знаю зачем. Наверное, они чем-то меня привлекают. Я очень давно здесь живу. Я люблю этот лес. Он дает мне прохладу, дарит удовольствие. Он напоминает мне о доме. Мне нравится терновник. Его майский цвет восхитителен. Он цветет здесь поздно. Надеюсь, ты тоже подаришь мне свой дивный цвет…

Он игриво ткнул пальцем в ствол, и дерево, казалось, затрепетало, но тут же успокоилось. Селки прочно укоренилась и теперь пребывала во власти природы. Если оставить кожу среди корней, она однажды снова врастет в дерево, и Шила-на-гиг вернет свой женский облик. Но Питерсон выполнит роль случайного животного, он приберет кожу подальше, так что эта фаза жизни существа станет окончательной. Дерево вырастет и умрет, и сбросит ягоды, и начнет распространяться вокруг уже более естественным способом.

Что же все-таки рождается из ягод дерева Шилы-на-гиг? Этого Петерсон не знал, об этой стороне преданий он никогда не расспрашивал Селку. Ему надо будет сделать это, как только она возродится.

Он принес большое ведро воды и вылил его под корни нового дерева, помогая этому существу расти. Но предварительно выдернул оттуда одеревенелую оболочку и свернул ее.

– Она мне не нужна, я просто сберегу ее для тебя. Когда Селка снова будет со мной, я верну ее тебе. Обещаю. Но видишь ли, я не могу допустить, чтобы ты бегала по острову, пока меня здесь не будет. Ты слишком опасна. Поэтому я должен был тебя укоренить. Мне нужны другие кожи, женские шкуры селки, но я буду бережно с ними обращаться. Даю тебе слово. Наслаждайся хорошей погодой. Прогноз на следующие две недели благоприятен.


Он закопал кожу Шилы-на-гиг в сухую землю, которую не любили черви, предварительно обернув ее для надежности муслином. Так она еще долго будет сохранять свои свойства. Лунный свет был слишком слаб, чтобы высветить четкую тропу, поэтому два дня и две ночи Питерсон сидел в темноте хижины, пил вино и ел холодную рыбу. Он распахнул настежь дверь и глядел на темное море, вдыхая соленый воздух и прислушиваясь к шороху волн. Когда луна начала прибывать и ее серебристая дорожка вновь разбудила в Питерсоне страсть к заветной цели, он развернул и расправил на холодных камнях женскую кожу.

Стоило ему, голому, дрожащему, лечь на нее, как вокруг него забурлила жизнь. Когда пришла боль, он стиснул зубы и сжал кулаки, но вскоре не выдержал и расслабился. Он выл, извиваясь и корчась от боли, потому что кожа все глубже вторгалась в его тело.

Она обернулась вокруг него, проникла в его поры, она пробивалась в его органы, втягивала кровь в свою клетчатку и подбивала ее подкожным жиром в попытке придать нужную форму твердой, незнакомой фигуре, которая оказалась у нее внутри. Дело в том, что кожа рассчитывала на древесную форму, на нечто небольшое, угловатое, и ей потребовалось немало времени и усилий, чтобы приспособиться к Питерсону.

Некоторое время, пока женский скальп растягивался и агонизировал вокруг его грудной клетки, он чувствовал удушье. Руки у Питерсона побелели и сделались одутловатыми из-за того, что их настойчиво обволакивали кожаные руки. Кожа вздрагивала и тряслась. Пытаясь заключить Питерсона в свои объятия и принять новую форму, она и свою собственную жизнь подвергала опасности. Мужчина чувствовал, как из его легких выдавливало воздух, а анус то втягивало внутрь, то, причиняя невыносимую боль, вытягивало в длину.

При расслаблении боль уменьшалась, однако Питерсон еще долгие часы непрерывно кричал, сопротивляясь росту и растяжению женской оболочки. Она вползала в его конечности и мучительно давила на гениталии. Влагалище не смогло раскрыться внутри него, но от этих попыток у него образовались кровоподтеки.

К вечеру, когда солнце потускнело и повеял теплый ветер, Питерсон почувствовал облегчение. Он был прочно упакован в оболочку Сиэлы, на смену резкой боли пришло ощущение, будто кожа сплошь разодрана терновыми шинами. Чувствуя слабость, он с трудом встал и оперся о стол. Он посмотрел вниз и увидел, во что превратилось его тело. Неясно проступая из-под жировых складок новой оболочки, оно своей формой напоминало куколку насекомого.

Хуже всего выглядел рот. Острые женские зубы выдавили из своих гнезд его собственные зубы, и он их все до единого проглотил. Они покоились у него в желудке. Десны до сих пор кровоточили. Челюсти разламывались от боли, а новые зубы впивались в тело.

Спал он очень долго. Очнувшись, он напился воды и трясущимися руками зачерпнул из сотейника холодной рыбы. Его мужское лицо деформировалось под отвратительной вытянутой маской женщины. Оно было перекошено так, что его собственный рот оказался несколько правее желтого, приятной формы рта Сиэлы. Глаза скрывались в тени глазниц этого существа.

Он снова погрузился в сон. Трудно сказать, как долго он спал, возможно дня четыре. Все это время его тело переваривалось. Проснувшись и посмотрев на себя в зеркало, он увидел теперь перед собой Сиэлу. Сам же Питерсон словно впал в спячку, затаившись внутри селки. Он вылупится из нее позже, когда его миссия будет завершена.


И снова, поглотив его в себе, вокруг него обернулась кожа. Это была большая кожа, хотя обволокла она его мгновенно. Она душила его своим жиром и создавала ощущение глубины.

И мужские… пронзительные крики… выражение страха в глазах… холодный ветер и долгое падение на землю.

Соль в легких, непрерывная смена холодных и теплых потоков, омывающих его бока. Он с кашлем и воплями катался по берегу, чувствуя спиной камни и корявую древесину, мирясь с опутавшими лицо водорослями. Дверь хижины была распахнута. Деревья на холме не шевелились, застыв на фоне сумеречного неба. Море накатывало на Питерсона, вода засасывала, тянула за собой, потом, прежде чем нахлынуть снова, спокойно отступала. Он перевернулся, и большая волна накрыла его лицо; прохладная, приветливая, она звала его за собой. По водной глади убегала вдаль широкая лунная тропа.

Погрузившись в воду, Питерсон успокоился и поплыл к впадине. Он сделал над ней круг и нырнул, затем, опустившись на необходимую глубину, двинулся вдоль подводного у теса к месту, которое напоминало о смерти, – внутреннему уступу, где, привязанные водорослями, хранились шкуры селки.


Лонжероны металлической обшивки бомбардировщика были обвешаны водорослями и проржавели. Старый самолет застыл под углом ко дну, глубоко уйдя в фунт. Очевидно, однажды он соскользнул с уступа. Толща воды разрушила стыки фюзеляжа, и он развалился на части. Обломок правого крыла торчал, заклиненный скалой, левое же давным-давно сгинуло где-то внизу. Это была чудовищная, безобразная конструкция, неприлично выступавшая из живой скалы. Рассудок Питерсона прояснился, в памяти ожили времена сорокалетней давности, когда он летал на этом самолете, те времена, когда он был человеком. Он протиснулся сквозь пустые иллюминаторы в кабину бомбардировщика, обогнул обглоданные кожаные кресла экипажа, проплыл сквозь провода, которые колыхались в воде, почти не отличаясь от живых нитей подводного царства. Кости исчезли, они давно были съедены. Его друзья вскормили селки и переместились в их кожи. Оттого, возможно, эти существа и выходили на берег. Товарищи Питерсона приходили к нему в дом, к единственному из них, кто остался в живых.

Он позволил им умереть, чтобы спасти свою собственную жизнь. И теперь, когда он оказался в том месте, где когда-то согрешил, к нему вернулось чувство вины, обрастая холодными воспоминаниями о море более глубоком, чем то, которое он мог постичь, о рыбе и о леденящей душу пустоте. Его воспоминания переплетались с воспоминаниями селки об острове, где пел Прекрасный Голос – его собственный голос, которым он завлекал их, прежде чем убить. Он убил их всех, кроме той, что тронула его сердце. Питерсон поступал неосознанно, заглушая чувство вины жестокостью, с которой он заманивал существ, поглотивших его друзей. Старый корпус громоздился над могильным уступом, покрытым лоскутами кож вскормленных здесь селки, однако он не стал той возвышенной, холодящей душу усыпальницей, о которой Питерсон мечтал нее эти годы. Он увидел ее взглядом селки. Это было гнилое железо, колыхавшиеся в воде провода, пристанище морских угрей. Он схватил одного из них и с усилием проглотил его скрипучую плоть, наслаждаясь не вкусом пищи, а злобным удовольствием, полученным от убийства.

Воспоминания о мужчинах потускнели, стоило ему подумать о любимом существе.

Которая же из них, из этих покоившихся на уступе кож, была кожей Селки? Питерсон всплыл на поверхность, чтобы вдохнуть воздуха. Он понял, что пробыл под водой сутки или даже больше, потому что его начинала одолевать вялость. Мужские особи селки дышали чаще по сравнению с женскими, зато и плавали они глубже, но с какой целью это делалось – Питерсон еще не знал. Большую часть дня селки отдыхали в вертикальном положении, медленно кружа около скалы. Только в случае грозящей опасности они прерывали свой хоровод и устремлялись в укрытие. Питерсон плыл среди медленно вращавшихся селки, легонько расталкивая их локтями, он даже ткнулся в одну из них носом, чтобы разбудить, но не достиг цели.


Однажды утром обезумевшие мужские особи веером ринулись из глубины, спасаясь от опасности. Женские, выйдя из своего транса, бросились на другую сторону скалы. Море пульсировало от поднявшейся суеты. Питерсон, увлекаемый этим безумием, а также течением, неожиданно для себя обнаружил, что всплывает к поверхности, навстречу восходящему солнцу.

Появился кит-убийца. Его громадный силуэт целый час маячил у берега, потом отчалил восвояси. На море воцарилось спокойствие.

Питерсон полежал некоторое время на берегу, отдыхая на воздухе и борясь с искушением сбросить кожу и выпить вина, но мысль о боли останавливала. На берег вышла другая силки и стала молча наблюдать за ним. Женщина, скрывавшаяся под ее кожей, отличалась зрелыми округлыми формами. Было ясно, что она молода. Но вот это существо подало Питерсону знак, и он, соскользнув обратно в волны, последовал за ней. Они встретились в глубокой впадине.

– Кто ты такой? – спросила она. – Мне знакомо твое лицо, но ты не из Тех, Кто Ушел.

– Что случилось с Селкой?

Пока они кружили друг подле друга, он понял, что придуманное им для своей любовницы имя ничего не скажет этой селки, и постарался как можно отчетливее произнести морское имя любимого существа. Спустя некоторое время сознание его спутницы отреагировало на звуковую пульсацию.

– Она ушла в глубину. Большой Зуб.

– Но у вас есть частица ее кожи, разве не так?

– К коже нельзя прикасаться. В ней жизнь…

– Я знаю. Я хочу вернуть эту жизнь. Я хочу, чтобы она вышла на берег.

Селки казалась озадаченной.

– Не трогай кожу. Ты должен это знать. Она никогда не вернется, если ты тронешь кожу.

– В этой коже ее жизнь, – сказал Питерсон на языке селки. – Я знаю, что там ее жизнь. Она должна вернуться.

– Я не понимаю, – растерялась толстушка. – Ты знаешь, что она ушла в глубину…

– В Большой Зуб. Да. Я знаю.

Питерсону была ненавистна мысль о том, что Селку сожрал кит. Приятно было ощутить в своей душе человеческий отклик, почувствовать себя мужчиной под толстым слоем жира.

– Тогда не трогай кожу, – убеждала его молоденькая. – Ты знаешь, что случится.

– Только покажи мне кожу. А я сам решу, что делать. Пожалуйста.

– Кто ты? Я узнаю тебя. Но твое нутро мне незнакомо. Ты мужчина? А вроде бы похож на меня, женщину. Ты пугаешь меня.

– Я подруга, близкая подруга твоей погибшей соплеменницы. – Он снова четко выговорил морское имя Селки. – Тебе нечего меня бояться.

– Я покажу тебе кожу. Но если ты любишь свою подругу, не трогай ее.

Она увлекла Питерсона за собой вниз, к могильному уступу, показала тусклую сероватую ткань – это было все, что осталось от Селки, – и, словно сбегая с места преступления, взвилась по спирали вверх.

До Питерсона донеслись ее последние слова:

– Неужели ты женщина?

– Я Ушедшая, – ответил он, зная, что вводит свою спутницу в замешательство и все же чувствуя удовлетворение от истинности сказанного.

– Значит, привидение, – откликнулась юная селки, и ее пронзительное горестное пение еще долго звучало в глубине.

Питерсон приблизился к коже. Он обратил внимание на то, какая она чистенькая, какие ровные у нее края. Он ожидал увидеть рваные отметины, следы зубов, признаки смертельной борьбы. Однако эта кожа казалась аккуратно вырезанным куском, словно заготовленным кем-то впрок. Бережно зажав эту плоть в зубах, он высвободил ее из толстого узла стягивавших ее водорослей и перенес в кабину затонувшего бомбардировщика.

Воспоминания вновь нахлынули на него, извлеченные на свет из потайных уголков памяти живым присутствием его друзей в шкуре селки. Память воскресила их имена.

Джексон. Мюррей. Митчелл. Стивенс. Он хорошо помнил их. Он ясно видел этих мужчин, отчетливо слышал голос каждого из них, крик, и тишину, и мгновение смерти, и минуту молитвы. Митчелл молился. Во все время падения Митчелл твердил слова из Библии. Стивенс отчаянно матерился. Мюррей распевал какую-то странную песню. Джексон плакал и выкрикивал слова вечной любви к своей жене Мэри и детям. Они врезались в воду и пошли ко дну, до последнего цепляясь за жизнь в бесплодных попытках выбраться из ловушки, в то время как Питерсон с помощью парашюта благополучно опустился на остров. Он рыдал и вопил от ужаса всякий раз, когда его начинала преследовать мысль о том, какой ценой он спас свою шкуру. Даже после того, как от его друзей уже ничего не осталось.

На них заявило свои права море, затем – эта подводная скала, потом – этот уступ. Огромный, заклиненный в скале бомбардировщик обрел покой, а твари царства тьмы потянулись внутрь кабины, чтобы полакомиться нечаянной добычей. Кожу, тела, кости, сухожилия, генетические коды, энергию мысли, воспоминания этих мужчин – все впитали в себя алчные челюсти ненасытных обитателей этого прибрежного рифа.

Селки, поглотившие тела его друзей, объединились в сообщество. Время шло, они быстро размножались и продолжали жить здесь, привязанные к самолету и к острову силой человеческой жизни, которая пышным цветом разрасталась и давала побеги в их толстых мясистых телах.

В Селке Питерсон узнавал юмор Мюррея и влюбленного в свою семью человека, каким был Джексон. Она напоминала его даже своими человеческими взглядами на жизнь, словно была его сестрой. Питерсон всегда был близок с Джексоном, и ему оказалось очень легко сблизиться с этой женской особью селки, в которой было так много утраченного духа той дружбы.


Что же делать с этой кожей?

Лениво проплывая сквозь остов самолета, Питерсон понял, что так и не смог как следует разобраться в воспоминаниях Сиэлы, чтобы интуитивно понять процесс, в результате которого Селка могла возродиться из кожи. Если эта кожа была источником жизни, если кожа, веками хранившаяся на мелководье, могла вовремя регенерировать жизнь, которая когда-то в ней обитала, то Селка вернется.

Но как это сделать?

В воде возникло какое-то волнение. Железные кости самолета вздрогнули, затем сползли вниз. Извиваясь в холодной воде, Питерсон вгляделся в глубину, и рыбье чутье заставило его стрелой метнуться в сторону, когда в него ткнулась свирепая морда кита. Огромное тело скользнуло вниз, затем, выбив металлические перекладины самолета, опять взвилось вверх. Питерсон, до крови ободрав кожу, кое-как выбрался из остова. Увлекаемая течением бледно-розовая струйка поднималась сквозь мрак к серебрившейся вверху поверхности.

Кровь в воде… из глубины приходит шторм…

Питерсон с бешеной скоростью плыл вверх, зная, что где-то над ним были маленькие фигурки остальных селки, стройные даже теперь, когда они рванули в безопасные укрытия. Поднимаясь с глубины и борясь с течением, он ощутил вокруг себя бурление, которое усиливалось с каждой секундой от быстрого приближения чего-то чудовищно громадного. Питерсон крутанулся вокруг своей оси и, пронзительно вскрикнув, отвел взгляд от пасти убийцы. Кит ошеломительным рывком выхватил мужчину со спасительной траектории и сжал его своими челюстями. Встряхнув и покрепче сдавив его зубами, он снова погрузился вниз, в сумрак морской пучины.

И все же кожу Питерсона кит не прокусил, несмотря на то что царапина продолжала сочиться кровью.

Внутри у кита что-то изгибалось, что-то взывало к Питерсону. Преодолевая боль и ужас от того, что челюсти могли в любой момент сомкнуться и перерезать его пополам, он вгляделся сквозь китовую шкуру… Он увидел под ней селки, ее спокойные черты, ее улыбку. Глаза ее были открыты. Она смотрела на Питерсона сквозь глаза кита-убийцы.

Внезапно выражение ее лица изменилось – линия подбородка стала жесткой, глаза сузились, – и Питерсон испугался, увидев перед собой ухмыляющегося Джексона. Но вот аскетические черты его лица растаяли, и на Питерсона на мгновение сердито глянуло упитанное лицо Эдварда Митчелла, которого тут же сменил Мюррей. Поджав губы, он с молчаливым осуждением посмотрел на Питерсона. Затем опять возникла Селка, еще раз поглотив человеческие жизни, которые вскормили и сформировали ее, равно как и остальных селки, обитавших у острова Прекрасного Голоса.

– Почему ты преследуешь меня? – казалось, говорила она.

– Потому что люблю тебя. Я думал, ты погибла. Я думал, что слова "ушла в глубину" означают, что ты умерла. Я приплыл сюда, чтобы найти твою кожу и вернуть тебя к жизни.

– Назад пути нет. Это конец моей жизни. Это серебрение. Но ты можешь навеки остаться со мной. Если уж ты пробрался в такую даль, ты, верно, этого хочешь.

Питерсон резко дернулся, изогнувшись всем телом в китовых челюстях. Теперь он не был в этом так уверен. Его сомнение, вероятно, было для Селки таким же очевидным и прозрачным, как и просвечивавшая сквозь плоть кита душа оборотня. Она была разгневана. Селка развернулась и отплыла вглубь, в великое безмолвие серебристо-седых водорослей.

Убийца нежился на фоне мерцающей массы водорослей, взбалтывая хвостом их дремучие заросли и вовлекая в неистовый водоворот их нити и побеги при помощи трепыхавшегося тела Питерсона.

Жизнь подводного мира внезапно очнулась от сна. Ветви водорослей, подобные щупальцам огромного кальмара, вытянулись, затрепетали и стремительно заключили кита вместе с Питерсоном в свои объятия. Они медленно обволакивали Селку, опутывали ее и, сливаясь с ней, становились главной формой ее существования. Из своей ловушки не участвовавший в этом превращении Питерсон с жуткой ясностью и непрошеной иронией понял то, что упустил в жизненном цикле селки… Оказывается, они не всегда выходили на сушу и избавлялись от кожи, чтобы обрести покой, обратившись в дерево, и долгие годы питаться соками земли, познавать небо и штормы надводного мира. Иногда, чтобы принять очередное обличье, они уходили в глубину и превращались в самое громадное морское животное. Возможно, в грядущих воплощениях они снова станут тюленеобразными мифическими существами. А может быть, это их окончательная форма и Питерсон уже никогда не увидит свою возлюбленную.

Селка в виде водорослевой массы медленно всплывала к поверхности.

Жесткие тугие ветви подводного мира окружили и поглотили кита. Теперь они мертвой хваткой вцепились в неподвижную селки заодно с ее содержимым – стареющим человеческим существом.

– Мне хорошо с тобой, Питерсон, – прошептала Селка из водорослей. – Я рада, что ты пришел ко мне. Я снова хочу чувствовать тебя внутри себя. Я всегда этого хотела.

Пока они поднимались из глубины к серебристой лунной дорожке, пока Питерсон кричал и отчаянно сопротивлялся, похотливые щупальца водорослей проникли сквозь тюленью шкуру и начали вгрызаться в кожу Питерсона, вытягивая его наружу, поглощая его.



предыдущая глава | Монстры - антология | Чужие проблемы