home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



II. Восставшие


В моей жизни, включая ее взрослую часть, в которой я сейчас пребываю, со мной иногда случались странные вещи. Не то чтобы я привыкла к ним или они мне уж очень нравились. Скажем так, странности всегда привлекали меня (хотя, наверное, это может показаться глупым).

После того ночного случая с окном я стала внимательнее и осторожнее. Надо заметить, я ни минуты не сомневалась в том, что тогда за окном действительно кто-то был. Утром я внимательно осмотрела раму снаружи и увидела, что листья плюща под ней сильно примяты: кто-то явно хотел забраться в окно, а потом почему-то передумал.

Я спустилась к завтраку и застала Дорис в настроении "средней паршивости", как она сама однажды выразилась.

– Извините меня, миссис Элис, я сегодня сама не своя. Это все из-за них – из-за кошек. Мистер Суондж утром пошел запереть их в загон, обычно к этому времени они уже возвращаются туда и ждут, пока он их покормит. А сегодня они не вернулись – увидел его и бросились бежать. Бедный Суондж сам в шоке от происшедшего: говорит, кошки, наверное, заболели буйностью…

– Ты хотела сказать – бешенством? Ты это имела в виду, Дорис?

– Ну да, мисс Элис, ведь так называется болезнь, когда у животных идет пена изо рта?

– Да, Дорис, но это же очень опасно! Вы – ты или Суондж – контактировали с этими кошками?

– Нет, мисс, не бойтесь, ни нас не кусали. А мистер Суондж раньше вообще никогда не ходил к ним один, только вместе с профессором.

Насколько я знала, заразится бешенством можно не только в результате укуса больного животного. Я не раз читала о том, что иногда заражение происходило в результате того, что внешне абсолютно здоровое животное лизало руку человека, на которой могла оказаться какая-нибудь ссадина или царапина, через которую вирус из слюны проникал в кровь. А Суондж наверняка прикасался если не к самим кошкам, то к сетке вольера, на которой могла оказаться кошачья слюна…

Однако пугать Дорис раньше времени я не хотела. Она и так уже была в состоянии средней паршивости".

– Не бойся, Дорис, наверняка это не бешенство. Сколько уже здесь эти кошки?

– Около восьми месяцев, мисс.

– Ну вот, говорю же, это не бешенство. Иначе симптомы проявились бы гораздо раньше: обычно они становятся заметны через несколько дней, от силы через неделю.

В то утро Суондж отказам от завтрака. Дорис, похоже, была этим сильно расстроена когда, помыв посуду, она взяла корзинку и сказала, что идет в деревню, я предложила составить ей компанию, просто чтобы прогуляться.

По дороге она вроде бы успокоилась и повеселела. Мы шли мимо каких-то полей и пастбищ, Дорис без умолку болтала о своей семье и даже подала мне, что она и ее парень собираются после свадьбы открыть собственный маленький паб или отель, "чтобы больше ни от кого не зависеть".

Мы расстались с ней возле какой-то лавки – она отправилась за покупками, а я пошла посмотреть на церковь. Это оказался типичный англиканский храм, построенный в саксонском стиле, с соломенной крышей и колокольней, увенчанной шпилем. Возле него было кладбище, весьма и весьма запущенное. Старинные надгробия и памятники, покрытые мхом и плющом, покосились и выглядели довольно романтично среди высокой травы. Некоторые каменные плиты треснули, и их обломки белели среди буйной растительности, словно разбросанные там и сям черепа и кости.

Я решила обойти вокруг церкви и свернула за угол. Там на лужайке, под двумя высокими тисами, собрались местные жители.

Один из них, судя по типичному облачению, был деревенский викарий. И он, и окружавшие его сурового вида прихожане выглядели весьма взволнованными, хмурились и активно жестикулировали; тут явно было что-то не так.

Собравшиеся не могли видеть меня из-за тисов, поэтому я остановилась в их тени и прислушалась.

– То, что произошло, воистину ужасно, – услышала я голос викария.

– Конечно ужасно, сэр. По, говорю вам, не менее ужасно то, что вчера было почти то же самое.

– Ты прав, Роберт. Просто сегодня все еще хуже.

– Вы знаете, сэр, мне кажется, это дело рук Блетта.

Толпа одобрительно зашумела. Похоже, Роберт выразил общее мнение.

Я догадалась, что речь идет о каком-то акте кладбищенского вандализма. Старые могилы с треснувшими надгробиями и покосившимися памятниками походили на расставленные по кругу капканы, почему-то оставшиеся без надобности: они источали затхлый запах, запах теплой влажной земли и иссохшего праха, витавший в знойном летнем воздухе.

Услышав знакомую фамилию Блетт, я насторожилась. Ведь именно так называла Дорис человека, которого профессор нанял смотрителем в свой зверинец.

– Но ведь это же, как-никак, святотатство! Неужели Блетт осмелился бы осквернить кладбище, тем более что еще буквально пару недель назад он работал здесь смотрителем?

– Уж он работал, как же! Достаточно посмотреть вокруг, чтобы в этом убедиться. Да если он за весь этот год хоть пару раз махнул косой на этом кладбище, тогда я принц Уэльский.

– И все-таки вряд ли стоит столь дурно думать о ближнем своем.

Викарий, невысокий молодой мужчина лет двадцати восьми, имел явную склонность практиковаться на собственных прихожанах в весьма изящном христианском красноречии и готов был по любому поводу без устали призывать всех и вся возлюбить своих ближних. В сложившихся обстоятельствах спокойствие и терпимость давались ему не слишком легко, но пока викарий умудрялся стоять на своем. Подобное мужество со стороны весьма недалекого, судя по всему, служителя воинства небесного заслуживало уважения даже в глазах такой убежденной атеистки, как я, не говоря уже об окружавших пастора прихожанах.

– Но вы же знаете, ваше преподобие, – подал голос кто-то из паствы, – Блетт никогда особо не следил за кладбищем, да к тому же пил беспробудно. Лично я его ни разу трезвым не видел. А когда он выпимши…

– Да он вообще всегда выпимши, – поддержали его остальные прихожане. – Одно слово – пьяница…

– Так вот я и говорю, – продолжил все тот же сердитый голос. – Он, как напьется, начинает буянить на кладбище, громит памятники, ломает надгробия. Вот и вчера, похоже, опять принялся за свое. А сегодня может натворить чего-нибудь и того чище, только вот найдет где-нибудь хересу, и точно быть беде. Такой уж он, этот Блетт, никак не уймется.

Странно, а ведь Дорис сказала мне, что Блетт уехал в свадебное путешествие. Неужели она нарочно солгала мне, чтобы скрыть отвратительные подробности жизни загадочного смотрителя профессорского зверинца? Похоже, у мистера Чейзена были веские основания для того, чтобы уволить Блетта.

– Да вы не бойтесь, сэр. – Тут паства, похоже, принялась утешать священника: так взрослые обычно утешают испуганного маленького ребенка, – Мы ему покажем! Он у нас дождется! И на кладбище обязательно наведем порядок, не волнуйтесь. А потом вы снова освятите погост – и все будет лучше некуда.

Приняв такое решение, собравшиеся начали расходиться, и я поспешила покинуть свой наблюдательный пост. Воскресенье только послезавтра, так что к тому времени, как Дорис соберется в церковь, прихожане наверняка успеют привести кладбище в божеский вид. Впрочем, деревенскими сплетнями об оскверненных могилах с бедняжкой все равно хоть кто-нибудь да поделится.

За обедом Дорис выглядела довольно бледной и испуганной, но ничего мне не рассказывала. Я, в свою очередь, тоже решила пока притвориться, будто ничего не знаю.

После обеда я отправилась в библиотеку и только успела разложить на своем любимом столе из красного дерева книги, извлеченные из ящика и подлежащие скорой каталогизации, как внизу раздался оглушительный грохот, за которым последовал душераздирающий визг Дорис.

Я быстро спустилась посмотреть, что произошло, и нашла Дорис в полутемном старинном кабинете, который я прежде никогда не видела открытым. Этот кабинет когда-то, похоже, тоже был частью большей комнаты – сейчас в нем было всего одно окно, выходившее в парк и занавешенное тяжелыми парчовыми шторами. Солнечный свет с трудом пробивался сюда сквозь пыльное стекло. Привыкнув к полумраку, я разглядела сначала причудливые нагромождения старинной мебели в чехлах, а потом и Дорис: горничная до сих пор не могла отойти от потрясения – стояла как вкопанная, зажав обеими руками рот. Баночка полироли, тряпки и веник валялись на полу у ее ног. Кроме них, на полу было еще кое-что.

– Она сама. Эта штука взяла и упала, мисс.

Одна из многочисленных странных статуй – фигура какого-то весьма отвратительного иноземного идола – была разбита вдребезги: ее осколки валялись повсюду на ковре и на полу. С моей субъективной точки зрения, уничтожение этого урода не нанесло абсолютно никакого ущерба мировому искусству. Голова идола отлетела под шкаф и теперь выглядывала оттуда, щеря обагренные кровью клыки.

– Клянусь вам, мисс, я не трогала эту статую. Я вообще не касаюсь этих страшилищ. Я чистила вон тот полированный шкафчик, потом услышала, как в противоположном углу комнаты кто-то скребется, оглянулась – и тут эта штука упала! Мисс, что же мне теперь делать?

Я знала, что такого рода явления довольно часто случаются в странах, где бывают землетрясения или хотя бы подземные толчки. Но ни того ни другого в Кенте не наблюдалось.

– Не расстраивайся, Дорис! – утешала я служанку. – Конечно, ты ни в чем не виновата.

Тут я обнаружила, что в комнате открыто окно, видимо, чтобы в пустой комнате воздух не застаивался, потому что всякие хранившиеся в ней диковины резко и довольно неприятно пахли. Я подошла к окну и заметила на подоконнике неглубокую царапину, которая показалась мне совсем свежей, хотя, возможно, я и ошиблась. В этот момент Дорис опять взвизгнула:

– Ой, что это? Смотрите, смотрите!

Я оглянулась и увидела, что голова идола под шкафом шевелится, острые клыки стучат и, кажется, сжимают что-то белое и пушистое.

– Дорис, не двигайся, стой, где стоишь!

Служанка охотно повиновалась.

Я осторожно взяла с пола веник и швырнула его под шкаф.

Там что-то фыркнуло и зарычало.

Разумеется, это был вовсе не деревянный идол, как решила Дорис, а одна из перламутровых кошек – к тому времени по белевшему под шкафом пушистому хвосту я догадалась, что там сидит именно она.

Выхватив веник из-под шкафа, я буквально вытолкала им оттуда изрядно перепуганную кошку и отогнала ее к окну, через которое она, по-видимому, сюда и забралась. Я попыталась заставить ее выпрыгнуть из окна обратно в сад, но слишком широким взмахом веника нечаянно задела карниз, на котором висели шторы. Тяжелая парча накрыла кошку целиком. Оказавшись внезапно в полной темноте, животное бешено закрутилось и забилось, потом окончательно запуталось в шторе и затихло.

– Зови Суонджа, скорее! – приказала я Дорис, боясь отойти от своей изящно упакованной в парчу добычи. Веник я продолжала держать наготове.

Дорис убежала и через пять минут вернулась с дворецким.

Несмотря на свою неприязнь к Суонджу, сейчас мне пришлось обратиться к нему за помощью, потому что он должен был если не уметь, то по крайней мере знать, как обращаться с этими кошками в подобных ситуациях. Он надел здоровенные рукавицы, взял сверток с извивающейся и истошно орущей внутри кошкой, отнес его в сад и выпустил животное в загон.

Там оно и осталось сидеть в полном одиночестве, ибо его собратья все еще носились по парку. Вернувшись домой, Суондж рассказал нам, что сегодня нашел еще один приличных размеров лаз в вольере и как раз шел чинить сетку, когда Дорис позвала его на помощь. Разумеется, и на этот раз во всем был виноват Блетт.

– Так вон оно как, значит, кошка попала в дом, – непонятно кому объяснила Дорис. – И наверняка Блетт нарочно испортил вольер перед отъездом… Ну то есть он, конечно, вернется, наверное…

Тут Дорис замолчала и погрустнела, поняв, что проговорилась, – ее ложь теперь стала очевидна.

– Да, мисс, я солгала вам. Блетт вовсе не в свадебном путешествии – да и какая девушка пойдет за такого! Профессор уволил его – и правильно сделал. Он давно уже говорил мистеру Суонджу, что прогонит смотрителя. О, это было ужасно, когда Блетт и профессор ругались там, в парке, как раз перед отъездом хозяина. В любом случае Блетт получил свое, как говорится. А потом этот негодяй, должно быть, вернулся и испортил вольер. Но вы бы слышали, как кричал на него мистер Чейзен, – он был ужасно зол, даже не простился со мной перед отъездом, впрочем, как обычно…

Тут Дорис опять поняла, что сказала что-то не то, осеклась на полуслове и потупилась. Мне вдруг показалось, что она не доверяет своему хозяину, не любит его и даже, пожалуй, немного боится. Горничная принялась запоздало оправдываться: В тот день, когда вы приехали, мисс, я солгала вам, чтобы не озадачивать вас всем этим сразу по прибытии. Я подумала, вдруг вы подумаете о нас плохо и сразу уедете обратно.

Я успокоила Дорис, ответив, что вполне ее понимаю.

Некоторое время спустя я отправилась в парк поглядеть на испорченный вольер – сетка на самом деле была порвана, но я не поняла, порвали ее снаружи или изнутри: может, Блетт оказался внутри вольера без ключа от ворот и таким образом выбирался из парка? И неужели ни Суондж, ни Дорис не заметили странный след, который вел из вольера в сторону дома? След был глубокий и широкий, словно по земле тащили что-то тяжелое, или сам Блетт, изрядно перебрав, полз домой, будучи не в состоянии больше стоять на ногах. Примятая трава, поломанные ветви обозначали путь того, кто испортил вольер. Однако лаз в вольере находился слишком низко, чтобы туда мог пролезть человек. В то же время он был слишком широк для любого из виденных мною здесь животных. Неужели пьянчуга Блетт разорвал сетку и выполз через дыру по-пластунски?

Дорис, похоже, над всем этим не задумывалась. Не тревожил ее и вопрос о том, зачем сбежавшая кошка забралась в дом. Может быть, горничная полагала, что животное поступило так из вредности. Но я-то точно знала, что ни одно дикое животное, оказавшись на свободе, без надобности не полезет в человеческое жилье. Наверняка у кошки было на то основание. Возможно, она очень хотела чего-то, что находилось внутри дома, или уж очень боялась чего-то, что было снаружи.

Итак, мы все трое, я, Дорис и Суондж, находились в постоянном напряжении. Мы не делились друг с другом своими переживаниями, все больше молчали. Подозреваю, что и поводы для беспокойства и раздумий у нас были разные.

Наступил вечер. Дорис занималась домашними делами и не говорила ни слова.

Суонджа нигде не было видно, но около семи я увидела свет его фонарика в парке.

Он, как обычно, осмотрел все клетки, но решил не выпускать на ночь единственную перламутровую кошку, которую ему удалось сегодня поместить в загон. Кошка иногда коротко вскрикивала. Ее воплям не было конца. По звуку они напоминали скрипку, оказавшуюся в руках сумасшедшего. Находившиеся в соседних загонах и клетках животные, разумеется, не преминули присоединиться к солирующему товарищу по несчастью, и вскоре ночь огласилась оглушительным хором звериных голосов.

Спускаясь к ужину, я опять услышала, как Дорис шепчется с Суонджем:

– Может, ты все же выпустишь эту кошку, Сидней? Ведь ты же починил сетку.

Сидней (однако кто бы мог подумать, что Дорис и Суондж так близки, что она зовет его но имени?) явно не хотел этого делать, судя но тому, что дикие вопли кошки повторялись снова и снова и окончательно стихли только ближе к полуночи.


Ночью я опять проснулась: на этот раз меня разбудил голос Средневековья – колокольный набат, издревле возвещавший местным жителям о пожарах, нашествиях врага и прочих бедствиях.

В экстремальных обстоятельствах я умею сохранять спокойствие. Вот и тут я поднялась, быстро собралась, надела пальто прямо поверх пижамы и спустилась вниз. В гостиной горел свет. Дорис куталась в теплый халат, Суондж был, как всегда, в костюме, будто и не ложился. Мою догадку подтверждал исходивший от него запах виски.

– Это звонит колокол деревенской церкви, – пояснил он мне.

– Я уже поняла, мы сегодня там были. Может, сходить туда посмотреть, что произошло?

– Вот еще! Мне не за это деньги платят! – возразил он.

– Вдруг мы сможем чем-нибудь помочь? – настаивала я.

Я думаю, мисс, они там в деревне прекрасно сами о себе позаботятся.

Я пожала плечами:

– Ну вы как хотите, Суондж, а я, пожалуй, все же схожу в деревню и узнаю, что там случилось.

Суондж негромко выругался. Дорис одернула его:

– Мистер Суондж, неужели мы позволим мисс Элис пойти одной в деревню в такой час?

– Конечно позволите. И не надо обо мне беспокоиться – я ничего не боюсь. Так что откройте дверь, мистер Суондж, я ухожу.

Дворецкий молча повиновался. Я вышла, и он тут же захлопнул за мной дверь.

Колокол не умолкал: его звон на улице раздавался еще громче и тревожнее. Идти по темной аллее под беспокойный шелест листвы было не слишком приятно, так что я невольно ускорила шаг. Днем мы дошли до деревни минут за двадцать, ночью я преодолела это расстояние раза в два быстрее.

Во многих домах горел свет, двери церкви были открыты. Толпа людей собралась возле храма у кладбищенской стены. Из окон многих домов выглядывали перепуганные заспанные лица. Я заметила, что в это, видимо тяжелое для всех, время паб тоже работал и, несмотря на поздний час (а было уже двадцать пять минут четвертого), там было многолюдно. И это за час до рассвета!

Едва я свернула на центральную улицу деревни, как колокол вдруг замолчал.

В ушах зазвенела внезапная тишина. Все вокруг словно замерло, и я тоже остановилась. Тут с колокольни донесся голос священника, обратившегося к пастве. Толпа эхом начала повторять его слова для тех, кому было недостаточно хорошо слышно, так что вскоре я тоже узнала, о чем речь.

– Горе-звонаря удалось схватить. Это оказался Джим Гарди, кто бы мог подумать? Совсем, видно, сдурел, бедняга… – делились со мной переживаниями стоящие рядом местные жители.

Потом на пороге церкви показался уже знакомый мне низкорослый викарий с двумя служками – все трое в полном облачении. Служки тащили под руки какого-то пожилого человека в рабочей одежде, похоже порядком напуганного. В его глазах застыло выражение ужаса, волосы закрывали лицо, пальто волочилось за ним по земле. Когда его попытались выставить за порог церкви, он закричал и стал сопротивляться. Казалось, он готов убить любого, кто рискнет принудить его покинуть церковь. И вдруг силы оставили его, он покачнулся, застонал, и служки буквально выволокли его из храма и потащили к церковным воротам, сквозь толпу прямо к пабу.

Будучи женщиной приличной, я решила не входить в питейное заведение и осталась снаружи вместе с несколькими себе подобными кумушками. Через окна нам было отлично видно и слышно все, что происходит в пабе.

После второй порции бренди Гарди немного пришел в себя и оказался в состоянии ответить на весьма популярный в тот вечер вопрос: "Что случилось, Джим? Зачем ты звонил в колокол?"

– Я видел все собственными глазами, – начал он, – видел так же ясно, как теперь вижу вас.

– Что ты видел, Джим?

– Ну это… Как в Библии сказано, – ответил Джим Гарди. – И могилы откроются, и мертвые восстанут…


Джим Гарди производил впечатление человека честного, порядочного и трудолюбивого. Он рассказал собравшимся в баре, что недавно договорился с хозяином фермы Лоу-Коб, находящейся милях в тридцати от Нотерхэма, поработать там три дня: фермер обещал еду, кров и хорошую выручку. В деревне была всего одна машина, и та, естественно, принадлежала не Джиму Гарди. Сначала его пообещал подвезти молочник на своей повозке, но в последний момент почему-то передумал. А Джим обещал быть в Лоу-Коб в полшестого утра, так что у него не оставалось другого выхода: пришлось встать посреди ночи и пешком отправиться на ферму. Путь ему предстоял неблизкий.

Около двух ночи он вышел на главную деревенскую улицу и остановился у ворот кладбища разжечь трубку, пока луна не зашла.

– Тут-то я и увидел их.

В отличие от большинства местных жителей, Джим Гарди не особенно верил рассказам о мертвецах и никогда не боялся кладбищ. Поэтому он сперва подумал, что это лисы или барсуки играют на лужайке перед церковью в высокой некошеной траве. Зверей было неожиданно много, целый выводок, и он уже начал было прикидывать, разрешат ли какому-нибудь местному охотнику устроить на них засаду на освященной кладбищенской земле, как вдруг что-то в поведении и движениях животных показалось ему необычным и странным. Вспомнив об увиденном, Джим содрогнулся и попытался объяснить, что именно было не так:

– Ну, понимаете, они все ползали на брюхе, причем по кругу.

Из этого он заключил, что это не звери, а люди. В конце концов, для лис эти темные фигуры в траве и впрямь были слишком крупными. А если это были люди, то они явно замыслили что-то недоброе. Джим знал, что в церкви хранились старинные серебряные подсвечники, которые якобы были отлиты еще при Генрихе V. Конечно, на ночь их запирали в ящике шкафа в ризнице, однако дверь в церковь обычно оставалась открыта.

Тогда Джим Гарди проявил недюжинную смелость, решив защитить собственность церкви. Он достал из сумки с инструментами самый большой, какой там был, молоток, вошел на кладбище через ворота и стал подбираться к злоумышленникам, которые продолжали свой бесконечный хоровод.

Из его рассказа я заключила, что Джим выбрал себе тот же наблюдательный пост, который вчера днем позволил мне узнать местные новости, – спрятался в тени двух раскидистых тисов и стал следить за происходящим.

Вдруг луна в последний раз выглянула из-за облаков и осветила лужайку между могилами, на которой кружились в странном танце предполагаемые воры. Тут-то Джим и увидел, кто это на самом деле.

Сначала он не поверил собственным глазам – да и кто бы поверил на его месте?

– Это было похоже на кошмарный сон или на чью-то злую шутку, словно кто-то специально решил меня напугать, – рассказывал он.

Джим замер от ужаса. Он не мог отвести взгляд от страшного зрелища, ноги и руки онемели, все тело похолодело, как будто посреди лета внезапно пришла зима.

– А они все кружили там, среди могил, все ползали и ползали друг за другом, словно черви, гигантские отвратительные черви. Они ползали на животе, подняв при этом головы, как змеи, которых я как-то видел на картинке в книжке. Их пустые глазницы смотрели на меня и полыхали белым пламенем, хотя, казалось бы, откуда взяться пламени в пустых глазницах? Сломанные ребра торчали сквозь истлевшую кожу у них на груди, остатки кожи на голове едва прикрывали обнажившиеся черепа и напоминали изъеденные молью шапки.

Джим говорил с таким жаром и упоминал такие страшные подробности, что не поверить было сложно, – публика в ужасе внимала ему. После пережитого бедняга дрожал и заикался.

Потом он и вовсе перешел на пантомиму: размял ноги, изобразил, как поднимается по лестнице на колокольню, как звонит в колокол.

Из невнятных обрывков фраз мы смогли разобрать только, что, прежде чем начать звонить, он посмотрел сверху на лужайку: мертвецы были все еще там, они ползали, подняв головы, ребра торчали из грудных клеток, как из порванных жилетов, ноги и руки волочились по траве, глазницы полыхали белым пламенем. Мертвецы ползали вокруг собственных могил, из которых каким-то образом выбрались, и Джим вдруг понял, что их бесконечное движение по кругу – это, скорее всего, особый ритуал, целью которого может быть только их окончательное и бесповоротное воскрешение.

В пабе стояла гробовая тишина.

Викарий, так и не найдя нужных благостных слов утешения, молча положил руку на плечо Джима, пытаясь хоть как-то успокоить беднягу. Тот совсем онемел – сидел неподвижно, склонив голову, смотрел прямо перед собой немигающим взглядом, словно все еще видел тех ужасных тварей. Он был совсем бледен, его бил озноб, словно, как он говорил, зима все-таки наступила посреди лета.

Джим больше не мог и не хотел ничего говорить. Ползающие мертвецы словно наложили на пего заклятие, обездвижив и лишив дара речи.

В паб вошел доктор. За ним послали уже давно, но он задержался, принимая роды у жены полисмена. Полисмен, соответственно, в связи с теми же обстоятельствами, явился вместе с доктором. Местный эскулап сразу принялся несправедливо распекать собравшихся в пабе за то, что они позволили человеку в состоянии сильного шока выпить столько бренди. Потом доктор стал уверять всех, что мертвецы, выбирающиеся из могил и ползающие по кругу на деревенском кладбище, – это "чушь несусветная".

– Хоть кто-нибудь из вас слышал о гаком? Полагаю, нет. Кроме того, иные признаки апокалипсиса явно отсутствуют. Ни тебе трубящих ангелов, ни тебе луны, обагренной кровью. Стоит ли тогда так переживать?

Полисмен был менее категоричен, чем доктор, и находился, по-видимому, в весьма благодушном расположении духа, возможно в связи с рождением здоровенького мальчика, которого только что подарила ему его любимая жена. Он предложил пойти и осмотреть кладбище. Смельчаки зажгли от очага в пабе факелы, уже не слишком актуальные в предрассветных сумерках, и отправились на место происшествия.

Я последовала за ними. Ужасное приключение Джима Гарди действительно произошло как раз на том месте, где викарий и группа прихожан вчера обсуждали оскверненные могилы. И сейчас, что бы там ни говорил доктор или еще кто, сомнений быть уже не могло: могилы оказались разрыты и пусты, надгробия расколоты, памятники свалены на землю. Повсюду виднелись горы глины и песка, в которых кое-где белели кости. Над разрытыми могилами стоял отвратительный запах сгнившей плоти. Одного из людей, пришедших с полицейским, стошнило.

Однако никаких следов мертвецов, виденных Джимом Гарди, не было.

Впрочем, внимательно присмотревшись, я заметила, что местами трава на кладбище действительно примята, плющ оборван. На стволе одного тиса виднелись глубокие отчетливые царапины. Наверное, это Джим в ужасе вцепился в дерево и отставил на нем отметины. А теперь полисмен и прочие незадачливые сыщики сновали по кладбищу, топча траву и безжалостно стирая едва заметные следы ночного происшествия.


I.  Зверинец профессора Чейзена | Монстры - антология | III.  Апокалипсис