home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



"Бедная растерянная девочка"note 23



Джемма Файлс преподает драматургию и историю канадского кинематографа в Киношколе Торонто, более десяти лет пишет кинорецензии. Была автором сценария двух серий эротического хоррор-сериала "Голод" ("The Hunger"), который продержался на ТВ не очень долго, участвовала в создании сценария к фильму "Ночью" ("By the Night"). В издательстве "Primebooks" вышли два сборника рассказов Файле: "Целуя падаль" ("Kissing Carrion") и "Червь в каждом сердце" ("The Worm in Every Heart"), в котором опубликован рассказ "Старые кости императора" ("The Emperor's Old Bones"), в 1999 году удостоенный премии Международной гильдии критиков жанра хоррор (International Horror Guild Award). В 2006 году рассказ "Призрачное доказательство" ("Spectral Evidence") выиграл конкурс "Chiaroscuro". В новый сборник Ричарда Чизмара "Триллеры 2" ("Thrillers 2") вошла повесть Файле "Тень от пера" ("Реп Umbra"). Недавно издательство "Kelp Queen Press" выпустило второй сборник стихов автора "Радиопомехи" ("Dust Radio"). В настоящее время писательница работает над романом и третьим сборником рассказов. Она живет в Торонто с мужем и сыном.

Что касается источников вдохновения, то их было несколько: сказки братьев Гримм, "Диковинная птица" и "Лис''; незабываемая игра Венсана Касселя в фильме Кристофа Ганса "Братство волка", а также множество квебекских историй о волках-оборотнях, которые я слышала или видела в детстве – на память приходит продукция Канадского национального продюсерского центра (National Film Board of Canada).

Если вы хотите узнать больше о культе Ликаона, возьмите замечательную книгу Адама Дугласа "Зверь внутри: человек, мифы и оборотни" ("The Beast Within: Man, Myths and Were-wolves"). Добавьте феминистического деконструктивизма и истории о серийных убийцах (бедная девочка напоминает мне кровавых маньяков), щепотку рассказа Танит Ли "Красны как кровь" ("Red As Blood"), перемешайте, но ни в коем случае не пейте ночью и боже сохрани – в полнолуние".

Ах ты, маленькая дрянь, как ты могла съесть плоть

и выпить кровь своей собственной бабушки?

Красная Шапочка.

Традиционная неадаптированная версия

Это старая история. Как большинство историй. Всякий, кто утверждает иное, лжет или же просто не знает, что говорит.

Итак, итак…

Когда-то давным-давно, мои дорогие, в этих лесах водилось множество волков – да, даже здесь, в чащобах Верхней Канады, где свет, который едва сочится сквозь плотные кроны елей, сосен и кленов, приобретает коричневый цвет и жалит так, будто его процедили через миллионы комариных крылышек. Здесь небо заслоняют деревья, оно заткано паутиной, здесь безжалостные черные мухи так и роятся под сенью ветвей, здесь из-под ног путника на каждом шагу летит опавшая хвоя или вздымается вихрь серо-бурого, точно пепел, снега. Здесь дорогу преграждают заросли терновника и корявые ветки диких яблонь, и, как бы тихо ты ни ступал, все равно спугнешь целую стаю маленьких жаб, похожих на комочки грязи, с крошечными глазками, сверкающими, как самоцветы…

Здесь, в угрюмых и безлюдных чащах, где высоко в кроне деревьев скачут с ветки на ветку какие-то существа, но так проворно и скрытно, что их и не разглядишь. Здесь, под толстым ковром гниющей палой листвы, прели и плесени, таится настоящий ковер из праха, настоящий пир – пожелтевшие кости, перемешанные с землей.

И потому, если, идя по лесной тропе, услышишь шаги у себя за спиной, лучше всего замереть, спрятаться и переждать – как можно тише! – пока тот или те не пройдут своей дорогой, не пройдут мимо. А если увидишь что-то там, в вышине, в кронах деревьев, – что-то похожее на глаза, которые сверкают из сумерек и всматриваются вниз, то лучше всего сделать вид, будто не замечаешь их, будто искренне принимаешь за пузырьки болотного газа, хотя, по чести сказать, поблизости нет ни одного болота, если не считать болотом тонкий пруд, погребенный под поваленными кленами, – эту замерзшую грязь ты уже миновал сегодня по дороге к "Бедной растерянной девочке".

В этих лесах даже в наши дни много неведомого, такого, у чего до сих пор нет имен: деревья, чьи вершины упираются в небо, как шпили церквей, – стволы их как нельзя лучше подходят для того, чтобы выдолбить колдовское каноэ; пещеры, в которых покоятся мумифицированные останки дикарей, затравленных или умерших от непонятных болезней, – тех, кто предпочел смерть участи животного, запертого в загоне. До сих пор в сумерках над лесом разносятся голоса их разгневанных духов, сулящие страшную участь любому белому, который осмелится отбросить тень на порог их усыпальниц. Вздымающееся озеро, обрушенный собор, женщина, облаченная в платье из бересты, она идет, она шуршит по опавшей листве, рука ее прижата к груди – белая костяная рука, одно прикосновение этих мертвых пальцев ко лбу несет живому безумие, а если рука коснется спины – то и смерть…

И тем не менее вот мы сидим в тепле и уюте, сытые и довольные, торговцы, переселенцы, странники, те, кто готов отправиться еще дальше, сидим вокруг гостеприимного костра; здесь можно поесть и выпить, здесь – по очереди, по кругу – рассказывают истории, потому что именно историей и можно заплатить за ночлег. Я с радостью расскажу свою историю, если только вы согласитесь ее внимательно выслушать.

О, не важно, не важно; сегодня я проделала долгий путь и даже думала двинуться дальше, но потом увидела вывеску этого постоялого двора, услышала, как вы веселитесь. Я еще не настолько ослабела от голода, у меня найдутся силы усесться у огня.

Когда-то давным-давно, в те далекие времена, когда… о, что это были за времена…

…жили-были две сестрицы, жили-поживали одни-одинешеньки в самой чаще леса, и не было у них ни отца, ни матери. Жили они в доме у своей бабушки, которая частенько отправлялась в долгие путешествия и оставляла сестричек одних. Но они ничуть не скучали, нет-нет, что вы. Они научились придумывать себе всякие развлечения, чтобы скоротать время.

И что, спросите вы, заставило эту обездоленную семью поселиться в такой глуши, что загнало в чащу deux gamines note 29 и старуху? Почему они жили вдали от уюта, цивилизации, от всего теплого, женственного? Их право на эту землю было давним – они получили его еще до Французской революции; право на пожизненную ренту, на землю как на владение и приданое, до тех пор, пока кому-то из них не захочется отдать или продать ее, – и если это звучит скорее как проклятие, чем как награда, что ж, пусть так. Не особенно добровольное изгнание в мир, который уже не назовешь Новым Светом – по причинам, о коих не говорят или кои, по крайней мере, не произносятся.

Так оно и осталось, в конце концов: Tete-du-loup, голова волка, Волчья Голова.

Что и говорить, странная фамилия. И все же я знаю ее как… свою собственную.

Дикари, населявшие этот край, начали избегать его вскоре после того, как семья впервые появилась, чтобы вступить в права владения своей охотничьей территорией. Ибо представители этой семьи были ярыми охотниками – что мужчины, что женщины; весной ли, летом ли, зимой ли, осенью ли – в любое время года они находили себе добычу. Там, откуда они прибыли, ходили слухи, что Тессдалью ведут свой собственный календарь и даже что у них будто бы и молитвенник свой; мол, они не примкнули ни к католической, ни к протестантской церкви, а держатся особняком. Это было в те мрачные времена, когда Екатерина Медичи и ее родня вспороли Францию, как брюхо ножом, и располосовали рану так, что ей больше никогда не зажить. Возможно, в таком случае они вообще не могли считаться христианами.

По крайней мере добрыми христианами их назвать было никак нельзя.

Вы спрашиваете, где же стоял этот дом? О, совсем неподалеку отсюда. До такой степени неподалеку, что их постоянно беспокоили шум и свет из "Бедной растерянной девочки", – шум и свет долетали до них через озеро, по воде; их это беспокоило, поскольку они никогда раньше не видели постоялого двора и путешественников. Музыка, смех, грохот повозок, запряженных волами, пестрые городские наряды, мужчины и женщины пляшут, как листья на ветру. Все это было в диковинку сестрам, ведь бедняжки жили в такой глухомани, без присмотра, совсем одни!

Почему они дивились? Видите ли, эти сестрицы много чего знали, но пути человеческие были им неведомы. Они знали, как изловить кролика и как освежевать его. Умели отличать оленьи следы от лосиных. Знали, как запечь ежика в глине, так чтобы облупить его потом и добыть из-под колючей шкурки нежное мясо. Какие части тела от какого животного лучше завялить, какие засолить, а какие съесть свежими, сырыми, пока мясо еще сочится кровью, съесть прямо там, где ты его добыл.

Единственным животным, на которое они никогда не охотились, был человек. Не говоря уже о том, что они ни разу не пробовали…

…человечину.

Девочки – любопытные создания, и это было прекрасно известно их бабушке. Самой природой им суждено проявлять в юности любопытство, точно так же как когда-то, в юности, проявляла его бабушка. Поэтому, хотя старуха и подозревала, что все ее наставления и наказы внучки пропустят мимо ушей или выслушают, но соблюдать не будут, она считала своим долгом все равно огласить их.

Подите сюда, мои малютки, подите поближе. Послушайте внимательно, что я вам скажу, пока еще не ушла туда, куда должна. Мы не якшаемся с чужими, верно? Поэтому всегда ходите самыми тихими, надежными, тайными тропами, поэтому помните, что кривой, но незаметной дорожкой путь домой короче, чем прямой да протоптанной. Домой, к бабушке, туда, где дернешь за веревочку – дверь и откроется.

Может, раз ты так за них трясешься, лучше тебе остаться дома, а, старая? Вот как вы, наверное, думаете, и не без причины. Но мы не всегда вольны выбирать, как нам поступить. У меня свои привычки и инстинкты, точно так же как и у… них.

Что ты там крикнул из заднего ряда, милок? Ну-ка, повтори, repetez-vous? А, слышу, слышу, ну конечно: пригожие они были? На самые важные вопросы и отвечать надо первым делом.

Как вам сказать… Все мы знаем сказку про Беляночку и Розочку, верно? А из нее можно угадать, что одна была смуглянка, другая белянка, одна темненькая, другая белокурая. Одну даже в такой компании сочли бы красавицей, а другую…

…навряд ли.

Как раз наступила зима, и житье стало еще тяжелее. В этом негостеприимном краю зима на всех нас наваливается своей тушей, и всем нам туго приходится, верно я говорю? Ведь когда дни становятся все короче, а ночи все длиннее, и заняться-то нечем, кроме как спать. Еще можно пойти поохотиться, особенно если голод одолел, а он почти всегда одолевает.

Те, кто жил на постоялом дворе, тоже были голодны – не сомневаюсь, среди них был и кое-кто из вас, – и они пытались охотиться. Но если не знаешь окрестностей, c'est difficile note 32 , это не так-то просто. Девочки считали дни до бабушкиного возвращения, тревожились, и, думаю, им казалось, что без их помощи постояльцы "Бедной растерянной девочки", и мужчины и женщины, перемрут с голоду, как брошенные в берлоге медвежата, как бобрята в подледной ловушке… Девочки ведь были мягкосердечны, как и полагается девочкам. О да.

И притом они были прирожденными охотницами, с детства привыкли выслеживать и караулить добычу, ждать, пока та не попадется. Они привыкли различать путь подраненной добычи: сломанные ветки, кровь на снегу, неровные следы, оставленные существом, которое сегодня сама Природа выбрала на заклание – предназначила, благородно, как ей свойственно, – им в добычу.

День святого Стефана издавна был днем благотворительности. А потому в этот самый день сестры отправились на постоялый двор по ту сторону озера и несли с собой дары, взамен которых рассчитывали получить теплый прием. Несли они шкуры, которые сами добыли и выделали, ягоды и корешки, которые сами собрали и заготовили, а также хороший кус мяса из собственных припасов.

Как они, должно быть, улыбались, когда впереди показались эти самые двери. Взошла луна, и начался снегопад – ночь была совсем как сегодняшняя, представьте себе! Потому что тогда внутри, на постоялом дворе, тоже было светло и тепло, звучали песни, и торговцы разложили свой товар на столах, и у очага собрался разный народ, из разных краев, о которых девочки и не мечтали, – тут было на что поглядеть.

А как, должно быть, заулыбались им обитатели постоялого двора, когда вошли эти гостьи! Две девочки, и больше никого, а при них целая корзина всякой снеди, а сами держатся неловко и таращатся вокруг себя. Настоящая манна небесная.

Я тогда была далеко, mes amis note 33 , гнала свою добычу под низким, суровым, свинцовым небом, предвещавшим буран. И все же я уверена, что могу точно определить, в какое мгновение безрассудные поступки моих внучек завели их туда, куда им вовсе не хотелось попасть.

Вот вы, в заднем ряду, – да, вы. Я не сомневаюсь, что мою Сильвию вы посчитали пригожей, когда увидели ее. А моя Перринетта, по-щенячьи неуклюжая, в сравнении с сестрой показалась вам дурнушкой, хотя ради компании такой красотки и дурнушку потерпеть можно, верно? Когда вы напоили их грогом и джином, когда вы раззадорили их своими скрипками и наплясались с ними вдоволь, нарядили их в дешевые обноски своих шлюх, нарумянили им губы и щеки, чтобы сделать девочек более… аппетитными?

Qui, madame, e'est veritable note 34 . Я точно знаю, что вы были здесь в ту ночь – если не одним из участников этого пьяного надругательства, так уж среди зачинщиков. Спрашиваете, откуда мне это известно?

Скажем, вот я наморщила нос – вот так – и почуяла, что вы, несомненно, были тогда здесь.

Единственная ошибка девочек – "грех", который обрек их на ужасную участь, – заключалась в неведении: они не знали, что человек человеку волк, что у людей сильнейшие охотятся на слабейших. Я сдуру решила уберечь их от этого знания, я тщетно надеялась, что тем самым сохраню их невинность. Как бы не так. Ровно наоборот. И я обязательно расплачусь за это, уж будьте уверены. Всему свое время.

Этот блистающий зал, этот карбункул на поле могил. Эти отравленные соты, которые так и влекут к себе бедных мушек. Это место, где путники порой просто исчезают, особенно в глухие, темные зимы, и ничего от них не остается, кроме жалких сокровищ. Да еще набитых животов за одним-другим столом.

Но уж когда вы точно удивились, так это, уверена, когда девочки – прежде увидевшие вас в подлинном виде – показались вам в своем обличье.

Когда они вырвались из гостиницы, моя Сильвия побежала через озеро, наступила лапой на тонкий ледок, провалилась и камнем пошла ко дну. Но моя бедняжка Перринетта запуталась в новом наряде, замешкалась, и вам удалось повалить ее наземь. И хотя она огрызалась на вас, и щерила зубы, и рвала вас своими когтистыми лапами, вы все равно ее застрелили. Металлический шарик попал ей в мозг. Вы распороли ее, содрали с нее волчью шкуру, под которой еще была человеческая кожа, а потом потащили то, что от нее осталось, обратно в свое логово.

Потому что и волк прекрасно годится на мясо, нужно только умеючи его разделать. Вот и получается, что на мясо годится даже бедная растерянная девочка.

Да, в самом деле, это печальная история. И хотя сдается мне, что вы не очень-то рветесь услышать ее окончание, я все равно доскажу.

Когда мы впервые пришли в эти края, в здешних лесах было полным-полно волков. Но мы извели их практически под корень, они почти исчезли. Ведь они знали нашу истинную сущность, как и дикари: мы из породы тех, кто ничем не делится и не отдаст своего даже сородичу. Поэтому, когда волки бежали из этих краев, мы стали охотиться на индейцев, а они из-за этого стали одеваться как мы и молиться нам – умолять нас, чтобы мы их не ели. Какое-то время они поклонялись нам как богам, но потом сбежали, чтобы найти себе новых богов.

Или, быть может, чтобы найти место, где нет никаких богов.

Но мы не боги и никогда ими не были. Мы Тессдалью, Волчьи Головы. Волкоголовые. Мы…

… что, друзья мои, мне непременно нужно произнести это слово вслух?

Первородный грех таких, как я, mes amis, состоит в том, что когда-то мы были людьми, которые вели себя по-звериному, и потому прокляты навеки, – нам суждено всегда быть зверями, которые помнят, что когда-то были людьми. Волки охотятся стаей, чтобы прокормиться, а не чтобы убить, – и они поборники всех этих замечательных естественных качеств: свободы, равенства, братства и верности. Но вервольф охотится не для пропитания, а ради убийства; его терзает голод, который может утолить лишь кровопролитие, лишь чья-то смерть. Вервольф будет охотиться даже на своих сородичей, на себе подобных, потому что для него кровные узы не значат почти ничего; по той же причине он способен растерзать чужую семью и родню.

Вервольфы любят мучить, пытать, играть с жертвой, они по-своему наслаждаются мрачной иронией своего непрерывного маскарада – зубастой мордой зверя под кротким лицом человека. Возможно, это происходит потому, что корни легенды о вервольфах уходят в древний миф – и обладатели классического образования его знают – миф о царе Ликаоне и его пятидесяти сыновьях. Отвратительные преступления Ликаона разгневали Зевса, и он наслал на мир потоп, чтобы очистить его и заселить новой, добродетельной расой. За насмешки над богами Ликаон и его сыновья были обращены в волков – за то, что подавали гостям человечину, за то, что разоряли свой край как последние разбойники, а не оберегали его, как подобает правителям.

А поскольку иногда имя Ликаона связывают с именем Тантала, то, возможно, нарушенное им правило было следующим: не есть детенышей, ни своих, ни чужих. Ибо тот, кто обманом или силой заставит тебя вкусить плоти детеныша, ввергает тебя во зло и разлагает не только твое тело, но и дух.

Позже, в Аркадии, возник культ, сторонники которого верили, что ежегодно один из них обречен на превращение в волка. Если он сможет прожить год, не отведав человечины, то вернет себе человеческий облик; если же нет – останется волком навеки. Но переход из человека в волка обостряет голод, превращает его в постоянный соблазн и пытку…

О да. Возможно, сейчас вы тоже ощутили его. Это совершенно особый голод, он пробирает до мозга костей, он зудит под кожей, он сводит руки и ноги, он вопиет об утолении. В крови звучит песня, взывающая к полной луне, бьется и шумит в ушах, как зловещий прибой.

Ибо все мы здесь волки, это точно. Каждый родитель, который насилует, бьет, оскорбляет свое дитя, каждый, кто хочет попробовать плоти себе подобного, – вервольф. Он хуже дикаря, потому что тот если и идет на крайность, так лишь от нужды, голодной зимой. Вы делаете это для развлечения. Вы, он, она, я, вот ты и вот ты – все мы, кто нарушает человеческий закон и обращается с другим, будто он… не совсем человек.

И этот крик, этот крик, который эхом звучит в веках: "Так нельзя, нельзя, Господь запретил это!"

Но это так, разве нет?

И все же calme-toi note 35 . Чего вы испугались? Я слабая старушка, месье, разве я в силах причинить вам вред? Посмотрите на меня. Посмотрите.

Да, да, вот так.

Сидеть. Ни с места. Asseyes-vous note 36 , вы все, каждый из вас, прежде чем моя истинная – худшая – сущность даст о себе знать.

…Вот так-то лучше.

Ах, я вспомнила, как была когда-то резвой девочкой – точь-в-точь бедная моя Перринетта, была дурочкой, готовой рисковать по пустякам. Тогда я носила алый бархат, только алый… потому что на алом не так заметны пятна крови. Вы меня поняли.

В чем-то времена меняются, а в чем-то – нет.

Но я не виню вас в ее смерти, никого из вас – ах нет, не виню. Да и как бы я могла обвинить вас и не почувствовать себя лицемеркой? Уж кому-кому, а мне известно, как трудно устоять перед соблазном, не испробовать свежего мясца, когда оно само так и лезет в рот – особенно здесь, в этой глухомани, в этой чащобе. Здесь правит голод.

В конце концов, в свое время я ведь тоже охотилась на тех, кто слабее, нападала со спины. Я тоже следовала за путешественниками, выслеживала странствующие семьи и пользовалась их любовью друг к другу как приманкой: если пропадал один, остальные пускались на поиски, прямиком ко мне в пасть. У меня тоже в подвале полным-полно обглоданных костей.

И все же я сделаю вам подарок, дамы и господа, гости "Бедной растерянной девочки". Да, щедрый подарок, совершенно бесплатно. Вервольфа, то есть волка с человечьими руками, лучше не съесть, а сжечь. И причин тому несколько.

Вы убили одну из моих внучек и съели другую. Но я не завидую вам. Поступив так, вы обрекли себя на вечный голод, который будет грызть вас изнутри, – голод, который постоянно терзает нас, меня и весь мой род, долгие-долгие годы. Голод, который был с нами всегда, еще до того, как мы переселились в эти края. В каком-то смысле вы стали моими детьми, моими сородичами. Вы тоже Тессдалью, Волкоголовые, – по натуре, если не по фамилии. А разве я могу обидеть сородичей?

Ну… запросто. Я ведь уже объяснила, что вервольфам это раз плюнуть.

Так или иначе, но сейчас я почему-то расщедрилась. Что-то на меня такое накатило. Я восхищаюсь вами, как охотник охотниками. Как вы ловко все подстроили – этот постоялый двор, где двери всегда нараспашку, эта волчья яма, замаскированная гостеприимством. Этот чудный новый трюк – накормить добычу досыта, позволить поросятам наесться до отвала, а уж потом… Не иссякает поток путешественников, которые останавливаются здесь, намереваясь отправиться дальше, но бесследно исчезают. Только и остается что следы на снегу, но и их заносит еще до следующего восхода луны, да еще шорох лап где-то неподалеку, в кустарнике. Шорох мягких лап, крадущихся следом. Остаются на снегу твердые, плотные катышки какого-то зверя, который явно питается только мясом.

Но никогда не забывайте, на чьем страдании вы живете.

Я последняя в своем роду, я альфа и омега, начало и конец. И вы придете по первому моему зову, послушаетесь моего приказа, потому что я…

…а, как это называется?

"Вожак стаи", вот как.

Если хотите, можете даже называть меня бабушкой.


предыдущая глава | Монстры - антология | Старый рынок