home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Созывая монстров



Денниса Этчисона называют "самым оригинальным из ныне здравствующих американских писателей, которые работают в жанре хоррор" ("Энциклопедия хоррора и сверхъестественного" / "The Viking-Penguin Encyclopedia of Horror and the Supernatural") и "мастером в передаче психологического ужаса" (Карл Эдвард Вагнер. "Лучшее за год. Ужасы" / "Year's Best Honor Stories").

Произведения Этчисона публиковались в многочисленных журналах и антологиях начиная с 1961 года. Наиболее известные рассказы писателя представлены в сборниках "Темная страна" ("The Dark Country"), "Красные сны" ("Red Dreams"), "Кровавый поцелуй" ("The Blood Kiss"), "Художник Смерть" ("The Death Artist"), "Разговор во тьме" ("Talking in the Dark").

Среди его романов "Туман" ("The Fog"), "Человек-тень" ("Shadowman"), "Калифорнийская готика" ("California Gothic"), "Двойное лезвие" ("Double Edge"), а также новеллизация фильмов "Хеллоуин-2" ("Halloween II"), "Хеллоуин-3" ("Halloween III") и "Видеодром" ("Videodrome") – последние три произведения выпущены под псевдонимом Джек Мартин.

Завоевавший Всемирную премию фэнтези и Британскую премию фэнтези, составитель таких сборников, как "Острый край" ("Cutting Edge"), "Мастера тьмы 1–3" ("Masters of Darkness I–III"), "Метаужас" ("MetaHorror"), "Музей ужасов" ("The Musuem of Honors") и "Собирая кости" ("Gathering the Bones") (совместно с Рэмси Кэмпбеллом и Джеком Данном), Этчисон также пишет статьи для журналов, обзоры фильмов и сценарии (в том числе для Джона Карпентера и Дарио Ардженто). Кроме того, он выступил в качестве ведущего редактора серии комиксов "Вскрывая вену" ("Tapping the Vein"), основанных на "Книгах крови" ("Books of Blood") Клайва Баркера.

Этчисон являлся штатным сценаристом телесериала "Попутчик" ("The Hitchhiker"), а начиная с 2002 года переработал все 156 серий "Сумеречной зоны" ("Twilight Zone") для радиопостановки.

В 1992–1994 годах Деннис Этчисон занимал пост президента Ассоциации писателей жанра хоррор (Horror Writers Association).

Не так давно вышли в свет его новые сборники "Вырезка" / ("Fine Cuts") и ""Надо убить их всех" и другие рассказы" ("Got to Kill Them All & Other Stories") в издательствах "PS Publishing" и "Cemetery Dance Publications" соответственно.

"Этот рассказ – дань моей любви к старым фильмам ужасов, – признается автор. – А также пример того, как произведения рождаются у меня по три сразу. Некоторые называют рассказы "Созывая монстров", "Машина требует жертв" ("The Machine Demands a Sacrifice") и "Предел" ("The Dead Line") "Трилогией трансплантации" ("Organ Transplant Trilogy"), но в процессе работы я не считал, что создаю части целого. Я знал только, что пришедшую мне в голову историю нужно рассказать. Если задуматься, они перекликаются друг с другом, представляя собой три вариации одной и той же темы.

Меня давно уже беспокоит вопрос – возможно, правильнее будет сказать преследует, – когда именно заканчивается жизнь? Как это можно определить точно? По остановке дыхания? Сердцебиения? Но электроэнцефалограмме? Непростая и неприятная тема – отсюда и этот весьма тревожный рассказ.

Надеюсь, читателя не только проберет дрожь, ему еще будет над чем подумать. Я все еще не знаю ответа, но полагаю, эта история затрагивает поистине важный вопрос".


Первое, что я вижу, – белый свет.

И я думаю: значит, они доставили меня в одно из тех мест. Я знаю это. Вот откуда боль. Моя голова перестает кружиться, точно треснувший гироскоп, и я немного расслабляюсь. И тут до меня доходит, доходит все. И я думаю, что, должно быть, сошел с ума, если это правда.

Резиновая ладонь закрывает мои глаза, и я снова вижу красное. Черные вилки молний мерцают передо мной, ваяя странный барельеф. Потом появляются вращающиеся пятна. Они похожи на тесты Роршаха. Черные очертания растекаются, словно чернильные кляксы на бумаге. Я вглядываюсь в первую фигуру. Она напоминает мне аварию. Я вижу машину, нет, две машины, и меньшая придавлена врезавшейся в нее большей. Затем снова приходит боль в затылке, но не пульсирующая, как прежде, а тупая и неизбывная, припекающая, как раскаленная лампа, и я пытаюсь не думать больше о чернильной кляксе.

Снова надо мной звучат голоса. Они гудят, слишком медленно, терзая мои уши, пытаясь просочиться сквозь то, что мне кажется прикрывающими их затычками, особенно один голос, низкий, слащавый. Мне хочется, чтобы голоса умолкли, но бормотание не прекращается, вкрадчивая речь звучит ближе. И я понимаю, хотя и знаю: звучит иностранный язык. Я хочу, чтобы голос замолчал. Они всегда говорят на чужих языках или с сильным маслянистым акцентом, неторопливо и размеренно, тяжело роняя слова, когда не отдают приказы, а когда отдают – отрывисто и гортанно. Я помню. Я хочу, чтобы звук оборвался, потому что он мучит меня. Неужели им плевать? Мне больно!

– Мне жаль, – говорит человек, пряча ладони в карманы халата. – Но уже слишком поздно что-либо предпринимать.

Ну конечно, больно. Это же часть всего. Теперь я помню. Так происходит всегда. Они даже как-то употребили термин Дом Боли, верно? Да, и гнетущий невнятный говор наваливается на тебя там, где его не ждешь, никогда не заботясь об анестезии. Кажется, говорится что-то о нехватке припасов на острове, но я не верю. Думаю о нем как о Доме Наслаждения.

Да, так они и делают. Именно так они и делают. Возможно, я продолжаю забывать, отключаюсь, потому что так меньше боли. Сердце мое не несется вскачь, когда я думаю об этом. Хотя могло бы. Все, что я чувствую, – твердость, и холод, и онемение, и липкость на сердце. Я пока не понимаю, к чему бы э то, но почему-то знаю, что так и нужно.

Я связан. Теперь я осознаю это. Ледяные тиски, сдавливающие мою грудную клетку, разжимаются, как пальцы мумии, и холод покидает мое сердце, оставляя на нем склизкий след. Я изо всех сил стараюсь пошевелить руками и ногами, но они все еще не работают. Спеленат. Куда уж яснее. Подъем, да, там был подъем сразу после начала боли, и уже тогда я не мог двигаться, значит, уже тогда меня замотали и потащили, все выше и выше, все время вверх. Ну что ж, разумно. Не открываю глаз. Я знаю, что предстоит. Мне не нужны глаза, чтобы сказать, куда меня несут. Это бывает почти всегда – множество лестниц, вершина старого здания, тонны сырых крошащихся каменных блоков, груды пыли и превратившегося в порошок известняка в углах, куда никогда не проникает свет, и снова спирали лестниц, взмывающие вверх и ныряющие вниз, вниз, в подземелье, но они несут меня наверх, наверх, в лабораторию. Они всегда сперва доставляют вас наверх. Под стеклянную крышу. Но сейчас, должно быть, ночь, и свет искусственный. Важные эксперименты они всегда проводят по ночам.

– Мне жаль, – говорит дежурный, пряча запорошенные ладони в карманы белого халата. – Но уже слишком поздно что-либо предпринимать для его спасения. Мы провели все стандартные проверки, так что… – Он беспомощно разводит руками.

Что-то гладкое, почти невесомое легонько скользит по моему подбородку, моим губам, моему носу, моему лбу. Красное темнеет. Я слышу шуршание накрахмаленных халатов. Их несколько. Они двигаются уверенно, нетерпеливо. Значит, дело нешуточное. Не просто какой-нибудь вездесущий ассистент – понаблюдать явились эксперты отовсюду. Низкий голос скрежещет снова, точно старый автомобиль с севшим аккумулятором морозным утром.

Они торопятся, я больше чувствую это кожей, чем слышу. Должно быть, сейчас ночь. Всколыхнутый ими воздух, касающийся меня, ледяной. Я замерзаю. Холодно даже голове. Забавно, но, по мере того как озноб крадется вверх по шее, боль в затылке становится все слабее и слабее. Должно быть, какой-то способ облегчения страданий.

И все же мне страшно.

Я жду, когда заработают генераторы. Они нужны им всегда – для электричества Разрядов не слышу. Значит, генераторы нужны им, чтобы поддавать жару их ускорителю частиц, их сияющим вакуумным трубкам, их булькающим колбам с разноцветными жидкостями, их магнитным дугам, прыгающим и выгибающимся – вверх, вверх, вверх – между стержней-проводников. Щелкают и трещат, жужжат и вращаются роторы, и стрекочут, и воют, и гудят. Мне они уже даже нравятся. Думаю о светлячках, которых любил собирать в баночки из-под майонеза. Они искрились и прыгали на подоконнике всю ночь, и это напоминало мне об экспериментах, и мысль эта немного пугала меня, но все равно то была возвышенная, бросающая в дрожь игра, в которую я играл сам с собой и которая всегда увлекала меня в уютный сон.

Разница в том, что сейчас я не могу проснуться.

Я слышу жужжание. Они готовы.

– Мне жаль, – говорит дежурный, пряча запорошенные ладони в карманы мятого белого халата. – Но уже слишком поздно что-либо предпринимать для спасения вашего мужа. Мы провели все стандартные проверки, так что… – Он нервно всплескивает руками и беспомощно разводит ими.

Женщина разражается слезами:

– Но вы не можете! Я же показывала вам завещание, заверенное нотариусом, которое носила с собой все эти годы! А в его бумажнике копия!

Доктор роется в бумагах:

– Могу показать вам его ЭКГ. Вот, убедитесь сами.

Все оборудование, подвешенное на амортизирующих петлях, опускается на меня, я больше не чувствую боли в голове. Звуки, ощущения отступают. Любопытно, а не голова ли им нужна? Помню такую голову на фарфоровом подносе, вставленные в ноздри чистые трубочки с бегущим по ним питательным веществом, бинты в ржавых пятнах вокруг лба. Глаза были открыты, так что, возможно, все не так уж и плохо. И голова продолжает думать. О чем? Дайте-ка догадаюсь – да, дверь, дверь с толстой решеткой. И подъемное окошко у подножия, для подачи еды. Еще один эксперимент. Голова, освобожденная от телесных потребностей, сосредоточивается на установлении контакта и контроля. Даже над изуродованным прошлой операцией монстром. Она берет под контроль существо за дверью, призывает его вышибить решетку и…

Но сейчас они нацелились на мой живот. Я больше ничего не чувствую в том месте, но знаю, что сейчас к коже прижимается инструмент. Они всегда начинают оттуда.

Интересно, повернут ли мой стол, чтобы поставить меня вертикально. Слышу хруст простыни внизу. Что ж, почему бы и нет, ведь я замотан так надежно, что не могу пошевелить и пальцем. Слышу лязг хирургической стали. Начинается.

– Мне жаль, – говорит дежурный врач, быстро пряча бледные, запорошенные тальком руки глубоко в карманы мятого, замаранного кровью белого халата. – Но уже слишком поздно что-либо предпринимать для спасения вашего мужа. Мы провели все стандартные проверки для удостоверения факта смерти и не получили ответа, никакого. Мне жаль. Так что… – Он всплескивает ставшими бесполезными руками и беспомощно разводит ими, как бы оправдываясь.

Жена разражается слезами разочарования и гнева:

– Но вы пока не имеете права оперировать! Я же показывала вам завещание, заверенное нотариусом, которое носила с собой все эти годы, с самого первого раза! И копия инструкций в его бумажнике, и цепочка на шее, вы же нашли их после сегодняшней аварии! Что еще?

Доктор уклоняется от ее леденящего взгляда и, послюнив палец, ворошит свои бумаги:

– Позвольте показать вам его ЭКГ. Вот, убедитесь сами, ни малейшей активности. Мне жаль, но нам надо продолжать, понимаете? Риск разложения увеличивается, а этого мы позволить не можем. Нам надо обсудить другой пункт, самый главный.

Ради любви Господа, я ничего не чувствую, но слышу, как похрустывает кромсающий плоть скальпель. Почему я ничего не чувствую? Должно быть, они наконец-то применили анестезию, но все равно я знаю, какие они злодеи. Кажется, я всегда знал. О, теперь отвратительный звук всасывания становится тише, даже если учесть, что слух отказывает мне и влажная ткань раздается. Они высасывают мою кровь, разрез открывается вторым влажным ртом, какое-то чудовищное кесарево сечение, я слышу щелканье блестящих ножниц, они режут ткани, режут жир, автоматические скальпели играют в крестики-нолики на моем торсе, и я знаю, что они забирают меня, кровь в моей голове звенит и течет вниз, вниз, и я почти исчез о что это что они делают со мной со МНОЙ эти монстры этого не может быть только не так нет нет мои бумаги они не могут ТАК поступить не могут нарушить условия там же написано черным по белому НЕТ все должно было быть как в те прошлые разы я видел переделанный экземпляр собранную особь сшитого Того Кто Ждет плавая в жидкости новый мозг бритая кожа пересаженные когти страшная пасть удаленный горб обещали давным-давно подкожная карта израненных тварей я призываю вас.

– Главный пункт.

– Н-но это было обусловлено, прочтите!.. – Она задохнулась, ее трясло мелкой дрожью так, что казалось женщина вот-вот растечется колыхающейся лужей прямо здесь, в больничном коридоре, но она попыталась в последний раз: – Он… он заключил договор, хотел получить своего рода дополнительное страховое пособие, выплачиваемое в случае смерти, для детей. Однако это означало для него больше, много больше. Для него это был действительно последний шанс сделать что-то для других, для человечества. Но он был одержим техническим вопросом умирания, понимаете? Конкретным мгновением смерти. Когда? Он никогда не был уверен. Когда это произошло? Вы можете привести доказательства?

– Моя милая леди, сердцебиение и дыхание прекратились, мышцы расслабились…

– Проклятие, ты, холодная рыба! Тут требуется ЭЭГ!note 7

Врач попятился, напустив на себя профессиональный вид:

– Ваш муж согласился продать нашему банку трансплантатов свои годные к использованию внутренние органы за обычную цену, которую вы, как его наследник, получите в течение шестидесяти дней. Ни вы, ни ваш супруг не предприняли никаких шагов, чтобы разорвать контракт до его сегодняшней… э… кончины, и, таким образом, боюсь… я не уполномочен предпринимать что-либо еще. Стандартные проверки произведены в соответствии с законами штата, и теперь его внутренние физические останки принадлежат найборнской клинике. Его личные вещи, конечно, остаются вашими – кстати, уверен, они уже в регистратуре, – как и его… э-э-э… бренное тело, которое выдадут вам для похорон или кремации. Утром. А сейчас, если позволите, миссис…

Она разрыдалась. А что ей еще оставалось?

Я зову вас сейчас как всегда вы должны вернуться как сладка месть этим настоящим монстрам врываетесь ворота шлюза открываются дамбу прорывает стеклянная крыша разбивается смертельным весом лампа опрокидывается лопасти падают люк открывается резервуар раскалывается жидкость хлещет контакты замыкает заменитель манекен имитатор возвращается люди-звери кричат РАЗВЕ МЫ НЕ ЛЮДИ? наконец-то трансплантаты поднимают мятеж придатки возрождаются чтобы убивать я зову вас обратно я зову вас сейчас не ждите явитесь как всегда в лабораторию Дома Боли в операционный склеп крепостной башни СКОРЕЙ я зову вас где же вы? я зову вас я зову вас я зову вас зову вас РАЗВЕ МЫ НЕ ЛЮДИ? о Боже в какой забытый тобой угол я загнал себя что я наделал РАДИ ЛЮБВИ ГОСПОДА

Вакуумный контейнер запечатан. Органы помещены в жидкий азот. Тяжелая изолирующая дверь закрыта, хромированный засов заблокирован. Резиновые перчатки стянуты. Останками занялись санитары. Все равно им отправляться в морг. Но ради бога, пусть они не снимают простыню с лица, так странно исказившегося в последний миг.

Операция прошла успешно. последнее что я вижу чернота


Тот, каким он был прежде | Монстры - антология | Шедмок