home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Глава 20

ВЕРСИЯ СОБЫТИЙ, ИЗЛОЖЕННАЯ ГЕССОМ

Находясь в Мейндифф-Корте около Абергавенни, Рудольф Гесс изложил свою версию обстоятельств проделанного им полета и пребывания в плену. Когда его отвезли в Нюрнберг, где судили военных преступников, он взял эти записи с собой.

Мы приводим версию Гесса[6]:

«Я приземлился в Шотландии 10 мая 1941 года в 10 часов 45 минут вечера. Меня отвезли на машине в Глазго, где я был помещен в камеру полицейской тюрьмы. Но только после того, как я заявил, что у меня повреждена нога, и потребовал привести врача, меня отвезли в госпиталь. Здесь охранники стояли около моей кровати с примкнутыми штыками. Таков был официальный прием, оказанный мне в Англии!

Однако простые англичане приняли меня совсем по-другому. Мой парашют упал метрах в трех от передней двери небольшого сельского домика. Его обитатели отнеслись ко мне с большой заботой. Они помогли мне войти в дом, поставили кресло-качалку у камина и предложили чаю. Позже, когда меня окружали британские солдаты, молодой парень отдал мне бутылку молока, которую принес с собой на дежурство, чтобы подкрепиться. Он сказал, чтобы я выпил молоко, поскольку после долгого полета я проголодался.

Все эти люди не знали, кто я такой на самом деле. Они приняли меня как невооруженного врага, чье имя им неизвестно. И тогда я понял, что понятие о справедливости и честной игре еще живо в английском народе.

На следующее утро, по моей просьбе, меня посетил герцог Гамильтон. Сообщив ему свое имя, я объяснил, зачем я прилетел. В конце я сказал ему, что предчувствовал, что готовит мне будущее, и это предчувствие появилось у меня еще в Германии. Я сказал ему, что прилетел в Англию, чтобы помочь людям, вовлеченным в эту войну, поэтому не надо отдавать меня в руки тайной полиции и применять ко мне третью степень устрашения. Я рассматривал себя как парламентера и в этом качестве попросил защиты у короля Англии, надеясь, что он поступит со мной честно и справедливо. Герцог Гамильтон заявил, что в Германии неправильно представляют себе деятельность тайной полиции. Вещи, о которых я говорил, в Англии совершенно невозможны. Тем не менее он пообещал передать королю и другим заинтересованным лицам то, что я ему сообщил.

В тот же самый день я был отправлен в госпиталь в Драймене около Глазго. Примерно через восемь дней меня провезли через Лондон и поместили в доме к югу от столицы. Целых полдня никто не говорил мне, где я нахожусь. Это сохранялось в тайне. И лишь незадолго до визита швейцарского посланника, состоявшегося в декабре, охрана посчитала необходимым сообщить мне, что я живу в Митчетт-Плейс близ Олдершота.

Шотландские офицеры, охранявшие меня до этого, вели себя очень корректно. Они даже пытались психологически облегчить мое положение. Зато английский майор, отвечавший за мою перевозку, вел себя отвратительно, как и некоторые офицеры, находившиеся в то время в Митчете-Плейс. Это были офицеры гвардии, и мне заявили, что они находятся здесь по приказу короля, чтобы обеспечивать мою защиту. К тому же врач из Драймена, доктор Грэм, поведение которого до этого было совершенно безупречным, неожиданно стал проявлять дурные манеры. В Митчетт-Плейс мне постоянно мешали спать – в мою комнату часто с шумом входили офицеры охраны и направляли мне в лицо сильный свет, объясняя это тем, что хотели проверить, жив ли я еще или нет. Кроме того, мне мешал спать вой сирен, извещавший о воздушной тревоге и об ее отбое. Тревога объявлялась несколько раз за ночь, и порой это продолжалось до четырех часов утра. Помимо городских сирен, срабатывали сирены и трубы, установленные непосредственно на крыше моего дома[7].

Я не слышал ни шума авиационных моторов, ни стрельбы. Если же я пытался поспать днем, то меня будили постоянно хлопающие двери и топот ног по лестнице. Она находилась, очевидно, сразу над моей комнатой, и по ней все время бегали люди.

Четыре недели мне не давали газет и журналов, а людям, окружавшим меня, было запрещено упоминать о тех вещах, которые помогли бы мне составить представление о том, что происходит в мире.

Когда я приехал в Митчетт, я инстинктивно боялся, что в еду мне будут подсыпать яд. Поэтому в первый день я ничего не ел и не пил. Тогда мне было предложено принимать пищу за одним столом с врачом и офицерами. Хотя, инстинктивно, я не желал есть вместе с представителями враждебного народа, я подумал, что в данный момент гораздо важнее сохранить здоровье, чем поддаваться неприязни. Вскоре стало ясно, что мои опасения оказались справедливыми. Мне постоянно предлагали еду и напитки, от которых отказывались другие. Однажды, утратив бдительность, я выпил немного молока, и через некоторое время у меня закружилась и ужасно разболелась голова, и в глазах все поплыло. Вскоре после этого я стал очень весел и почувствовал прилив энергии. Через несколько часов этот подъем сменился страшнейшей депрессией и слабостью. С тех пор мне каждый день приносили молоко и сыр, но молоко я выливал, а сыр выбрасывал, чтобы у моих тюремщиков создавалось впечатление, что я его съел.

Люди, окружавшие меня, задавали мне все более и более странные вопросы о моем прошлом. Правильные ответы вызывали у них явное разочарование. Тогда я стал симулировать потерю памяти, и это вызвало у них удовлетворение. Наконец я дошел до такой степени, что мог вспомнить только те события, которые произошли в течение последних нескольких недель. Затем, на 9 июня, была назначена встреча с лордом-канцлером Саймоном, о которой мне сообщили заранее. Я был уверен, что попытки ослабить мою память имели самое прямое отношение к этой встрече. Я подозревал, что таким образом мне хотели помешать выступить с предложением о взаимопонимании. Более того, у лорда Саймона должно было создаться впечатление, что психически я не совсем нормален, поскольку не могу ответить на простейшие вопросы, которые он мне задаст. Чтобы уберечься от этого, я последние три дня перед встречей ничего не ел, а только пил воду. Когда он приехал, ко мне в комнату принесли вино, но я вылил его. Майору Ф., офицеру, говорящему по-немецки, который был приставлен ко мне, я заявил, что вино сотворило чудо – ко мне неожиданно вернулась память. Я никогда не забуду, какой ужас и смятение отразились на его лице. Однако беседу уже нельзя было отменить, поскольку лорд Саймон находился в соседней комнате. Во время разговора, длившегося два с половиной часа, я чувствовал себя хорошо, хотя и находился под влиянием небольшого количества яда, оставшегося в моем мозгу. Я сказал лорду Саймону, зачем я прилетел в Англию; я сообщил некоторые факты о периоде, который привел к войне, и некоторые другие вещи, о которых, как я полагал, в Англии не знали, и выдвинул несколько предложений об окончании войны. Поскольку во время нашей беседы в комнате присутствовали другие люди, я сообщил лорду-канцлеру о том, как со мной обращаются, несколько позже. Он, однако, не поверил моим словам и уехал в убеждении, что я стал жертвой тюремного психоза.

После встречи с лордом Саймоном я сообщил британскому правительству сначала устно, а затем в форме письменного протеста, что я прилетел в Англию как парламентер. Я привел следующие доказательства:

1. Я прилетел в Англию по своей воле. У меня не было с собой оружия, а в пулеметах моего самолета не было патронов.

2. Сразу же после своего прибытия я заявил герцогу Гамильтону, что я приехал, чтобы положить конец войне, и хочу сделать по этому поводу предложения британскому правительству.

3. Очевидно, британское правительство не признало истинными заявления германского правительства о том, что я действую не от его имени, – иначе оно отказалось бы разговаривать со мной. Наоборот, британское правительство три недели спустя после публикации немецкого заявления устроило мне встречу, на которой присутствовали свидетели и стенографисты. На эту встречу оно прислало второго человека в империи после короля, который подчеркнул, что явился сюда от имени британского правительства, чтобы выслушать мои предложения и обсудить их.

Итак, следует принять во внимание, что такое отношение проявляют только к человеку, которого британское правительство признает посланником.

Через несколько дней после встречи с лордом Саймоном я сломал ногу. Врач, под видом морфия, вколол мне яд для мозга, причем в шприце было 50 кубических сантиметров раствора! Воздействие этого яда я почувствовал очень скоро. Чуть позже мне снова сделали инъекцию морфия[8], на этот раз в меньшем объеме, после чего мне наложили гипс.

В тот же самый день из британского военного министерства прибыл бригадный генерал доктор Рис, который расспрашивал меня о причинах моего поведения. Он был настроен очень дружелюбно и пообещал провести расследование. На следующий день он явился снова, но его отношение ко мне сильно изменилось. Резким тоном он заявил, что я стал жертвой тюремного психоза и все мои беды происходят от самовнушения, на самом же деле со мной обращаются очень хорошо. Но самым страшным было изменение его глаз. Они стали словно стеклянными и подернулись какой-то дымкой. Разубедить его и доказать правильность моих обвинений я не смог. Доктор Дике, ухаживавший за мной, дал мне какие-то таблетки[9], которые, по его заявлению, должны были снять боль и заставить меня уснуть.

Но они оказали совсем другое воздействие. Мой мочевой пузырь закрылся, и в течение целых суток я не мог его опорожнить. Врач посоветовал мне пить побольше воды, но это только усилило мои страдания. Тогда я попытался обмануть врача, делая вид, что я пью таблетки, которые снимут спазм мочевого пузыря. Я знал, что, если выпью хотя бы небольшую часть этих таблеток, спазмы, из-за которых мой пузырь закрылся, начнутся снова. Я несколько раз повторял этот эксперимент, и результат всегда был одним и тем же.

Когда же я отказался принимать таблетки, они, очевидно, стали подсыпать то же самое вещество в пищу. Я заметил это, проделав еще один эксперимент. Когда, чтобы уменьшить боль, я стал пить совсем немного воды, они принялись сильно пересаливать мою пищу, чтобы заставить меня побольше пить. Среди моих тюремщиков был некий лейтенант М., который отличался исключительной вежливостью. Впрочем, совершенно ясно, что он не мог поверить в то, что таблетки вызывают такой страшный эффект. Он сказал, что такие вещи в Англии совершенно невозможны. Однако ради эксперимента он принял одну из таблеток, которые я для него отложил. Когда же он явился ко мне на следующее утро, я не смог получить ответ, чем же завершился его эксперимент. От его вежливости не осталось и следа, а в глазах появилось такое же странное выражение, как и в глазах бригадного генерала Риса. Через несколько дней он снова стал выглядеть нормально, но поведение его осталось прежним. Через несколько дней лейтенант М. был произведен в капитаны, перескочив через звание старшего лейтенанта, и сообщил мне, что в британской армии такие случаи происходят крайне редко, и то только на фронте. Столь же быстрое повышение получил и лейтенант С, повторивший, без особого успеха, один из моих экспериментов.

Конечно, все это делалось для того, чтобы у меня сдали нервы. Тем же самым объясняется и то, что книги и газеты, которые мне давали читать, были строго ограничены. Мне сказали, что во всей Англии невозможно купить книг Гете. Нельзя их позаимствовать и в частных библиотеках, объяснили мне[10].

То же самое можно сказать и о немецких книгах по истории. Я не мог получить немецкие учебники по высшей математике или медицине. Лишь время от времени мне приносили несколько английских книг. Один раз мне дали английский роман о мальчике – ровеснике моего собственного сына. Каждая страница заставляла меня вспоминать о нем, и все это было сделано для того, чтобы я понял, что надежды увидеть его у меня нет, а если я его все-таки увижу, то к тому времени превращусь, сам того не осознавая, в сумасшедшего. Потом один из моих врачей спросил, будет ли моя семья горевать, если со мной что-нибудь случится. «Конечно», – ответил я. Тем не менее он произнес: «Будем надеяться на это». Здесь он совершил ошибку, ибо в тот же день другой офицер задал мне тот же самый вопрос и отреагировал на мой ответ той же самой фразой.

9 сентября 1941 года меня посетил лорд Бивербрук, и я высказал ему мои соображения по поводу недавно начавшейся германо-русской войны.

Через несколько дней, 15 сентября 1941 года, я послал британскому правительству протест по поводу получаемого мной лечения. До этого я уже высказывал свой протест по этому поводу коменданту моей тюрьмы. Я описал несколько случаев, произошедших со мной. Не важно, случилось ли это с ведома британского правительства или нет, оно все равно должно нести за них ответственность. Я ожидал, что правительство тут же займется расследованием этого скандала и накажет виновных. Кстати, моя честь никоим образом не была задета подобными методами лечения, пострадала лишь честь тех, кто приказывал со мной так обращаться. Ответа я не получил.

Я не стал передавать свой протест по официальным каналам, поскольку о нем, несомненно, стало бы известно германскому правительству. Проинформировать его мог швейцарский посланник. Я же хотел уберечь фюрера от всего этого. Явившись в Англию по своей собственной воле, я сам вверг себя в пучину страданий и должен был выбраться из нее сам.

После того как с меня сняли гипс, я был переведен в комнату, окна которой выходили на улицу. Каждый день в течение нескольких часов на ней тренировались мотоциклисты, и мне объяснили, что я был помещен неподалеку от школы мотоциклистов чисто случайно. Позже мне сообщили, что в этой школе обучалось шестьдесят человек. И конечно же дорога, проходившая прямо под моими окнами, была выбрана для тренировок опять же по чистой случайности. Рев, издаваемый моторами, был слишком громким даже для мотоциклов, и это можно объяснить тем, что глушители были сняты специально. Если не тренировались мотоциклисты, то в течение всего дня, с небольшими перерывами, раздавалась пулеметная стрельба. Над домом, на ужасающе низкой высоте, кружили самолеты.

В промежутках между этим ревели мощные сирены воздушной тревоги, и мне сообщили, что эти звуки рождаются в аэродинамической трубе[11].

Конечно, я постоянно думал о том, чем можно объяснить ужасное поведение людей, которые меня окружали. Я исключил возможность того, что все они уголовники, поскольку как люди они производили очень приятное впечатление. Да и их прошлое не было связано с преступным миром.

Бригадный генерал Рис был крупным невропатологом мирового уровня, и во многих странах у него были ученики. Он принимал участие в медицинских конференциях, проводившихся на континенте, в Америке и даже в Германии. Он немного говорил по-немецки и утверждал, что относится к Германии с симпатией.

Комендант тюрьмы, подполковник С, служивший в шотландской гвардии, в мирной жизни был художником. Он был очень восприимчивым человеком. Подполковник великолепно играл на фортепьяно, насколько я могу судить по тем звукам, которые доносились до моей комнаты[12]. Он с необыкновенным чувством исполнял произведения Гайдна и Моцарта.

Майор Ф., по его словам, до войны работал в британском генеральном консульстве в Берлине; он говорил по-немецки без акцента. Это был очень милый престарелый джентльмен. Когда его переводили в другое место и он явился проститься со мной, в его глазах стояли слезы. Я замечал их и в глазах других офицеров.

Лейтенант, а потом капитан шотландской гвардии М. был сыном командира полка из Новой Зеландии, убитого на Галлипольском полуострове в 1915 году. (Дарданелльская, или Галлипольская, операция проводилась с 19.02.1915 по 9.01.1916 г. с целью овладения проливами Дарданеллы и Босфор и столицей Турецкой империи Константинополем. Несмотря на огромные силы и технические средства, операция закончилась неудачей. Англ о– французские силы потеряли 6 линкоров (из 17) и 146 тыс. чел. убитыми, ранеными и пропавшими без вести, турки – 1 линкор и 186 тыс. чел. – Ред.) Он был исключительно порядочным человеком. После войны он по своему собственному желанию стал работать в молодежной организации.

Капитан гвардии П. был сыном придворного капеллана при дворе Георга V, бывшего английского короля. Он имел утонченную душу и хрупкое телосложение. Когда он охранял меня, его отец умер. Он рассказал мне, как глубоко скорбит о его смерти. Однако это не помешало ему чуть позже, когда я получил весть о смерти своего собственного отца, принять участие в общих усилиях по доведению меня до нервного срыва, тем более что обстоятельства этому благоприятствовали.

Были еще и другие офицеры, среди них – представители лучших британских семейств. Почти все они мне нравились. То же самое можно сказать о врачах и санитарах.

Поскольку среди них не было уголовников, естественным образом возникала другая мысль: все они сумасшедшие. Впрочем, это проявлялось только по отношению ко мне, в обычной жизни они вели себя совершенно нормально. Они и на меня производили впечатление совершенно нормальных людей. Единственной ненормальностью, которая бросилась мне в глаза, были глаза Риса и М., с которыми время от времени происходили какие-то странные перемены. Впрочем, это, быть может, объясняется тем, что они слишком много пили. Помимо всего этого, я не знал, что есть препараты, с помощью которых можно преднамеренно ввести человека в состояние частичного умопомешательства, после чего он будет делать то, что ему внушат или прикажут.

Потом мне пришла в голову мысль, что все эти люди находятся под воздействием гипноза, хотя в то время я не знал, можно ли вызвать такое длительное и сильное гипнотическое состояние. Я искренне поделился этим подозрением с майором Ф., но он, очевидно, принял это за шутку. Майор заявил, что он и все остальные люди, окружавшие меня, совершенно нормальны, а я, к сожалению, стал жертвой самовнушения. Он глубоко сожалел об этом. Да иначе и быть не могло: мысль о том, что я внезапно оказался в плену, сильно повлияла на мою психику. Все люди, окружавшие меня, стараются сделать мою жизнь как можно приятнее. Поэтому им было очень обидно раз за разом сталкиваться с моей подозрительностью и выслушивать обвинения в том, что они совершают преступление.

Словом, люди, окружавшие меня, играли свою роль с большим мастерством и старанием. Иногда мне казалось, что они и сами верят в то, что говорят. Однажды подполковник В. собрал всех офицеров моей тюрьмы, пригласив и доктора Грэма, и все они дали мне слово чести, что в мою еду или лекарства не добавляют никаких вредных для здоровья веществ. Мысль о том, что офицеры принесли ложную клятву, стала для меня последней каплей.

В ноябре 1941 года я связался со швейцарским посланником в Лондоне и попросил его посетить меня в качестве представителя страны-защитницы. Не успел я отослать это письмо, как в мою пищу снова стали добавлять огромное количество яда для мозгов, чтобы лишить меня памяти, – а ведь долгое время мне не давали ни этого яда, ни какой-либо другой отравы, из-за которой я не мог опорожнить свой мочевой пузырь. И снова я обманул их, прикинувшись, что потерял память. После того как мои тюремщики решили, что я полностью лишился памяти, приехал посланник. На этот раз вина, которое совершило чудо в день визита ко мне лорда Саймона, мне не дали, но моя память снова восстановилась. Я передал гостю письмо, адресованное королю Англии, и копию письма, датированного 13 ноября 1941 года, которое я отослал самому посланнику. В них я настаивал на защите, которая была мне обещана, и описывал лечение, которому подвергался. Кроме того, я приложил копию протеста, посланного мной британскому правительству 15 сентября 1941 года. В нем я высказал свое подозрение в том, что психика людей, окружавших меня, была нарушена в результате преступного воздействия. Только так можно объяснить их поведение. Я посоветовал конфисковать без предупреждения все лекарства, которые мне давали местные врачи, и исследовать их, чтобы подтвердить мои предположения. Далее я заявил, что специально не стал сообщать об этом посланнику в своем письме, поскольку хотел дать королю возможность вмешаться, ибо если бы в Швейцарии узнали о том, как со мной обращаются, то немедленно сообщили бы об этом германскому правительству, а я этого не желал. Я во второй и последний раз воззвал к справедливости и чести короля Англии. Я попросил посланника передать это письмо лично его величеству, а если это окажется невозможным, то отдать его герцогу Гамильтону.

После того как посланник уехал, мне в течение восьми недель ежедневно давали яд для мозгов. После второго провала они, вероятно, решили проверить, нет ли у меня иммунитета к этой отраве. Когда же они поняли, что память моя сохранилась в полной исправности, то перестали кормить меня ею.

Тогда они стали делать все, чтобы довести меня до нервного срыва, и показать всем, что мои заявления были сделаны сумасшедшим и потому не надо принимать их всерьез. Каждый день они давали мне лекарства, из-за которых мой мочевой пузырь охватывал спазм, и они снимали его лишь на короткое время один раз в сутки, чтобы я мог опорожнить его. Кроме соли, мою пищу обильно сдабривали жгучим индийским перцем карри, от чего меня постоянно мучала жажда. В течение всего этого времени мои страдания были неописуемы. Наконец, лекарства перестали оказывать на меня нужный им эффект. Однажды, когда очень дружелюбно настроенный врач стал расспрашивать меня, какими болезнями я болел, я ответил ему, что у меня не в порядке одна из почек и поэтому мне приходится есть недосоленную пищу безо всяких специй. Тогда они стали класть столько соли в мою еду, что даже санитары, которым я дал попробовать ее, признали, что эти блюда невозможно есть, хотя привыкли к пище, содержащей большое количество специй. Но на мои жалобы никто не обращал внимания. Майор Ф. заявил, что в тюрьме теперь новый повар и он не помнит, чтобы его просили класть в пищу поменьше соли. Через несколько дней мне сделали анализ мочи; очевидно, результат его был таков, что они оставили все надежды испортить мне почки и после этого стали солить мою еду нормально.

В течение трех лет лекарства, которые добавляли мне в пищу, вызывали спазмы моих внутренних органов, которые можно было снять лишь специальным спазмолитиком. Одновременно, опять же с едой, мне давали сильнейшие слабительные, из-за которых у меня по нескольку раз в день возникали ужасные боли в желудке и кишечнике. Несмотря на эти слабительные, мой кишечник опорожнялся лишь раз в несколько дней, а после следующей еды вновь возникал длительный запор.

Врачи отказывались давать мне обезболивающие таблетки, предпочитая кормить теми, которые не оказывали никакого эффекта. Немного снижало боль тепло – мне давали бутылки с горячей водой, тяжесть которых, однако, усиливала колики. Когда я попросил достать для меня электрогрелку, мне объяснили, что в Англии их нет. Надо заметить, что в это же время в английских газетах публиковались рекламные объявления о продаже электрогрелок. Например, на первой странице газеты «Таймс» от 8 ноября 1941 года я увидел такую рекламу: «Теплая сухая постель – компания «Глав», «Чапел-эн-ле-Фрит». Но все мои ссылки на него были бесполезными.

Два или три раза мне все-таки давали настоящее обезболивающее. Но вскоре, однако, мне было сказано, что такие лекарства в Англии больше достать невозможно. Через несколько недель я получил пятьдесят таблеток анадин-анзина, чтобы принимать их, когда потребуется, хотя до этого мне давали лишь одну-две таблетки за раз. Вполне понятно, что прием нескольких таблеток ежедневно должен был еще сильнее расшатать мои нервы. Только огромным усилием воли я сдержался и не стал пить это лекарство. В том положении, в котором я оказался, передача мне пятидесяти таблеток означала, что мне давали возможность раз и навсегда покончить со своими мучениями, причем самым удобным способом. Но, увидев, что я не воспользовался ею, мои тюремщики стали ежедневно сдабривать мою пищу огромным количеством карри, от чего живот у меня разболелся еще сильнее. Я стал протестовать, но майор Ф. заявил, а доктор Джонс поддержал его, что карри прекрасное средство от проблем с желудком и кишечником, так что все мои протесты не принесли никакой пользы.

Поскольку книг у меня почти не было, я проводил большую часть дня, рисуя архитектурные сооружения, – неожиданно мое зрение так сильно ухудшилось, что я не мог уже ни писать, ни читать. К тому времени я завтракал в одиночестве, и это давало прекрасную возможность подсыпать мне в пищу яд. Несколько дней я только делал вид, что завтракаю, и мое зрение сразу же улучшилось. Но только я начал снова пить какао, как опять начались проблемы с глазами. Когда тюремщики заметили, что я больше не завтракаю и мои глаза выздоровели, мне, без сомнения, стали подмешивать яд в другие блюда. Впрочем, я подозреваю, что его клали в куски пищи, которые врач, разделявший со мной трапезу, не ел. Вскоре мое зрение ухудшилось так сильно, что я видел только расплывчатые очертания объектов. Мне пришлось смириться с тем, что я могу совсем ослепнуть. Мои глаза, кроме того, начали так сильно слезиться, что по утрам я не мог их разлепить; когда я сообщил об этом врачу и майору Ф., на их лицах появилось выражение демонического удовлетворения. Однако они заявили, что это ужасно, и пообещали пригласить глазного врача. Впрочем, глазной врач, который уже обследовал однажды мое зрение, так и не появился. Через некоторое время мои глаза выздоровели сами собой, и я снова мог читать и рисовать. Тем не менее глаза продолжали слезиться до самого конца моего плена. Врач-глазник, осмотревший меня более чем через год, заявил, что мои глаза в абсолютном порядке.

Что касается того времени, когда я лежал в кровати с подвешенной ногой, я попросил разрешения слушать радио – ведь более чем четверть года у меня не было радиоприемника. Майор Ф. сообщил мне, что мистер Черчилль оставил за собой право принимать решения, касающиеся всех деталей моего содержания, и пока еще не вынес никакого постановления в отношении моей просьбы. Наконец, я получил радио; когда же они заметили, что радиопередачи из-за болезни глаз заменяют мне чтение и рисование, то стали делать все, чтобы и прослушивание радиопередач стало для меня невозможным. То, что помехи создавались преднамеренно и специально для моего приемника, я легко установил с помощью простейшего опыта. Они случались только на волнах той длины, которые избирал я, если я резко менял частоту, то прием сначала был очень чистым. Однако через некоторое время помехи появлялись и здесь. Когда я возвращался к первоначальной станции, прием становился идеальным, пока не возникали помехи. Тогда радиоприемник у меня забрали, чтобы починить. После этого он уже ловил только несколько немецких и английских радиостанций. Тогда я настроил приемник на волну английского радио и стал слушать симфонии и произведения немецких композиторов, которые оно передавало. Майор Ф. спросил меня, люблю ли я слушать симфоническую музыку, и после того, как я ответил утвердительно, на волнах всех английских станций появились такие же помехи, как и на немецких музыкальных программах. Майор Ф. выразил свое сожаление, что в то время, когда я из-за болезни глаз не мог читать и единственным моим развлечением стало прослушивание радиопередач, на радио появились помехи. Единственное, что мне оставалось, – это восстанавливать в своей памяти содержание книг, которые я когда-то читал, и случаи, происходившие со мной давным-давно, а также обдумывать различные проблемы – только так я мог оградить свою личность от деградации, вызванной отсутствием деятельности. К сожалению, мои тюремщики, очевидно, догадались об этом. В любом случае у меня неожиданно начались страшные головные боли, из-за которых дальнейшая умственная деятельность стала совершенно невозможной. И снова, опытным путем, я установил, что отраву мне добавляли в какао; помимо головных болей, меня одолела страшная сонливость. Врач в моем присутствии высказал офицеру охраны, что это первые симптомы воспаления мозга в начальной стадии.

Я стал очень осторожным в выборе пищи: прежде всего я перестал пить какао. Так мне удалось немного снизить количество яда, поступавшего в мой организм. После этого появился майор Ф. и в очень трогательной форме выразил свои сожаления по поводу того, что я сам сильно усложняю себе жизнь. Он просил меня отказаться от подозрений, подчеркнув, что это в моих же интересах, и вновь начать принимать пищу. Он дал мне слово чести, что если раньше мне в еду и подсыпали что-то, то теперь этого делать не будут. Чтобы показать, что я верю ему и что началась новая эра взаимного доверия, я должен начать пить какао. Я согласился. И в следующий же раз, когда мне принесли какао, в нем оказалось небывалое количество яда.

Но через несколько недель я уже стал нечувствителен к нему. Во всяком случае, головные боли прекратились. Мои глаза выздоровели, и я уже снова мог читать, но слезоточивость продолжалась все время, пока я был в плену. Через год меня осмотрел окулист, который конечно же не нашел никаких отклонений в моих глазах. Прошло уже больше четверти года с тех пор, как я передал письмо для английского короля и для швейцарского посланника, но положение мое ничуть не изменилось, и я снова попросил посланника приехать ко мне. Он пообещал, но прошло три недели, а он так и не появился. Я понял, что он приедет только тогда, когда у меня появятся все признаки безумия или, по крайней мере, такой нервозности, что люди решат, что верить моим словам нельзя. Я догадался об этом потому, что мне стали добавлять дополнительный яд, а шум вокруг меня усилился. Я сделал вид, что день ото дня становлюсь все более взвинченным, и после того, как моя нервозность достигла максимальной точки, явился посланник. Я рассказал ему о том, что делали мои тюремщики, чтобы задержать его приезд, но он объяснил мне, что в течение нескольких недель сильно болел – его болезнь возникла внезапно и сопровождалась параличом; только в последние несколько дней ему стало лучше, и он смог приехать ко мне. Одним из последствий паралича стало то, что он теперь с трудом может писать. Он повторил то, что уже говорил мне, а именно, что не получил разрешения передать мое письмо королю лично. Герцог Гамильтон заявил, что он больше не хочет иметь со мной никаких дел. Полагая, что я не буду возражать, посланник в конце января 1942 года отдал мое письмо личному секретарю короля, сэру Александру Хардингу. Сейчас уже наступил апрель, а ответа все не было. Не получил я его и позже, да и отношение ко мне охранников ничуть не изменилось. Во всяком случае, оно не улучшилось. Это было во второй раз, когда я безуспешно апеллировал к чести и справедливости короля Англии. Потом я сообщил посланнику обо всем, что случилось со времени его последнего визита, поскольку я избавился от нервозности, которую я на самом деле симулировал. Посланник посоветовал мне побольше двигаться, хотя в то время я еще передвигался на костылях. Он был уверен, что все вещи, о которых я ему рассказал, скоро пройдут – из чего я сделал вывод, что ему тоже сообщили о том, что я страдаю от навязчивых идей. В качестве доказательства моих обвинений я дал ему несколько заранее приготовленных таблеток. Он пообещал, что отдаст их в какую-нибудь швейцарскую лабораторию для проверки.

Я хочу подчеркнуть, что посланника нельзя винить в том, что он поверил россказням окружавших меня людей и посчитал, что они более достоверны, чем мои слова. Разве мог он предположить, что дюжина офицеров и даже сами врачи, производящие на всех очень приятное впечатление, не только лгут, но и подвергают меня лечению, которое можно назвать самой настоящей пыткой? Кое-какие мои жалобы показались ему обоснованными, и он сделал все, что было в его силах, чтобы добиться улучшения моего положения. Он был настроен исключительно дружелюбно и желал сделать для меня гораздо больше, чем было в его силах. Он привез мне несколько книг из своей собственной библиотеки, а потом отдал мне принадлежавшее ему собрание сочинений Гете.

После визита посланника наступила тишина. Мотоциклисты и пулеметчики закончили курс своего обучения, а у летчиков больше не возникало желания кружить над домом, где я жил. Авиаконструкторам стала больше не нужна их аэродинамическая труба. Ремонт в соседних помещениях надо мной и подо мной, во время которого раздавался непрерывный стук, закончился. Солдаты неожиданно научились закрывать дверь без стука – короче, у меня наступила не жизнь, а рай. Не прошло и года, как мне передали книги, присланные мне из дома. Я начал получать также английские книги из библиотеки. Целый год я не мог добиться, чтобы мне дали пальто, – теперь я его получил. Люди, окружавшие меня, стали необычайно вежливыми. Произошли поистине удивительные перемены.

Впрочем, я прекрасно понимал, что тюремщики хотели убедить меня, что такие грандиозные перемены в отношении ко мне были вызваны посещением посланника, – они надеялись, что после того, как я вздохну с облегчением и стану тешить себя несбыточными надеждами, возобновление прежнего лечения и шума вызовет у меня сильнейший шок.

Прошло две недели, и все началось сначала – в город прибыли новые курсанты мотоциклетной школы, в тот же самый день пулеметчики обнаружили, что должны продолжать свое обучение, а пилоты снова заинтересовались моим домом, двери вновь захлопали, а врачи и офицеры стали соревноваться в том, кто грубее со мной обойдется.

В июне прошел слух, что меня переведут в очень тихий госпиталь, расположенный где-то в деревне. Меня и вправду перевели в госпиталь в конце месяца, который находился около Абергавенни в Уэльсе. Мне предоставили две комнаты в крыле, отделенном от главного здания.

Вскоре я догадался, что в нескольких сотнях метров отсюда находится железнодорожная станция, где в течение всей ночи с громким лязгом сцепляли вагоны. Когда вагоны сталкивались, постоянно слышались свистки и скрежет. О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи; если же я пытался поспать днем, то меня будило хлопанье дверей и стук молотков, как и в моем прежнем месте пребывания. Один из санитаров тайно признался мне, что тоже не может уснуть из-за грохота, доносящегося со станции, несмотря на то что он днем специально побольше ходит, чтобы посильнее устать к вечеру. Доктор Джонс заявил, что, если бы он знал, что на новом месте будет так шумно по ночам, он ни за что бы не стал настаивать на моем переводе. Ведь даже совершенно здоровые люди могли испортить здесь себе нервы. Начальник госпиталя, доктор Филлипс, сказал мне, что вынужден признать, что шум совершенно непереносим. Впрочем, со временем к нему все привыкли. Он тоже привык – хотя на это ушло два года. Когда же я спросил, почему он поместил в таком месте человека с расстроенными нервами, он не смог дать ответа.

Когда швейцарский посланник в июле снова посетил меня, я пожаловался, что совершенно не могу спать в этом месте. Он провел ночь неподалеку от госпиталя – в эту ночь стояла полнейшая тишина. Обычно через каждые несколько минут раздавался свисток паровоза, теперь же между ними проходили часы. Но не успел посланник уехать, как весь этот грохот возобновился с новой силой.

В следующий раз посланник прибыл без предварительного предупреждения. Я сам попросил его сделать так из наших же общих интересов – его не разобьет неожиданный паралич, а я не буду страдать от сильного шума. Когда он появился, мои тюремщики очень переполошились. Посланник привез с собой заключение, в котором было написано, что лекарства, переданные ему мной, не содержат никаких вредных веществ. Это заключение было сделано в лондонской лаборатории. Он сказал, что отправил таблетки туда, а не в швейцарскую лабораторию, чтобы не возникло никаких проблем. Правда, он указал фиктивное имя, чтобы сотрудники не знали, для кого они делают анализ. Разумеется, сотрудникам британской секретной службы не составило труда узнать, откуда были доставлены лекарства, и отдать приказ, чтобы в них не было обнаружено ничего вредного, – это конечно же было сделано ради победы в войне. Посланник, однако, был уверен, что с моим лечением все в порядке, и еще сильнее утвердился в мысли, что я страдаю от навязчивых идей.

Я понял, что все мои попытки убедить его в обратном совершенно бесполезны, и оставил их. И мне стало ясно, что единственный способ спастись из заточения, на который я возлагал такие надежды, не сработал и мне суждено провести за решеткой, огражденной британскими штыками, всю свою жизнь, терпя самое бесчеловечное обращение. Если я вообще откажусь от пищи, мне начнут вводить яд с помощью принудительного кормления. Письма, в которых я пытался хотя бы намекнуть на то, как со мной обращаются, терялись и не доходили до адресата, посещать меня никому не дозволялось. Если же чей-нибудь приезд предотвратить было нельзя, как в случае со швейцарским посланником, то мне давали лекарство, от которого у меня ухудшалась память. Если же это не срабатывало, то посещавших меня людей предупреждали, что я страдаю галлюцинациями. Кроме того, мои тюремщики прекрасно понимали, что длительное заточение оказало столь разрушительный эффект на мою психику, что никаким моим жалобам никто уже не поверит.

У меня также сложилось впечатление, что они собирали доказательства хорошего отношения ко мне. Мне был предоставлен автомобиль, чтобы я мог отправиться в какое-нибудь место, где можно было спокойно погулять, не натыкаясь на людей. Поскольку я старался использовать каждую возможность, чтобы укрепить свои нервы, я ухватился за эту возможность побыть на свежем воздухе и сменить обстановку. Помимо центрального отопления, в одной моей гостиной была установлена электроплитка. Но, поскольку я ею почти не пользовался, чтобы не платить огромные деньги за электричество, они включали ее за моей спиной на всю ночь. Мне предложили принимать каждый день горячую ванну с проточной водой. Но, поскольку у меня не было никакого желания делать это, необходимый расход воды был достигнут таким способом: санитары забывали выключить кран, и вода бежала часами. Я подозревал, что, когда придет время, в газетах будет написано, что я использовал огромное количество горячей воды, в то время как англичане вынуждены были отказывать себе во всем. Это должно было показать, что мои тюремщики выполняли любой мой каприз, чтобы сделать мое пребывание в плену как можно более приятным. Кроме того, в мою комнату всегда ставили очень много цветов, пока я не заявил, что в моем положении лучше обходиться вообще без них.

Поскольку шум сортировочной горки на железной дороге не умолкал ни на одну ночь, врачи предложили мне каждый вечер принимать снотворное. Негативное влияние на психику постоянного использования седативных средств хорошо известно, поэтому я отказался. Впрочем, я постепенно привык к шуму и стал спать, не обращая на него никакого внимания. Когда они это поняли, свистки и лязг сталкивающихся вагонов прекратились. Теперь до меня доносился лишь шум проходящих мимо поездов. Из этого становится понятно, что шум, раздававшийся до этого в течение всей ночи, создавался преднамеренно – вероятно, поблизости от моего дома в кустах были установлены свистки.

Тогда были придуманы новые шумы, к которым я еще не привык. Под моей спальней время от времени раздавались громкие хлопки; над потолком спальни и гостиной в течение многих часов слышался непрерывный стук, словно били молотком, от чего у меня начинала болеть голова. Когда же тюремщикам показалось, что я привык к этому монотонному звуку, они стали усиливать или ослаблять его, а то и совсем прекращать на короткое время. Очевидно, этот стук исходил от труб центрального отопления. Но мои тюремщики, по своей глупости, не прекращали стучать даже в те сезоны, когда центральное отопление отключалось.

Ночью охранник сидел за решеткой перед дверью моей спальни – его постоянно одолевали приступы кашля; кроме этого, он тренировался в заряжании своей винтовки и лязгал оружием. Когда я пожаловался, что это мешает спать, мне заявили, что охранники в британской армии всегда стоят за решеткой, что конечно же свидетельствовало не в пользу этой армии. Они играли в футбол и крикет, лупя мячом по гофрированному железному забору, окружавшему мой так называемый сад.

Однажды врач в беседе со мной проговорился, что его очень раздражает, когда непрерывно играет радио. Я неосторожно согласился с ним, и с тех пор из окна дома, расположенного в нескольких метрах наискосок от моей гостиной, с половины седьмого утра до позднего вечера стали доноситься звуки радио или граммофона, включенного на полную мощность. Песенки, исполняемые в кабаре, гимны, постоянные разговоры, оперная музыка, джаз, проповеди и отрывки из оперетт следовали безо всякого перерыва. Когда я жаловался, звук уменьшали или выключали передачу минут на десять, а потом включали опять. И это продолжалось месяцами.

Возможно, для человека со здоровыми нервами весь этот шум покажется нормальным. Но в сочетании с лекарствами, вредно действующими на нервную систему, он способен довести не совсем здорового человека до нервного срыва или даже до сумасшествия, чего, вероятно, и добивались мои тюремщики.

Помимо этого, санитары в соседней комнате нередко роняли подносы с посудой и без конца ссорились у дверей моей комнаты, и это доводило меня до того, что я вскакивал и бросался к двери, думая, что сейчас изобью или даже задушу их. Но мне всегда в последний момент удавалось взять себя в руки, порой, когда я уже хватался за дверную ручку, я понимал, что эти уголовники подсознательно именно этого и добиваются. Я представлял себе, как они надевают на меня смирительную рубашку и ведут в сумасшедший дом. Я знал, что должен вытерпеть все и дождаться того времени, когда можно будет призвать к ответу тех, кто издевался надо мной.

Кроме главного врача, доктора Филлипса, который мне очень нравился, в Абергавенни был еще доктор Джонс, под чьим наблюдением я находился. Приехав сюда, он заявил мне, что сделает все возможное, чтобы избавить меня от желудочных и кишечных колик. Он дал мне понять, что интересуется многими вещами. В социальных вопросах он разделял взгляды национал-социалистов и фашистов. Его критика социального положения Англии была не лишена сарказма. Он читал «Майн кампф» на английском языке.

В первый день глаза его были ясными и он держался прямо, но на следующее утро с ним произошла разительная перемена. У него появился уже знакомый мне рассеянный взгляд. Он шел согнувшись, ноги его заплетались, а колени были полусогнуты. Мне врезалось в память, что все то недолгое время, что он пробыл у меня, он непрерывно зевал.

Рассеянный взгляд и зеванье продолжались несколько дней, после чего прошли без следа. Но ноги у него заплетались до конца моего плена.

Однако его поведение по отношению ко мне не менялось до самого конца – именно он несет основную ответственность за то, что отношение ко мне становилось все хуже и хуже, а яд, который добавляли мне в пищу, – все сильнее.

Теперь уже у меня не было никаких сомнений: изменения во взгляде порождались вовсе не алкоголем. Доктор Джонс не пил, да если бы и пил, то не стал бы прикладываться к бутылке утром. Взгляд моих тюремщиков говорил о том, что они были введены в ненормальное психическое состояние с помощью какого-то лекарства, еще неизвестного в других странах. И люди находились на грани безумия или в состоянии, которое можно вызвать только длительным гипнотическим воздействием в течение определенного времени. Люди ведут себя как мошенники или враги какого-то человека и даже могут совершить убийство. В определенное время, назначенное гипнотизером, они приходят в сильное возбуждение и выполняют внушенное им действие. Страдающие от последствий подобного гипнотического внушения, они действуют не по своей собственной воле, а выполняют желания посторонних людей, как и случилось с теми, кто окружал меня. Но даже в их поведении не было заметно ничего необычного.

Что касается странного взгляда, то я вспомнил обвиняемых на процессах, происходивших в Москве до войны. Эти люди признавались в самых немыслимых преступлениях, и, согласно отчетам, имели точно такой же рассеянный взгляд. Так что они тоже находились под воздействием неизвестного препарата и утверждали, что их под гипнозом заставили говорить то, что они говорили. Точно так же люди, окружавшие меня, делали то, что им было внушено под гипнозом. В Абергавенни запоры у меня продолжались по три недели, а поскольку слабительные, которые мне давали, почти не оказывали никакого эффекта, мне стали давать более сильные, добавляя в них яд. Отраву мне подсыпали и в пищу, тогда я стал есть не три, а два раза в день, чтобы в течение суток у меня было не больше двух приступов боли. Тогда они стали давать мне несколько слабительных, которые действовали в разное время, добавляя их в разные блюда, чтобы я не мог избавиться от них одним махом. Но, несмотря на это, я все-таки не сошел с ума, и тогда, чтобы усилить боли в животе, в мою пищу стали добавлять кислоты, которые разрушали мою печень и почки. Даже хлеб и пирожки, которые до этого приносили мне облегчение, в конце концов стали содержать кислоту. В отчаянии я соскребал со стен известку, надеясь нейтрализовать ею действие кислоты, но мне это не удалось.

Однако постепенно мой организм приспособился к избытку кислоты. Увидев это, они перестали класть ее в пищу, и все мои проблемы, связанные с повышенной кислотностью желудка, прошли сами собой.

Однако эти люди знали, что делать. Они стали добавлять разъедающие кожу кислоты в воду, которой я мылся. Кожа у меня стала страшно сухой и шелушилась. Можно себе представить, в каком состоянии находилась слизистая оболочка моего желудка и кишечника! Снова мне стали давать ужасно кислую пищу, от которой мои внутренности горели, но с течением времени я снова стал нечувствительным к кислоте.

Мне регулярно подавали плохо пропеченный хлеб, жесткое мясо, которое я с трудом мог прожевать, горох, твердый как камень, бобы, которые повар снова и снова забывал замочить заранее, овощи, покрытые плесенью, и протухший маргарин. Все это, несомненно, делалось для того, чтобы вызвать боль в желудке и повредить мой кишечник. Пища неизменно пахла мылом, грязной водой, навозом, рыбой, бензином и карболкой. Но самым худшим было то, что даже пища, богатая крахмалом, содержала верблюжий и свиной жир.

Я проглатывал ее, делая над собой огромное усилие, считая это необходимым злом, иначе я бы просто умер с голоду. Врач, впрочем, приносил мне английские газеты с карикатурами, где меня изображали за столом, ломящимся от всяких деликатесов.

Когда со мной обедали врач или офицер охраны, еда была чуть-чуть получше. Кстати, они ели совсем немного, и я подозреваю, что они утоляли свой голод позже и совсем другими блюдами. Пекарь по ошибке клал кусочки слив в мой пирог. В мясных блюдах постоянно попадались обломки костей, а в овощных – много мелких камней. Очевидно, все это делалось для того, чтобы я сломал зубы.

Когда мне в Митчетте срочно потребовалась помощь зубного врача, он явился ко мне лишь через четыре недели. Когда же у меня в Абергавенни снова разболелись зубы, в Лондоне опять развели волокиту и очень долго согласовывали вопрос о приглашении дантиста. Мне был сделан рентген зубов, при этом просвечивали весь мой рот в течение восьми секунд на расстоянии 90 сантиметров. Когда доктор Филлипс после второго рентгена заявил мне, что не знает, получатся снимки или нет, поскольку у него не было опыта работы с рентгеновской установкой, я отказался от дальнейших экспериментов с рентгеном. Мое предложение сделать снимок моих зубов с помощью специального аппарата в кабинете зубного врача было отвергнуто. Дантист, явившийся ко мне, заявил, что мои зубы в полном порядке, хотя я нащупывал дырки в них языком и видел их в зеркале. Таким образом, врачи оставили мои зубы гнить во рту.

Они дали мне алкоголь, чтобы я мог дезинфицировать рану, но от этого стало только хуже; тогда я сделал несколько надрезов с помощью лезвия бритвы. Одну половину раны я промыл алкоголем, а другую – не стал, первая загноилась, а вторая – затянулась. Так я доказал, что алкоголь содержал какое-то вещество, которое привело к нагноению; очевидно, мои тюремщики надеялись, что они вызовут у меня заражение крови.

Перед моей комнатой, окна которой выходили в сад, находилась большая бетонная площадка, покрытая стеклянной крышей, и летом было невыносимо жарко. Гуляя, я не мог найти никакой защиты от лучей солнца, поскольку мой так называемый сад представлял собой лужайку площадью чуть больше восьми квадратных метров, где не было ни деревьев, ни кустов. Мне сказали, что перед моим прибытием со стеклянной крыши удалили матовую краску и стекло этой крыши стало пропускать ультрафиолетовые лучи. Более года я безуспешно добивался, чтобы крышу снова покрасили, не помогла даже моя жалоба швейцарскому посланнику. Наконец, крышу покрыли краской, которая пропускала солнечный свет, но ее очень скоро смыли дожди.

Мои тюремщики разжигали огонь, и я часами вынужден был терпеть дым, разъедавший мне глаза.

Однажды в жаркий солнечный день в воздухе неожиданно разлился сильный запах разложения, который непрерывно усиливался в течение нескольких дней. Никто не мог понять, что это так воняет. Наконец, я сам отправился на разведку и обнаружил, что в выгребную яму, находившуюся неподалеку от моего дома, была вывалена целая машина больших рыбьих голов, которые теперь гнили на солнце[13].

Я сообщил об этом, но рыбные головы смогли убрать только на следующий день, поскольку мне заявили, что вонь вредна для здоровья уборщиков и начальство не может разрешить, чтобы они работали в таких условиях.

Когда я уже не мог совершать длительные прогулки из-за болезни сердца, я усаживался на скамейку, которая стояла в тенечке, и отдыхал от шума. Но не прошло и нескольких дней, как неподалеку от нее выбросили тушу быка, которому перерезали горло, а поскольку ветром вонь доносило до скамейки, я не мог больше пользоваться ею.

Чтобы занять себя каким-нибудь серьезным делом, я начал переводить на немецкий язык английскую книгу. Но вскоре после этого англо-немецкий словарь, которым я пользовался, начал разваливаться, с каждым днем все сильнее и сильнее. Наконец, дело дошло до того, что я уже не мог больше им пользоваться. Тогда я заявил, что прекращаю заниматься переводом, но тайно продолжал переводить, когда оставался совсем один, делая вид, что не прикасаюсь к словарю. И хотя я использовал его еще целых полгода, никаких признаков разрушения больше не замечал.

В Митчетте я не выходил из своих комнат. Это было связано с тем, что они отделялись от дома перегородкой, позади которой стояла решетка, а перед ней дежурил военный полицейский, имевший от нее ключ. Когда я выразил протест по этому поводу, мне объяснили, что это сделано для того, чтобы на меня не напали с улицы. Позже к решетке добавили несколько постов с двумя часовыми на каждом и поставили загородки с колючей проволокой. Тюремщики не уступили моим просьбам дать мне ключи от моих комнат, объяснив это тем, что заботятся о моей безопасности и не позволят мне выйти на улицу, пока я нахожусь под их охраной. В соответствии с этим заявлением, я сидел взаперти, пока меня не перевели на новое место, то есть около года. Поэтому после того, как сломал себе ногу, я мог делать упражнения только с костылями и страдал от отсутствия свежего воздуха. Два окна в моих комнатах были забиты гвоздями, а третье можно было открыть только наполовину, поскольку на нем стояли решетки.

В мою пищу, без сомнения, добавляли отраву для сердца, а против болей в животе мне рекомендовали принимать лекарства. Мою сломанную ногу массировали с применением какого-то порошка, и этот же порошок подсыпали в воду для стирки белья – от него кожа сильно высыхала, невыносимо чесалась и покрывалась сыпью. Мне давали вазелин, чтобы я смазывал кожу, но он тоже содержал сердечный яд. В мой ужин добавляли лекарства, от которых я не мог спать. А успокоительные, которые мне давали от бессонницы, содержали тот же самый яд. Мои тюремщики не хотели терять ни единой возможности навредить моему сердцу.

В результате у меня наступило полное истощение сердца, но, очевидно, не это было их конечной целью. И они решили достичь этой цели увеличением моей физической активности, которая еще сильнее истощала сердце.

Мои врачи снова и снова повторяли мне, что они очень сожалеют о том, что мне приходится так сильно страдать. Я привык к активной жизни, и отсутствие серьезной деятельности, неизбежное следствие заточения, привело к тому, что под влиянием самовнушения состояние моего здоровья сильно ухудшилось. Итак, они полагали, что все мои «болячки» возникли на нервной почве. Они заверяли, что сделают все возможное, чтобы помочь мне, и даже к своему брату они не могли бы относиться лучше, чем ко мне. Один из офицеров, живший со мной, говорил, что люди, окружавшие меня, знают, что я нахожусь под защитой короля Англии, и из-за одного этого те вещи, которые рисовало мне мое воображение, совершенно немыслимы. Если бы эти люди и вправду обращались со мной так, как я говорю, их всех нужно бы было расстрелять, с чем я был совершенно согласен. Доктор Филлипс и доктор Джонс дали мне слово чести, что в мою пищу и лекарства не добавляют никаких ядов, и заставили меня подтвердить это в письменном виде.

За время моего заточения я получил не менее дюжины слов чести от разных людей, в том числе и от офицеров королевской гвардии. Король Италии (зная о неизбежной капитуляции) за день до выхода своей страны из войны дал слово чести, что этого никогда не произойдет. Таким образом, это было ложное слово чести. Я догадываюсь, чем объясняется столь странное поведение короля Италии, – его так же ввели в состояние частичного помешательства.

Доктор Джонс уверял меня, что состояние моего сердца объясняется исключительно малоподвижным образом жизни. Он посоветовал мне играть с ним в мяч и заняться физическими упражнениями. Я, впрочем, отказался. Шум, окружавший меня, стал еще сильнее, и мне предложили ездить в деревню. Избавиться от шума в моем доме было нельзя, а в деревне, где царили тишина и покой, я вполне мог заняться необходимыми упражнениями. Во время этих поездок шофер постоянно останавливал машину в таких местах, где мне приходилось подниматься по склону холма. Меня даже возили в горы. Подъемы по склонам гор конечно же, как считали мои враги, были особенно полезны для моего сердца. С огромным трудом мне удалось добиться, чтобы меня возили только по равнинным дорогам. И даже на таких дорогах мне приходилось постоянно останавливаться, чтобы отдышаться, и это при том, что я ходил еле передвигая ноги.

Когда я уже не мог пройти даже самое короткое расстояние без того, чтобы сердце у меня не заколотилось в груди как бешеное или я не ощущал глубочайшей усталости, приехал доктор Скотт, специалист по заболеваниям внутренних органов, имевший чин генерала. Исследовав мое сердце, он заявил, что оно находится в прекрасном состоянии. И он порекомендовал мне заниматься физическими упражнениями, почаще взбираться на гору и тому подобное. У него тоже был привычный для меня стеклянный взгляд. Очевидно, даже врачи удивлялись, что мое сердце все еще бьется, несмотря на то что его несколько лет травили ядом. Доктор Джонс дважды спрашивал меня, не изучал ли я систему врачевания Апофи, с помощью которой организм становится нечувствительным к ядам и травмам. Я всегда искренне отвечал «нет». Это пример того, как они пытались организовать все таким образом, чтобы иметь на все случаи правдоподобное объяснение.

4 февраля 1942 года санитар, сержант Эверетт, принес мне десерт. К сожалению, у стеклянного блюда был отбит кусок, а другого блюда для десерта они не нашли. Я спросил, не могли ли кусочки стекла попасть в десерт. Эверетт ответил, что никак не могли, поскольку кусок стекла был отбит еще до того, как туда положили угощение. Мой опыт, однако, подсказывал мне, что этому верить нельзя, и я стал тщательно изучать содержимое тарелки. Эверетт страшно разнервничался и попытался помешать мне. Я был прав, в десерте были кусочки стекла. Позже повар извинился передо мной и добавил, что мне еще раньше показывали трещину в блюде. Ошибка произошла из-за того, что десерт на него положили уже после того, как от него откололся кусок. На этой стеклянной тарелке, как и на всех тарелках, на которых мне подавали отравленную пищу, стояла монограмма короля Англии[14].

Таким образом, мне хотели показать, что я являюсь гостем короля. Чем хуже становилось мое положение, тем чаще люди, окружавшие меня, старались напоминать мне о доме. Они снова и снова спрашивали меня, как дела у моей жены и сына, хотя прекрасно знали, что я вот уже много месяцев не получал от них никаких вестей. Доктор Джонс принес мне фотографии своего пасынка, сделанные в ту пору, когда ему было столько же лет, сколько и моему сыну. Они играли мелодии моей родины в таком месте, откуда я мог их услышать. Среди охранников был человек, который научился где-то петь в манере йодль, и это должно было напоминать мне о моих родных горах. В середине августа 1943 года мне сообщили, что ожидается приезд швейцарского посланника. Одновременно с этим у меня начались жесточайшие головные боли, которые отдавали в правое глазное яблоко. Я потерял чувство времени. События, произошедшие несколько дней назад, казались мне случившимися за много недель до этого. Моя память временно ухудшилась. Я снова обманул их, притворившись, что полностью лишился памяти. Я делал вид, что ничего не помню, даже в присутствии посланника, но это не произвело на него никакого впечатления. Он сам в это время страдал от провалов в памяти. Со времени его последнего посещения я потерял около восемнадцати килограммов веса и перед самым его приездом страдал от особенно сильных болей в животе. Я был похож на ходячий скелет, но посланник заявил, что я никогда еще не выглядел так хорошо. Я попросил его выяснить, не могут ли власти отправить меня в обычный лагерь для военнопленных, поскольку доктор Джонс заявил, что я потерял память из-за того, что живу в одиночестве. Он несколько раз ответил в удивительно резкой манере, что сделает все, чтобы облегчить мою участь, из чего я сделал вывод, что он палец о палец не ударит, чтобы меня перевели в лагерь. Я попросил его привезти мне книги, которых, как мне говорили, достать в Англии невозможно, – Шопенгауэра, Шиллера и Готфрида Келлера. Я снова напомнил ему о «Всемирной истории», которую просил привезти еще полтора года назад. Позже он дал мне посмотреть альбом одного немецкого юмориста. Но я так и не дождался запрошенных книг, хотя посланник возвращался в Швейцарию, где обещал достать их для меня.

Я ни капельки не сомневаюсь, что тогдашний швейцарский посланник в Лондоне находился под воздействием гипноза. Но ему внушили не убивать меня, а не выполнять мои просьбы о присылке книг, о переводе в лагерь военнопленных, а также отнести образцы лекарств, которые я ему дал, не в швейцарскую лабораторию, а в лондонскую. Поскольку его хозяева были уверены, что люди никогда никому не расскажут об этих преступлениях, они решились даже на такую глупость, как наведение на посланника паралича с целью отложить его приезд ко мне. Новый посланник сообщил мне, что у его предшественника неожиданно обнаружились сильные провалы в памяти. И его по состоянию здоровья вынуждены были отправить домой, в Швейцарию.

Я подозреваю, что преступления против посланника совершались членами Лондонского клуба, которых самих превратили в полупомешанных. У меня возникла такая мысль после того, как посол сообщил мне, что старый конюший короля, являвшийся членом этого клуба, неожиданно лишился памяти и вскоре после этого был найден мертвым на рельсах. Он попал под поезд, так и не восстановив свою память. Уж не знаю, какие тайны он знал, что его заставили сначала лишиться памяти, а затем и замолчать навсегда. Я узнал об этом перед вторым приездом посланника из газетной статьи, опубликованной в «Санди тайме» от 22 марта 1942 года под заголовком «Тайна смерти конюшего».

На мою просьбу перевести меня в лагерь, которую я передал британскому правительству через швейцарского посланника, я получил отказ. Правительство сообщало, что только оно может решать, где и в каких условиях я должен содержаться. Я не ожидал ничего другого и обратился с просьбой, желая провести эксперимент. Мне снова было сделано предложение, которое я получал уже несколько раз, принять к себе какого-нибудь немецкого военнопленного в качестве компаньона, но я отказался. Я не мог позволить, чтоб еще один немец подвергся такому бесчеловечному обращению.

Головные боли у меня не прекращались. Я снова стал делать вид, что лишился памяти. На этот раз я учел все свои прошлые ошибки. Я не стал узнавать людей, которых не видел больше двух недель, даже если это был кто-нибудь из врачей, находившийся при мне годами. Из этого можно понять, какие ужасные яды мне давали, яды, для которых не существовало противоядий, в отличие от тех, что я получал в Митчетте.

Вскоре я научился не совершать ошибок. Я успешно прошел несколько проверок. Они заключались в том, что в моем доме неожиданно появлялись люди, которых я знал до этого, но я делал вид, что не узнаю их, хотя и находился в состоянии гипнотического сна. Я должен был быть начеку днем и ночью. Наконец, я научился давать ложные ответы, даже в своих снах, что помогало мне делать вид, что я лишился памяти. Я надеялся, что, обнаружив мою болезнь, власти Британии отправят меня домой. Но надежды мои не оправдались. Проходили месяцы, корабли, на которых привозили пленных для обмена, приходили и уходили, а в моем положении ничего не менялось.

Опасаясь, что в один прекрасный день я действительно лишусь памяти, я стал заучивать наизусть те выводы, которые родились у меня на основе полученного опыта. Каждый день, в определенное время, я повторял их иногда вкратце, иногда целыми предложениями, что занимало у меня несколько часов. Я надеялся, что, затверженные подобным образом, они навечно сохранятся в моей душе, даже если я перестану помнить события, случившиеся несколько дней назад.

Однажды ко мне явился доктор Филлипс и сообщил, что генерал-фельдмаршал Паулюс обратился к немцам по московскому радио с предложением прекратить сопротивление. Он спросил: не согласен ли я с Паулюсом, что пора закончить войну, не хочу ли вернуться домой? Я ответил, что да, конечно хочу, но не ценой поражения моей страны. Этот ответ сильно разочаровал его – это было написано на его лице.

Я убежден, что они надеялись получить от меня заявление, которое можно было бы использовать против немецкого народа в пропагандистских целях. Тогда на меня стали давить. Но ни увеличение шума, ни усиление болей в животе в течение последующих нескольких дней не заставили меня дать положительный ответ на вопрос, который мне снова задали, надеясь, что, желая прекратить свои муки, я уступлю. Это событие стало для меня последним доказательством того, что тайный препарат уже не оказывает на меня никакого воздействия, по крайней мере сейчас, ибо если бы он оказывал, то меня бы заставили предать свою страну, как предал ее Паулюс, который, вне всякого сомнения, тоже стал жертвой этого препарата.

2 ноября 1944 года приехал зубной врач и осмотрел мои зубы. Теперь он не мог уже отрицать, что они больны, но сказал, что лечения придется ждать несколько месяцев. Поскольку я не верил, что английские врачи хотят мне помочь, я не стал возражать. Однако дантист предложил запломбировать один зуб. Я считал, что это совершенно ни к чему, но, несмотря на свои подозрения, не стал возражать, поскольку, делая вид, что потерял память, я не мог проявлять никаких подозрений. После того как пломба была поставлена, этот зуб разболелся так сильно, что я не знал, что мне делать. Потом заболел и другой испорченный зуб, но уже не так сильно. Поскольку боль возникала сразу же после еды и не появлялась, когда я ничего не ел, я понял, что ее причина заключается в том препарате, который добавляли в мою пищу. Постепенно постоянное раздражение нервов привело к тому, что боль сделалась почти постоянной. Мучения мои были ужасны.

Врач заявил, что боль вызвана невралгией. Мне не давали никакого обезболивающего или, вернее, давали таблетки, которые, по их словам, должны были снять боль, но от них она только усиливалась.

В данном случае нельзя было применять и керамические или стеклянные бутылки с горячей водой, ибо для лечения лица они совершенно бесполезны. Я пил много воды и таким образом немного смягчал действие яда. Когда мои тюремщики заметили это, они стали добавлять отраву в водопроводную воду, которая до этого была единственной субстанцией, не содержащей ядов. Опыты, которые я проводил, прекращая есть, не оставляли в этом ни малейшего сомнения.

26 ноября 1944 года я попросил у швейцарского посланника, чтобы он добился для меня отпуска в Швейцарию, где я мог бы поправить здоровье. Я хотел, чтобы меня лечили швейцарские специалисты. Доктор Джонс считал, что смена обстановки или сильная эмоциональная встряска, вроде встречи с семьей, могла бы возвратить мне память. Я сказал, что готов дать слово чести, что вернусь в Англию по первому же требованию. Посланник, сменивший прежнего, приехал ко мне 20 декабря и сообщил, что, к сожалению, отпуск для меня невозможен по некоторым фундаментальным соображениям. Тогда я попросил его, чтобы он помог мне перевестись в общий лагерь для военнопленных. Я обратился к правительству Великобритании с письменной просьбой об этом, но ответа не получил.

Я делал вид, что потерял память, вот уже полтора года, но так и не добился, чтобы меня отправили на родину. Тогда я сказал себе, что дальнейшая симуляция амнезии совершенно бессмысленна. Я решил поговорить с доктором Джонсом, чтобы увидеть, как он на это отреагирует. Увидев, что неожиданно ко мне возвратилась память в полном ее объеме, он не мог скрыть своего изумления. Я перечислил ему, какие события произошли за это время в мире, например нарушение королем Италии своего честного слова, что, несомненно, было вызвано применением секретного препарата. Я вспомнил, как окружавшие меня люди обращались со мной, что объяснил той же самой причиной, и припомнил ложные слова чести, данные мне. Я знал, что Джонс, как врач, не потерпел бы всех тех ужасных издевательств, которым я подвергался, если бы его психика не подверглась воздействию гипноза. Я рассказал ему обо всем не потому, что надеялся, что он признает это, – он этого сделать не мог. Я хотел заставить его задуматься и убедить его, что он действовал по воле преступников, которые подвергли его гипнозу и тому подобным вещам. Я надеялся, что после разговора со мной он изменит свое поведение. Но, как обычно, он избегал моего взгляда, когда я стал говорить о том, что происходит вокруг меня, и когда он лгал мне в ответ. В его глазах снова появилось застывшее выражение. Он заявил, что вынужден признать, что события в мире, о которых я говорил, действительно очень странные и они заставили его задуматься. Что же касается той сферы, о которой он может судить, а именно о моем лечении, он заверил меня, что я стал жертвой самовнушения. Я описал ему различные опыты, которые снабдили меня доказательствами того, что было, когда я пил какао и когда переставал его пить. Но все было напрасно – я наткнулся на глухую стену. Лечение мое не было изменено ни на йоту. Я надеялся, что простого описания фактов будет достаточно, чтобы отношение ко мне изменилось, но надежды мои не оправдались.

19 апреля 1945 года ко мне явился бригадный генерал доктор Рис. Он снова пытался убедить меня, что мои злоключения, как и мои страдания, были вызваны навязчивыми идеями. Я перебил его, заявив, что нет смысла продолжать наш разговор, поскольку переубедить меня он не сможет. Тем временем я получил новое подтверждение своих подозрений. Немыслимая жестокость, с которой британцы во время Англо-бурской войны обращались с женщинами и детьми, находившимися в концлагерях (англичане первыми в мире создали концлагеря – в ходе второго этапа Англо-бурской войны, когда Оранжевая республика и Трансвааль в 1900 г. были оккупированы, но 20 тыс. бурских бойцов развернули успешную партизанскую войну против 200 тыс., а затем и 250 тыс. английских солдат. Чтобы сломить волю бурских мужчин, англичане загнали бурских женщин и детей в изобретенные «джентльменами» концлагеря, где погибли десятки тысяч. Была развернута сеть укрепленных огневых точек (блокгаузов), проводилась тактика «выжженной земли». И 31 мая 1902 г. буры подписали мирный договор, признав аннексию. – Ред.), тоже порождалась применением неизвестного препарата. В любом случае я понимал, что офицеры не стали бы класть яд и битое стекло в мою пищу, а врачи – давать мне отравленные лекарства, если бы находились в нормальном состоянии.

Бригадный генерал Рис выслушал меня с мрачным лицом. Потом он вскочил и выбежал из комнаты со словами: «Ну что ж, желаю вам удачи».

К тому времени я уже четыре года находился в руках сумасшедших и подвергался их издевательствам, не имея возможности сообщить об этом кому бы то ни было. Я не смог убедить в этом швейцарского посланника, не говоря уж о том, чтобы просветить этих сумасшедших, в каком состоянии они находятся. Это было хуже, чем находиться в руках уголовников, поскольку у тех в самом дальнем уголке мозга еще остается способность мыслить здраво, а в самом дальнем уголке сердца еще сохраняются способность к сочувствию и остатки совести. Но у моих сумасшедших ничего этого не было – в этом я был уверен на все сто процентов. Но самым худшим было то, что врачи применяли свои знания для приобретения самых изощренных пыток. Таким образом, все эти четыре года я находился без помощи врача, поскольку окружавшие меня люди, которые носили это звание, лишь усиливали мои страдания и делали все, чтобы мне стало хуже. Точно так же я был все это время и без лекарств, ибо то, что мне давалось под этим названием, служило той же цели и, кроме того, содержало яд. Перед моим садом ходили взад и вперед сумасшедшие с заряженными винтовками, сумасшедшие окружали меня в доме, когда я отправлялся на прогулку, сумасшедшие шли впереди и позади меня – все в форме британской армии, – и мы встречали колонны обитателей расположенного поблизости сумасшедшего дома, которых вели на работу. Мои спутники жалели их, не понимая, что принадлежат к их числу, что врач, возглавлявший госпиталь, где содержали меня, и руководивший одновременно этим сумасшедшим домом, должен был уже давно стать своим собственным пациентом. Они не понимали, что сами вызывают жалость. Я искренне жалел их – достойных людей, превращенных в преступников.

Впрочем, евреев это не волновало – они так же мало тревожились об этом, как и о короле Великобритании и ее народе, ибо позади всего этого стояли евреи. Если вероятность не подтверждает этого, то подтвердит нижеприведенный случай. Один еврей дал мне книгу, в которой рассказывалось о том, какие невыносимые страдания он перенес в Германии. Мне приносили отчеты британских консульств о том, как в Германии относятся к евреям. Все они были составлены со слов евреев. Доктор Дике сказал мне, что мои навязчивые идеи были порождены издевательствами над евреями, которые лежат и на моей совести. Я ответил, что в мои обязанности не входило решать, как немцы будут относиться к евреям. А если бы даже и входило, то я сделал бы все, чтобы защитить мой народ от этих преступников, не испытывая при этом никаких угрызений совести. Лейтенант шотландской гвардии А.-С, который охранял меня от имени короля, однажды сказал: «К вам здесь относятся так, как в гестапо – к политическим заключенным!» При этом разговоре присутствовали доктор Дике и санитар, сержант Эверетт, которые с улыбкой согласились с этим мнением[15]. Они забыли о своих ролях, ибо мне всегда говорили, что мои страдания порождены моим воображением. Врач и офицер вскоре после этого были переведены в другое место.

Я не мог себе представить в то время, что евреи, чтобы получить материал для пропаганды против Германии, дойдут до того, что заставят охранников немецких концлагерей обращаться с теми, кто содержался там, так же, как это делали в ОГПУ. (ОГПУ существовало с 1923 по 1934 г., когда оно было упразднено; было создано ГУГБ в системе НКВД; в феврале 1941 г. НКВД был разделен на НКВД и НКГБ, в июле 1941 г. объединены, в апреле 1943 г. снова разделены. – Ред.) И в этом им опять же помог неизвестный препарат. Когда же я спрашивал себя – по каким причинам меня подвергли подобному обращению, я давал такой ответ: во-первых, британское правительство подверглось гипнозу с целью лишить меня разума. Если его начнут упрекать в том, что оно не приняло моих мирных предложений, меня можно будет выставить на всеобщее обозрение в качестве сумасшедшего. Во-вторых, евреи или неевреи, подпавшие под их влияние, решили отомстить мне за то, что национал-социалистическая Германия защищала себя от евреев. В-третьих, они хотели отомстить мне за то, что я сделал попытку слишком рано закончить войну, которую евреям с таким трудом удалось развязать, не дав, таким образом, им достичь своих военных целей. И в-четвертых, они хотели помешать мне опубликовать этот отчет, в котором я разоблачаю их методы.

Зубная боль не проходила еще много месяцев. Я уже с трудом переносил ее и совершенно не мог спать. Это была самая настоящая пытка. Врач постоянно возражал против пломбирования зубов; когда же я настоял на этом, появился дантист. Он не хотел рвать больные зубы, а предлагал запломбировать их, и только тогда, когда я заявил, что уже не могу терпеть зубную боль, но соглашусь только на то, чтобы был удален всего один зуб, этот зуб был вырван. Это был тот самый зуб, который давал самую сильную боль. Теперь же, когда она стала терпимой, мне удалось восстановить свой вес до обычного уровня.

Помимо препарата, вызывавшего зубную боль, несомненно, мне давали сильное слабительное и яд, очень сильно раздражавший слизистые оболочки. Из-за этого нос у меня был забит свернувшейся кровью, десны кровоточили, а кишечник горел, словно в огне. Врач не смог скрыть своего удовлетворения, заметив симптомы кровотечения в моих внутренних органах.

Им внушили под гипнозом, что они должны подвергать меня пыткам, пока я не лишусь разума и в конце концов не умру, причем это нужно было делать таким образом, чтобы ничего нельзя было потом доказать и чтобы все мои жалобы можно было объяснить самовнушением. При этом они должны были выражать свое сожаление по поводу моих страданий. О жалости и речи быть не могло. Стремясь достичь своей цели и подвергая меня невыносимым мукам, они даже испытывали удовлетворение. Никому не приходило в голову, что они занимаются недостойным делом. Приведу пример. Однажды я разрешил одному из санитаров, в ответ на его просьбу, взять у меня стул, когда он дежурил ночью. Этот стул был гораздо удобнее того, на котором ему приходилось сидеть. Когда же этот стул принесли назад, оказалось, что на его обивке, до этого совершенно чистой, появилось грязное пятно. Доктор Джонс потерял свою авторучку и очень расстроился, поскольку во время войны купить новую было невозможно. Я случайно обнаружил ее на тропинке. Врач был несказанно рад. Чтобы выразить свою благодарность, он принес мне новое лекарство от болей в животе – в нем содержался сердечный яд. Доктор Филлипс однажды пришел на работу ужасно расстроенный – его сын был плену у японцев, а британские газеты опубликовали рассказ о том, как ужасно обращаются с военнопленными в Японии. Я сказал, что все это, наверное, пропагандистские трюки, поскольку ни в одной стране так хорошо не обращаются с военнопленными, как в Японии, приведя пример немецких пленных, захваченных японцами в Первую мировую войну (в Циндао и на тихоокеанских островах, принадлежавших Германии. – Ред.). Это его успокоило, и он поблагодарил меня. (В ходе Второй мировой войны отношение японцев к пленным было, мягко говоря, негуманным. Многие пленные погибли. – Ред.) Доктор Филлипс также прислал мне новое лекарство, которое рекомендовал принимать. В нем тоже содержался сердечный яд. Таким образом, дружеские услуги с моей стороны были лишь поводом для новых мучений.

Вскоре у меня начались сильные боли в ногах. Поскольку врач не смог скрыть своего удовлетворения при виде этого, я сделал вывод, что они были вызваны искусственно.

Ни одна посылка из дому, из тех, которые присылали мне на Рождество, до меня не дошла. Когда я был в Абергавенни, доктор Джонс принес мне дюжину яблок по случаю праздника. Они были присланы из Германии несколько месяцев назад, но мне их не давали. Он пожелал мне счастливого Рождества и скорой встречи с семьей. Все яблоки были обернуты в цветную бумагу и уложены в коробочку, какие дарят на Рождество. Когда я осмотрел яблоки, то увидел в них дырочки от игл – в них впрыснули горячий яд.

Они использовали и другие способы расшатать мне нервы. В английских газетах появлялись статьи, в которых меня обвинили в бесчеловечном обращении с заключенными. Это было столь же несправедливо, как и все, что публиковалось в газетах, попадавших мне в руки, о других лидерах национал-социализма».

Примечания. – Часовые. – Полтора года и год. – Книги. – Грэм. – Скотт. – Сожаление по поводу того, что меня окружают (далее в оригинале буква j – видимо, Гесс имеет в виду евреев (Jew). – Ред.). – Арестован. – Допрос. – Возможно, это не так? Забытый результат инъекции. – Газеты, не сообщавшие о том, что немцы голодают. – Пытки животных. – Посылка с сигарами. – Бурен[16].


Сочинение Рудольфа Гесса читается как бред сумасшедшего. Заместитель фюрера знал, что его будут судить как военного преступника и, возможно, хотел создать впечатление не совсем нормального.

Можно не сомневаться, что какое-то время он действительно страдал от потери памяти. Но амнезия бывает и без потери рассудка. Вполне возможно, что к тому времени, когда Гесса привезли в Нюрнберг, он уже был слегка помешанным. Однако, когда англичане захватили его в плен, симптомов душевной болезни у него никто не заметил. Лорд Бивербрук, посетивший Гесса через несколько недель после его прилета, не сомневался, что он находится в здравом уме. Но Гесс обещал Гитлеру, что будет симулировать сумасшествие, и если он действительно это делал, то его разум вполне мог помутиться. Если человек долгое время притворяется сумасшедшим, то в конце концов может стать психически ненормальным. Заточение и одиночество также могли оказать разрушительное влияние на неустойчивую психику Гесса.

Рудольф Гесс обвиняет медицинских работников, заботившихся о нем, в совершенно абсурдных поступках. Однако он мог быть особенно чувствительным к шуму, из-за которого не имел возможности нормально отдохнуть. Несомненно, у кого-то из неквалифицированных медработников, которым приказано было ухаживать за пленным нацистским лидером, во время бомбежек погибли или были искалечены друзья или родственники. Если такие люди были, то вполне понятно, что они питали ненависть к немцам и всему немецкому и использовали любую возможность, чтобы досадить или напакостить Гессу. Зная, что он не выносит громких звуков, они хлопали дверями, топали, спускаясь и поднимаясь по лестнице, включали на полную мощность радио и настраивали свои приемники так, чтобы не давать ему слушать его любимые программы. Зная, что он не любит карри, они специально готовили переперченные блюда. Зная, что он не любит соль, они сыпали в его еду как можно больше соли. Это была мелочная, личная месть мелкой сошки, которая рассуждала так: «Мы тебе покажем, проклятый фашист!» Это были неофициальные действия, которые власти запрещали и за которые наказывали. Такие поступки труднодоказуемы, но если они совершаются в течение длительного времени, то могут сильно повредить психику человека, вынужденного все свое время проводить в четырех стенах, долгие часы раздумывать над мелкими пакостями, причиняемыми ему, – так животное в клетке можно довести до безумной ярости, если постоянно тыкать в него палкой.

Вряд ли нам когда-нибудь удастся узнать правду о том, в каком состоянии находился разум Гесса, когда его привезли в Нюрнберг. Последующее двадцатипятилетнее заключение в Нюрнбергскую тюрьму и затем в Шпандау в Берлине привело к тому, что он сам уже вряд ли помнил, каким был в ту пору. Но мы не можем сомневаться в том, что перед тем, как оказаться в Нюрнберге, сумасшедшим или в здравом уме, Рудольф Гесс перенес много страданий – и психических, и физических.


Глава 19 ГЕСС И ЛОРД БИВЕРБРУК | Секретная миссия Рудольфа Гесса. Закулисные игры мировых держав. 1941-1945 | Глава 21 СПОСОБЕН ЛИ ГЕСС ПРЕДСТАТЬ ПЕРЕД СУДОМ?