home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



Вторая часть

Моджахед удовлетворенно кивнул, достал из сумки бинт и, перевязав Недавибабе голову, помог подняться на ноги. Затем, что-то сказав своему товарищу, протянул шурави его санитарную сумку и, подталкивая в спину стволом автомата, привел в лощину, где лежали около десятка раненых моджахедов.

Будучи по натуре человеколюбом, он оказал раненым посильную медицинскую помощь. Он делал перевязки, промывал раны, давал лекарства, которые были в скудной походной аптечке, но от постоянного оказания этой помощи моджахедам, категорически отказался. Это и предопределило его дальнейшую судьбу. Получив вместо «афганки» рваную национальную одежду и новое имя — Ахмат, он из санитара превратился в ишака на двух ногах, — его стали использовать в переноске грузов. Тяжелая работа, истощение от недоедания и терзания малярией, быстро превратили его, девяностокилограммового гиганта в семидесятикилограммового дистрофика.

С ним поступили еще гуманно, не расстреляли, а отправили в Пакистан, в лагерь Бадабера, где требовалась рабочая сила, для какого-то строительства…


Подошли к котловану с жидкой глиной, рядом ворох соломы — это и было их рабочее место, где они лепили саманные кирпичи для строящейся вокруг лагеря стены. Солнечные лучи, прорвав пелену утреннего тумана, яркими лучами стелились по песчаной долине. Туман медленно скользил по ее поверхности в сторону виднеющейся вдали горной гряды.

Шагая рядом с Михаилом, Семченко бросил внимательный взгляд в сторону оружейных складов, около которых стояли четыре крытых брезентовыми тентами грузовика, с которых пленные афганцы выгружали какие-то ящики.

— Ну вот, — оживился Николай, наконец-то привезли патроны. Кто-то, а уж он ошибиться не мог. Сколько их ему пришлось перевезти…

Около двух месяцев назад в лагерь уже завозили большое количество оружия: в основном это были ракеты для реактивных минометов и выстрелы для гранатометов, а также автоматы Калашникова, пулеметы, пистолеты «ТТ», также как и автоматы, китайского производства.

Тогда грузовики разгружали вместе с афганскими пленными и они, шурави. Только автоматов было выгружено на целый полк. — Автоматов-то до хрена, а стрелять нечем, — шутил тогда Николай, поставляя свое плечо под очередной ящик, — ну ничего, люди мы не гордые, и подождать можем…

А сейчас, смотря на разгружаемые грузовики, он вдруг почувствовал, как гулко забилось сердце. Мысль о побеге ни на минуту не оставляла его.

Бывая в районе КПП, он всегда внимательно смотрел на стоящие там, на стоянке, грузовики, джипы. Мысленно захватывал их со своими товарищами и сорбозами Моммада, прорывался через КПП и уходил с ними по автостраде в сторону гор. И хотя он знал, что все это не реально, и все же думал об этом. Думал потому, что это одна из тех, немногих возможностей, дать знать мировой общественности, что на территории Пакистана есть советские и афганские военнопленные. При этом, он всегда задавал себе один и тот же вопрос: Как, такая великая страна, как его Родина, с лучшей в мире разведкой, и не знает, что ее солдаты находятся в плену, здесь в Пакистане, не воюющей стране? И не находя ответа, успокаивал себя, что Родина о них знает и принимает все меры к их освобождению…. Нужно только быть терпеливым…


Прорваться «на прием» к Мушаррафу Николаю удалось через два дня. Тогда ему просто повезло. Коменданту лагеря завезли новую мебель. Разгружать машину Абдурахмон заставил самых крепких шурави. Это были Николай, Виктор и Миша Недавибаба. Расстановкой мебели руководил сам Мушарраф. Был он, как всегда в национальной одежде, важно ходил по кабинету и показывал, куда поставить стол, куда диван, а куда, сверкающие кожаными покрытиями, кресла.

Когда работа была закончена, Николай выбрал момент, подошел к Мушаррафу и попросил его выслушать требования находящихся в лагере советских и афганских пленных.

Мушарраф слушал спокойно, не перебивая. Когда Николай закончил, он некоторое время молчал, бросая оценивающие взгляды на собеседника, и только потом заговорил неприятно скрипучим голосом.

— Как твое имя? — спросил он, сверля взглядом Николая.

— Абдурахмон, — ответил Николай, и только хотел назвать свое настоящее имя и фамилию, как Мушарраф его перебил.

— Вот видишь, Абдурахмон, у меня в лагере нет советских пленных. И ты… Чем ты докажешь, что ты русский. Я не знаю ни одного человека, который бы носил имя русского, и был русским. По документам и ты, и твои товарищи значатся как обслуживающий персонал, набранный из лагеря афганских беженцев. Я верю документам, а не домыслам какого-то сумасшедшего. Все. Разговор закончен. Эй, часовой! — крикнул в сторону двери майор Мушарраф…

А вечером снова тюрьма…. На этот раз все шурави были все вместе.

Легкий толчок в бок, вернул Михаила в действительность. Рядом в беспамятстве метался алтаец Ванька Завьялов, которому, к сожалению, он уже ничем не мог помочь.

В помещении стояла кромешная темнота. Михаил оторвал от длинной, доходящей почти до колен афганской рубахи лоскут, и осторожно, на четвереньках, пробрался к двери. На дне ведра оставались остатки воды. Смочил лоскут, и также осторожно, чтобы никого не потревожить, вернулся на свое место, и приложил его к пылающему жаром Ванькиному лбу.

— Как он, Миша? — послышался едва уловимый шепот Николая.

— Дуже плохо, командир. Горить весь и в груди клекот…. Мабуть до утра и не протянет.


…Он подсознательно почувствовал, как что-то прохладное коснулось его лба. Запекшиеся губы беззвучно прошептали: «Мама, мамочка…», и две слезинки медленно скатились по его впалым, заросшим юношеским пухом, щекам. Пульсирующая боль, тисками давившая голову, понемногу отпускала, и с нею уходила, все время мешавшая ему, Ваньке Завьялову, вырваться из этого страшного небытия, черная давящая туча. Неожиданно туча куда-то удаляется и он словно проваливается в свое, не так уже далекое, прошлое…. Вот он видит себя на выпускном вечере. Вот призывной пункт…. Команда 80 особого назначения. Через две недели утомительного путешествия он, в числе других новобранцев, оказывается в Туркмении, в воинской части, расположенной на окраине какого-то грязного городишка. А через два месяца вместе с двенадцатью сослуживцами, оказывается в расположении разведдесантного подразделения, в двадцати километрах к востоку от Шинданта. Вот перед его глазами появляется командир роты. Вот он дает команду выйти из строя всем новобранцам. И снова в мозг Ивана будто вкручиваются когда-то уже услышанные им слова напутствия: «Запомните. Вы должны стать волками, или вас всех сожрут шакалы…». И уже через месяц, он и его товарищи превращаются в настоящих волков, которых уже не пугает запах и вид человеческой крови. Он снова ощутил те чувства, которые пришли к нему, когда его засосал кровавый водоворот. В этом водовороте, никогда небыло места мыслям, а было только умение работать штыком и прицелом. Он уже спокойно воспринимал потерю боевых друзей, курит анашу, и уже давно не закрывает глаза, когда в упор расстреливает душманов, а порой и мирных жителей. Вот он снова видит себя на плацу, где ему вручают медаль «За отвагу»… И, все. Невероятное блаженство и тишина окутали вдруг всю его сущность. Он чувствовал, как медленно проваливается в обволакивающую его темноту. Темноту мягкую, отринувшую весь окружающий мир, с его запахами, шумами…. Он как-бы растворяется в этой темноте, и неожиданно видит нечто, крутящее перед его сознанием всю короткую, прожитую им жизнь, со всеми ее радостями и горестями. На какое-то мгновение все озаряется ослепительным светом. Нечто исчезает, и вдруг явственно, словно со стороны, он видит спящих друзей, и себя, лежащего на спине с умиротворенной на устах улыбкой. Потом снова появляется нечто, и зовет Ивана за собой…


…Сознание в который раз вернуло Сашку в тот, не так уже далекий, день…. Грохот автоматов и пулеметов обрушился на разведвзвод внезапно. Не помогло тогда и боевое охранение. Бээмпэшку от подрыва на противотанкой мине, развернуло поперек дороги. Из сорванного взрывом люка, валил густой черный дым. Колонна, авангардом которой был разведвзвод, безнадежно отстала. «Вертушка» же, в это сжатое скалами ущелье, где они попали в засаду, вряд ли может пробраться. А потому ждать немедленной помощи, неоткуда. Да и рация, которая была в БМП, вряд ли уцелела…. Сашка, словно в кино видит темнеющие в жидком кустарнике фигурки своих товарищей. Горящая бээмпэшка, казалась хорошим укрытием, и только он приподнялся, чтобы перебежать к ней, как сразу перед глазами пробежали фонтанчики от пуль. Страха не было, а был ужас. Ужас от безысходности, что не видишь врага, а он тебя видит, сковал все его тело…. И все-таки он вскочил. Вскочил и, стреляя короткими очередями на звуки выстрелов, доносившихся откуда-то сверху, бросился к БМП. Не успел пробежать и пару метров, как сильный удар ниже колена, сбил на землю. Теряя сознание, чувствовал, что бой затихает. Словно издалека доносились одиночные выстрелы, да короткие автоматные очереди. Попытался подняться, но перед глазами поплыли круги, и он, прямо лицом, ткнулся в землю.

Очнулся оттого, что кто-то пытается перевернуть его на спину. Приоткрыл глаза, и прямо перед собой увидел покрытые толстым слоем пыли, высокие армейские ботинки. Словно сквозь вату доносились какие-то голоса. Ботинки отошли в сторону, и он увидел около дымящегося БМП несколько душманов, а перед ними, в разорванной гимнастерке и окровавленным лицом, пулеметчика Кольку Федорова.

Он видел, как один из душманов передал Кольке какой-то пакет, и что-то сказав, показал рукой в его, Сашкину, сторону. Обезбаливающий укол и тугая повязка, наложенная на голень Колькой, принесли ему большое облегчение.

Так ефрейтор Александр Трукшин, и рядовой Николай Федоров оказались в плену у полевого командира Аманулло. А через десять дней оба уже были в Пакистане…


Юрка Фомин, он же Абдулло, никак не мог заглушить давно надоевший и ему, и соседям по камере, свой надрывный кашель. С трудом, успокоившись и боясь нового срыва, он старался дышать медленно и очень осторожно.

Слегка отодвинувшись от беспокойного соседа, который, бормоча и вскрикивая, махал руками, он попытался, если не заснуть, то хотя-бы забыться. Но ничего не получалось. Словно из тумана шли воспоминания. Вот он видит растерзанную женщину, старика с прострелянной головой, и мертвых, с раскинутыми в разные стороны ручонками, детишек…

Пытаясь отбросить наваждение, он снова зашелся кашлем.

Как все тогда случилось и почему, он так и не смог найти ни объяснения, ни, тем более, оправдания….


Север Афганистана. Мозари — Шариф. Мотострелковый взвод, шестая рота. Три друга, которые в ближайшее время должны уйти на «дембель». Один из них по фамилии был Панченко, фамилии других вспомнить он уже не мог. Первый был, кажется, киевлянин, другой откуда-то с Алтая, а третий — москвич.

Юрка тогда прибыл с новым пополнением, и почему, он и сейчас не может себе объяснить, чем-то понравился этой «троице», которая взяла его под свою опеку. И был он тогда по-своему счастлив…. Как же, иметь таких покровителей!.. Заслуженных, с орденами и медалями солдат!

Нет, это была не «дедовщина». В Афганистане это явление было большой редкостью, ибо, любой «дед» от униженного им «молодого», в первом же бою мог получить пулю. И такие случаи были…

В тот день его «опекуны» здорово надрались браги, которую регулярно «квасили» в двухлитровом трофейном чайнике. Когда он проходил мимо курилки, где они отдыхали, его подозвали и пригласили сходить с ними в соседний кишлак за «гашем» и «шашлычком». А если перевести на простой язык — гашишем и бараном.

— Пойдем за гашем и шашлычком, — так и сказал тогда ему Панченко, — а то видишь, жрать нечего, да и «травки» покурить тоже не помешает…. Капитану надо, чтобы мы воевали и убивали, а как жрать, так добывай себе сам, да еще не забудь лучший кусок ему отдать…

Разве мог тогда Юрка подумать, что все закончится ужасом, страшным сном…

На окраине кишлака встретили бредущего навстречу старика. От мощного удара по голове у автомата аж цевье отскочило. Деда затащили в кусты. В кишлаке зашли в первый попавший дом. Увидели женщину. Стали по очереди насиловать. Юрка в ужасе выскочил во двор. Догнал его пьяный москвич. Юрка. Он и сейчас слышит его сипящий крик:

— Ты, что, сука, — воткнув Юрке в живот, ствол автомата, сипел тот, — заложить хочешь!? Пристрелю, гад! — И посмотрев в широко открытые от ужаса Юркины глаза, усмехаясь, добавил, — привыкай, сынок. — И не отходил от своего «протеже», пока его не сменил киевлянин Панченко.

На крик женщины, которую насиловали, в комнату заскочила еще одна… Штык-ножом, закололи обеих.

В соседнем доме, где забирали барана, из автомата положили троих пацанов. В дукане прихватили мешок с гашишем. Выходя из кишлака, увидели выползавшего из кустов старика. Добили…

Рано утром сержант послал Юрку к полевой кухне за завтраком. Возвращаясь, увидел построенную роту, а перед строем Панченко, москвича, и того, что с Алтая. Рядом, размазывая по лицу слезы, что-то кричал и показывал руками на них, лет десяти чумазый, босоногий мальчишка…

Юрка и сейчас не мог сказать, повезло ему тогда, или нет. Если бы он в тот момент стоял в строю, мальчишка наверняка указал бы и на него. И хотя он никого не убивал и не насиловал, его все равно бы судили. А может, и нет…. Но тогда он пришел в себя только километрах в пятнадцати от расположения части. Он брел по пересохшему руслу какой-то реки. А потом «духи». На допросе сказал, что убежал, не желая никого убивать. От принятия ислама отказался, так как снова нужно было бы брать в руки оружие. На Запад отговорили ехать уже здесь, в лагере. Что делать, он не знал. В голове у него все перемешалось…


Жизнь в лагере с каждым днем становилась все напряженнее. Курсанты, которые привыкли к мирной жизни, в ближайшие дни должны уходить в Афганистан. И вряд ли кто из них хотел, даже во имя Аллаха, снова идти под пули. Они дерзили полевым командирам, беспричинно придирались к пленным, оскорбляли их. И в первую очередь, объектами их оскорблений, конечно же, были шурави. А больше всех доставалось электрику Абдулло. Беда была в том, что парень очень походил на девушку. Он был невысок ростом, красив лицом. И при встречах с ним обкуренные анашой курсанты, всегда старались ущипнуть его за мягкие места. Абдулло все это очень переживал и по ночам, со стороны его лежанки, часто доносились всхлипывания. В этих случаях Семченко перебирался к нему поближе и, положив руку на его вздрагивающее плечо, успокаивая, шептал: «Ты уж будь, как-то поосторожнее, малыш. Держись от этих стоялых жеребцов подальше. Ты же знаешь, они все извращенцы…. Потерпи еще не много. Скоро мы с них за все спросим. Держись, Юрок и помни, о чем я тебе говорю…»


Следующий день нового ничего не принес. Тот же кирпич. Та же, возводимая пленными, стена. В лагере беженцев разноголосо лаяли собаки. К вечеру дневной жар сменился легкой прохладою. Над видневшейся вдали горной грядой повис невесомый прозрачный туманный полог. В лощине, где располагался лагерь беженцев, ярко пылал костер, пожирая узластые ветви карагача, запах дыма, которого Азид узнал бы везде и всегда. Это был запах его родного кишлака в Узбекистане. Он почувствовал, как что-то стронулось в нем внутри и поползло горячим набухшим комом к горлу. Во рту стало солоно. Вспомнив отца, которому еще мальчишкой обещал, что никогда ни за что не заплачет, как бы ему не было больно и плохо, Азид взял себя в руки. Встряхнулся. Однако память, не так уж давних событий, не отпускала его…

Азид оказался в плену на восьмой день службы в Афганистане. В октябре 1984 года, их мотострелковый полк был на боевом выходе. Отделение, в котором был Азид, заняло блокпост у кишлака Чорду, чтобы перекрыть горные тропы, ведущие к аэродрому. Той же ночью их атаковали более тридцати моджахедов. Это тогда был для него первый и последний бой. Из девяти бойцов, в живых остались трое. Он, Азид, и еще двое азербайджанцев. На рассвете их привели в лагерь полевого командира Парвона Маруха, заставили раздеться, чтобы проверить, кто из них мусульманин, а кто нет.

Азербайджанцев Азид больше не видел. Сам он оказался в пакистанском городе Пешеваре. Потом этот лагерь. В камере, где его содержали, были еще двое пленных. Оба офицеры армии ДРА. И оба, как и он, узбеки. Азид и сейчас не может сказать, случайно это было или нет. На третий день ему пришлось познакомиться с начальником охраны лагеря Абдурахмоном. Тот приказал привести Азида в караульное помещение, где он занимал отдельную небольшую комнату, и сразу потребовал рассказать, о чем говорят между собой пленные офицеры. Азид сначала не понял, что хочет от него этот здоровенный таджик. А когда тот повторил, ответил, что к разговорам их он не прислушивался. Абдурахмон промолчал, окинул Азида злобным взглядом, и приказал увести его в общую камеру к афганским военнопленным.

От воспоминаний его отвлекли какие-то крики. Метрах в ста от работавших пленных стоял мулла и громким голосом, что-то доказывал охраннику Саиду. Чуть в стороне стоял пленный шурави Исломутдин. Бросая взгляды в их сторону, Азиду вдруг вспомнилась первая встреча с этим, уже немолодым, посланцем Аллаха в их лагере.

Случилось это в конце прошлого года. Тогда всех пленных мусульман — шурави и афганцев, рано утром собрали перед мечетью. Неожиданно появившийся перед ними мулла, неторопливо вышел на середину плаца, и ласково окинул всех своим взором.

— Ассалам алейкум, правоверные, — громко поздоровался он и, воздев руки к небу, пропел стихи из Корана. Затем, покачивая бородой, стал покровительственно журить пленных за то, что они нарушили шариат и пошли за неверными, за отступниками, и этот неправильный путь привел их в страшный лагерь грешников.

— Но ваше положение не безнадежное, — мулла снова окинул всех ласковым взглядом, — Аллах милостив и всепрощающ и он принес вам избавление. У вас есть выход! Есть светлая дорога, указанная самим всевышним! Клянусь Меккой, по священным местам которой ступали копыта крылатого коня аллаха, вы заслужили прощение. Ваш тяжкий грех сполна искупился слезами ваших родителей и жен. Правоверные, обратите свой взор в сторону солнечного восхода. Вспомните своих близких, которые ежедневно думают о вас. Аллах могучий и всевидящий, снизошел до вас и сохранил вам жизни. И не только даровал жизни, а еще шлет вам, грешникам, свое прощение. Он дает возможность исправить ошибку молодости, и стать на защиту истинной веры. Вознесите всевышнему покровителю и вершителю судеб наших, должную славу. — Мулла, подняв глаза к небу, провел пухлыми ладонями по лицу и бороде.

— Аминь! — ответили некоторые пленные, проводя ладонями по изможденным лицам. Согласились тогда встать под святое знамя ислама из двадцати трех человек всего трое. Все трое уроженцы Хазараджата, одного из районов Афганистана, преобладающее население которого — хазарейцы. Через час их увезли куда-то на машине.

Азид вспомнил, как в тот день лютовала охрана. Ее начальник Абдурахмон прошелся своей страшной плеткой по спине каждого из пленных, которые были тогда на плацу. Не обошла стороной плетка и Азида. После этого он долгое время не мог спать на спине. Вот тогда он и познакомился с пленным шурави Исломутдином. Появился тот в камере со своим матрасом. Пристроившись рядом с Азидом, он, блеснув хитрыми глазами, шепнул, что ему поручено обучать непокорного узника Корану, персидскому и арабскому языкам. Общались они на фарси, который Азид знал уже довольно хорошо.

— Что-то тут не так, — с недоверием покосился он тогда на нового сокамерника. — Неверный и будет учить его, мусульманина, Корану. — И оказался прав. Исломутдин и не думал его чему-то учить. Он надоедливо расспрашивал Азида о родственниках, в какой части служил в Афганистане. С кем из пленных шурави хорошо знаком. Много Исломутдин говорил и о том, что если они будут возвращены на родину, их всех, как предателей, будут судить, и предлагал Азиду подумать о своей дальнейшей судьбе. А как-то в один из вечеров, прямо предложил тому перебраться в камеру к шурави.

— Они давно приняли ислам и теперь готовятся к джихаду, — беззастенчиво врал он, шепча в ухо Азиду, — а поэтому и ты вместе с ними можешь стать моджахедом.

Азид, конечно, не поверил ни одному его слову. Он понял, кто перед ним. И чтобы отвязаться от этого назойливого человека, он, сославшись, что очень плохо знает русский язык, мягко отказался. На следующий вечер, когда вернулся после работы в камеру, ни матраса, ни его владельца Исломуттдина, там уже не было.

Оторванному от родного очага, и почти не понимавшему языка, на котором разговаривали пленные шурави, его тянуло к своим соплеменникам — моджахедам. Но какой-то невидимый барьер его останавливал. Он все чаще стал задумываться, почему он оказался в Афганистане. Почему он, по приказу русского командира, должен был стрелять по своим соплеменникам — узбекам? И был в какой-то степени рад, что аллах остановил его, сделав пленным. Не хотел воевать он и против шурави, среди которых было достаточно много, не только его соплеменников, но и других единоверцев — туркмен, таджиков. А если быть точнее — он не хотел убивать никого.


Тойота с трудом пробирался по узким улочкам Пешавара. Каждый раз, когда Рахматулло появляется в этом городе, он всегда вспоминает Майванд, один из крупнейших торговых центров Кабула. Та же пестрая толчея в лавках на базаре, в дорогих, и подешевле, магазинах и в маленьких лавчонках, торгующих всем, что требуется гражданину среднего достатка.

На улицах и площадях стоит тот же гам, звон и крик. Те же причудливо раскрашенные автомобили всех марок, поминутно останавливаемые толпой, неистово гудят, стараясь преодолеть заторы. Кругом стоит тот же стон от самых различных возгласов, выкрикиваний газетчиков, гортанных зазываний лавочников, расхваливающих свой товар, продавцов воды, сладостей, фруктов.

Густая толпа то облепляет тротуары, то втекает в лавки, то заполняет площади, обрамленные равнодушными ко всему окружающему, пирамидальными тополями, акациями и пальмами.

Часовой проверил пропуск, внимательно посмотрел на Рахматулло, небрежным взглядом прошелся по водителю, и только после этого махнул рукой в сторону КПП. Ворота бесшумно раскрылись, и тойота со скрипом проскользнула на территорию небольшого аккуратного особняка.

Сверкающий неестественной белизной одноэтажный особняк поражал необычной архитектурой. Восточный орнамент смело переплетался с западным замыслом. Рахматулло, каждый раз, когда приходилось бывать в этом особняке, приходил в восхищение от его необычного вида.

Полковник Акахмед в кабинете был один. Кивком головы, ответив на приветствие Рахматулло, жестом указал ему на одно из трех, стоящих около небольшого инкрустированного столика кресел. Сам он сидел на диване.

Опустившись в кресло и положив перед собой на столик папку с документами, Рахматулло осмотрелся. За месяц, что он здесь не был, никаких изменений.

В решетчатых дверях, как и в прошлый раз, возникали и таяли солнечные искорки. Хотя и был апрель, духота сочилась, казалось, отовсюду: из дивана, на котором развалился хозяин кабинета, и из всех швов старой черной кожи, которою была обшита мебель.

Рахматулло промокнул платком вспотевший лоб и покосился на явно чем-то озабоченного полковника.

Отбросив в сторону присущий всем мусульманам традиционный восточный этикет, который предусмотрен и на деловых встречах, Акахмед сразу приступил к делу.

— Давно мы не виделись, уважаемый Рахматулло, — сухо проговорил он, играя вычурными замками лежащего на его коленях кейса. — Не знаю, как там ваш Раббани, с ним будет говорить мое начальство. А если говорить конкретно о вас, — Акахмед положил кейс рядом с собой на диване, — вы, уважаемый, подставили Пакистанское правительство.

Поймав недоуменный взгляд гостя, разражено добавил: — Факты таковы, что теперь весь мир знает то, о чем мы не ставили в известность даже наше правительство. Речь идет о якобы существующих на территории Пакистана лагерей для пленных советских солдат. Как вам это? А? Рахматулло? Не ваш ли Раббани заверял нас, что все пленные советские солдаты носят мусульманские имена, и все они проходят у вас, как афганские беженцы…

— Да, как же, — с сарказмом думал Рахматулло, поглядывая из подлобья на полковника, — что он меня за идиота считает? Какая чушь: «не знало наше правительство». О пленных знают все, только делают вид, что ничего не знают. Что он мне тут пытается доказать? Не он ли мне не так давно говорил, что с пленными их могут подставить американцы, которые и предложили переправлять их из Афганистана в Пакистан.

Акахмед снова положил кейс на колени, щелкнул замками, и достал из него небольшую брошюру.

— Прочитайте, — перейдя с пакистанского урду на английский язык, он протянул брошюру собеседнику, — а шестую страницу попрошу вслух. Декламируйте, читайте, вы же английский знаете в совершенстве…

Бросив взгляд на обложку брошюры, с которой затравленно смотрел, одетый в рваную афганскую национальную одежду, истощенный, лет девятнадцати, парнишка, Рахматулло прочитал: «Дом Свободы» Нью-Йорк. «Советские пленники войны в Афганистане». Затем, найдя шестую страницу, продолжил: «Советские пленники существуют в лагерях на территории Пакистана в ужасных условиях. Без какой-либо медицинской помощи они страдают от гепатита, малярии и множества иных болезней. В лагерях повстанцев под предводительством исламских фундаменталистов Хекматиара и Раббани советских пленников содержат в круглосуточной тьме внутри подземных нор…»

— Достаточно, — прервал его Акахмед и, неприязненно посмотрев на вспотевшую лысину Рахматулло, спросил: «Ну и как вам, вся эта писанина?»

— У нас нет подземных нор, — начал было тот, но сразу был перебит полковником.

— Речь идет не про эти норы, а про факт нахождения у нас советских пленных, — и, схватив протянутую ему через столик брошюру, раскрыл на предпоследней странице и, тыкая почти в лицо собеседнику, прорычал: «Сюда смотрите, уважаемый, сюда!»

С фотографии на Рахматулло смотрели трое пленных шурави. Все трое из его лагеря — Абдурахмон, Исломутдин и Абдулло. Между ними, находилась американка Людмила Торн, которая в составе американской делегации из трех человек, была в лагере в январе этого года. Внизу подпись: «Январь 1985 год. Пакистан. Бадабера. Лагерь беженцев из Афганистана. Бывшие советские солдаты».

— Ну и что? — невозмутимо проговорил Рахматулло. — Тут же имена не указаны…

— А вы уверены, что эта шлюха, — Акахмед кивнул на фотографию, — еще что-нибудь не напишет?

Рахматулло пожал плечами.

— Вот и я не уверен, — постепенно успокаиваясь, вздохнул полковник. Бросив брошюру перед собой на столик, он вызвал молодого лейтенанта, и приказал принести чаю и все, что к нему прилагается.

В ходе чаепития он сообщил, что в начале мая лагерь Бадабера посетят представители «Красного креста». Все началось, — сказал он, — после появления в свет этой брошюры. Американцы делают вид, что это не их проблемы, и от обсуждения этой щекотливой темы уходят. Правда, они дали понять, что было бы спокойнее, если бы советских пленных в лагере не было. Он уже предложил своему начальству, чтобы их переправили в горы Кашмира. Если согласия не будет, Рахматулло с Абдурахмоном должны к первому мая представить свои предложения.

— Не думайте, что хотят посетить только ваш лагерь. У них намерение побывать во всех, которые размещены на территории Пакистана, — подвел черту всему сказанному Акахмед. ЦРУ уже сделало для себя определенный вывод. Теперь они не рекомендуют сотрудникам «Дома свободы» посещать подобные лагеря. А прибывающих из Афганистана советских пленных, теперь доставляют для беседы с американцами, к нам, сюда. Так что, Рахматулло, теперь-то вы наверняка не плюхнитесь со своими пленными, в лужу.

Рахматулло хотел, было возмутиться — комендант лагеря майор Мушарраф, а за все приходится отдуваться ему, его заместителю. Но благоразумно промолчал. Мушарраф пакистанский майор и является комендантом лагеря беженцев, а за всю жизнь учебного центра отвечает он — Рахматулло.

И поступил правильно. Не только разноса, но и простого упрека в свой адрес по поводу, якобы, несанкционированного появления в лагере беженцев, американцев из «Дома Свободы», со стороны Акахмеда он больше не услышал. О предстоящем выпуске моджахедов, и последующей их отправке в Афганистан, вопросы не поднимались. Полковник благоразумно дал понять, что проблемы эти его ни в коей мере не волнуют. Расстались они, если и не друзьями, то, по крайней мере, хорошими деловыми партнерами.


Низкое глинобитное здание, темные глазницы трех небольших окон. Около дверей, вооруженный автоматом моджахед. Автомат висит на левом плече. Моджахед лениво курит сигарету, прислоняясь к дверям. Зрачки его неестественно расширены. Солнечные блики пробегают по его добродушному, заросшему рыжей щетиной, переходящей уже в курчавую бородку, лицу. Неестественно расширенные зрачки, говорят о том, что сигарета его «заряжена» анашой.

— Наверное, нуристанец, — подумал Моммад, скользнув взглядом по добродушному и совсем незнакомому лицу часового. — Похоже, только недавно прибыл.

Но стоило подойти к дверям, как моджахед словно преобразился. От добродушия на лице не осталось и следа.

— Давно пора приступить к уборке, а ты, ленивый ишак, болтаешься непонятно где. — И вынув изо рта сигарету, резким движением попытался ткнуть ею в лицо Моммаду, но промахнулся и уронил на землю. Выругавшись, растоптал ее ботинком, и, качнувшись, пропустил Моммада в дверь.

Уборку Моммад начал с полутемного коридора, из которого шли три двери. Одна в кабинет коменданта лагеря Мушаррафа, другая в кабинет его заместителя Рахматулло, и третья, самая большая, была рабочим кабинетом американских мошаверов (учителей), которые обучали моджахедов военным дисциплинам.

Кабинеты мошаверов и Мушаррафа были закрыты. Поскольку «учебный семестр» был закончен, и курсанты ожидали так называемого выпуска, мошаверы в лагере практически не появлялись, и были, по всей вероятности, в Пешаваре. В Пешаваре находился и Мушарраф, который давно переложил все свои дела на своего заместителя, Именно из приоткрытой двери кабинета его заместителя Рахматулло, Моммад и получил ту информацию, которая и решила дальнейшую судьбу лагеря и всех его обитателей.

Он взял из подсобки веник, и направился в дальний конец коридора, откуда всегда и начинал подметать глинобитный пол. Из-за двери кабинета Рахматулло доносились громкие голоса. Один принадлежал Рахматулло, другой, его заместителю Абдурахмону. Говорил сам Рахматулло.

— Ты все время пытаешься мне доказать, что нет смысла перевозить шурави в горы Кашмира, с угрозой говорил Рахматулло, — ты пытаешься убедить меня, что легче от них избавиться здесь. А ты уверен, что информация об этом не выйдет за пределы лагеря, и снова не станет достоянием какой-нибудь другой американской шлюхи, и не приведи Аллах, Красного Креста!? Кто виноват, когда американцы были в лагере, эта шлюха фотографировалась с шурави? Ты Абдурахмон! Не я ли говорил, что ты делаешь глупость, разрешая шурави встречаться с американцами? А сейчас думаешь во всем обвинить меня! Не выйдет, Абдурахмон!

— Вы не поняли меня, уважаемый Рахматулло, — Абдурахмон говорил глухо, с каким-то непонятным хрипом, — я предлагаю вывезти их в полк Халеда ибн Валеда. Наступило молчание.

— Хорошо, — голос Рахматулло звучал уже без раздражения. — Я согласую этот вопрос с господином Раббани завтра же. И помни, до первого мая, какое-бы решение не принял Раббани, шурави не должно быть в лагере. Все, Абдурахмон. Разговор закончен. Или у тебя есть еще какие-то предложения?

— Нет, — ответил Абдурахмон, и глухо кашлянул, прочищая голос, — просто борьба с неверными мой долг и моя обязанность перед самим Аллахом.

— Не надо мне доказывать свою преданность перед Аллахом, уважаемый Абдурахмон, — донеслось до Моммада, и он явственно услышал, как заскрипел стул, с которого поднимался Рахматулло.


Начавшийся поздно вечером дождь постепенно стихал. Стекло небольшого тюремного окошка, по которому еще совсем недавно бежали тяжелые дождевые капли, постепенно наполнялось россыпью огромных сверкающих звезд.

В призрачном свете из черноты камеры проступали пять человеческих силуэтов. Это был Семченко и четверо его товарищей. Они сидели в дальнем углу и тихо о чем-то говорили.

Из двенадцати находящихся в лагере советских пленных, в камере было только семеро. Абдулло был на территории лагеря и занимался своими делами электрика. В дальнем углу лежит чудом выживший и теперь идущий на поправку Ванька Завьялов. Исломутдин, Азид и еще трое недавно прибывших из Афганистана ребят — в тюрьме, где содержатся пленные афганцы. И хотя в лагере те находятся уже три дня, никто из «стариков» — пленных шурави, их практически не видел. Утром ребят увозили куда-то за пределы лагеря. По возвращении, сразу отправляли в тюрьму. Рассказать о них могли только Азид и Исломутдин. Но и это было нереально. Азид чурался русских, а Исломутдину давно уже никто не доверял.

Информация, которую, сославшись на афганского друга, довел до них Семченко, сначала всех порадовала. Оказывается, в начале мая в лагере ждут представителей Красного Креста. Всех присутствующих охватило радостное возбуждение. Они так давно добивались этой встречи, и наконец-то были услышаны. Однако радость их была преждевременной.

Окинув взглядом размытые темнотой лица товарищей, Николай неожиданно произнес слова, которые, в прямом смысле этого слова, всех шокировали:

— Мне известно, что Красный Крест, с которым мы так давно добивались встречи, знает про нас. И узнал об этом, по всей вероятности, от тех американцев, которые были здесь в январе. Но дело не в этом, — Николай сделал небольшую паузу, — а в том, что администрация лагеря и ее пакистанские покровители хотят убедить этот Красный Крест, что информация, которой они располагают — ошибочна. Они хотят скрыть факт нашего здесь нахождения, и сейчас решают, что предпринять. Или на время переправить куда-нибудь, или просто ликвидировать. Второй вариант для них, конечно же, более приемлем. Помните, как говорил Иосиф Виссарионович?»… нет человека — нет и проблемы». Вот такие дела, мужики. И поверьте, информация точная…

Повисло гнетущее молчание. Нарушил его одноглазый Крамаренко, такой же высокий и плечистый, как Семченко, но очень худой, еще не совсем оправившийся после недавней «встречи» с Абдурахмоном.

— Мужики, — произнес он дрожащим от волнения голосом, — мы же еще не покойники. Что вы все сразу скисли? Давайте думать, что нам нужно делать. Так же нельзя, сидеть и ждать, когда тебе будут делать харакири…

— Может все-таки, нас куда-то переведут в новое место? А? — Прозвучал неуверенный голос Кольки Федорова, невысокого, щуплого, похожего на подростка, с багровыми ожогами на лице, пленного.

— Как же, перевели, — хмыкнул его сослуживец по Афганистану, Трукшин. — Переведут, только на тот свет.

— Николай, — посмотрел он на темнеющий в самом углу силуэт Семченко, — ты у нас главный, давай предлагай, что делать. Нам терять нечего. Неужели не ясно, что всех нас ждет капут…

— Все высказались? — выждав паузу, спросил Николай. — Или еще кто-то желает? Нет? — Тогда у меня к вам один вопрос: «Все читали книги, или смотрели фильмы о войне? Я имею ввиду Великую Отечественную…»

— Наверное, все, — негромко пробормотал Трукшин.

— А про советских военнопленных, что-нибудь читали?

— Конечно. И книги читали и кино смотрели, — послышался довольно уверенный голос Крамаренко.

— Хорошо. Тогда кто нибудь пусть ответит мне, почему сотни, а то и тысячи безразличных ко всему советских военнопленных, безропотно брели тогда по дорогам оккупированной врагами территории? Почему такая масса пленных, словно стадо баранов, шла под охраной всего сотни, а то и десятка конвоиров, и не предпринимала мер к своему освобождению? Молчите? Значит, не знаете. Вот и я не знаю…. А если точнее, не могу понять, откуда такая покорность? Оттого, что человек до конца не верит, что будет уничтожен? Может быть, поэтому стоящие на краю могилы и не хотят верить в серьезность того, что с ними происходит? Может быть, и мы такие же, как они? А? — Он обвел взглядом темнеющие силуэты товарищей, глубоко вздохнул, и, положив руку на плечо сидевшего рядом Богданова, сказал: «Спросите вот у Виктора, что он чувствовал, когда стоял перед расстрельной командой…»

Эти слова Николая, а если точнее, его размышления вслух, встречены были всеми глубоким молчанием. Было слышно, как постанывает в тяжелом сне Ванька Завьялов.

— Знаете, ребята, наверное, это и есть тот барьер, — Николай убрал руку с плеча Крамаренко, — когда человек видя свою безысходность, выбирает одно из двух, нет, скорее, из трех. Либо он дерется за свою свободу, либо идет на предательство, чтобы выжить любым путем, либо ему по «барабану», что с ним будет, в том числе и с его жизнью. Лично я выбираю первое. Если кто поддерживает меня, пусть останется. Если нет — марш на «боковую»…. Однако на «боковую» никто не пошел.

Уверенность Николая в себе, уверенность его в том, что они все равно вырвутся на свободу, отзывалась в сердце каждого пленника, разжигала искорку надежды.

Начинающийся рассвет упорно пробивался в меленькое тюремное окошко. Бесформенные фигуры в дальнем углу камеры, незаметно превращались в четкие человеческие силуэты.

Николай обвел всех усталым взглядом. — Ну вот, теперь все, — подвел он черту всему, о чем так долго говорил. — Помните, на карту поставлена наша жизнь и наша свобода. Пока нам все благоприятствует: Курсантов в лагере всего пару сотен, а после выпуска, лагерь вообще будет почти пуст. С охраной справимся без проблем. С оружием и боеприпасами, думаю, тоже проблем не будет. Грузовая автомашина, на которой будем прорываться из лагеря, всегда на месте. О ней думать не надо. Ее поведет свой, очень надежный человек. Кто? Придет время, узнаете. Команда выступать, будет дана скоро…. Все. А теперь спать. Попробуйте заснуть. До подъема остался час.

Заложив руки за голову, Николай лежал в своем углу и в который раз прокручивал все, о чем говорил ребятам. Кажется ничего лишнего. Даже, если и уйдет от кого-то информация, конкретного ничего нет. Да, говорили о возможном побеге. Ну и что. Об этом он говорил и самому Абдурахмону. Но про планируемый захват склада с оружием и боеприпасами, и об афганских товарищах, которые будут участвовать в восстании, речи не велось. Знобящее томила тревога, томило напряженное ожидание…. И неотступно преследовал вопрос: «Как случилось, что родина — великая держава, с мощной армией, и лучшей в мире разведкой, не знает о них, и других, таких же, как они, томящихся в лагерях на территории Пакистана? А может быть, просто не хотят знать?.. С такими мыслями Николай и попытался забыться. Хотя бы, на несколько минут.

Но отдохнуть, даже эту маленькую толику времени, никому не удалось. Рассветную тишину неожиданно прорезал вой сирены. Со двора донеслись громкие крики, ругань. Осветительные ракеты резали еще неуспевшее просветлеть небо. С лязгом раскрывается дверь, и в камеру, с перекошенным от ярости лицом, врывается охранник Саид.

— Подъем, шакалы! Выходи строиться! — Плетка с остервенением запрыгала по спинам и головам заключенных.

Проклиная все на свете, ребята вскакивали со своих мест, и бежали на плац строиться. Тут же суетилась охрана, которую охаживал своей знаменитой плетью Абдурахмон. Отдельно стояли афганские пленные. Неожиданно из их строя Саид выхватил Исломуттдина, Азида, и еще двоих, недавно прибывших из Афганистана шурави, и плеткой загнал их в шеренгу советских пленных. Лица всех были в кровоподтеках, Исломутдин сильно прихрамывал.

Странно, — мелькнуло в голове Николая, — а где же третий парнишка? Он вопросительно прошелся по опухшим лицам прибывшего пополнения, но ничего кроме страха в их глазах не увидел.

Только успел об этом подумать, как перед шеренгой вырос Абдурахмон. Достав из кармана защитной армейской куртки грязный листок бумаги, он развернул его, и проверил всех стоящих перед ним пленных по списку. Затем, подошел вплотную к Николаю, и, ощупывая его налитыми кровью глазами, просипел сквозь зубы: «Теперь все шурави будут с тобой в одной камере. И за всех ты будешь отвечать лично. Если, да не допустит этого Аллах, кто-то из них убежит, я тебя лично расстреляю».

После такого заявления Абдурахмона, все становилось на свои места — парнишка похоже «дал ходу». Но как? Вот это для Николая было загадкой, которая, правда, разрешилась в этот же день.


На строительство стены их не повели. После завтрака, на который, как всегда, были ячменные лепешки и простая вода, Саид привел их на склад боеприпасов.

Каждую пятницу моджахеды заставляли их чистить завезенное в лагерь оружие, хотя особой необходимости в этом и не было — переложенное вощеной промасленной бумагой, оно могло храниться здесь вечно. Однако их недоумение развеял тогда Моммад. Он сказал, что чистят оружие для курсантов, которые после выпуска уйдут с ним в Афганистан. А Богданов, на вопрос белоруса Сашки Трукшина, почему их заставляют работать на складах только в пятницу, ответил, что пятница для мусульман святой день, и они все на молитве около мечети. Поэтому и используют пленных вместо себя.

Вот и в эту пятницу их снова привели на склад. Моммад оказался прав — тогда действительно привезли патроны. А сейчас их заставили снаряжать ими магазины к «АК», которые предварительно нужно было протирать ветошью.

Набивая патронами очередной магазин, он мысленно проклинал «духов», которые хранят патроны отдельно от автоматов, что в целом может осложнить осуществление плана восстания. Думая об этом, Николай не забывал и другой, очень важный для себя вопрос. Он хотел узнать подробности побега пленного, но ребята, которые были переведены в его команду утром, что-либо внятно, пояснить не смогли. Они либо просто были запуганы, либо действительно ничего не знали. Единственный, кто мог что-то пояснить, был Исломутдин. Но тот, шепелявя разбитым ртом, с трудом пробормотал, что пленный сбежал, а о подробностях ему ничего не известно. Теперь было понятно, почему он избит сильнее, чем его товарищи — он не предотвратил побег пленного.

Николай, которому хотелось узнать все подробности этого побега, решил спросить об этом Ахмата, который был заведующим складом оружия и боеприпасов, и сейчас контролировал их работу.

Этот пятидесятилетний моджахед не скрывал своей симпатии к человеку, победившему самого Абдурахмона. В прошлый раз, когда шурави протирали на складе автоматы, он уловил момент, и даже выразил Николаю восхищение этой победой. И Николай решил рискнуть.

Подойдя к столу, за которым Ахмат просматривал какие-то бумаги, Николай вежливо задал ничего не значащий вопрос, и недвусмысленно дал понять, что нужно переговорить. Ахмат приветливо улыбнулся, снял с головы нуристанку и куском чистой ветоши, что лежала на столе, вытер вспотевшую лысину. Затем, не задавая лишних вопросов, в грубой форме, чтобы слышала охрана, сказал, что нужно принести ящик с патронами ДШК, и предложил Николаю взять помощника. Тот позвал Недавибабу. Намеревавшегося пойти с ними охранника, Ахмат остановил жестом.

В дальнем углу склада, где лежали нужные ящики, Николай прямо спросил Ахмата о беглеце. Тот внимательно посмотрел ему в глаза, усмехнулся и покачал головой.

— Если ты надумал бежать, Абдурахмон, — Ахмат покосился на возившегося с ящиком Недавибабу, — тебе будет очень нелегко. Тем более, что вокруг лагеря постоянно патрулируют головорезы полка Халеда ибн Валида — личной гвардии Раббани. Так что сбежавшего бачу (мальчишку) или поймают, или просто пристрелят…

— Ты не рассказал, Ахмат, как баче удалось сбежать, — перебил его Николай.

— А ты нетерпелив, Абдурахмон, — укоризненно покачал головой Ахмат, — и восславь Аллаха, что он заставил меня относиться к тебе благосклонно, и разрешил рассказать о том, что просишь…. Так вот, он сбежал на водовозке…. Вечером нужно было ехать за водой. Кучи, вместе с шурави, который помогал промывать тому цистерну, обнаружили течь. Сварщика своего нет. Шурави предложил помощь. Пока приносили аппарат, проверяли, какой из шурави специалист, потом приваривали латку, совсем стемнело. Кучи отослал шурави в тюрьму, а сам немного погодя, поехал за водой. Заправляется он со скважины, которая пробита в военном городке, где стоит полк Халеда ибн Валида, это в пяти километрах отсюда. Вот так и сбежал. Как показало расследование, охрана тюрьмы о нем просто забыла. А тот забрался в цистерну, и был таков. Шум поднял кучи. Он хорошо помнил, как тщательно закрывал перед отъездом люк. А когда стал заправляться, обнаружил его открытым. Он и позвонил оттуда в лагерь. Здесь проверили, а шурави нигде нет…

— Ты вот, что, Абдурахмон, — Ахмат снова посмотрел Николаю в глаза — среди вас есть шакал, который обо всем докладывает начальнику охраны…. Будь осторожен. И запомни, этого разговора между нами не было.

— Спасибо, Ахмат, — с чувством ответил Николай, — я знаю. Но все равно, огромное спасибо.

Поздно вечером, когда все снова оказались в тюрьме, Николай подошел к новичкам, которые сидели на своих лежанках и о чем-то тихо переговаривались. Опустившись рядом, он с минуту вглядывался в их затемненные сумерками лица, и только потом, тихо произнес: «Ну, ребята, давайте знакомиться ближе».

Опешив от неожиданности, те не могли и произнести и слова. Они уже слышали об этом человеке, которого побаивались все, и моджахеды, и даже самый главный охранник, Абдурахмон. И вот, этот человек, которым они восхищались, и в то же время почему-то опасались, теперь говорит с ними.

— Обо мне вы наверняка слышали от Исломуттдина, — Николай кивнул на их давнего сокамерника, который крутился на своей лежанке, и никак не мог заснуть. — Что он говорил вам про меня и других моих товарищах, неважно. Важно то, будете ли вы нашими друзьями, на которых можно положиться, как на себя. Афганские ваши имена все мы слышали на утренней и вечерней поверке, а вот имена, наши, русские, которыми вы представились сегодня на складе, они как, настоящие? Только не врите, — Николай усмехнулся, увидев, как ребята переглянулись, — мне и моим друзьям все равно. Просто хотелось бы знать…

Оба, как и днем, представились Игорем Волошиным и Василием Петровым.

— Ну что ж, так и запишем, — пошутил Николай, и добавил: «Как вы оказались здесь, вместе с нами, никого не интересует, можете не рассказывать».

— Да что там говорить, — с горечью вздохнул один из них, назвавшийся Василием Петровым, — я во всем виноват. В Афганистане мы с Игорьком чуть больше месяца. Сразу после учебки и прибыли в Шиндант. Через неделю нас на БТРе привезли на дальний блокпост по охране аэродрома. А сбежавший, сержант Семен Кулагин, и был командиром этого поста. Духи взяли нас ночью…. Я дежурил у пулемета, и даже не знаю, как получилось, что заснул….

— Да-а-а, — протянул неопределенно Николай, — но что получилось, то получилось. Важно то, Вася, что ты понимаешь свою вину, и наверняка желаешь хоть как-то ее искупить…

— Да я…. да мы с Игорьком….только скажите нам…

— А ну тихо, Вася, тихо, не шуми, разбудишь мужиков, — кивнул он в сторону спящих ребят, — вижу, что на вас можно положиться. Придет время, все узнаете…. Вы мне вот что скажите, зачем и куда, вас так часто из лагеря увозили?

— А в Пешавар, — нагнувшись почти к самому лицу Николая, прошептал тот, что назвался Игорем Волошиным. Привозили в какой-то огороженный высокой стеной дом. Там с нами, по очереди, и говорил какой-то американец.

— Почему ты решил, что он американец?

— А потому что он по-английски говорил с каким-то пакистанцем в военной форме. Тот часто появлялся в комнате, где с нами беседовали, — бросил реплику Петров.

— Да подожди ты, — цыкнул на него Волошин, — не перебивай. Так вот, этот американец нас расспрашивал, откуда мы родом, где служили, кто командир части, его заместители. Мы отвечали, что в части недавно, и поэтому ничего не знаем. А что Семен рассказывал ему, нам не известно. Он вообще с нами мало общался. Видимо не может простить, что из-за нас, молодых, оказался в плену…. А американец этот, каждый раз обещал помочь нам найти себя в новых для нас условиях…

— Понятно, ребята, — прервал их повествования Николай, — а как вы на это реагировали?

— Как реагировали? Ну, я, например, просил, чтобы о нас узнали в Советском посольстве, — да и Васька с Семеном тоже об этом ему говорили, — Волошин кивнул в сторону Петрова. И еще, — несколько поспешно добавил он, словно оправдываясь: «Нам предлагали выехать в Америку или в Канаду, но мы с Васькой отказались. А за Семена ничего сказать не можем».

— Все понятно, ребята, — снова остановил их Николай, — и глубоко вздохнув, сказал, поднимаясь на ноги, — рад был с вами познакомиться. Только не будьте такими доверчивыми и откровенными со всеми. Вы действительно сейчас в других условиях. Правильно это подметил ваш американец…

— Он не наш, — обиделся Петров.

— Ладно, ладно, не обижайся, — Николай коснулся рукой его плеча, — это я так, к слову. Но вы действительно еще до конца не поняли, где вы находитесь, и что вас ожидает…. Да, кстати, а сержант вам говорил, что думает сбежать?

Оба ответили отрицательно.

Николай заметил, что разговор еще не закончен, и, пожелав спокойной ночи, отправил обоих отдыхать.

Он долго лежал с закрытыми глазами и думал о том парнишке, который набрался мужества, и совершил побег. Было и радостно и тревожно. Радостно оттого, что люди не сломлены, и готовы пойти на все, чтобы получить свободу. Примером этому, и послужил побег их соотечественника. И в то же время, именно от понимания опасности, которая подстерегает всех, а большей степени его, взявшего на себя ответственность за жизни товарищей, Николая охватывало волнение, которое неприятной ледышкой возникало где-то внутри. Это волнение было особенное — от него веяло реальной могильной прохладой. И не потому, что Николай трусил и боялся неизвестности, которая ожидает их всех. Нет. Он не трусил и не боялся. Он взвесил все. Терять было нечего. Реальность бросила им вызов — они его приняли…


На следующий день команда Николая, в которую вошли и двое новичков, снова была на строительстве стены. Исломуттдина и Азида куда-то увели сразу после подъема. А поскольку такие «исчезновения» были довольно часты, и это всеми было воспринято довольно спокойно.

День был тяжелый. Глину на носилках доставляли в яму, заливали водой, и месили босыми ногами. И все это под охраной стоящих поблизости, и попыхивающих сигаретами, охранников. Сладкий запах анаши щекотал ноздри пленников.

К вечеру, когда лучи солнца, стали ослеплять глаза, все были измотаны до предела. Носилки, весившие несколько десятков килограмм, тянули на тонну. Ребята сбивались с ноги, спотыкались, падали. Но вездесущий Саид, со своей плеткой, всегда был рядом.

Солнце слепило глаза, соленый пот заливал лицо. Николай возненавидел и это солнце. Чужое, оно казалось, все целиком стояло на службе духов. И все, что происходит с ним, его товарищами, казалось уже чем-то обыденным, неизменным. Николай все чаще ловил себя на том, что уже ждет очередное утро, когда из тюрьмы их погонят сюда, к этой чертовой яме, с ее ненавистной глиной.

Но главным испытанием для Николая и его товарищей, был голод. Здоровый и крепкий организм молодых парней, упорно сопротивлялся насилию и властно требовал одного — еды, еды…. А ее, кроме нескольких черствых лепешек, да глотка затхлой воды, не было. Уже к обеду появлялось обессиливающее головокружение. А при виде сытых, красномордых духов, тошнота поступала к самому горлу.


После ослепительного света ракет, он ничего не видел. Протерев глаза, вскочил с земли и пробежал метров двадцать. Куда идти дальше, не знал. То там, то где-то, в противоположной стороне, раздавались голоса. Он был уверен — ищут его, Семена Калугина…

Мысль сбежать возникла спонтанно, когда приваривал латку на цистерне водовозки. Заканчивая работу, ему почему-то вдруг вспомнилась кинокомедия, которую он смотрел перед самым уходом в армию. Он с большим трудом вспомнил, что фильм называется «Джентльмены удачи». Там играли его любимые артисты — Леонов, Вицин, Крамаров, и еще один, нерусский, фамилию которого он вспомнить не смог. Герои фильма бежали тогда из лагеря, где отбывали свой срок, и довольно успешно. И бежали в такой же цистерне, как эта.

Он даже не знает, как все произошло. Моджахед, водитель водовозки, отправил его в тюрьму, а сам пошел в сторону караульного помещения. Подождав, когда тот зайдет в помещение, Семен взобрался на цистерну, открыл люк и залез внутрь. Он знал, что водовозка сейчас пойдет за водой в военный городок, который находится в пяти километрах от лагеря. Когда машина выехала за пределы лагеря, он, выждав какое-то время, вылез из цистерны…

С момента побега прошло часа два. Он посмотрел в сторону светящегося дежурными огнями лагеря, откуда продолжались доноситься крики. Потом все стихло. Появившаяся на небе луна, была совсем некстати. Постояв какое-то время в нерешительности, он направился, как ему казалось, в сторону горной гряды. Если бы он знал, а какую сторону идет…

Шел, как в забытьи. Колючий кустарник, который возник на его пути, показался ему тем прибежищем, около которого можно было немного передохнуть. В изнеможении, опустившись на землю, он лег на бок и чтобы чуточку согреться, подтянул колени к самому подбородку. Мысли спутанным роем крутились в голове. То возникало родное село, из которого он призывался в армию, но чаще появлялся американец, который на чистом русском языке уговаривал его выехать в любую из стран, как он говорил — «Свободного мира».

Вот и сейчас, словно откуда-то издалека, появился этот американец. Мозг снова стал прокручивать ту последнюю встречу, на которой он, Семка, как его называли все друзья в родном селе, послал этого американца на три огромные буквы…. А вспомнив слова, сказанные ему американцем: «…ты же предатель Родины!», он снова испытал чувство негодования, и снова возмущенно, хотя и мысленно, прокричал: «Что — о?!

— Ты не кипятись, — вспомнились слова американца: — Так считают у вас на Родине. Все кто попал в плен — тот предатель. А разве, не так? Ты нарушил устав. Ты ночью не проверил своих подчиненных, и они уснули. А вместо этого, накурившись анаши, ты тоже спал…. Неужели ты не понимаешь, что нарушил присягу. Вот ты рвешься домой, а дома тебя ждет суд, и это факт! Ты самый настоящий изменник! Изменник…. изменник….». Вот тогда Семен не выдержал, и послал американца на три буквы. И сейчас это слова: «…да пошел ты….да пошел ты….да пошел ты…», продолжали сверлить его мозг.

Полубредовое состояние возвращает его в родное село. Перед глазами проводы в армию. Он явственно слышит, как играет на гармошке пьяный гармонист Гришка.

Вот он прощается со своей девушкой Наташей. Последний поцелуй. Вот все они — он, и семеро его товарищей заходят в военкоматский автобус…

Что помнит Семен о своем детстве? Родился и вырос в большом русском селе, что раскинулось на берегу реки Камы.

Небольшой, приземистый дом Кулагиных располагался в красивом месте на берегу залива. В дни весенних паводков, когда Кама разливалась, вода подходила почти к самому дому. Потом было много забот. Но зато, сколько радости и веселья было летом! Купание, рыбалка, катание на лодках. А зимой, когда залив одевался в твердый голубой панцирь льда! На коньках мчится ватага орущих ребят. Летят снежки, повизгивают девчонки… Здорово! Девятнадцать лет прожил Семен в селе, на берегу Камы, и навсегда полюбил это место.

Но память о лучших годах, оставила, все-таки, школа. Школа имела свой приусадебный участок. С каким детским задором и старательностью стремился каждый ученик обработать отведенную ему грядку, прополоть свой участок. При школе имелась и своя столярная мастерская. В зимнее время школьники пилили, строгали, клеили, сбивали…

И, конечно же, был свой спортивный городок. Кольца и подвесной канат, лестница и турник, футбольное поле и ямы для прыжков…. А какие жаркие состязания были там летом! А что творилось на футбольном поле!

После успешного окончания десяти классов, перед семнадцатилетним юношей встал вопрос: что же делать дальше? Поехал поступать в Челябинское высшее военное танковое училище. Не прошел по конкурсу. Лейтенант, который командовал группой абитуриентов, успокоил: «Если действительно хочешь учиться, поступай из армии. Пройдешь вне всякого конкурса». Вернулся домой. Поступил на курсы электросварщика, а потом работа в СМУ. Но мечту, стать офицером — танкистом, не оставлял. Потом армия. И вот он в Афганистане…. Когда память стала возвращать его в тот день, когда их, словно кутят, ночью взяли духи, Семен до боли стиснул зубы, и вскочил на ноги. Он не мог простить себе, что с ними произошло. Но он не изменник! Нет!..

…И вдруг он увидел их. Они стояли метрах в двадцати от него, одетые в новенькую полувоенную форму. На головах, у кого чалма, у кого нуристанка. Стояли сытые, веселые. Они смотрели на него и улыбались. И он пошел. Пошел прямо на них, стиснув кулаки. Слезы отчаяния застилали его лицо. Он шел по растрескавшейся земле, не думая ни о жизни, ни о смерти. Он не видел, как один из моджахедов вскинул автомат, не слышал, как прогремела короткая очередь, и не почувствовал, как пули ударили в его широкую, открытую грудь…


Ночь прошла. Начинался новый день — 26 апреля 1985 года. Для моджахедов — курсантов, это был последний день их пребывания в лагере. Уже завтра все 200 новоиспеченных сорбозов Ислама, отправятся в Афганистан убивать неверных.

Для советских пленных, этот день был объявлен выходным. Им запрещалось покидать тюрьму. Исключение сделано было только для электрика Абдулло, которому всегда в лагере находилась работа, да и моджахедам, которые давно его считали своим, нечего было ждать от него каких — либо неприятностей.

Люди, ежедневно занятые тяжелой работой, в прямом смысле этого слова, мучались от непривычного безделья. Кто-то валялся на лежанке, кто-то стоял у окошка и смотрел во двор. Кто-то монотонно ходил из угла в угол. Николай, Богданов и Исломутдин, у которого неизвестно откуда появилась колода старых засаленных карт, резались в «дурака».

Уже ближе к вечеру, в камеру донеслись вопли муллы, который одновременно был и за муэдзина. Все правоверные мусульмане приглашались на вечерний намаз. Освобождались от него только тюремщики, да часовые у складов. Но и от них мулла настоятельно требовал совершение намаза, там, где он их застанет.

Неожиданно все повернулись к двери. Явственно доносился какой-то шум и чей-то тяжелый стон. Вот загремел засов, с металлическим лязгом отворилась дверь, и все увидели, как двое моджахедов, втащили бесчувственного Абдулло. Бросив его прямо на пол, быстро ретировались. Дверь закрылась. Было слышно, как моджахеды о чем-то переговорили с охранником. Потом снова донесся пронзительный вой муллы, призывавшего правоверных к священной войне против врагов Ислама.

Обитатели камеры обступили лежащего Юрку Фомина, который тщетно пытался сесть. Рот его беззвучно раскрывался и закрывался, по искривленному от ужаса лицу, непрерывно текли слезы. Грязно-серые полотняные штаны его, были мокрые от крови. Даже круглый идиот мог догадаться, что Юрка был жестоко изнасилован. И не нужно было искать виновных. Они были среди тех, кто стоял сейчас на плацу и совершал вечерний намаз.

Эх, Юрка, Юрка, — с горечью выдавил из себя Николай, наклоняясь над стонущим товарищем, — а ведь я тебя предупреждал…

Он, как перышко подхватил Юрку, и осторожно положил на свой матрас. Повисла тягостная тишина. Все вопросительно смотрели на Николая, глаза которого были сумрачны, а лицо пылало красными пятнами. На скулах катались желваки.

Никто из этих ребят никогда и не задумывался, есть у них лидер, или нет. Этот вопрос решился как-то сам по себе, самой лагерной жизнью, которая и выдвинула одного из них этим лидером. Им стал Николай Семченко. Все восприняли этот факт давно, как само разумеющееся, и теперь напряженно, с тревогой, вглядываясь в искаженное ненавистью и злобой лицо своего лидера.

— Миша, — Николай поднял тяжелый взгляд на Недавибабу, — ты был санитаром, окажи Юрке посильную помощь. А вы, — он со злобой посмотрел на стоящих рядом товарищей, — чего рты пораскрывали, отойдите, не мешайте.

Все безропотно разошлись по своим углам.


Николай подошел к оконцу, и невидяще уставился на грязно серую стену стоящего рядом с тюрьмой склада. Он думал о себе, своих сокамерниках, о моджахедах, которые надругались над их товарищем. Он думал о том, как, попав в плен, меняются люди. Он думал о том, какое жесточайшее испытание проходят их нервы, их воля. О том, как трудно оставаться спокойным, когда в лицо дует холодный смрад могилы. Что делать — жизнь такая штука, с которой расстаться не так легко. И люди, каждый по-своему, стараются выжить. Одни, вольно или не вольно, стали угодливо прислуживать моджахедам, и были готовы в любую минуту предать своих товарищей. К таким он безошибочно относил Исломуттдина. Другие, вроде узбека Азида, уходят в себя, в свою скорлупу, и всячески дают понять окружающим, что он живут по принципу «моя хата с краю…». Третьи, как Юрка Фомин, просто потеряли себя, и превратились, по сути, в пустое место. Были и такие, которые, поддавшись на уговоры американской бабы, уехали в США. На этих ребят — Мовчана, и второго, настоящую фамилию которого он уже и не помнит, — зла не держит. Они сами выбрали свою судьбу…. Ну а четвертые, которых большинство, и к которым он относит и себя, готовы к борьбе…

— Микола, — Недавибаба отвлек Николая от своих мыслей, — Эти сволочи хлопцу задний проход весь порвали. Кровь я остановил, теперь ему нужно спокойно лежать. Надо бы ему наложить швы… Я бы мог попробовать, но у меня нема ни ниток, ни иголки.

— Да, конечно, Миша, нужно парню спокойствие, и швы, — невнятно пробормотал Николай, думая о необходимости немедленного принятия какого-то решения, которого с нетерпением ждут его товарищи. И вдруг он словно очнулся. Осторожно перешагнув лежащего на матрасе Юрку, он решительно подошел к дверям и стал, что есть силы стучать по ней кулаками.

— Что надо? — Донесся ленивый голос охранника Сайфуллы.

— Открой! Абдулло умирает! — Кричал Николай, непереставая стучать в дверь.

— Ну и пусть подыхает, — равнодушно хохотнул охранник, — можете и вы попользоваться этой шлюхой.

— Открой! Ты, наверное, не знаешь, шакал, что Абдулло любимец самого Абдурахмона! Подумай, что с тобой будет, если Абдулло умрет! — Не унимался Николай, продолжая с яростью барабанить в дверь.

Какое-то мгновение за дверью воцарилась тишина. Сайфулла явно переваривал услышанное. Затем раздался лязг отодвигаемого засова, и в приоткрытую дверь, просунулось недовольное лицо охранника.

Все произошло так неожиданно и молниеносно, что большинство пленных так ничего и не поняли. Они с ужасом наблюдали, как Богданов и Недавибаба помогли Николаю втащить в камеру бездыханное тело охранника, как Николай надел снятую с моджахеда полувоенную куртку, опоясал ее ремнем с запасными дисками к автомату, который уже висел у него на левом плече, и передал Богданову снятый с ремня нож. Повертел часы, снятые с руки моджахеда, посмотрел на циферблат и только потом, коротко бросив: «20 часов сорок минут», сунул их в карман куртки. Из того же кармана вытащил початую пачку сигарет «Кемэл», понюхал, смял в кулаке, и снова сунул в карман. Увидев, с какой жадностью блеснули глаза большинства его товарищей, он усмехнулся, и коротко пояснил, — они заряжены анашой. Если вы сделаете, хотя бы одну затяжку, сразу будете в отключке. А этот, — он пнул в бок лежащего моджахеда, — с ним ничего страшного. Через часик очухается. Миша, — посмотрел он на Недавибабу, — оттащи его в угол, и свяжи ноги и руки. Веревку возьми из его шаровар.

Повисло тягостное молчание. Но не потому, что произошло с охранником, а потому, как Николай поступил с сигаретами. Некоторые из пленных, которые уже давно не видели настоящих сигарет и по возможности собирали окурки, или клянчили «докурить» у моджахедов, бросали на Николая осуждающие взгляды.

— Ну, что притихли, бойцы! Что, ничего не поняли?! — Лицо Николая светилось какой-то страшной веселостью. — Начинаем то, что планировали. Правда, на несколько дней раньше. К этому, они нас сами и подтолкнули. И мы не будем ждать, когда нас всех перетрахают, как и Юрку!

Очнувшись словно от страшного сна, все вскочили и с шумом и гамом обступили Николая. Оставался сидеть на своем матрасе только Азид. Он с такой мольбой и ужасом смотрел на шурави, который так жестоко расправился с охранником, а в глазах его было столько страха, что Николай не выдержал и улыбнулся: «Ты, Азид, останешься с Абдулло, и посмотришь за ним. А этого не бойся, он придет в себе не скоро. Как только управимся, придем и заберем вас».

— Ты что, Николай, он же сразу развяжет охранника и вместе с ним побежит к моджахедам, — толкнул его в бок Богданов.

— Не развяжет и не побежит, — усмехнулся Николай, — ты же видишь, у него уже полные штаны, а если и надумает, то не сможет, камеру мы закроем…

— Давай, Коля, говори, что делать, — нетерпеливо суетился рядом Исломутдин, щека которого дергалась, словно в нервном тике.

— Пойдешь со мной, я тебе скажу, что делать, — с неприязнью ответил Николай. — А если задумал какую-то пакость, пристрелю на месте, как собаку.

— Что ты, Коля, — как ты мог подумать такое, да я…

— Помолчи! — прикрикнул на него Николай, и, посмотрев на Богданова, сказал: «Ты, Витя, на крышу склада. Пойдешь с Колей, повел он глазами на Федорова. Без шума с пулеметчиком справитесь?»

— Обижаешь, Коля, — усмехнулся одним глазом Виктор, осматривая взглядом профессионала нож, — все будет сделано, как надо.

— Хорошо. Плац держи под прицелом. Как только поднимется тревога, сразу стреляй. А так, жди моей команды. Патронов мы тебе подбросим.

— Ты, Миша, — повернулся он к Недавибабе, — беги к тюрьме с афганцами. Выпусти Моммада, а он пусть берет всех, кого посчитает нужным. Остальных закроете. Если оставить открытой тюрьму, все побежат неизвестно куда. А это ненужные никому жертвы. Ну, а вы, кого не назвал, все со мной на склад. И вот, что, ребята, — он обвел каждого горящим взглядом. — Наша цель — немедленная встреча с представителями Красного Креста и сотрудниками Советского и Афганских посольств в Пакистане. Если нет, драться будем до последнего. Мы должны показать всему миру, что делают с нашими пленными, — кивнул он в сторону Фомина. — И о том, как нас, с молчаливого согласия пакистанских властей, хотят всех уничтожить. — Николай посмотрел на вытянувшиеся лица своих товарищей, и подвел тому, что сказал, черту. — Кто не желает, может остаться здесь, вместе с Юркой и Азидом, — затем, выждав какое то мгновение, улыбнулся: «Значит, желающих остаться нет. Тогда вперед», — и решительно шагнул к дверям.

Четверо часовых, которые должны были охранять склад оружия и боеприпасов, молились. Автоматы лежали в стороне, а они, собравшись, в одну кучу, стояли на коленях на ковриках. Сопротивления не оказали. Их доставили, в пустую камеру тюрьмы, и там закрыли. Часового на вышке, к счастью не оказалось. Не оказалось там и пулемета.

Пока Николаю и его товарищам везло. Замок на дверях оружейного склада не выдержал и пары сильных ударов приклада автомата. Запустив всех в помещение склада, он закрыл дверь на засов и заставил всех разбирать ящики со стрелковым оружием и патронами. Раздался осторожный стук в двери. Это был Недавибаба с афганскими пленными. С Голь Мохаммадом прибыло десять человек. Вопросов у него к Николаю не было. Все заранее было обусловлено. Обменявшись рукопожатиями, Николай, скользнув взглядом в сторону Недавибабы, разбивающего ящик с выстрелами к гранатометам, четыре гранатомета уже лежали наготове, лишь коротко бросил афганскому другу: «Ты знаешь, что делать. Со своими парнями берешь КПП и административное здание. С собой возьмите пулемет, пару гранатометов, боезапаса побольше, чтобы потом не пришлось бегать. Открывать огонь только при явном нападении. Я приду сразу же, как только расставлю своих бойцов по местам. Ты знаешь, где там телефон, по которому можно связаться с Пешаваром. Будем требовать немедленной встречи с представителями Красного Креста и представителями Советского и вашего посольств, — затем, посмотрев в глаза Моммада, кивнул в сторону его сорбозов, — твои не подведут? В случае чего будем стоять насмерть.

— Не подведут, Коля. Я им верю, как себе…

— Ну, тогда с богом, — и улыбнувшись, добавил, — да поможет вам аллах…

— Ты Саня, — Николай окинул взглядом крепкую фигуру Трукшина, в руках которого автомат выглядел детской игрушкой, — с Исломутдином берите ящик с патронами, гранатомет, и на крышу к Богданову с Федоровым. Останешься с ними. Это самый серьезный участок.

Увидев, с какой опаской, вертит в руках автомат Исломутдин, стоящий рядом с Николаем Недавибаба, толкнул его в бок — Глянь Микола, сразу видно, что хлопец никогда автомата не держал в руках. Да и не надежный он. Как бы не сбег. — Исломутдин как-то рассказывал, что он вольнонаемный заведующий солдатской столовой, и захвачен был моджахедами, когда сопровождал два грузовика с продуктами для своей части дислоцируемой под Мозари — Шарифом. Кто знает, возможно, он сам сдал продукты духам?

Николай нахмурился. — Исломутдин, автомат сразу передашь Федорову. А то, не дай бог, покалечишь себя или кого нибудь из нас. А ты Миша, помоги им отнести гранатометы, выстрелы и еще один автомат для Виктора. Затем, посмотрев еще раз в сторону Исломуттдина, который с Трукшиным поднимали ящик с патронами, очень тихо добавил, — когда все сделаете, отведи его в нашу тюрьму и закрой. А будет взбухать, сверни шею…. И уже громко, что бы слышали все, сказал: «Вернешься, забирай ребят, — кивнул он на друзей по несчастью Петрова и Волошина, ДШК, и блокируйте вход на склад. Да, возьми еще и Завьялова с собой, — он критически окинул еще не окрепшую после болезни тощую фигуру Ивана, — стрелять-то не разучился?» — улыбнулся он ему.

— Ну что ты, Николай, конечно, нет, — смутился тот. Даже в полутемном помещении было видно, как краснеет его бледное лицо.


Надвигающиеся сумерки помогли. Осторожно прикрыв за собой дверь тюрьмы, они, быстро перебежали открытый участок между тюрьмой и складским помещением, на крыше которого и дежурил у пулемета моджахед. Пробравшись вдоль стены к задней части склада, Виктор облегченно вздохнул — лестница стояла на месте. Шепнув Федорову, чтобы тот подстраховал его внизу, он, поправив нож, засунутый вместе с ножнами за веревочный пояс шаровар, осторожно ступая на перекладины, полез вверх. Приподняв голову над невысоким, идущим по краю периметра крыши глиняным бортиком, осмотрелся. Похоже, им везло. Моджахед стоял на коленях на коврике, и молился. На Виктора смотрел только его зад. Пулеметная ячейка, обвалованная мешками с песком, находилась чуть правее.

Виктор решил рискнуть и убрать моджахеда, не применяя нож. Нет, он не боялся крови, ни своей, ни чужой, он просто решил обойтись без нее. Ужом перемахнув бортик, он резким броском устремился к моджахеду. Услышав за спиной, неясный шум, тот только успел приподняться, как шейные позвонки его хрустнули, и он мешком повалился на коврик.

Виктор, трясущимися от нервного перенапряжения руками перетянул тело моджахеда к краю крыши, и тихо свистнул.

Со стороны лестницы показалась голова Федорова. Виктор нетерпеливо махнул рукой. Опасливо покосившись на лежащее тело моджахеда, он помог спустить его на землю. И только после этого оба вернулись на крышу и залегли у пулемета. Пулемет был готов к стрельбе. Запасная коробка с патронами, и автомат моджахеда, лежали чуть в стороне. Подтянув коробку к себе, Федоров открыл крышку

. -Маловато, — заглянув в коробку, покачал головой Виктор, и посмотрел в бойницу, определяя сектор обстрела, который нужно было срочно менять. Пулемет был подготовлен для стрельбы почему-то в сторону лагеря беженцев.

— Наверно думали, что пленные побегут в лагерь беженцев. Не думаю, чтобы духи ждали нападения именно с этой стороны, — пробурчал Виктор, устанавливая пулемет стволом в сторону плаца, где продолжался вечерний намаз, сопровождаемый воплями муллы. — Грехи суки отмаливают, ну да ладно, мы вам сейчас все простим, — усмехнулся он, укладываясь у пулемета поудобнее. Я вам покажу, как трахать наших ребят, суки…

Вот сейчас другое дело, — удовлетворенно хмыкнул он, рассматривая плац через прицельную планку. — Косить можно за милую душу. — И повернув голову, к Федорову, спросил: «Слушай, Коля, ты же говорил, что заканчивал учебку. А чего ж, рядовой. Или ты темнил тогда, рассказывая о себе?»

— Да нет, не темнил, — Федоров согнув указательный палец, убрал с глаза набежавшую слезу. — Просто у меня репутация хреновая была. Имел несколько взысканий от самого командира батальона. В часть — то я прибыл сержантом. А вот в плен попал уже рядовым…

— Разжаловали? За что? — покосился на Федорова Виктор.

— За неправильное отдание чести старшему по званию, — ухмыльнулся Федоров.

— А если честно?

— А если честно? За употребление спиртных напитков…

Со стороны лестницы послышалась возня.

Виктор выхватил нож и молнией бросился туда, а уже через мгновение, облегченно вздохнул. Показалась голова Недавибабы, и лежащий на левом плече, поддерживаемый рукой, патронный ящик. За ним сразу появился Исломутдин, на одном плече, которого висел автомат, на другом гранатомет и нагрудник с магазинами для автомата. Троицу замыкал Трукшин, который нес автомат, гранатомет и несколько к нему выстрелов.

— Ну вот, довольно улыбнулся Федоров, — помогая Недавибабе снять с плеча ящик с патронами, — а мы с Виктором переживали, что воевать нечем.

— Это уж точно, — согласился тот, принимая от Исломуттдина автомат с гранатометом, и пояс с магазинами.

— Ой, ребята, — вдруг схватился за живот Исломутдин, — живот…. — и, согнувшись, устремился к лестнице.

— Медвежья болезнь, — хохотнул Трукшин, укладывая рядом с ящиком с патронами гранатомет и несколько к нему выстрелов.

С невразумительным возгласом, из которого остолбеневшие друзья поняли лишь: «Ах ты, сука!» — Недавибаба бросился к лестнице, и резко у самого края крыши, остановился, смотря вниз.

— Перехитрил, гад. — Расстроено произнес он, и со злобой добавил: «Ушел таки, сука…»

— Ну, Витя, готовься к бою, — посмотрел он на Богданова. — Исломутдин убежал к духам. — И бросившись к лестнице, крикнул Трукшину: «Саня, оставайся здесь. А я на склад, нужно срочно предупредить Николая!»


На склад ворвался запыхавшийся Недавибаба.

— Сбег, сука! — прохрипел он, с трудом переводя дыхание.

— Кто?! Исломутдин?! — Николай смотрел с перекошенным от ярости лицом.

— Он, курва. Только влезли на крышу, сразу за живот схватился: «Болит, — говорит, — не могу», и скатился вниз по лестнице. Пока я опомнился, его уже след простыл.

— Вот, черт, — скрипнул зубами Николай. — Надо было этого гада давно прикончить. Ну, а теперь надо ждать, какие действия будут предпринимать духи — или пойдут на переговоры, или сразу полезут в атаку.

— У них оружия-то нет ни хрена, — бросил реплику Недавибаба, — досылая патрон в патронник автомата, — оно все здесь, на складе…

— Они вызовут свою гвардию. Моммад говорил, что полк этот дислоцируется всего в пяти километрах от нас. А для бэтээров и грузовиков, это не расстояние.

— Ну, все, — Николай обвел всей взглядом. Как бы не было хреново, но обстановка немного поменялась и в нашу пользу. — Поймав, недоуменный взгляд Михаила, — пояснил: «На крышу есть лаз изнутри. Он там, в углу, сразу за стеллажами со стингерами. Там мы обнаружили еще и ящики с пластидом».

— А теперь, ребята, за работу, — поторопил он всех. — Ты, Миша, закрой двери склада изнутри, а потом все полезем на крышу, оборудовать позицию. Скоро они начнут. Сейчас, главное успеть побольше оружия и боеприпасов вынести на верх, да и электроэнергию, хотя бы не вырубили. — Он поднял голову к потолку, на котором висела, тускло светящая электрическая лампочка.

В дальнем углу склада, сразу за ящиками с пластидом, к потолку шла металлическая лестница. Лестница упиралась в небольшой люк, закрытый на амбарный замок. Николай взял в руки монтировку, которая применялась для открытия ящиков, и полез наверх. Скрежет металла, и замок, стукаясь о ящики, полетел вниз. Только приподнял крышку и высунулся из люка, сразу увидел перед собой два автоматных зрачка и изумленные лица Федорова и Трукшина.

Оказывается, услышав в дальнем углу крыши неясные звуки, Виктор послал туда своих помощников. И только теперь, придя в себя от короткого замешательства, они радостно помогали выбираться из люка своим товарищам.

Николайсразу устремился к боевой позиции Виктора. Обняв друга, тот тоже не скрывал своего изумления. Хотел, было что-то сказать, но Николай остановил его жестом и, показав на пополнение, сказал: «Давай командуй, готовь круговую оборону. Духи в любое время могут полезть. И, посмотрев на пулемет и лежащие рядом гранатометы, добавил, — пока еще не совсем стемнело, поднимите к себе как можно больше боеприпасов. А я на КПП, к Моммаду. В случае чего, звони по телефону. Связь прямая без коммутатора. Телефон там, на столе… Да ты знаешь, где. Сам мне тогда показывал, когда протирали автоматы. И еще вот что — за телефон посади Юрку с Азидом. Нечего им в тюрьме сидеть. На складе будет безопаснее.


Проводив до лестницы Николая, вручив ему еще пару гранат, Виктор окликнул Недавибабу: «Нужно привести сюда из тюрьмы ребят. Сходи сам».

Михаил понимающе кивнул, повесил автомат на грудь, и быстрым шагом направился к лестнице, по которой только что спустился Николай.

Несколько автоматных очередей раздавшихся со стороны тюрьмы, заставили всех рассыпаться по крыше и занять боевые позиции. Виктор, взяв автомат на изготовку, метнулся к самому краю. Около дверей тюрьмы стоял Недавибаба и стрелял короткими очередями по удаляющимся в сторону мечети четырем человеческим фигурам. Две, в которых он узнал Абдулло и Азида, бежали впереди. За ними, подталкивая стволами автоматов в их спины, бежали моджахеды. Неожиданно один из моджахедов, словно споткнувшись, упал, так и не успев, добежать до спасительного угла мечети.

Виктор оттолкнул в сторону лежащего за пулеметом Федорова, и сделал несколько длинных очередей в сторону плаца, по которому разбегались в разные стороны моджахеды. Оторвавшись от пулемета, он, словно опомнившись, приподнялся и крикнул: «Не стрелять!» Затем, смахнув рукавом выступивший на лбу пот, покосился на лежавшего рядом Федорова и хмыкнул: «Вот тебе и не вооружены духи… ты видел, оба были с автоматами, и почему-то не стреляли. И Юрка им зачем-то понадобился. Как ты считаешь?»

— А хрен его знает, — выдохнул тот, продолжая пристально всматриваться в сторону плаца, на котором уже не было видно ни одного моджахеда. Он с трудом убрал подрагивающий палец со спускового крючка автомата.

— А я, кажется, знаю почему, — задумчиво протянул Виктор. — Юрка им понадобился, чтобы скрыть то, что они с ним сделали…

— Так они могли бы ему перерезать шею сразу. Чего тащить куда-то?

— А вот это вопрос… А не стреляли? Наверное, не было команды. Ребята им нужны живые. Наверное, хотят перепроверить то, что им рассказал этот хрен Яшка…

— Какой Яшка?

— А Исломутдин. Его имя, если он не соврал — Яшка.

— Понятно, — неопределенно протянул Федоров, и замолчал.

— Ты вот что, Коля, — повернулся к нему Виктор, — возьми кого-нибудь и спустись на склад. Позвони на КПП. Сейчас Николай, услышав стрельбу, наверняка икру мечет. Расскажи ему все, что произошло. Потом разговор передашь мне.

— Понятно, — протянул Федоров. А вот кого взять с собой? Конечно, Сашку. Может что принести? Гранат? Или пулемет? А когда звонить буду, вдруг попаду на духов?

— Не попадешь. Линия прямая. Склад — КПП. Если трубку возьмет кто-то из сорбозов, проси Абдурахмона или Голь Моммада.

— Почему Абдурахмона?

— Ты же знаешь, Коля им известен, как Абдурахмон.

— А что принести? — Виктор снова покосился на Федорова, — можно и гранаты, можно и пулемет. Все пригодится. Главное, поищите бинокли и приборы ночного видения. Они должны быть там, где противогазы. А то стемнеет скоро…

— Ну, ладно, мы пошли, — Федоров поднялся и, окликнув Трукшина, забросил автомат на плечо.

— Куда, — недовольно откликнулся тот, поднимаясь на ноги.

— Потом узнаешь. Пошли быстрее, и не забудь автомат.

— Да вот еще что, — Федоров остановился и посмотрел на Виктора. — Знаешь, Витя, В животе, как на балалайке играют. Терпения нет, как жрать хочется. Тут рядом продовольственный склад, может заскочить?

— Мысль правильная, Коля. — Виктор задумчиво посмотрел на Федорова. — Я подумаю, как все добыть. Но вы не лезьте. Делайте то, что решили, и мухой назад.


У Моммада все было подготовлено к бою. Два сорбоза были у пулемета на крыше, Двое установили боевую позицию в стоящем рядом административном здании, остальные, заняв круговую оборону, расположились за мешками с песком, положив перед собой ДШК, автоматы и гранатометы.

Николай с Моммадом находились в кабинете Мушаррафа, когда со стороны оружейного склада донеслись сначала автоматные, потом и пулеметные очереди. Услышав выстрелы, Николай подскочил к окну, у которого с пулеметом сидел сорбоз. Стрельба прекратилась также неожиданно, как и началась.

— Моммад, я на КПП. Сейчас должен позвонить Виктор, — Николай, бросив взволнованный взгляд на Моммада, бросился к выходу.

Николай не находил себе места. Бросая взгляд на упорно молчавший телефон, он несколько раз порывался бежать на склад, где остались его друзья, но его удерживал Моммад.

Ожидаемый звонок, грянул неожиданно. Николай схватил трубку.

— Кто это? — Крикнул он в трубку. — Говори медленнее и не кричи. Кого? Абдурахмона? Да, это я, Николай… Понятно. Передай Виктору, если будут парламентеры, требуйте возвращения Фомина, тьфу ты, я хотел сказать, Абдулло. Что?! Жрать ребята хотят? Какой склад? Продуктовый? Согласен. Скоро буду, вот тогда и решим. И вот еще что. Возьмите еще ракетницы, и ящик ракет…. Да, да…. Пригодятся. Передайте Виктору, что скоро буду.

Николай медленно положил трубку, и задумчиво посмотрел на Моммада.

— Надо опередить духов, — тихо сказал он. — С мечетью можно связаться?

— Можно, но только из кабинетов Мушаррафа, или Рахматулло. А что произошло, Коля, что за стрельба была?

Николай подробно рассказал о сути телефонного разговора своему афганскому другу и в конце добавил:

— Нам нужно срочно изложить администрации свои требования…. Можно представить, что рассказал духам этот выродок Исломутдин., и что рассказали навалившие полные штаны от страха Абдулло с Азидом.

Мечеть ответила сразу, как будто-то там ждали этого звонка и спросили, кто говорит.

— Говорит Абдурахмон, спокойным тоном ответил Николай. А я с кем говорю?

Трубка замолчала в затяжной паузе. Николай, решив, что его не слышат, повторил свой вопрос. Пошло какое-то мгновение, и трубка словно взорвалась. По ругани, которая неслась оттуда, Николай понял, что говорит с начальником охраны Абдурахмоном. Подождав, когда иссякнет запас оскорблений, Николай потребовал к телефону Рахматулло. В ответ снова поток, теперь уже угроз. Не выдержав, Николай прервал Абдурахмона, сказав, что если тот не позовет Рахматулло, мечеть и казарма, где прячутся моджахеды, будет подвергнута ракетно — минометному обстрелу. Николай, конечно, блефовал, но блеф этот возымел действие. Через пару минут он уже говорил с Рахматулло.

Требования, которые тому пришлось выслушать, были жесткими. Они сводились к немедленной встрече с представителями Красного Креста, советского и афганских посольств, в возвращении похищенного Абдулло, изнасилованного курсантами. Кроме того, Рахматулло пришлось выслушать обвинения и в свой адрес, по поводу его санкции на физическое уничтожение пленных шурави, а также прямую угрозу, которая его просто шокировала — если требования не будут выполнены — склад с оружием и боеприпасами, будет взорван.

Пообещав передать все требования своему Пешеварскому начальству, Рахматулло сообщил, что ответ шурави получат через час. А до этого времени просил не предпринимать никаких радикальных мер. Николай согласился, но предупредил, что если кто из моджахедов будет приближаться к захваченным объектам, будет открыт огонь на поражение.

— Жирный курдюк! — прорычал Рахматулло, выхватывая из кобуры пистолет и тыкая им прямо в лицо Абдурахмона. — Это ты линялый ишак допустил, что твои недоумки — извращенцы изнасиловали Абдулло, а сейчас мне расхлебывать все это?! — И собрав всю ненависть и презрение к стоящему перед ним человеку, скрежеща от ярости зубами, с силой ударил того в зубы.

— Уведите этого шакала в подвал и закройте. Пусть ждет решения Раббани. Что он скажет, то и будет. И немедленно освободите Абдулло. Пусть идет к шурави. — Бросил Рахматулло стоящим рядом моджахедам, и, не оглядываясь, вышел из мечети.

Постояв какое-то время в раздумье, он подошел к «тойоте» и попросил ожидавшего там водителя, передать ему лежащую в «бардачке» портативную рацию «уоки-токи».

Раббани ответил сразу. Не дожидаясь, что доложит ему Рахматулло, он сразу поинтересовался, что за стрельба была в лагере, о которой ему только что сообщили из полка Халеда ибн Валеда.

Рахматулло пришлось все подробно доложить. Сообщил он и о предполагаемой причине восстания — изнасиловании моджахедами одного из шурави, возложив всю вину происшедшего, на начальника охраны Абдурахмона. Однако благоразумно умолчал, что к восстанию пленных могли подтолкнуть и ставшие им известными планы администрации лагеря о возможности их физического устранения. В утечке этой информации могли обвинить только его. Не забыл он спросить и о дальнейшей судьбе Абдурахмона, напомнив при этом, что причиной всего случившегося, могла стать безмозглая работа начальника охраны по контрразведывательному обеспечению лагеря.

Раббани был взбешен. Он приказал потребовать от шурави немедленного прекращения сопротивления, без всяких обещаний по выполнению их требований. В случае отказа приказал всех уничтожить. Но, узнав, что в распоряжении Рахматулло всего трое вооруженных моджахедов, он задумался, и через какое-то время сказал, что максимум через час, к нему на помощь придет полк Халеда ибн Валеда.

— Нужно немедленно нейтрализовать восставших. Ты понимаешь, Рахматулло, что может быть, когда мировая общественность узнает, что под прикрытием лагерей беженцев в Пакистане, мы создали концлагеря для пленных шурави? Этого нельзя допустить! А Абдурахмон пусть искупает свою вину. Как? Это уж ты решай сам. Все. — Подвел черту Раббани. — Я немедленно выезжаю в полк Халеда ибн Валеда.


Над лагерем повисла тишина. Николай, который сразу после разговора с Рахматулло, перебрался на крышу склада, находился рядом с Виктором, и осматривал через бинокль, окружающую местность. Федоров с Трукшиным принесли со склада два бинокля и два прибора ночного видения. Принесли они и набитый галетами вещмешок, обнаруженный ими в подсобном помещении заведующего складом Ахмата и которые сейчас с хрустом поглощались ребятами.

Николай уже рассказал другу о состоявшемся разговоре с заместителем коменданта лагеря, и теперь, время от времени, доставая из кармана доставшиеся ему от душмана часы, смотрел, когда наступит обещанное время, и Рахматулло сообщит о принятом решении. Однако прошел час, пошел второй, но со стороны моджахедов не наблюдалось никакого движения.

Вдруг он оживился.

— Витя, — толкнул он друга в бок, — смотри, кто-то бежит в нашу сторону.

Виктор поднес к глазам висевший на груди бинокль. Какое-то время вглядывался, затем с радостным криком: «Да это, Юрка! Отпустили таки его духи!» — бросился к краю крыши.

— Юрка! — крикнул он. — Быстрее на ту сторону склада. Там лестница. — И поймав взгляд Федорова, попросил: «Помоги Юрке подняться».

Уединившись с Юркой, Николай с Виктором дотошно расспросили его, что с теми, кто оставался в тюрьме, произошло. Сбиваясь от волнения, которое пришлось пережить, Юрка рассказал, что их с Азидом, включая пришедшего в себя охранника, освободили моджахеды. Когда началась стрельба, один моджахед был убит. О том, что они в тюрьме, а остальные, захватив склад, КПП и административное здание, готовятся к обороне, моджахедам сообщил Исломутдин. Из начальства там Рахматулло и Абдурахмон. С ними еще трое моджахедов из постоянного состава. Все пятеро вооружены. Вооружены ли моджахеды — курсанты, ему не известно. Он слышал разговор охранников, которые называли курсантов трусливыми ишаками, спрятавшимися по норам. Больше ничего он сообщить не может. Он до того, как его отпустили, сидел в яме вместе с Азидом и Исломутдином. Исломутдин был избит и, похоже, сошел с ума. Он все время, то хохочет, то плачет. Нет, их с Азидом, не трогали.

Определив Юрку помогать ребятам, набивать патронами магазины для автоматов, Николай с Виктором снова приступили к осмотру местности, выдвигая предположения, откуда полезут на них моджахеды. В том, что они скоро полезут, сомнения не было. Тот час, по истечении которого Рахматулло обещал сообщить решение, давно прошел. Было предельно ясно, что требования их проигнорированы, и нужно ждать кровавой развязки.

— Полезут они наверняка со стороны лощины, той, которая тянется сразу за лагерем беженцев, — с уверенностью определил Николай.

— С чего ты взял? — с недоверием спросил Виктор. — А что, со стороны плаца не полезут? Полезут и оттуда. Но им, я имею в виду, моджахедов полка Халеда ибн Валида, чтобы пройти к плацу, нужно преодолеть минные поля, которые накиданы вокруг лагеря. К нам, Витя, безопасны для них только два пути: первый — дорога идущая к КПП, которая заблокирована Моммадом и его сорбозами, и второй — со стороны лагеря беженцев, который перекроем мы.

— Да-а, — протянул неопределенно Виктор, похоже, духи были правы, устанавливая пулемет в эту сторону.

— Слушай, Коля, — неожиданно спросил он. — Может это для нас последний вечер, последняя ночь. Ты, наконец-то можешь сказать кто ты на самом деле? Неужели ты думаешь, я поверю, что простой вольняга — шофер, так хорошо знает все премудрости военного дела?

— Надо же, — хохотнул Николай, — поймал таки, ну прямо на мякине. Бывший я, Витя, прапор. Спецназовец. И в Афгане уже второй раз. Первый раз был здесь с декабря 79-го по февраль 80 — го…

— Начинал, значит…

— Точно. Начинал…. Ну, а потом, влип в большую неприятность. Избил своего командира, который без разведки повел нас в кишлак. Хотя я его и останавливал, не послушал. Упертой был, сволочью. Нет и все…. Там всех и положили. Остались в живых я, он, да еще один боец. А потом военный трибунал. Меня судили за то, что избил старлея. Его за то, что погубил десантно-шрурмовой взвод. За меня заступился контрик, хороший мужик, — улыбнулся Николай, — а то был бы сейчас где — нибудь на лесоповале. А так просто разжаловали и уволили. Спасибо орден Красной Звезды, не отобрали. Приехав, домой, не мог найти себе места. Все снился Афган, и ребята, которых там потерял. Я в военкомате всем надоел. Не можем призвать и все. Ты уволен по статье…. Потом, все-таки, пошли навстречу. Облвоенком, бывший афганец, предложил завербоваться вольнонаемным водителем, благо имею права первого класса…. Вот так, Витя, рядовой запаса и оказался снова в Афгане…. А судьба этого гада меня не волновала и не волнует. Правда, слышал, что не засудили его, а просто перевели в Союз. Кто-то, говорили, за него заступился.

— Понятно, — коротко ответил Виктор, и замолчал.

Замолчал и Николай. Он грустно улыбнулся, вспомнив свою беседу с тем сотрудником особого отдела.

Тогда Николай лежал на кровати в казарме комендантского взвода, в ожидании решения своей судьбы. Их тогда всех троих на вертушке доставили в Ташкент. Он уже был у следователей военной прокуратуры, которым по нескольку раз давал одни и те же показания. На него и кричали, и угрожали…. Спасибо сержанту Федьке Болдыреву, единственному оставшемуся в живых свидетелю, который, к счастью слышал, сначала, разговор, а потом видел и его потасовку с командиром взвода.

Николай все чаще стал задумываться о том, как устроен мир: Человек рождается, растет, к чему стремится. Наживает друзей, а больше врагов. Кто-то для кажущейся выгоды ловчит, кто-то кого-то предает…. И вдруг, все исчезает…. И не понятно, для чего, все-таки живет человек. Разве для того, чтобы творить зло, убивать себе подобных, причинять им боль обиды? И он не соглашался с этим.

Его поднял с кровати дневальный.

— Старший прапорщик Семченко есть?

— Есть, — отозвался Николай, садясь. — А в чем дело?

— К майору Хромову! — сказал солдат и повернулся к выходу.

— Эй! Подожди! — торопливо остановил его Николай, спрыгнув на пол. — Где мне искать его?

— Где, где…. В штабе, естественно.

— А кто он? Я тут недавно… — извиняющимся тоном спросил Николай.

— Сотрудник Особого отдела. — Ответил солдат с усмешкой. — Как войдете, прямо по коридору последняя дверь с левой стороны.

Николай торопливо натянул сапоги, надел бушлат, шапку, также торопливо вынырнул из палатки и зашагал в сторону комендатуры. Перед входом остановился, чтобы вытереть с лица выступивший пот.

Узнав к кому, он идет, часовой попросил подождать, и связался с кем-то по телефону. Затем, критически окинув взглядом не первой свежести форму Николая, разрешил пройти.

Найдя нужную дверь, Николай постучал.

— Входите, Николай Степанович, — отозвался голос из-за двери.

Николай, удивленный обращением к нему по имени отчеству, чего не было в военной прокуратуре, на мгновение замешкался, и только потом вошел в кабинет.

— Товарищ майор, старший прапорщик Семченко по вашему приказанию прибыл, отрапортовал Николай сидевшему за столом майору лет сорока, с живым и приветливым лицом.

— Здравствуйте, здравствуйте, Николай Степанович, — дружелюбно ответил тот.

— Пожалуйста, присаживайтесь. К сожалению, я не мог с вами раньше познакомиться, только вчера вернулся из командировки.

— Как вы устроились? — заботливо поинтересовался особист.

— Нормально, — машинально ответил Николай, не понимая, к чему такое предисловие.

— Раньше не приходилось иметь дела с Особым отделом?

— Да нет, — Николай пожал плечами.

— Так, так… — удовлетворенно кивнул особист, и незаметно перешел к разговору о его родителях, других родственниках, службе в армии, а потом и к трагедии последнего боя.

— Николай, удивляясь, что его никто не прерывает, не кричит и не угрожает, как это было в военной прокуратуре, теперь уже спокойно, все рассказал, и о споре со своим командиром, которому безуспешно пытался доказать, что нужно сначала в кишлак направить разведку. О трагедии, которая постигла взвод, который попал под кинжальный огонь засады моджахедов. О том, как набил морду старлею, из-за упрямства и самоуверенности которого погиб взвод…

Майор также дружелюбно попросил Николая, все что рассказал, изложить письменно, в форме объяснительной. Потом, пристально посмотрев в его глаза, задумчиво произнес:

— Удивляюсь тебе, прапорщик, как ты, мастер спорта по восточным единоборствам, обошелся с этим подонком, ну, как бы это сказать….деликатно, что ли. Ну ладно, я все доложу своему начальнику, а он уже командующему. Но не надейся, что все с тобой может гладко пройти. У твоего старлея, оказывается родной дядя большой начальник в Генштабе…

Очнулся от толчка в бок Виктора.

— Слышишь? — кивнул тот в сторону идущей километрах в трех от лагеря автотрассы. Оттуда доносился гул моторов.

— Колонна идет, — прокомментировал он, протягивая бинокль Николаю. — Бэтээры и грузовики…

— Личная гвардия самого Раббани, — уточнил Николай. Давай готовься к встрече. Я на КПП к Моммаду. Колонна идет прямо на него. Завьялов! — крикнул он, оборачиваясь, — иди сюда.

— Вот что, Ваня. Спустишься с Колей на склад, — кивнул он на стоящего рядом Федорова. Он проведет тебя к телефону. Будешь сидеть за столом, и ждать моего звонка. Понял?

— Понял, — кивнул тот и покосился на Федорова, который закидывал за спину автомат.

— А мне автомат брать? — спросил он Николая.

— А ты, как думал, — ответил за Николая Виктор. — Забыл, что снова на войне?


Сумерки мягко переходили, в светлую ночь. Неизвестно откуда выплывшая луна ярким диском повисла над лагерем. Разбросанные вокруг нее огромные звезды нависали над землей так низко, что казалось, подними руку, и ты дотронешься до них.

Николая раньше, когда он только прибыл в Афганистан, сначала удивляла такая близость небесных светил, но потом привык. И теперь, когда, пригнувшись, бежал в сторону КПП, он радовался этим светилам, которые помогали им, предупреждая от внезапного нападения духов.

А я рискнул тебе позвонить на склад, — напряженной улыбкой встретил его Моммад. — Ответили, что ты уже побежал ко мне.

— Да, как увидели колонну, так сразу рванул к тебе. Мы с Виктором так и предполагали, что они пойдут на тебя. — Он поднял бинокль и посмотрел на дорогу, откуда доносился гул. Если колонна была видна хорошо с крыши склада, то отсюда ее не было пока видно, хотя благодаря небесным светилам дорога и окружающая местность бала, как на ладони. Виден был только колючий кустарник, тянущийся вдоль дороги.

— Я давно хотел тебя спросить, что это за колючки растут вдоль дороги? Я еще по Афгану их помню, но вот названия так и не узнал, — спросил он, не отрывая от глаз бинокля.

— Арча, они называются. Хороший, кстати, кустарник. Если положишь туда мясо, не протухнет. У нас, в Афганистане, пастухи так и делают. И мясо сохраняется, не нужен холодильник, и шакал не залезет — колючки очень острые…

— Вот я это и хотел услышать. Значит, духи через них не пролезут?

— Почему не пролезут? Могут и пролезти, только сначала нужно его напалмом спалить. А пока он защищает нас.

— А вот и наша колонна, — усмехнулся Николай, протягивая бинокль Моммаду. — Из-за бугра выплыла…

— Коля, смотри, бэтээр остановился.

— Вижу, — Николай и без бинокля видел, как метрах в двухстах, передний бэтээр остановился. Из верхнего люка вылез моджахед и спрыгнул на землю. Он поднял над головой белую тряпку и, размахивая ею, медленно зашагал в сторону КПП.

— Парламентер, — выдохнул Николай, поднимаясь на ноги, — и передовая автомат Моммаду, сказал: «Нужно идти. В случае чего, прикрой. — И бросив взгляд на кустарник, с сожалением произнес, — если бы не колючки, какая бы засада была…».

— Обижаешь, Коля, — именно там и главная наша засада. Колонна стоит как раз напротив ее.

— Ну, Моммад, — восхищенно покачал головой Николай, ну хитрец, А говорил колючки, шакал не пролезет.

— Духи думают, как и ты, поэтому и не боятся засады, — засмеялся в ответ Моммад, и мысленно добавил вслед выходящему на дорогу другу, — да поможет тебе аллах….

Николай остановился метрах в пяти от парламентера. Перед ним стоял в типичной полувоенной одежде моджахеда, молодой, примерно его возраста и довольно крепкого телосложения, человек. Симпатичное заросшее курчавой русой бородой лицо, под ярким лунным светом, было блеклым и напоминало лицо покойника.

— Мне нужен Абдурахмон, — произнес парламентер.

Говорил он на дари безукоризненно, но все же в этих трех произнесенных им словах, Николай уловил легкий акцент.

— Интересно, кто он? Нуристанец? Нет. У нуристанца не может быть акцента. Американский советник? Вряд ли…. Духи не посмеют рисковать жизнями своих покровителей. Тогда значит наш…. Сукин сын, — подумал Николай, а вслух произнес:

— В лагере два Абдурахмона, какой нужен.

— Шурави….

— Понятно. Абдурахмон, он же шурави, это я. А ты, по всей вероятности, представляешь личную гвардию самого Раббани? Я не ошибся?

— Нет, не ошибся…. Да, я полевой командир из полка святого Халеда ибн Валида, и уполномочен вести переговоры с тобой самим Раббани.

— Мы свои требования изложили Рахматулло, и я уверен, он их давно передал Раббани. Мы ждем их выполнения, — сухо изложил свою позицию Николай.

— Вот, что, Абдурахмон, — также сухо ответил парламентер. — Мне приказано передать то, что приказал передать Раббани. И ни слова больше, и ни слова меньше. Раббани требует немедленно сложить оружие и, подняв руки, выйти всем на плац. Он обещает сохранить ваши жизни. Моджахеды, которые надругались над вашим товарищем, будут наказаны по законам шариата. В случае отказа выполнить эти требования, вы все будете уничтожены. А кто уцелеет, тот горько об этом будет жалеть…

— Мы от своих требований не отступим. И пугать нас не нужно. Мы воевать умеем. И не забывайте, склад под завязку набит боеприпасами, в том числе зенитными комплексами, минами, гранатами. Я не говорю уже о ящиках с пластидом. Пусть Раббани подумает, что останется от его личной гвардии, когда все это взлетит на воздух. А за нас беспокоиться не надо. Терять нам нечего. Ваш Раббани уже давно решил избавиться от шурави. Так что пусть не врет, что обещает сохранить нам жизни. — Довольно жестким и резким тоном, подвел черту переговорам Николай.

— Понятно, — коротко ответил моджахед, и круто повернувшись быстрым шагом, зашагал к бэтээру.

— Кем ты был в советской армии!? — крикнул ему вдогонку по-русски Николай.

— Какое это имеет значение для покойника — также по-русски не оборачиваясь, ответил тот, убыстряя шаг.

— Подлюка, — в сердцах выругался Николай, и почти бегом, устремился к КПП, где его ждал Моммад.

Он коротко пересказал другу о переговорах, и попросил быть готовым к бою.

Откуда ему было знать, что этот парламентер, служивший когда-то сержантом в одной из советских частей под Чарикаром, и носивший фамилию Махонин. Он был одним из тех, кто добровольно перешел на сторону моджахедов, принял ислам и, взяв снова в руки оружие, активно участвовал в боевых действиях теперь уже против вчерашних своих товарищей.

Их жестокость по отношению к своим соотечественникам, поражала порой даже откровенных садистов из числа моджахедов. Многие из них благодаря этому, становились полевыми командирами, обзаводились даже семьями…

— Мы готовы, Николай, — ответил Моммад, внимательно наблюдая, как бэтээр, пятился назад, а ствол его скорострельной пушки поворачивался в их сторону.

— Бегом в укрытие! — только успел крикнуть он, как загрохотали выстрелы, и разрывы 23 миллиметровых снарядов пробежали перед самыми воротами, и ударили в здание.

Почти одновременно с разрывами снарядов, яркая вспышка осветила придорожный кустарник, и хвостастая комета, словно молния, с грохотом впилась в борт бэтээра. По выскочившему из горящей машины экипажу и пассажирам, ударили автоматы и пулеметы сорбозов. Взметнувшееся над бэтээром пламя осветило окружающую местность, и не успевших убежать моджахедов. Николай насчитал три неподвижных тела. Парламентера среди них не было.

— Теперь уж точно, отступать некуда, — словно про себя пробормотал он и, повернувшись к Моммаду, сказал. — Я к своим ребятам, дружище. Давай сорбоза. Пусть возьмет на складе побольше выстрелов к гранатометам. Сейчас будет очень жарко…. Будет не вмоготу, сразу давайте к нам. И держи связь.

Только поднялся на крышу, стрелы трассирующих пронеслись над головой звонко, будто хлысты деревенских пастухов щелкнули над самым ухом.

— Что-то не лезут духи, и стреляют так, похоже для острастки, — глядя на редкие, лениво взлетающие над территорией лагеря осветительные ракеты и пулеметные трассы, — словно про себя проговорил Виктор, уступая Николаю место рядом с собой.

— Решают, что с нами делать. Соображают, применять или нет, тяжелую артиллерию, и авиацию. Как-никак, жалко терять то, что стоит большие деньги. Одни стингеры, что стоят, — ответил, поднимая бинокль к глазам, Николай.

— Тихо. И никакого движения. Наверное, решили ждать до утра, — он покосился на заснувшего Федорова, и дремлющего Тарутина.

— Может и так, — ответил Виктор и, отломив кусочек галеты, протянул Виктору.

Тот молча взял и засунул его в рот.

— Я вот что думаю, — сказал он, глотая пахнувшую пригоревшим хлебом кашицу. — Ты когда — нибудь загадывал, когда звезда падала с неба.

— Загадывал, — утвердительно ответил Виктор, устремив свой единственный глаз в небо. Правда, сейчас что-то не видно, чтобы они падали…. Разве что ракеты? Да и те летают в стороне.

— Это точно, — усмехнулся Николай, провожая взглядом очередную взлетевшую в небо ракету. — Остается только на них и загадывать.

— А о чем? — Виктор настороженно покосился на Николая.

— Поймав его взгляд, — Николай тихо рассмеялся. — Думаешь, крыша поехала. Нет, не поехала…. Это я просто так, чтобы не заснуть. — И вдруг оживился:

— О чем, говоришь? Да ни о чем. И так все ясно. Просто очень хотелось бы, чтобы о нас узнали на родине. Чтобы когда-нибудь вспомнили добрым словом. Были, мол, такие и сякие, и пали смертью храбрых. Чтобы не считали безвести пропавшими…. А? Как думаешь? — и снова, посмотрев на друга, теперь уже громко рассмеялся. — Точно. Решил, что Николай тронулся.

Неожиданно, где-то, совсем рядом, в районе плаца отчетливо щелкнула ракетница. Шурша, ракета понеслась вверх и с легким хлопком раскрылась в огромный яркий световой зонт, осветивший всю близлежащую местность. Все замерли, ожидая обстрела. Но вот, ракета сгорела. На несколько мгновений вокруг стало черно. Потом глаза привыкли, и Николай снова увидел перед собой напряженные лица товарищей сжимающих в руках оружие.

— Николай! — донеся из открытого люка в углу крыши голос Завьялова. — Моммад зовет тебя к телефону.

— Передай, сейчас буду! — ответил Николай. — И положив руку на плечо Виктора, тихо сказал: «Не дайте духам взять нас врасплох. Я быстро…».

Николай сразу почувствовал, что Моммад очень взволнован.

— Коля, — прерывающимся голосом сказал он, — у меня четверо убиты, и один ранен. Я вынужден был обратиться к тем, кого оставили в тюрьме. Все изъявили желание взять в руки оружие и защищаться. Нужно оружие! — закричала трубка так громко, что Николаю резко пришлось отдернуть ее от уха.

— Без проблем, дружище. Приходите и берите, сколько надо, и что надо…

Минут через пять, Моммад с сорбозами были на складе. Пока разбирали оружие и боеприпасы, он рассказал, что бойцы его погибли все от артобстрела.

— Отвыкли воевать, и потеряли чувство самосохранения, — печально улыбнулся он. А это, — он покосился на прибывших с ним сорбозов, — пополнение. Я говорил с каждым. Предупредил, если кто струсит, будет расстрелян без предупреждения. Все согласились…».

Наблюдая за очередной взлетающей ракетой, Виктор, незаметно для себя, забылся. Нечеловеческое напряжение, которое свалилось на него с товарищами, и установившаяся какая-то умиротворенная тишина, сделали свое дело. Он вдруг почувствовал, как какой-то сгусток темноты, свалил его в какую-то яму, и на жестком ее дне, задыхаясь от сырости могильного запаха, с замороженным от ужаса сердцем, услышал, как заскрежетали лопаты, и летящая сверху земля стала сыпаться ему в лицо, глаза, сковывать своей тяжестью грудь. И он, собрав последние силы, очнулся. Вокруг была ночь, тишина, нависали яркие звезды, изредка взлетали осветительные ракеты. Окончательно придя в себя увидел бодрствующего за пулеметом Кольку Федорова. Хотел посмотреть в сторону Николая, но вспомнил, что тот спустился на склад по просьбе Ваньки Завьялова.

С востока жидковато разбавленной словно кровью, наплывал рассвет. Кому-то он был нежеланным, а кому-то, желанным. Но солнце и луна жили по своим, не зависящим от людей законам. Им не было дела до того, что где-то идет война и льется кровь. Они служили не маленькой кучке людей, ведущих между собой бессмысленную войну, а всему человечеству…


Этот же нежеланный рассвет, надолго ввергнет в состояние растерянности, ярости, боязни ответа перед мировой общественностью, президента Пакистана, Зия-уль-Хака.

В 6.00 ему сообщили о восстании советских и афганских военнопленных в учебном центре моджахедов Бадабера, который расположен в пяти километрах от одноименной военной базы и одиннадцати километрах от Пешавара…

Раббани, его американские и пакистанские покровители заседали всю ночь. Придя к единому выводу, что своими силами моджахеды с восставшими не справятся, было принято решение обратиться за помощью к министру обороны Пакистана. Для усиления опасности, численность восставших была увеличена почти до полусотни человек, и была высказана обеспокоенность по поводу безопасности дислоцированной в пяти километрах военной базы, с аэродрома которой, еще в 1961 году взлетал самолет У — 2, пилотируемый американским шпионом Пауэрсом. О том, что захваченный восставшими арсенал полон оружия и боеприпасов, в том числе и дорогостоящих ракет стингер, президента умышленно не информировали.

Таким образом, добросовестно введенный в заблуждение своими подчиненными, напуганный возможностью международного скандала, Зия — уль — Хак дал распоряжение немедленно, любыми мерами, локализовать восстание. Администрация президента наложила строгий запрет на все попытки осветить этот инцидент всеми средствами массовой информации.

И так, приказ был получен. Территория учебного центра немедленно была блокирована моджахедами полка Халеда ибн Валида, танковыми и артиллерийскими подразделениями 11 армейского корпуса вооруженных сил Пакистана. В распоряжение указанных войсковых соединений были выделены две установки «Град» и звено армейских вертолетов «Белл».

Над учебным центром повисла зловещая тишина, которая неожиданно была нарушена гулом моторов.

Со стороны лагеря беженцев показались два танка. Резко притормозив перед недостроенной стеной, они, окутавшись, налетевшей ими же поднятой плотной тучей пыли, на какое-то мгновение исчезли из поля зрения восставших. И это, уже нагретое, утренним солнцем облако, медленно двинулось прямо на здание арсенала. Набив его защитникам глотки, ноздри и уши горячей пылью, оно поредело и вскоре рассеялось. Фырча приглушенными моторами, танки стояли, готовые сорваться с места в любую секунду.

Восставшие, приготовив гранатометы и все стрелковое оружие к бою, замерли в ожидании атаки. Крики атакующих они услышали еще до того, как земля содрогнулась от первых взрывов ракет и снарядов. Моджахеды шли в наступление, зная, что лагерь пуст, что восставшие засели в арсенале, держат оборону на КПП, административном здании, и уже предвкушали радость расправы над ними.

Николай посмотрел на часы. Стрелки показывали ровно 8.00.

Моджахеды наступали со стороны лагеря беженцев и со стороны плаца. Первый строй атакующих смешался. Тяжелые пулеметы били в упор, и почти каждая выпущенная пуля, достигала своей цели. Понадобилось минут пять, чтобы моджахеды поняли, что нужно менять тактику, иначе четыре пулемета восставших, выкосят их как траву. Они начали в спешке обходить арсенал со стороны мастерских, учебных классов, пытались прорваться к административному зданию и КПП, с тыла.

Однако вскоре, к своему ужасу, они поняли, что пулеметы восставших имели хороший круговой обзор, а лежащие рядом с пулеметами автоматчики, не подпуская к занятой позиции никого, давали возможность пулеметчикам быстро переносить огонь на наступавших с тыла. А оборону держат не линялые ишаки и дохлые бараны, какими атакующие представляли себе пленных, а искушенные в боевых действиях люди.

Бой шел уже около часа, и моджахеды потеряли убитыми и ранеными около пятидесяти человек. Командир полка Халеда ибн Валида Акбар, принял решение отказаться наступать в лоб. Установив сразу несколько минометов, моджахеды начали методический обстрел позиций восставших. Но было уже поздно. По их скоплениям ударили сразу же несколько гранатометов. Две установки «Град» были выведены из строя мгновенно. Танки огонь не открывали. Наступавшие знали — один удачный выстрел, и арсенал вместе с его защитниками и атакующими взлетят на воздух.

Снова возникла пауза. Моджахеды, наступавшие со стороны лагеря беженцев, отступившие туда на перегруппировку, вели себя развязно, не видевшие куска хлеба уже более полусуток, они попытались найти хоть какую-то пищу у своих соотечественников. Поднялся шум, крики. Из палаток беженцев стали выскакивать вооруженные автоматами и винтовками люди. Моджахеды растерялись. Вести бой, да еще с беженцами, это совсем не входило в их планы, тем более что последствия могли быть непредсказуемы. Гордые пуштуны, населявшие лагерь беженцев, традиционно не доверявшие таджикам и узбекам, из которых был сформирован полк Халеда ибн Валида, по-хорошему попросили моджахедов покинуть лагерь. Крики продолжались еще минут десять, пока мародеры не ушли. А вскоре поступила новая команда начать штурм учебного центра.

В небе, со стороны северо-востока росли, быстро увеличиваясь несколько точек. Виктор быстро поднял к глазам бинокль. Посмотрев в сторону точек, на глазах превратившихся в два десантных и один тактический вертолета, недобро усмехнулся. Он уже понял, что бой вступают регулярные пакистанские войска.

Вертолеты приземлились метрах в двухстах от лагеря. И уже невооруженным взглядом было видно, как из них высыпали до полуроты краповых беретов.

— Похоже, спецназ, — прокомментировал находящийся рядом с Виктором Трукшин, и полушутливо добавил, — ничего мы и с ним воевать могем.

Внезапно раздавшийся невдалеке орудийный выстрел, и почти сразу разрыв снаряда рядом с мастерскими, где оборону держали Недавибаба Петров и Волошин. К ним, с гранатометом и выстрелами недавно перебрался и Николай.

— Базука бьет, — подал голос Федоров, услышав, знакомый, как будто усиленный в несколько раз, похожий на треск сухого дерева, выстрел.

— Готовьтесь, мужики. Сейчас снова пойдут. — И подтолкнув в бок лежащего за пулеметом Трукшина, прохрипел внезапно осипшим голосом: «У лагеря беженцев группируются, видишь?».

— Вижу, Витя, вижу, ответил тот, деловито поправляя пулеметную ленту.

Атакующие были уже метрах в ста, когда Виктор крикнул: «Давай!».

Пулемет будто заплясал в руках Федорова. Он что-то кричал. Из перекошенного яростью рта прорывались потоки отборнейшего русского мата. Чуть левее из пулемета бил Виктор. Он прикрывал от наступавших моджахедов левый фланг. Рядом стрелял из автомата Федоров.

— Твою мать! Пулемет быстро греется! — прокричал Трукшин, берясь за автомат.

Эрэсы и мины рвались повсюду. Со стороны обороны афганских братьев доносились разрывы орудийных снарядов.

Частая пулеметная и автоматная стрельба в вперемежку с криками, неслась со стороны мастерских, обороняемых Недавибабой, Николаем, Петровым и Волошиным.


Снова завизжали эрэсы. Ну, началось… — пробормотал Николай, покосившись на Недавибабу, деловито устанавливающего пулемет на подоконнике. Только успел произнести эту фразу, как перед дверями, в проеме которых он лежал с пулеметом, со страшным грохотом вспыхнула ослепительная вспышка. Николая отбросило на лежащего чуть в стороне, Петрова.

— Кажется, цел, — Николай ощупал себя руками, и посмотрел на Петрова.

Очумевший Петров безуспешно пытался подняться, ничего не видя из-за оранжевой пелены в глазах и не слыша из-за звона в ушах. Он принялся яростно трясти головой, и протирать глаза. Взрывная волна почему-то прошлась в основном по нему. Придя в себя, он деловито перевернул сдвоенный магазин, и, пристроившись рядом с Николаем, который уже стрелял короткими очередями из пулемета, стал ловить в прицел мечущиеся фигуры моджахедов.

Они — это четверо советских солдат, по воле злого рока, попавшие в плен, так же, как и их друзья, защищавшие арсенал, так же, как и их афганские побратимы, — стояли насмерть. Они стреляли, швыряли гранаты, снова стреляли, сосредоточившись только на одном — доказать моджахедам, что воюют они за свою свободу, за свою жизнь, и требования их должны быть выполнены. Ни у кого из них не возникало и мысли сдаться. Близкая реальность смерти давно уже никого не волновала.

Взрыв мины ударил в самый козырек крыши. Со страшным визгом пролетели осколки.

Полулежа, зажмурившись, на грани потери сознания, сквозь непрерывный звон Виктор услышал какой-то неприятный вой. С трудом, открыв глаза, он понял — воет Трукшин, который сидел, и медленно раскачиваясь из стороны в сторону, смотрел диким взглядом на свою левую руку. Увидев ее, Виктор зажмурился. Рука Сашки Трукшина вместо кисти оканчивалась красно — бело — черным месивом. Испытывая огромное желание снова зажмуриться и заткнуть уши, Виктор приподнялся и, нащупав рукой в вещмешке, принесенном еще вчера со склада, медпакет, разорвал рукав и воткнул укол в предплечье Трукшина. При мысли о том, что придется перевязывать то, что раньше было кистью, Виктору стало не посебе. Но поборов себя, он сообразил, что руку Сашки надо лишь туго перетянуть жгутом, предварительно забинтовав культю.

— Спускайся на склад, Саша, — пробормотал едва слышно Виктор. — Пошли сюда Завьялова. Не хрен сидеть ему у телефона. Пусть тащит сюда пулемет, для Кольки, — кивнул он на беспрерывно стрелявшего из автомата Федорова, — и патронов к автоматам. Мало уже их осталось, — сказал он, заглядывая в цинковую коробку.

Уже лежа за пулеметом, он повернулся назад. Трукшин, поддерживая левую руку, с трудом, на правом боку, перемещался в сторону люка.

Духи полезли снова. Краповых беретов среди них не было. — Атакуют Моммада, — решил Виктор. Со стороны КПП и административного здания, обзор которых был закрыт зданием продуктового склада, доносились яростные крики, взрывы гранат и треск автоматического оружия.

— Держатся, братья — афганцы, с каким-то безразличием подумал Виктор, ловя в прицел очередного духа.

Он бил короткими очередями, время, от времени оглядываясь в сторону люка, из которого должен появиться Ванька Завьялов. Наконец тот появился. Увидев, как тот семенит согнувший под тяжестью пулемета и коробкой с патронами, Виктор, чертыхнувшись, закричал что есть мочи: «Ползком, дурак! Ползком!»

— Какого хрена! Тебе что, жить надоело! — прикрикнул он на упавшего рядом Завьялова. Пристрелят как куропатку…. Колька, — окликнул он Федорова, — бери пулемет, патроны, а автомат отдай Завьялову.

— Вот это дело, — любовно оглаживая пахнувший смазкой ствол пулемета, — улыбнулся Федоров, подмигивая Завьялову, — теперь повоюем.


Николай с гулким сердцем бежал в сторону арсенала, и невольно ждал знакомого уже не раз, тяжелого удара пули или осколка. За ним бежал Волошин. Моджахеды их сразу заметили, и перенесли огонь на них. Они бежали на арсенал за патронами, которых на позиции Недавибабы почти не осталось. Вот и в магазине автомата, который был в его правой руке, осталось их не более десятка. Столько же и в автомате Волошина. А что эти двадцать патронов на двоих, когда духов, сколько их не бей, кажется, сколько было, столько и есть.

Оглянувшись, увидел, что Волошин лежит, в какой-то неестественной позе. Автомат валяется далеко в стороне. Пригнувшись, зигзагами побежал в его сторону.

— Ты что, Игорек? Куда тебя? — он упал рядом с Волошиным.

— Да вот, Коля, — виновато улыбнулся тот, — не повезло…. А ребята там ждут патроны. — Он попытался снова улыбнуться, но только дернулся и затих. В уголках его глаз, поблескивали слезинки. Только теперь Николай обратил внимание, что из развороченного осколком живота Волошина, дымящимся клубком, вываливаются внутренности. Он перетянул его тело под стену склада, закинул его автомат за спину. До стены Волошин не добежал всего два метра.

Николай пробежал взглядом лестницу. Мысленно похвалил ребят, которые развесили на ней найденные, на складе жестянки. Какая ни есть, но сигнализация. Как ни старайся аккуратно взбираться — обязательно заденешь. А задел, жди сверху автоматную очередь или гранату. Решив не искушать судьбу, несколько раз свистнул.

Как удалось услышать Федорову свист, сквозь такой грохот автоматных и пулеметных очередей, он едва ли мог объяснить. Возможно звуковая тональность другая. Тем не менее, свист он услышал. Он оглянулся на Виктора, но тот сосредоточенно стрелял из автомата, куда-то в сторону плаца. Замахаев бил короткими очередями по проходу между тюрьмой и продуктовым складом. Свист донесся снова, теперь уже более явственно. Он подполз к бордюру крыши, сжимая в руке гранату. Ожидая увидеть там притаившихся духов, осторожно посмотрел вниз. У лестницы никого не было. Повел глазами в сторону, увидел сидевшего на корточках и смотревшего вверх Николая.

— Свои! — крикнул тот, увидев торчащую из-за бордюра лохматую голову Федорова. — Прикрой, пока буду подниматься!

Перевалив через бордюр, Николай сразу пополз к Виктору. Тот не удивился, увидев друга.

— Патроны кончаются, — вытирая пот с лица, выдохнул Николай. — Возьму сколько могу, и снова назад, а потом сюда. Там уже не вмоготу держаться.

— Один много не унесешь, возьми с собой Юрку Фомина. Он там внизу, снаряжает магазины.

— Да нет. С него толку, как с козла молока. Только мешать будет. Лучше будет, если выпустит меня со склада через двери. А был я не один, — Николай сплюнул набившуюся в рот пыль. — Волошин там, внизу под стеной. Осколком живот разворотило…

— А у нас Сашку тяжело ранило. Левую кисть, как топором….

— Я и то смотрю, что-то Трукшина не видно… Жалко парня… Немного помолчав, он тяжело вздохнул, провел рукой Виктора по плечу и, придерживая автомат, ужом пополз к люку. Автомат Волошина остался лежать рядом с Виктором.


Начиналась вторая половина дня. С выцветшего от жары неба ярко и безмятежно светило солнце. А на душе у Виктора темно. Будто меч из дурного сна, жестоко отсек прошлое, и грубо откинул его куда-то в небытие. Одно только сегодняшнее утро и продолжение его — знойный, пропахший пороховой гарью, день. Он каждой клеточкой ощущал трагичность положения, в котором они все оказались. А где-то там, далеко-далеко, виднелся недосягаемый вчерашний день с его несбывшимися надеждами и желаниями.

Неожиданно появившаяся пара вертолетов, сделала круг над плацем и пошла, штурмовать обороняемые Моммадом и его сорбозами КПП и административное здание.

— Похоже, спецназ с братьями — афганцами ни хрена справиться не может. Ай да, Моммад, — очнувшись, словно ото сна, мысленно похвалил Виктор афганских друзей, провожая взглядом вертолеты. — А нас боятся бомбить. Знают, суки, что могут взлететь и они на воздух…

Вскоре все пространство над позицией Моммада заволокло черно-серыми клубами дыма и пыли. Сделав еще пару заходов, вертолеты улетели. В наступление снова пошел пакистанский спецназ.

Атакующие были уже метрах в ста, когда Моммад дал команду открыть огонь. Спецназ залег, И сразу же ударили безоткатные орудия. Перед самым бруствером, которым служили мешки с песком, и за которыми лежали оставшиеся в живых сорбозы, строчкой пробежали фонтанчики вздыбленной пулями земли и всплески огня и дыма от разрывающихся снарядов. Повсюду порхала смерть летающих вокруг пуль и осколков. Вот поник головой один сорбоз, вот дернулся и затих другой. Вот третий, стоит на коленях, и, поводя вокруг бессмысленными глазами, пытается затолкнуть назад вываливающиеся из развороченного живота кишки. Это последнее что, наверное, и запомнил в своей жизни Моммад…. Потом яркая вспышка…. И…. Все…

Стрельба в стороне КПП прекратилась. Доносились только одиночные выстрелы.

— Добивают! — подумал Виктор, ловя себя на мысли, что у него уже нет никакого ни к кому сострадания….

— Как бы Мишка меня за духа не принял, — лихорадочно думал Николай, чувствуя, как больно бьет по спине, набитый патронами и гранатами вещмешок. Он бежал зигзагами, пригнувшись к земле, не думая, что единственное попадание пули в мешок, и он превратится в кровавый бифштекс.

Едва не споткнувшись о тело душмана, он перескочил через труп другого и, наконец, оказался прямо перед Мишкой. Сняв вещмешок, он только успел показать на него, как автоматные очереди ударили из-за угла здания напротив. Пули бились в глиняную стену, поднимая сухую, колючую пыль.

Достав из вещмешка гранату, Николай, выглянув на мгновение в проем двери, метнул ее в сторону стреляющего из-за угла духа. Грохнул взрыв. Послышались крики, и все стихло.

— Чего один, где Волошин? Там остался? — спросил Михаил, доставая из вещмешка спаренные изолентой магазины и гранаты.

— Нет, — нахмурился Николай, — вставляя новый магазин в автомат. — Осколком в живот…

— Ранило?

— Нет, совсем…. А Васька где?

— Вон там, под стеной лежит, — хмуро кивнул Михаил в угол помещения, где за токарным станком, у стены, лежало тело Петрова.

— Да-а, — Николай тяжело вздохнул. Значит, судьба. Вместе в плен…. Вместе и погибли. Похоже, что и Моммада с сорбозами разбили. Когда бежал сюда, видел, как пара вертолетов утюжила нурсами его позицию. Пора перебираться к Виктору. Там ему тоже тяжко…. Здесь нам делать уже нечего.

— Как скажешь, — безразлично кивнул Михаил, протягивая пару гранат Николаю. Затем, забросив вещмешок с оставшимися магазинами и гранатами за спину, добавил: «Я готов».


Совещание проходило на окраине военной базы Бадабера, в довольно скромном кабинете командира полка святого Халеда ибн Валида, Акбара, который в настоящее время со своим полком осаждал учебный центр. На совещании присутствовали Раббани, руководитель северо-восточного управления службы безопасности Пакистана полковник Акахмед, представитель иностранных дел Пакистана Али Хан, и представитель посольства США в Пакистане, представившийся Джексоном.

Совещание открыл Али Хан. Зная закулисные связи Раббани с нынешним режимом Ирана, Али Хан, не скрывая своего неприязненного отношения к нему, прямо обвинил того в злоупотреблении доверием правительства Пакистана, которое, пойдя на его просьбы, разрешило на своей территории организовать учебные центры моджахедов. Он в жесткой форме обвинил Раббани, что тот, в тайне от властей, допустил пребывание в этих лагерях русских пленных, издевательства над которыми, со стороны моджахедов и послужили причиной восстания. Он призвал Раббани принять незамедлительные меры, по локализации восстания, ибо дальнейшее сопротивление русских, может стать известным мировой общественности.

— Я думаю, господин богослов, — подвел черту Али Хан, с издевкой подчеркивая богословское образование Раббани, — что вы сделаете правильный вывод, и молите аллаха, чтобы этот инцидент не стал известен мировой общественности.

Али Хан, который являлся ярым приверженцем другого лидера альянса — Хекматиара, хотел высказать Раббани много неприятных слов, но, помня инструктаж своего руководства, что американцы не заинтересованы терять Раббани, как перспективного союзника, промолчал.

Ему было хорошо известно, что Раббани бывший профессор богословия Кабульского университета, а возглавляемая им ИОА — Исламское Общество Афганистана — одна из наиболее влиятельных партий альянса, представляющего интересы северных провинций Афганистана. Ему также было известно мнение американцев, что Раббани, хотя и фундаменталист, но фундаменталист гораздо умереннее, чем пользующийся его покровительством 34-летний Хекматиар — лидер ИПА (Исламская Партия Афганистана), о зверствах моджахедах которого на территории Афганистана, к сожалению, довольно часто пишут средства массовой информации. Поэтому определенные круги США и считают, что Раббани наиболее компромиссная фигура в предстоящих переговорах с действующим режимом Афганистана, и вполне мог бы стать лидером всей оппозиции. Министерство иностранных дел Пакистана и, конечно же, руководитель департамента по делам беженцев Афганистана Али Хан, не могли не знать, что кандидатура Раббани, по мнению американцев, в той или иной степени может устроить и оба крыла альянса и его западных союзников. Но было одно «но», о котором Али Хан прекрасно знал: Раббани — таджик, представитель этнического меньшинства. Поэтому у него оставалась, хотя и маленькая, но надежда, что лидеры пуштунских племен, составляющих более половины населения Афганистана, едва ли с этим согласятся. Но надежда к его глубокому сожалению, не оправдалась. Пройдет совсем немного времени и Раббани станет не только лидером оппозиции, но и президентом Афганистана…

— У меня есть для вас совет, мистер Раббани. Можете прислушаться к нему, или просто проигнорировать, — поднялся со стула представитель американского посольства Джексон.

— Вы должны лично пойти на переговоры с русскими. Пообещайте им, наконец, встречу с представителями Красного Креста….

— Но тогда вся мировая общественность узнает….

— Не беспокойтесь, господин Раббани, — перебил его Джексон, — скажете, что через тридцать минут эти представители будут. У этих людей будут и соответствующие документы, в подлинности которых не усомнится ни один эксперт.

— Но я уже дал команду, — Раббани посмотрел на командира полка личной гвардии Акбара, — начать завершающий этап операции с применением тяжелой артиллерии.

— Операцию нужно немедленно приостановить, — подал голос полковник Акахмед. — А в отношении использования артиллерии… — то вы, господин Раббани, погорячились. Вы, вероятно, забыли, что мы уже с вами обсуждали этот вопрос. Вы же прекрасно знаете, что находится на складе. Там, наряду с оружием, масса боеприпасов. А о складе, который находится рядом, где хранятся противотанковые и противопехотные мины? О них забыли? Достаточно одного разрыва на складе артиллерийского снаряда, как боеприпасы детонируют и последующий взрыв, вызывает детонацию склада с минами. Вы подумали о катастрофе, которая последует за этим? Но, слава всевышнему, — Акахмед, закатил глаза ко лбу, — использование артиллерии, в том числе танковых орудий, мы запретили.

Акахмед многое знал о прошлой и настоящей жизни это «богослова», в кавычках. Ему было давно известно, что в моральном отношении этот человек далеко не идеал, прячущий свои порочные дела за личиной «защитника ислама». Его растленность берет начало еще с юношеских лет, когда он сошелся с семьей, богатого куца Керим Бая, известного своей растленностью всему Кабулу. В доме Керим Бая устраивались оргии, которые завершались насилием над малолетними девочками.

Известно Акахмеду было и то, что, обосновавшись в Пакистане в роли лидера ИОА, Раббани занялся торговлей наркотиками и является одним из крупнейших поставщиков опиума и героина в мусульманские страны. Прекрасно Акахмеду было известно, что этот «богослов», для функционирования своего тайного синдиката используя фонды и организационную структуру ИОА, беззастенчиво присваивает крупные суммы, предназначенные для оказания помощи афганским беженцам. В районах Дара — Адам — Хель и Черат в Пакистане действуют подпольные лаборатории по переработке опиума. Им создана сеть агентов для контрабанды наркотиков за рубеж, и что основными перевалочными пунктами являются Карачи и Кветта. Для пакистанских жителей, где расположены лагеря афганских беженцев, не является секретом, что более трети засылаемых в Афганистан боевиков Раббани — хронические наркоманы, которым поручаются самые изуверские задания.

Зная «потустороннюю» жизнь этого «богослова», Акахмед давно мог бы мог его уничтожить. Но было большое «Но»… — он был с ним в доле…

— Извините, мистер Акахмед, что я перебиваю вас. Я просто хотел бы напомнить мистеру Раббани о тех, кто занимается поставкой вам этого оружия и боеприпасов. И какая будет их реакция, если все это взлетит на воздух, — Джексон с усмешкой посмотрел на Раббани, бледное лицо которого наливалось бурым цветом.

— Не вы ли, мистер Раббани, три месяца назад изучали каталог фирмы «Интерамс», оружие которой находится на ваших складах, — с издевкой продолжал Джексон.

— Но шурави пообещали сами взорвать склады, если не будут выполнены их требования, — попытался защищаться Раббани.

— Если бы вы сразу сообщили о том, что случилось, давно все было бы локализовано. А теперь одна надежда, что русские блефуют. И не теряйте времени, Раббани, — посмотрел на того Джексон. — Действуйте!

Однако Раббани опоздал. Когда он, Акбар и Рахматулло еще только подъезжали к лагерю, он понял — поздно. Взрывы, автоматные и пулеметные очереди — все слилось в один оглушительный рев. Здание арсенала было окутано смрадом и дымом. Нечего было и думать, чтобы остановить моджахедов, которые были под самыми его стенами. И теперь, чтобы арсенал не взлетел на воздух, оставалось уповать только на одного аллаха.


Их осталось трое. Виктор с перебитыми ногами, Недавибаба с пробитой осколком левой ключицей, и контуженный взрывом гранаты Николай.

Тяжелое облако пыли, гари, повисло над арсеналом. Солнце было в зените, но и оно не могло пробиться через эту плотную завесу.

Стояла предательская тишина. Казалось, что весь лагерь дышит этой тишиной. И нет рядом погибших товарищей, и нет моджахедов, которые застыли перед решающей схваткой.

Николай лежал за пулеметом, и с усилием всматривался в сторону плаца, откуда должны идти моджахеды. Фланг со стороны лагеря беженцев прикрывал Михаил, чуть в стороне, с гранатой в руке лежал Виктор. Прошло около десятка минут, как они отбились от прорвавшихся к самым стенам арсенала моджахедам. И теперь была передышка. Было ясно, что моджахеды делают перегруппировку, чтобы, в конце, концов, поставить над восставшими крест. Он невидяще уставился на висевшее над плацем марево. Минутами утомленные чувства отказывались воспринимать действительность. Порой, словно куда-то проваливаясь, он с трудом пытался осознать, почему лежит здесь, за этим пулеметом, почему он должен в кого-то стрелять…. Но это было лишь мгновение. Встряхнул головой, и все сразу стало на место. Видения исчезли, мысли снова стали острыми и четкими. Перед ним снова была война…

Стон, свист, скрежет, хотя и ожидали его в любое мгновение, обрушился на них внезапно. Со стороны плаца появились движущиеся серые пятна. Они расплывались живым, суетливым муравейником. Пятна росли и превращались в обыкновенные человеческие фигуры.

Вот уже донесся и глухой шум, отдельные слова, крики. И словно по команде — треск автоматных очередей. Редкими волнистыми цепочками, моджахеды, то бежали вперед, то падали на землю. Вскакивали, прятались за стенами близлежащих зданий, и снова бежали вперед.

Уже бил короткими очередями Михаил. Моджахеды шли и со стороны лагеря беженцев.

Николай выдерживает еще какую-то минуту, пока моджахеды собьются в одну кучу и устремятся к арсеналу и, наконец, острая пулеметная очередь, словно нож, в упор врезается в толпу наступающих. Горячий пот струится по его лицу. Глаза слезятся от пороховых газов.

Мельком бросив взгляд на крышу продуктового склада, он увидел, как моджахед устанавливает там пулемет. Перенести огонь на крышу, допуская свободный проход моджахедов со стороны плаца, Николай не мог. Теперь они были под кинжальным огнем. Пули уже впивались в глиняное покрытие крыши, где-то тут, совсем близко, перед самым лицом. И невольно у него проскальзывала незваная мысль: куда попадет первая? В висок? В плечо? В лицо?

Бой был настолько тяжелый, что настал момент, когда Николай перестал замечать эти пули, сосредоточив все внимание на наступающих моджахедах. И все же он не выдержал. Резко поднявшись с пулеметом, оскалив худое, заросшее, черное от копоти и пыли лицо, он выпустил по пулеметчику длинную очередь, и не убирал палец со спускового крючка, пока моджахед не сунулся лицом в свой пулемет.

Кончились патроны. Поднести уже не кому. Юрка Фомин с простреленной грудью лежал около люка. Николай схватил лежащий рядом автомат. В стороне, где были, Михаил с Виктором взорвалась граната. Не обратив на это внимания, он выпустил одну очередь, другую, пока не почувствовал, что и пулемет Недавибабы молчит.

— Мишка! Слышишь, Мишка? Ты живой? — бросил он взгляд влево, как только стрельба на мгновение стихла.

Ответа не последовало.

Николай, придерживая автомат, пополз в ту сторону.

— Миша… Миш… ты ранен? — с надеждой, что друг жив, — едва слышно прошептал Николай. Но тот молчал. Николай повел рукой и наткнулся на что-то липкое и теплое. Михаил лежал с размозженной головой. Пулемет, на котором покоилась его голова, был разбит. Чуть в стороне, с зажатой в руке гранатой, с пробитой осколком головой, лежал Виктор.

Николай остался один…. Надежды, что оставшийся на складе тяжелораненый Сашка Трукшин живой, не было. Он, наверное, давно истек кровью.

Снова взрыв гранаты. Контуженный взрывной волной, исколотый мельчайшими осколками, Николай с трудом приходил в себя. Отбросив, теперь уже ненужный автомат, подполз к Виктору. С трудом разжал его закостенелую руку, взял гранату, поднялся на ноги и, раскачиваясь от нечеловеческой усталости, пошагал в сторону люка. Он даже не заметил, что моджахеды прекратили стрельбу. Это его уже не волновало. Все, как и раньше, воспринималось ясно и отчетливо. Теперь его занимала только одна мысль — отомстить за себя и товарищей.

Николай медленно приближался к люку. Страха никакого не было, и не могло быть. И не потому, что он приготовился умереть и о спасении не думал. Мысль о смерти была четкой и глубоко осознанной, и рождала она такое же глубокое и полное успокоение. Он шел с уверенностью, что жизнь его и товарищей будет продана очень и очень дорого. Он шел с большой надеждой, что родина все же узнает о них…

Не видя ничего вокруг, он шел, как автомат. Вот он спустился на склад, подошел к ящикам с пластидом, вскрыл коробку с детонаторами, вставил один из них в пластид. Закрыл глаза. Было такое ощущение, что череп открывается и закрывается, обнажая мозг, который будто сжимается от окружающей его непонятной гнетущей тишины. Вот он уже слышит какие-то шаги по бетонному полу склада. И каждый этот шаг, отдавался внутри его головы, ударом тяжелого молота. Каким-то неведомым усилием, он заставил вернуть себя, в эту страшную действительность. Вот он уже различает силуэты приближающихся моджахедов, в одном из которых узнает Абдурахмона. Вот он снова берет гранату, спокойно срывает чеку и аккуратно кладет гранату в ящик с пластидом. Проходит секунда, вторая, и….

Вдруг какой-то неведомый тысячеголовый рев вырывается из стен склада. Стоявшие вокруг моджахеды, так ничего и не успели понять. Какая-то внеземная сила, словно в замедленном кино, подхватывает их, словно пушинок, и несет куда-то в черную страшную неизвестность. Они так и не успеют понять, что это последнее, что они видят и ощущают в этой жизни.


Уже три года, как Хабибулла обосновался в Пешаваре, у своего богатого родственника Муртазы. Торговец мясом Муртаза, был монополистом поставок мяса воинским частям, дислоцированным на северо-востоке Пакистана. Не брезговал он подсовывать вместо баранины, иногда и кенгурятину, которая в последнее время поступала из Австралии. Но реализовал левую продукцию он только лагерям афганских беженцев, и учебным центрам афганских моджахедов. И, конечно же, главным менеджером по реализации и основной, а особенно левой продукции, у Муртазы был Хабибулла, его родной племянник.

В этот день у Хабибуллы была назначена встреча с интендантом полка святого Халеда ибн Валида Сайяфом. Они должны были завершить переговоры о поставке очередной партии кенгурятины, которая по всем бумагам проходила, как баранина. Встреча была очень важной, поскольку рефрижераторы уже стояли под загрузкой в порту Карачи. Сайяф должен подтвердить незыблемость сделки соответствующим задатком, и только после этого Хабибулла даст соответствующую команду на отправку груза сюда, в Пешавар.

Кебаб, где они всегда встречались, находился в малонаселенном районе на окраине Пешавара. Хабибулла обнаружил его случайно, когда возвращался в отель, где он проживал, после очередного свидания с женщиной, в предвкушении хорошего завтрака и крепкого кофе по-турецки, а вот мимо аппетитного, щекочущего ноздри запаха из открытых дверей кебаба, проехать не мог. Не то время было ранее, не то кебаб не пользовался достаточной популярностью, но посетителей почти не было. И вот именно поэтому, он и пришелся Хабибулле по душе. Чисто, опущены шторы хотя и от раннего, но уже палящего солнца. Бесшумный пропеллер на потолке приятно щекочет лицо прохладой. Не успел сесть за столик, как перед ним вырос опрятно одетый кебабщик. Такого люля-кебаба, салата и пива, как здесь, Хабибулла нигде не видел…

Сайяф задерживался почти на тридцать минут. Кебабщик уже дважды подходил, чтобы получить заказ, и Хабибулла не выдержав, попросил принести только пива.

Обеспокоенный задержкой своего партнера, он в очередной раз бросил взгляд на часы, и хотел, уже было, позвать кебабщика, чтобы получит счет, как увидел Сайяфа.

Тот быстрым шагом подошел к столику и плюхнулся на стул. Хабибулла с тревогой заметил, что тот очень взволнован.

Уж не попался ли Сайяф на этой чертовой кенгурятине, — Хабибулла почувствовал, как ему стало не посебе от этой мысли, и сразу же поинтересовался причиной его опоздания.

Подождав, пока кебабщик поставит на стол заказ, и отойдет, Сайяф наклонившись в сторону Хабибуллы, взволнованно прошептал: «В учебном центре пленные шурави и сорбозы Кармаля подняли восстание…. Еще вчера вечером… Акбар с полком там. Уже почти сутки, как идет бой…».

— А что случилось? Почему восстание? — Хабибулла удивленно уставился на Сайяфа, — Они что-то требуют?

— Да, — кивнул Сайяф, — встречи с представителями Красного Креста и представителями Советского и Афганского посольств.

— И много восставших?

— Шурави двенадцать, а бабраковцев около двадцати…

— Так надо было организовать встречу…

— Вот в том то и дело, что нельзя. Никто, кроме Раббани не знал, что в лагере есть пленные…. А когда о восстании узнали пакистанцы и доложили президенту, поднялся большой шум. Сейчас сорбозам Акбара помогает пакистанский спецназ…. Все подъезды к этому району перекрыты патрулями. Всем корреспондентам газет, и в первую очередь иностранным строжайше запрещено посещение этого района.

— Понятно, — задумчиво протянул Хабибулла, и криво усмехнувшись, посмотрел на Сайяфа.

— Я думаю, ты не за тем приехал сюда, чтобы рассказать мне о восстании, — очень тихо произнес он.

— Нет, нет, как ты мог подумать об этом? — Сайяф суетливо вытащил из кармана военной куртки конверт и протянул его Хабибулле. — Как договаривались. Но извини, тут только половина суммы…

— Как ты мог? — вытаращив глаза, прошипел Хабибулла, — Да ты…

— Извини, но сейчас в доле сам Акбар… Так получилось, что пришлось все ему рассказать.

Повисло тягостное молчание.

— Какой процент он попросил? — спросил Хабибулла, не думая о том, как узнал Акбар а, думая о выгоде, которую может принести это сотрудничество.

— Двадцать процентов, — боясь взрыва негодования, осторожно произнес цифру Сайяф.

Делая вид, что обстоятельства заставляют его согласиться, Хабибулла молча кивнул головой, а вслух сказал: «Но с условием: Чтобы ни о чем не догадался мой дядя Муртаза, мы должны с тобой снять с нашей доли по пять процентов…».

— Согласен, — облегченно вздохнул Сайяф. Он никак не думал, что известный своей жадностью Хабибулла так быстро согласится.

— И вот еще, что, Хабибулла пристальным взглядом уставился на Сайяфа, я должен сегодня посетить ваш полк, и лично убедиться, где будет храниться наша продукция….

— Но тебе-то, не все ли равно? — удивился Сайяф. — раньше ты об этом не беспокоился…

— А теперь беспокоюсь, потому что в деле сам Акбар. Я не хочу, чтобы вы в последствии обвинили меня в поставках недоброкачественной продукции. Тем более, что ее доставят завтра.

— Но это не возможно….. Тебя не пропустят….

— Пропустят, — усмехнулся Хабибулла, — ты забыл, что в присутствии Акбара, комендант военной базы Рашид, лично подписывал мне пропуск.

— Но Акбара все равно там нет… — пытался сопротивляться Сайяф.

— Но ведь со мной его интендант. Не так ли? — усмехнулся с издевкой Хабибулла.


Расточая слова благодарности за щедрые чаевые, кебабщик кланяясь, проводил их до выхода. Выехали на джипе Хабибуллы. Грузовая тойота Сайяфа следовала за ними.

При подъезде к военной базе, Хабибулла неожиданно уловил какой-то тягучий гул. Гул нарастал, и, казалось, шел откуда-то из самых глубин земли. Притормаживая перед КПП машину, он бросил вопросительный взгляд на Сайяфа. Тот сидел с перекошенным от страха лицом, и, раскрывая и закрывая рот, из которого доносилось какое-то мычание, показывал рукой в сторону здания КПП.

Глинобитное здание тряслось, и казалось, вот-вот развалится. Вот треснуло и со звоном вылетело оконное стекло, из раскрытой настежь двери выбегали напуганные солдаты.

— Землетрясение! — крикнул Хабибулла, пытаясь развернуть джип. Но стоявшая сзади тойота, водитель, которой лежал рядом на земле, прикрыв руками голову, не давала возможности.

Хабибулла выскочил из машины и парализованный от страха, замер.

— Нет, это не землетрясение, — подумал он, задрав голову кверху.

Воздух наполнялся каким-то неестественным ревом, постепенно переходящим в оглушающие раскаты. Раскаты были такой силы, что казалось, будто видневшиеся на горизонте горы, раскалываются на мелкие части. В стороне, где располагался учебный лагерь, к небу медленно всплывало огромное, похожее на шляпу огромного гриба, облако черного дыма, которое с огромной скоростью прорезали десятки, а может и сотни светящихся бездымных трасс. И где-то там, а вот уже и на территории военной базы прогремели первые взрывы.

— Склады на воздух взлетели, — хрипло подытожил происходящее, появившийся рядом с Хабибуллой Сайяф, провожая взглядом прочертившие небо очередные трассы, — не завидую тем, кто сейчас находится там, — кивнул он в сторону окутанного дымом и гремевшего канонадой, учебного лагеря…


Разрывы разбросанных вокруг лагеря мин и ракет слышны были до утра. Прибывший еще вечером саперный батальон 11 корпуса пакистанских вооруженных сил, приступить к разборке завалов, смог только утром.

Невдалеке от лагеря, вернее того, что от него осталось, стояло несколько бронетранспортеров и военных джипов. Рядом стояла группа высокопоставленных армейских чинов пакистанской армии и человек шесть гражданских лиц, среди которых представитель фирмы Интерамс Филипп Бакстон. Именно это вооружение, которое она совсем недавно поставила группировке Раббани, и взлетело вчера на воздух. Чуть в стороне стоял Раббани, командир его личной гвардии Акбар, интендант Сайяф, и новый деловой партнер Акбара, Хабибулла.

Последствия взрыва были ужасны. Исчез не только учебный центр, но и пострадал находящийся рядом, лагерь афганских беженцев. Материальные потери, потери личного состава полка Халеда ибн Валида и пакистанских подразделений, принимавших участие в штурме учебного центра, а также беженцев, предстояло еще подсчитать. Из пленных русских уцелели только двое. Они прятались в глубоком котловане, на окраине лагеря, и участия в восстании не принимали. Один из них сошел с ума.

Обо всем увиденном, материальных и людских потерях, а также причинах, которые побудили советских пленных поднять восстание, и доложил своему шефу Бакстон, когда через два дня вернулся в Нью — Йорк.

Подробный отчет о советских военнопленных и их дальнейшей судьбе за последние два месяца, он подготовил позднее. В нем он показал, что из семнадцати советских парней, вывезенных из Пакистана в США, Англию и Канаду, только лишь трое отважились заручиться помощью советских посольств и вернуться домой. Здесь же, в этом отчете, со ссылкой на статью в газете «Вашингтон таймс», он показал, что существует реальная возможность утечки данных о советских пленных в прессу. Именно в этой статье были изложены факты, что доставленные на военную базу в Канаде, четырнадцать из семнадцати человек, были сильном наркотическом опьянении и приводить их в себя, пришлось специальной команде медиков. В заключении Бакстон высказал предположение, что утечка информации о советских пленных в газету, произошла по вине канадской стороны.


Первая часть | Без вести пропавшие | Послесловие