home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



— О Зевс, и боги, счастлив день сегодняшний! С обоих ведь теперь я получу отцов Наверняка награду пребогатую. 276 О, радуйся, Миртйон, Фратор, радуйся! Что живы ваши дети, я уверю вас.

Исполнен медом сладким твой привет,

Гнафон,—

Воскликнув, оба сразу стали спрашивать:

Да где же Фратор? Где Миртион, мой отец? 280 Скажи, откуда знаешь, что мы дети их?

Об этом нам ты расскажи, пожалуйста.

Рассею ваше я недоумение,— Ответил тотчас сотрапезник их Гнафон,— Обоих тех, которых я назвал, друзья,

285 Я видел, да и близко познакомился, Как появились они в Барзе городе По указанью, как сказали, вещих снов, С собой имея очень много золота. Всем рассказали старцы местным жителям 200 И о Дросилле и Харикле многое,

Поведав нам в глубокой, тяжкой горести, Что исполняют волю сына Зевсова, И для того из Фтии в Барзу прибыли, Чтоб попытаться отыскать детей своих. 205 А раз не удалось им вас найти еще, Они решили: «Мы уж здесь останемся (Куда еще идти нам? Где искать нам их?), На бога полагаясь покровителя. (Быть может, в -этот город и придут они). Зоо Путь указуя, он нас и привел сюда

И он же нам укажет и дальнейший путь, Да и конец положит нашим странствиям. Но ты уж будь любезен, дорогой Гнафон, (А я в ту пору уж ослов навьючивал

зоб да торопился поскорей на сельский торг) Поразузнай-ка ты о наших странниках: Быть может, ты найдешь их с божьей помощью И золотом получишь десять мин от нас». И вот теперь-то здесь Судьба счастливая 810 На вас мне указала, как вы видите.

— Увы! Прекрасной Каллигоны нет в живых! Судьбой бесчеловечной сражена она! — Клеандр воскликнул и с последним словом спой, Для всех внезапно, тут же испустил он дух. 315 Ведь часто, как мы видим, даже острый меч Не так сражает, как печаль жестокая.

Вот так к Дросилле и Хариклу ненависть Питала неослабно воля злой Судьбы, На них нагромождая беды тяжкие 320 И радость черной отравляя горечью.

Книга девятая

УЖЕ НАСТАЛО утро, и сиянье дня С востока землю озарило всю кругом, Когда друзья, рыдая по обычаю И причитая по закону эллинов, Над телом совершили возлияния Мясным отваром с медом сладким смешанным.

Все земледельцы, пастухи собрались здесь И все мужчины на могилу странника С толпой добросердечной женщин тамошних.

Заплачку первой начала Мариллида. В долинах и по скалам раздавался плач В лесных нагорьях темных и по руслам рек: Клеандрова кончина всех растрогала, Повергнув в горе даже камни твердые. Дросилла тоже, хоть еще и девушка, Средь прочих женщин причитала жалостно.

И вот,— подобно вихрю ветра на море, Когда водовороты волн поднявшихся Корабль в пучину низвергают бурную, Хоть им и правят ловко корабельщики, Когда без перерыва волны катятся, Пересчитать которых никому невмочь, Хоть и нашелся снова бы какой-нибудь Кореба сыну подражатель глупому, Такому же безумцу, как отец его, Желавшему исчислить волн бесчисленность

В то время, как порою поздней осени Бог Посейдон вздымает ветры бурные И буря волны поднимает на море, 30 А море треплет корабли бегущие

И в трепет повергает корабельщиков,— Так и несчастий волны неослабные В своем безмерном и жестоком натиске Дросиллы сердце заливали скорбное, 35 Что и корабль, бессильный бурю выдержать. И вот таков был плач ее по юноше: — Увы, Клеандр! Какой же демон мстительный, Злодейский демон, горе насылающий, На нас, несчастных, бурно так разгневался? 40 Нам беды за бедами посылает он, Нагромождая новые на старые. Судьба, зачем же? Где ж конец положишь ты? Когда и где мы перестанем слезы лить? Клеандр, о милый сверстник и помощник наш, 45 Ты, рабство с нами претерпевший тяжкое И в плен попавший и освобожденный друг! Зеленый колос, срезанный до времени, Уходишь ты, с последним издыханием Не попрощавшись со своим родителем! 60 Цветущий отпрыск дерева лесбосского, Расцвел и красовался ты на радость нам, Но понемногу, истомленный пламенем, Тебя пытавшим, ссохся и погиб вконец. Вчера был с нами, нынче же с другими ты; 55 Вчера беседу вел ты, нынче глух и нем; Вчера твоею речью наслаждалась я, Удручена сегодня я безмолвием. Ужель несчастьям нашим и предела нет? Где мы могли б укрыться от грядущих бед? 60 Увы, какое горе для Каллистия!

Дитя твое родное, твой Клеандр, наш друг, 112Повесть о Дросилле и Харикле/

у.. „ / Как птенчик, улетевшии от родителей, (

Лежит, погибнув, бедный, на чужой земл^. А ты, страдалец, верно, все надеешься 65 На возвращенье сына в землю отчую, На то, что загорится факел свадебный, Что будут хоры, будет брак торжественный, Подруги же Кидиппу поздравлять придут, Когда Клеандр прекрасный вновь появится. 70 Но, только ты узнаешь, что твой сын родной Рассудок потерял свой и с ума сошел, И на чужбине кончил жизнь с отчаянья (Ведь рано или поздно все откроется), Со стонами заплачешь ты глубокими, 75 И так польются слезы из очей твоих, Как не случалось литься им до этого. В надежде, хоть и слабой, ты их сдерживал, Теперь же будешь лить их ты без удержу. И вот уж таешь от углей печали ты, 80 Как тает снег от жара солнца жгучего. Увы, собрат по плену и сопутник наш, Ведь если б у Харикл а волей злой Судьбы Меня, Дросиллу бедную, несчастную Ему на горе снова бы похитили, 85 Кто, кто б утешил в этой скорби тягостной? Кто постарался бы унять мучения И словом ласки и своею бодростью? Душевная поддержка, радость светлая — Все, все погибло, нет мне утешения. 00 И можно ль ветром иль росою свежею Огонь неугасимый, пламя жгучее Моих страданий тяжких затушить, унять? Когда ж конец наступит горьких этих мук И третий вал тревожить мне не будет ум? 05 О, кто б тебя утешил, милый мой Харикл, Когда с Дросиллой что-нибудь случилось бы?

Густая тьма и ночи беспросветный мрак В земле могильной (беды непомерные!) Клеандра сердцем овладели, горе нам! 100 Как возвеличишь ты Кидиппу, мать свою, Несчастный, на чужбине похороненный? Победами какими, чем прославишь ты Те чресла, из которых вышел ты на свет? Какой опорой будешь ты иль посохом 105 Отцу родному в дни глубокой старости? Ты, радостей светильник, рода яркий блеск, Погас, разбит, погиб ты, погружен во мрак.

Когда Дросилла так по друге плакала И все кругом рыдали над покойником, 110 Стеная горько, проливая слез ручьи,

К толпе тут обратился бывший здесь Гнафон:

— Сказать по правде, если в радость вторгнется Случайно горе, сердце нам грызущее, То не разумно забывать о радости. 115 Когда ж постигнет скорбь нас безотрадная, За плач безмерный упрекать не следует. Но если с мукой и удача смешана, То надо бодрость предпочесть унынию: Встречают нас невзгоды чаще радостей, 120 Дурного в жизни больше, чем хорошего. И скорби предаваться нам не следует, Коль с нею вместе благо повстречается, Судьбой нежданно вовсе принесенное; Ведь исполненье тех надежд, которые 125 Питают люди, к счастью приобыкшие, Им не приносит особливой радости, Коль непременно в ней они уверены. А вот, когда нежданно счастье выпадет, Оно нам сердце веселит и радует, 130 И все печали, мысли донимавшие, У нас искореняет из глубин души

И гонит прочь их из сознанья нашего; Восстановляет силы у замученных, С лица морщины сводит всем страдающим, 136 Омоложает тело постаревшее,

Румянец яркий возвращает на щеки И красоту дарует совершенную.

Так перестань же наконец ты сетовать, Забудь о горе и опомнись, девушка, 140 И ты, Харикл, прошу я, прекрати свой плач, Приди в себя ты, не накличь лихой беды: Ведь надо стойко выносить несчастия.

И так осилить удалось заботы им. Но вот не миновало и двух дней еще, 145 Как все товары, что привез с собой, Гнафон Распродал местным деревенским жителям И, взяв с собою и чету любовников, Назад он в Барзу поспешил отправиться. И вот, при входе в город, у самих ворот, 150 Харикл с Дросиллой, подбежав скорее к пим, Увидели почтенных вдруг родителей, Сидевших там на гладком ложе каменном, И покраснели оба от смущения.

Опередил однако их купец Гнафон, 155 К обоим старцам подойдя с приветствием, А за известье о детей прибытии Все десять мин с них получил он золотом. Но радости, какая охватила их При встрече, право, не могу я выразить! изо Детьми налюбовавшись, они тотчас же

В барзийский город вместе все пошли пешком. Отцы по-стариковски всё тут плакали, Детей целуя, обнимая радостно, Смеясь, рыдая, поздравляя, ахая, 105 Ликуя, плача и в ладоши хлопая.

Со счастья и восторга слез ручьи лились

И орошали их блаженство полное.

И вот барзийцы в необычном множестве, Узнав от скороходов о случившемся, 170 Навстречу сразу из домов к ним бросились — Старухи, дети, юноши и девушки, Молодки, жены, ребятишки, дряхлый люд — Все обнимали молодых любовников. Плач и рыданья раздавались громкие, 175 Но их глушили восклицанья радости. Так, сострадая старикам родителям, Всем городом пускалась снова в пляс толпа. И вот, с Дросиллой обнимаясь, Фратор сам Заговорил с ней, как с родною дочерью: 180 — Возвращены отцам вы, дети, радуйтесь, Двоих теперь в нас обретя родителей, Как мы, двоих сегодня обретя детей. На счастье ваши кончились скитания, На радость прекратились слезы горькие1 185 Живите же на благо и вступайте в брак, Какой вам сами боги уготовили.

Когда ж беседа их друг с другом долгая До самой ночи затянулась, вспомнили, Что ужинать пора бы. Сел за стол Гнафон 190 И сесть с собою пригласил он Фратора. Охотно принял Фратор приглашение, С собою рядом усадив Миртйона, Миртйон же Харикла-жениха позвал, А там уж и Дросиллу пригласил Харикл. 105 И слева трое старших возлегли за стол, А справа были за столом влюбленные — Харикл, конечно, со своей невестою. Однако тут немало попенял Харикл Гнафону, да и дерзко насмехаться стал 200 Над тем, что тот, устроив в честь их ииршество, Не посадил Дросиллу против глаз его,

От страсти и любви к ней истомившихся, Ее ж отец Миртнон за столом сидит Тут рядом, на соседнем с ним сидении; 205 Ему же, при всеобщем ликовании,

Глядеть—не наглядеться б на любимую. И ненавидел (что понятно всякому) Он даже самый кубок, прикасавшийся Слегка ко рту прекрасной юной девушки, 210 И ревновал жестоко ко глоткам вина, В уста его Дросиллы проникавшего.

Но наконец уж пиршество окончилось И на гостей спустилась черной ночи тень. Отяжелели веки их усталые, 215 И очи всем отрадный, сладкий сон смежил.

Но ранним утром дева раскрасавица, Дросилла, дочка старика Миртйона, Одна, могильный Каллигоны холм найдя, Слезами вновь свершила возлияние. 220 Всегда ведь склонен к состраданью женский пол, Чужому даже горю соболезнуя, Всегда готовый на него откликнуться. Не об одних лишь собственных несчастиях Горюют жены и немолчно слезы льют, 225 Но еще больше, коль скончался кто-нибудь, Не забывая и с теченьем времени О миновавших плакать влополучиях.

Итак девица наша, в тяжкой горести, Всех четверых оставив крепко спящими — 230 Купца Гнафона, и отца Миртйона, Да и Харикла, и его родителя, К могиле Каллигоны подошла в слезах.

В грудь ударяя, начала Дросилла плач, Со стоном проливая горьких слез ручьи: 235 — Колдунья злая, ненавистница Судьба, Тебе, я вижу, мало тех жестоко,:тей,

Какими донимала ты Дросиллы грудь! Добить меня ты хочешь, изведя вконец: Ты умерщвляешь Каллигону юную, 240 А Каллигона сводит и Клеандра в гроб; И хоть Клеандр заветных не влечет друзей Сойти с собой в могилу, но он в души их Вливает скорби горечь нестерпимую. Теперь тебя мне, Каллигона милая, 246 Отпеть осталось у холма могильного, Взамен Клеандра, в землю погребенного, Который на чужбине нам сопутствовал. Я отпеваю сироту несчастную, Умершую далеко от родной земли! 250 Тебя увидеть, говорить с тобой, обнять

И полюбить мне не пришлось в дни радости, Мне не была ты в горестях отрадою. О, если бы с Клеандром не встречаться мне, Ни пищи не делить с ним, да и горьких слез1 255 Прими, однако, песнь мою унылую И слезы вместо возлиянья скорбного.

Сказала так и скромно, потихонечку Вернулась снова ко Гнафону в дом его.

И тут Гнафон, который стариков с детьми 2со Радушно принял, угостив их дружески, Не стал насильно дольше их задерживать, Но, как с родными, попрощавшись ласково, Поцеловал сердечно всех троих мужчин, И на второй день отпустил на родину. 205 Спокойно было море: ни волнения,

Ни ветров бурных, для судов губительных, Не поднималось, угрожая вихрями: И вот, найдя отличный и удобный им Корабль, отплыли тихо все в родимый край. 270 Когда же после десяти дней плаванья Они достигли наконец родной страны

И на землю вступили, им желанную, Харикл а породивший Фратор тотчас же К себе радушно пригласил Миртйона, 275 А тот? Дросиллу произведший, Фратора В ответ гостеприимно пригласил к себе. А матери тут юноши и девушки — И Гедипноя и Кристалла вместе с ней, Узнав о происшедшем, сразу бросились 280 Бежать скорее к детям, сжать в объятиях, И обливали их слезами радости.

А все друзья их, как один все родичи, Все земляки и все их соплеменники Рукоплескали юноше и девушке. 285 Как ликовали, как их поздравляли все!

Вот что там было. Подоспел однако тут Муж самый главный — Диониса-бога жрец: Всех унимает и велит скорей идти Во храм народа толпам, здесь собравшимся, 290 Дабы свершил он бракосочетание Харикла с юной девою Дросиллою. Сказал он так и, жениху с невестою Вручив, не медля, ветви виноградные, Со всей толпой повел их за собой во храм. 295 А дальше? После бракосочетания Дросиллы девы и Харикла юного Она, вошедши в дом его родителей С венками, при кимвалов громыхании, Не оставалась больше девой с вечера 300 И, пробудившись утром, встала женщиной.

ПРИЛОЖЕНИЯ

Византийский роман XII в. и любовная повесть Никиты Евгениана

Греческий роман, оформившийся в эллинистическую эпоху, в конце II или начале I в. до н. э., был последним из жанров, созданных античной литературой[1]. Обыкновенно это — история влюбленных, разлученных судьбой, претерпевающих неисчислимые бедствия, силой любви одолевающих их и, наконец, соединяющихся навсегда.

Спустя почти тысячелетие, в Византии XII в., в условиях так называемого византийского возрождения, предпринимается попытка вновь вызвать к жизни этот литературный жанр. Из византийских романов XII в. три: «Повесть об Исминии и Исмине» Евматия Макремволита, «Роданфа и Досикл» Феодора Продро- ма, «Повесть о Дросилле и Харикле» Никиты Евгениана сохранились полностью, один — «Аристандр и Каллитея» Константина Манасси дошел в виде фрагментов.

Впрочем, в определенном смысле, роман в Византии никогда и не прекращал существовать. Он лишь изменился до неузнаваемости, преобразовавшись в христианские сказания о мучениках, страждущих во имя веры, отвергающих все земное ради спасения души, обрученной Христу.

Роман XII в. интересен тем, что является возрождением в «христианнейшей» Византии языческого романа с его идеями беззаветной любви, дружбы, свободолюбия, с его миром торжества земного счастья и красоты. Как будто вовсе не было тысячи лет христианства!

Судя по значительному количеству рукописей византийских романов, их влиянию на некоторые другие литературные памятники, у византийского читателя романы пользовались популярностью. Спустя несколько веков византийские романы обретают популярность и в Европе, о чем свидетельствует ряд переводов на европейские языки в XVI—XIX вв.2 Однако в европейской филологической науке, начиная с первого исследователя греческого романа Гюэ[2], византийские романы были подвергнуты незаслуженно резкой критике. Характеризуя романы как скучные и холодные, Гюэ называл их авторов учениками, переписчиками Ахилла Татия.

Существенным недостатком Гюэ, как и почти всех последующих критиков византийского романа, был антиисторизм: византийские романы рассматривались ими в ряду эллинистических романов без учета дистанции, отделяющей Византию XII в. от эллинистической эпохи.

С другой стороны, в тех случаях, когда принималось во внимание византийское происхождение романов, объективному суждению о них мешало господствовавшее в европейской науке пренебрежительное отношение к Византии, ее культуре. Византийские романы отказываются исследовать лишь на том основании, что они— произведения «варварской», «презренной» византийской эпохи. В этой связи показательно мнение француза Шассана, который объявлял Харитона Афроди- сийского, наиболее раннего представителя античного романа, низкопробным писателем и подражателем только потому, что считал его византийцем[3].

Неприязнь некоторых исследователей к византийским романистам была столь велика, что их даже считали недостойными опубликования. Такого мнения придерживался относительно Никиты Евгениана французский филолог Виллуазон. Когда же, несмотря на его предупреждения, в 1819 г. было осуществлено издание греческого текста «Дросиллы и Харикла» с латинским переводом и отдельным томом комментариев[4], кое- кто отнесся к этому с неодобрением6.

В числе строгих критиков, отказывающих византийским романам, в частности «Дросилле и Хариклу», в праве увидеть свет, оказался и такой деятель греческой культуры, как Адамантиос Кораис, видный писатель и литературовед XVIII—XIX вв.

Изредка раздавались голоса в защиту византийских романов. Однако необходимость их опубликования, изучения мотивировалась не столько признанием их самостоятельной ценности, интересом к романам как произведениям византийской литературы, сколько их значением для более глубокого изучения античных авторов, наличием в них изречений, грамматических конструкций, восходящих к античным памятникам. Такая точка зрения была развита в большой статье о «Дросилле и Харикле» французского исследователя Левека[5].

Книга Э. Роде[6], создавшая в свое время этап в изучении греческого романа, в оценку византийских романов не внесла ничего позитивного. Напротив, она как бы санкционировала высокомерие, нигилизм, существовавшие в отношении византийских романистов. Авторы пособий по истории византийской литературы — К. Крумбахер, К. Дитрих фактически повторяют высказывания Роде.

Тенденция серьезного, объективного подхода к византийским романистам наметилась лишь на рубеже XIX—XX вв.* Отдельным аспектам византийского романа посвящены исследования30, доклады на международных конгрессах византинистов [7]. И все же нельзя сказать, что последствия нигилизма, существовавшего в отношении романа XII в., уже полностью преодолены, что определено его место в истории византийской литературы, византийской культуры XII в.

XII век, период царствования Комнинов, отмечен расцветом византийской культуры, движением, связанным с усилением интереса к античности.

Высокого уровня достигает философия (Иоанн Итал), историография (Никита Акоминат, Анна Ком- нина), филология (Евстафий Фессалоникийский). В литературе и искусстве наблюдается усиление светских мотивов.

Центральным событием умственной жизни Византии XII века стало нашумевшее «дело» Иоанна Ита- ла, мыслителя, разграничивающего сферы философии и богословия, требующего для философии лишь метода логических доказательств. Предание его учения анафеме нисколько не смогло ослабить влияния его идей на умы современников.

Фактом большого культурно-исторического значения следует считать процесс утверждения в литературе, наряду с официальным классическим явыком, народного, разговорного языка. Что насаетСя литературы на классическом языке, к которой относятся и романы XII в., ее можно оценивать так же, как оценивается латинская литература итальянского Возрождения: произведения, которые своими античными мотивами и образами отмежевывались от церковной схоластики и способствовали формированию свободного светского мировоззрения, несомненно соответствовали прогрессивным тенденциям развития культуры.

Византийское общество XII в. — в значительной мере общество светское, отмеченное земными, светскими интересами и настроениями. Византийская историография ярко отображает жизнь этого общества, полную политического авантюризма, разнообразных интриг и любовных приключений. Светские настроения проникают и в среду служителей религии, что вызывает серьезную тревогу у руководителей и попечителей церкви.

В этой атмосфере обращение к античному любовно- авантюрному роману, попытка его возрождения представляются закономерными. Роман, однако, возрождается и развивается со многими особенностями, отличающими его от эллинистического прообраза.

Прозаический роман Евматия Макремволита «Повесть об Исминии и Исмине» значительно углубляет, развивает лирическую, романтическую линию греческого романа. Беря за образец «Левкиппу и Клитофон- та» Ахилла Татия, Евматий расширяет описание страстей, любовных взаимоотношений героев, сильно упрощая его в части приключений. Героям, предметам и явлениям часто придается символический, аллегорический смысл в духе средневекового мышления [8]. Ритмизованная речь, симметричное построение предложений, широкое употребление повторений, ассонансов приближают форму романа к поэтической.

Лирический характер и почти поэтическая форма «Исминия и Исмины» свидетельствуют об отклонении от традиционных форм прозаического жанра. Закономерным выражением этого процесса представляется роман Феодора Продрома «Роданфа и Досикл», написанный уже не в прозаической, а в поэтической форме (ямбический триметр).

Роман Феодора Продрома, имитирующий в основном «Эфиопику» Гелиодора, чрезвычайно перегружен реминисценциями, цитатами из многих памятников античной и византийской литературы. Ориентация писателя на самые разнообразные в жанровом, стилистическом отношении произведения (трагедия, комедия, эпистолография, Библия, византийская поэзия и др.) не может не отразиться на художественных достоинствах романа, не породить пестроты, эклектизма в стиле произведения. Основное же противоречие в романе Продрома, это — противоречие между новой, поэтической формой романа и прозаической традицией. Продрому не удается полностью отказаться от специфичных для прозаического жанра стилистических, композиционных и других элементов, которые не соответствуют новой, поэтической форме романа.

Поэма, рожденная из софистического романа, из риторической прозы, наследует риторический стиль, весь арсенал риторических приемов. Искусство ритора преобладает здесь над поэтическим воображением. В результате старый роман в новой форме оказывается еще более искусственным и безжизненным.

Требовалось дальнейшее преобразование жанра, восстановление, в рамках поэтической формы, лирического направления, освобождение романа от книжности, риторики, оздоровление его народным и реалистическим элементом.

Такой попыткой в истории греческого романа следует считать «Повесть о Дросилле и Харикле».

Все, что известно об авторе повести, это — самые незначительные данные, которые можно почерпнуть из его произведений. Из «Монодии на смерть Феодора Продрома» [9] можно заключить лишь о глубоком почтении, питаемом Евгенианом к покойному поэту, по сравнению с которым он считает себя «противноголосым вороном». Издатель этой монодии, Л. Пти, считал Продрома учителем, мэтром Евгениана, однако, по справедливому замечанию А. П. Каждана, в монодии для этого никаких оснований нет, и вполне возможно, что Евгениан был другом, а не учеником покойного [10]. Сравнительно твердая дата биографии Никиты Евгениана определяется А. П. Кажданом по другому произведению — «Эпитафии севасту и великому друн- гарию Стефану Комнину». В эпитафии, произнесенной в 1156—1157 г., Евгениан считает себя немолодым человеком. «Пользуясь гомеровским высказыванием,— пишет А. П. Каждан,— он говорит о своей невыполнимой мечте старость изгладить. Ему, следовательно, не менее 50 лет, он — сверстник Продрома».

Роман Продрома является, несомненно, основным образцом для сюжета «Дросиллы и Харикла». Одна из рукописей даже озаглавливает роман как «сочиненный в подражение покойному философу Продрому». Однако зависимость «Дросиллы и Харикла» от «Ро- данфы и Досикла» не следует переоценивать, как это делали многие критики Никиты Евгениана, называя его подражателем, имитатором Феодора Продрома. Во-первых, следует учитывать, что, заимствуя отдельные образы и ситуации, Никита Евгениан действует всогласии с традициями греческой литературы, не знавшей понятия плагиата, а, в частности, с традицией романа, на протяжении веков повторяющего, имитирующего известные мотивы, образы, положения. Главное же в том, что различия между романами Продрома и Евгениана более существенны, чем сходство.

То, что есть общего в содержании двух романов, сводится, в основных чертах, к следующему:

Никита Евгениап

Бежавшие с родины Дросилла и Харикл в городе Бар- зе попадают в руки парфян, опустошающих окрестности города.

В Парфянском плену Харикл встречается с молодым Клеандром. Они рассказывают друг другу о своих приключениях.

В Дроссилу влюбляется парфянский царевич Клиний и пытается добиться ее взаимности с помощью Харикла, выдающего себя за брата Дро- и иллы.

После смерти парфянского Царя правитель арабов Хаг посылает письмо царице Хри- силле и царевичу Клинию с требованием уплатить дань и подчиниться. Получив отказ, арабы нападают на парфян. Клиний погибает в бою, Хри- силла кончает самоубийством.

5 Никита Евгениан

Герои становятся пленниками арабов. Дросилла, зацепившись за ветку, падает с повозки в обрыв. Харикл оплакивает возлюбленную, считая ее погибшей.

Ф е о д о р П V о д р о м Беглецы Роданфа и Досикл во время пребывания на Родосе становятся пленниками пиратов.

Кратандр, пленный грек, повествует Роданфе и Досиклу о своих злоключениях.

В Роданфу влюбляется сатрап вождя пиратов Мистилла Гобрий. Он пытается овладеть Роданфой с помощью Досикла, которого считает братом Ро- данфы.

Тиран Бриакс требует от Мистилла возвращения захваченных городов. Получив отказ, Бриакс идет походом против Мистилла. Мистилл, видя свое поражение, кончает самоубийством.

Роданфа и Досикл — пленники Бриакса. Корабль, на котором находится Роданфа, потерпел крушение. Досикл горько ее оплакивает.

Из сострадания к горю Харикла Хаг освобождает юношей.

Дросилла и Харикл встречаются в доме старой Марил- лиды. Здесь их находит купец.

Свадьба Дросиллы и Харикла.

Бриакс, готовящийся принести в жертву Досикла и Кратандра, под влиянием божественных знаков отпускает их на волю.

Роданфа и Досикл встречаются в доме отца Кратандра на Кипре. Здесь их находят отцы.

Завершение приключений свадьбой героев.

Из сопоставления сходных эпизодов видно, что различия имеются и внутри их. Основное же своеобразие содержания «Дросиллы и Харикла» создает то действие, которое развертывается между сходными эпизодами.

Начать с того, что, отказываясь от искусственной версии встречи героев у Продрома (Роданфу, скрываемую от людских глаз, заточенную в башне, Досикл встречает идущей в баню), Евгениан знакомит их в более естественной обстановке — на веселом празднике Диониса. В отличие от Досикла, похищающего девушку внезапно, без ее ведома, Харикл совершает похищение с согласия Дросиллы, воспылавшей к нему ответным чувством. Совершенно самостоятельна в романе история второй пары влюбленных — Клеандра и Каллигоны.

Характерно, что из приключений второй продро- мовской пары — Кратандра и Хрисохрои, наиболее слабой части романа (ночное посещение Кратандром Хрисохрои, ее смерть от пущенного в Кратандра камня, суд над Кратандром — испытание огнем), Евгениан не использует ни одного эпизода. КПродромуне имеет отношения и история любви к Хариклу парфянской царицы, где поэт обращается непосредственно к Гелиодору. Целый ряд других эпизодов романа Феодора Продрома Евгениан также либо полностью игнорирует, либо сильно видоизменяет, устраняя детали, образы, не имеющие прямой связи с действием.

Общих с Продромом мест в первой половине романа несравненно больше, чем во второй; отход от традиции, таким образом, ощутим даже в самом ходе повествования, в пределах нашего романа. В последних же главах Никита Евгениан освобождается не только от влияния Продрома, но и от традиционных мотивов, образов, общих мест греческого романа. Лучшие сцены романа — приход Дросиллы в деревню, гостеприимство старой Мариллиды, любовь Каллидема, встреча героев, приезд купца, счастливый конец для Дросиллы и Харикла,— трагический для Клеандра и Кал- лигоны — все эти сцены оригинальны и не являются имитацией ни продромовского, ни какого-либо другого эллинистического или византийского романа.

В этой связи весьма показательна неудача, постигшая Левека: имея под рукой неполную рукопись романа, обрывающуюся на седьмой главе, ученый попытался восстановить, на основании сюжетных стандартов греческого романа, дальнейшее развитие событий. Реконструкция Левека находится в полном противоречии с подлинным содержанием произведения.

Однако главное, что отличает «Дросиллу и Харикла» от предшествующих романов, это не сюжет, а стиль произведения, его оригинальная поэтика, новая концепция романа.

Судить о достоинствах и недостатках «Повести» можно лишь учитывая все своеобразие ее поэтики, исходя из принципов, по которым строится ее сюжетная и образнач структура.

«Повесть о Дросилле и Харикле» — произведение ярко выраженного лирического характера. Это — развитие тенденции, наметившееся в нрозаическом романе Евматия: упрощение романа в части приключений, углубление в описании любовных взаимоотношений и переживаний. У Евгениана этот лирический пафос облачен уже в более соответствующую, воспринятую у Продрома, поэтическую форму.

Левек несколько преувеличивал, называя роман Евгениана сводом отдельных лирических произведений. «Дросилла и Харикл» — произведение, главным образом, повествовательное; это, несомненно, роман в смысле применительном к греческим любовным повествованиям, но это роман видоизмененный — в соответствии с новыми эстетическими требованиями и новой поэтической формой.

Прежде всего это проявляется в композиции романа, более ясной, более последовательной, чем у Продрома [11]. Евгениан отказывается от таких сложных, восходящих к прозаической традиции, приемов, как двойное введение читателя т тесНаз гез — «рассказ в рассказе» [12]. Евгениан вводит читателя т тесНаз гез лишь в начале романа, повествуя о предыдущих приключениях героев после рассказа об их пленении парфянами. Но, представив героев романа, выяснив их отношения, дальнейшие события он развивает уже последовательно, не отвлекая внимание читателя замысловатыми интригами и перипетиями, сосредоточивая весь интерес на любовных чувствах и лирических излияниях.

Действие в романе развивается естественным образом, без вмешательства божественных сил, без фантастических ситуаций. Атмосфера реальности, отсутствие сказочных мотивов отличает роман как от эллинистических, предшествующих византийских, так и поздних византийских, так называемых рыцарских романов XIII—XV вв., а также «Дигениса Акрита». В «Повести» нет эпизодов, подобных спасению Эротом или воскрешения героинь с помощью чудодейственной травы, фантастического испытания девственности в источнике Артемиды или виновности — на огне, описанных в романах Евматия и Продрома. Покровительствующий Дросилле и Хариклу бог Дионис является им только во сне.

Евгениан в достаточной мере владеет техникой повествования, построения диалога, умеет поставить героев в живой контакт. Такой традиционный компонент греческого романа, как рассказы героев, порой слишком долгие и неоднократно повторяющиеся, у Евгениана оживляются репликами, небольшими отступлениями, напоминающими о слушателе, показывающими его реакцию, смену настроений. Реплики Харикла в ходе повествования Клеандра, неожидан- еое обращение к Клеандру в рассказе самого Харикла («Что с тобой? Не плачь, Клеандр» — III, 344) или его реакция на деталь в рассказе Дросиллы, когда он начинает целовать ей руки (VII, 219) — такие элементы вносят в повествование динамику, создают атмосферу живого общения персонажей.

Характерная для Евгениана склонность к конкретности и подробности, проявляющаяся, к примеру, в точном указании часа («А лишь вернулись все домой в шестом часу» — I, 207) или продолжительности действия (количество дней, проведенных героиней и юношами в скитании) интересно сочетается с откровенным игнорированием реальности, своеобразной условностью. Так, совершенно умалчивается о том, каким образом удается Клеандру петь серенаду под окнами строго охраняемой Каллигоны, или, тем более, как удается ее похитить. Заметим, однако, что все эти случаи приходятся, в основном, на традиционные, общие места греческого романа и предлагаются поэтом как нечто, само собой разумеющееся, не требующее разъяснений. К тому же ни одна из данных ситуаций не выходит за рамки правдоподобия.

Роман Евгениана содержит немало реминисценций из античных и византийских авторов. Широкое привлечение реминисценций — особенность, восходящая к эллинистическому роману, но особенно развитая византийцами. Однако, у Никиты реминисценций значительно меньше, чем у Продрома [13], а главное — у него совершенно иной принцип использования реминисценций. Если Продром обращается к произведениям самых различных жанров и стилей, заимствуя из них отдельные сентенции, выражения, а то и сочетания слов, Никита выбирает авторов, соответствующих характеру, стилю, лирическому пафосу его романа, и использует сравнительно большие отрывки, а иногда и целые лирические произведения, варьируя, видоизменяя их в новом контексте. Не считая романистов (Продром, Гелиодор, Лонг, Ахилл Татий 18), наибольшее число реминисценций приходится на Феокрита, Анакреонта, из византийцев — на эпиграмматистов, в основном, Павла Силенциария.

Некоторые исследователи основную ценность романа видели в самом факте наличия античных реминисценций, надеясь узреть в них утраченные образцы античной лирики. В этом проявилось типичное для европейской науки до нашего времени отношение к Византии, как к «архиву эллинизма». Нас же интересует и обратное — учет реминисценций, их смысловых, художественных акцентов в новых функциональных связях для понимания византийского памятника, эстетики и поэтики византийского поэта.

Нельзя сказать, чтобы Никите Евгениану всегда удавалось органично ввести ту или иную реминисценцию, логически увязать ее с контекстом. Иной раз поэту изменяет чувство меры, и тогда получается нагромождение мифологических образов, риторических экскламаций, вроде любовных излияний Каллидема, где в отрывке из 30 строк (VI, 612—642) использован материал из восьми эпиграмм разных авторов.

Часто античные образцы расширяются посредст-

дрома 83 реминисценциями из 25 произведений, в роман»? Евгениана не использован ни разу.

1 Романисты перечислены в порядке частоты употребления реминисценций.

вом эпитетов, риторических украшений, преувеличений.

Если Анакреонт мечтает стать хитоном, сандалией девушки, чтоб она его топтала (ода 22), у Евгениана влюбленный желает стать золотистым хитоиом, золотой сандалией, чтоб топтали ноги белоснежные (II, 334 слл.), если по Мусею (ст. 64) в глазах у девушки блистают сто Харит, то по Евгениану — их десятки тысяч (III, 219).

Однако часто античные образы приобретают в новом контексте новые оттенки, получая своеобразное звучание. В сочетании знакомого и оригинального, классического и нового, как в сюжете, так и в лирических частях,—один из основных принципов поэтики Никиты Евгениана. В романе выявляется общая для византийской культуры, своеобразная диалектика связи с античностью, когда античность оборачивалась то силой, то слабостью византийской культуры, в зависимости от того, как использовалась — творчески или как предмет слепого подражания. Недаром лучшие части романа, те, в которых поэт или творчески переосмысливает старый материал, импровизируя на старые темы, или, отталкиваясь от традиционных мотивов, образов, создает самостоятельные сюжетные ситуации и лирические пассажи (так, последние главы оригинальны не только в отношении сюжета, но и всего текста, почти полностью свободного от реминисценций).

Лирический материал романа составляют главным образом песни, большие и малые (песни Клеандра, Клиния, Барбитиона), исполняемые под аккомпанемент различных инструментов (кифара, лира, фор- минга) и, как правило, содержащие рефрен, столь характерный для греческой народной поэзии. К песням примыкают многочисленные заплачки и причитания, часто также называемые в романе песнями. Песней, в одном случае, названо даже письмо Клеандра.

Наибольшим изяществом, легким юмором отличается первое письмо Клеандра — рассказ о встрече с Хароном. Харон этого письма — типичный неумолимый Харон греческого фольклора — олицетворение смерти, без разбора влекущий людей в Аид. Письмо интересно и своим функциональным значением в содержании романа: шутка Клеандра впоследствии оборачивается подлинной трагедией; Харон, который на на вопрос Клеандра (II, 173):

Ужель, Харон, жестокий и безрадостный, И Каллигону, всех девиц прекраснее, Со всеми нами увлечешь безжалостно,

отвечает невозмутимым «Да», в конце концов выполняя свое обещание.

В образном воплощении, в живой связи с контекстом, предстают мифологические образы и мотивы и в других, менее оригинальных письмах Клеандра, Это Мом, прикусывающий от восторга язык при виде Каллигоны (II, 289—292), это обращение к Каллигоне в начале 4-го письма: «Вот золотое яблоко без надписи...» и др.

Иногда, используя большой отрывок или целое произведение другого автора, Евгениан полностью сохраняет его содержание, композицию, меняя лишь его окраску с помощью нового ритма и рефрена. Так, 22 ода Анакреонта превращается во вдохновенную серенаду Клеандра («Луны сиянье, озари дорогу мне...»), рассказы о Родопе и Сиринге, заимствованные у Ахилла 'Татия,— в прекрасные песни Барбитиона («Дева Мирто, полюби ты, красавица, Барбитиона»;. «Кто видел ту, что люблю я? Скажи ты мне, друг мой любезный»). Особый колорит придает этим песням их двух- плановое построение — чередование древней легенды с рефреном — обращением юноши к девушке, завершающееся во второй песне слиянием двух мотивов — грустной песни мифического Пана и жалоб юного певца.

Использование той или иной реминисценции не всегда, по-видимому, диктуется особыми идейно-художественными задачами. Иногда это, быть может, просто желание процитировать известного автора. Часто, однако, реминисценции органично вписываются в текст и, обретая новые смысловые, психологические оттенки, становятся живыми чертами образа, действенными элементами характеристики. Когда на обещание Клеандра рассказать содержание и второго его письма к Каллигоне Харикл восклицает:

Не только это, мой .Клеандр, и третьего Не утаи посланья к этой девушке,

эти слова, которые могут быть реминисценцией из трагедии Софокла («Эдип-царь», 282 сл.), звучат с оттенком юмора: Хариклу ясно, что для достижения успеха Клеандру двух писем было бы недостаточно. Простая фраза из Феокрита в устах Дросиллы рисует живой образ красавицы, с надменностью отстраняющей надоедливого поклонника (VI, 299):

Но у меня сегодня голова болит, И я не в силах, Каллидем, болтать с тобой.

Когда после долгих, высокопарных объяснений в любви Каллидем вдруг предлагает Дросилле обнажиться и разделить с ним ложе (VI, 639), здесь реминисценция из Павла Силенциария (АР, V, 252) оказывается подходящей к образу грубого деревенского парня, самонадеянного сынка трактирщика.

Эти живые черты во взаимосвязи, сочетании обрисовывают определенные характеры, позволяют говорить о наличии в романе индивидуальных образов.

Традиционного, стандартного больше в образах главных героев. Благородное происхождение, необыкновенная красота, беззаветная любовь и преданность, предпочтение смерти расставанию — черты традиционные, обязательные для героев греческого романа. Но нередко божественный лик героев Евгениана озаряется простой человеческой улыбкой, в речах же их звучит страсть и искреннее душевное волнение. Дросилла, убитая горем, отчаявшаяся в надежде увидеть возлюбленного, вдруг не может сдержать усмешки, слушая хвастливую речь Каллидема, и возражает ему с улыбкой сквозь слезы (VI, 296):

Как можешь, Каллидем, ты, Ксенократа сын, Подумать, что в деревне вашей юноши Красивее рожденных в нашем городе?

Когда плачущий по Дросилле Харикл, уступая, наконец, просьбам Клеандра поведать о своих приключе ннях и рассказывая о радостных днях своей жизни, вдруг начинает улыбаться, Клеандр замечает (III, 200):

Но ты и сам, я вижу, улыбаешься, Хотя в начале своего рассказа ты Сказал, что не способен говорить без слез.

В героине больше действенности, живости, в ней больше и благородства, искренности, чем в герое, отличающемся эгоизмом и подозрительностью. Ревнуя Дросиллу даже к Каллидему, вынуждая ее привлечь свидетелей верности («скорбь старушка видела» — VIII, 63), он справедливо заслуживает иронический упрек возлюбленной (VIII, 21):

Но ты рехнулся, видно, и с ума сошел Из-за своих несчастий долговременных.

Это различие в характерах, индивидуальность, несомненно присущая героям, намечается с самого начала, когда, при первой же разлуке, Хариклу начинает чудиться, что Дросилла уже позабыла его, изменила клятвам (I, 254). Дросилла желает уснуть, чтобы увидеть возлюбленного во сне, Харикл же — чтоб отдохнуть и забыть о несчастьях. Капризный нрав не изменяет герою до последней главы, где он тяжко сетует на то, что Дросиллу посадили не перед ним, лишив возможности любоваться ею. Мысли же Дросиллы — о Каллигоне. Оплакивание Дросиллой юной Каллигоны — одно из самых трогательных мест романа (IX, 250):

Тебя увидеть, говорить с тобой, обнять И полюбить мне не пришлось в дни радости

Прими, однако, песнь мою унылую И слезы вместо возлиянья скорбного.

Более колоритны, индивидуализированы образы, не связанные с традицией — второстепенные персонажи романа (Мариллида, купец Гнафон, Каллидем). При этом, если в образах главных персонажей значителен элемент внешней характеристики, то в обрисовке нетрадиционных героев она совершенно отсутствует — дается лишь внутренняя характеристика, с помощью их собственных речей и поступков.

Самый интересный — образ Мариллиды, простой деревенской старушки, полной благородства, проявляющей о героях материнскую заботу. К. Свобода справедливо отметил, что сцены с участием Мариллиды выполнены с редким для греческого романа реализмом [14]. Искренне желая Дросилле добра, в то же время не зная никого краше Каллидема, она уговаривает ее оценить его достоинства и глубоко сожалеет, что бездомная чужеземка отказывает видному и богатому юноше, первому парню на селе. Однако, ближе познакомившись с героями, их чувствами, ей удается понять и оценить их большую любовь, какой она, старуха, «и радостью и горем умудренная» и знать не знала (VII, 250).

Такая оценка идеальной любви героев греческого романа, оценка не риторическим восклицанием или возгласом толпы, наблюдающей за испытанием девственности в источнике Артемиды, а простым словом, искренним восторгом реалистического бытового персонажа, придает этой любви больше правдоподобия, реальную, земную привлекательность.

Восстанавливая содержание недостающей части романа Евгениана в той рукописи, какая была в его распоряжении, Левек с уверенностью рисовал дальнейший ход событий: поэт приковал Каллидема к постели— он убьет его; Дросилла и Харикл, Каллигона и Клеандр непременно найдут друг друга, родителей и поженятся.

Каллидема поэт, как известно, не убивает, не удостаивая, таким образом, традиционной участи злодеев греческого романа. Лихорадка — наказание куда более соответствующее юмористическому образу туповатого сынка трактирщика. Дросилла и Харикл, правда, находят друг друга, но их счастье омрачается судьбой Клеандра и Каллигоны, которая, вопреки ожиданию, складывается трагически.

Оригинальное развитие линии Клеандра — Каллигоны, в особенности, сцену смерти Клеандра, построенную на контрасте счастья и беды, сочетания бытовой атмосферы и подлинной трагедии, следует отнести к принципиальным достоинствам романа.

В отличие от своих античных и византийских предшественников, Клеандр не просто вспомогательный персонаж, спутник и помощник героев. В романе много места отведено его судьбе, его собственной трагедии. Клеандр — носитель традиционной для греческого романа идеи образцовой дружеской преданности, однако смерть Клеандра это кульминация темы идеальной, беззаветной любви. В романе Продрома друг героев Кратандр со временем забывает свою погибшую возлюбленную, и к концу романа уже ничто не омрачает его счастья. Клеандр не только не способен забыть, он не способен жить без Каллигоны.I

Не забывают и самого Клеандра. В романе Евматия друг героев Кратисфен, исчерпав свои функции, бесследно исчезает и никто из героев и не вспоминает р нем. У Евгениана последняя, девятая глава начинается всеобщим плачем по Клеандру, который Дросилла продолжает и в городе Барзе, на могиле Каллигоны. Таким образом, последние сцены романа построены на смене горя и радости, беды и счастья со своеобразной философской окраской, которая содержится в словах купца Гнафона (IX, 117):

Но если с мукой и удача смешана,

То надо бодрость предпочесть унынию.

В оплакивании Клеандра участвуют не только друзья; выразить горячее сочувствие приходят земледельцы, пастухи. Эта деталь органична для романа, особенно его второй половины; перенесение действия в обстановку деревни, контакт героев с простыми людьми, особенно участие в их судьбе доброй Мариллиды, оценка высокой и чистой любви героев именно в этом кругу — все это говорит о некотором демократизме, как одной из черт нашего романа.

Риторическое наследие, архаические традиции греческого романа, несомненно, довольно сильны в поэтической речи Никиты Евгениана. Его художественные средства — это, во многих случаях, элементарные риторические фигуры — анафоры и эпифоры, поли- птоты и оксимороны. Многие сравнения и метафоры, рисующие божественную красоту героини или безграничную силу любви, также не оригинальны и восходят к поэтическому инвентарю эллинистической поэзии.

Архаичен язык романа— классический литературный язык, к тому же перегруженный сложными словами, составляемыми самим Евгенианом.

Так же, как роман Продрома, роман о Дросилле и Харикле написан ямбическим триметром — классическим размером греческой литературы, широко применяемым е различных жанрах византийской поэзии. В трех случаях (две песни Барбитиона, плач Дросиллы) применен дактилический гекзаметр. Никита соблюдает эти античные размеры, основанные на чередовании дклгих и кратких слогов, что для византийца является] делом формальной школьной выучки. Ведь греческий язык уже давным-давно не различал долготы и краткости гласных [15].

Роман XII в. порицался и за идеальный характер изрбражаемого в нем мира, ничем не связанного с византийской действительностью. Нельзя, однако, сказать, чтобы в «Повести о Дросилле и Харикле» совершенно не отразились черты византийской жизни. А. П. Каждан обратил внимание на ряд «византинизмов» романа, таких, как отвешиваемый арабскому царю поклон — типичный византийский «проскинесис» (VI, 161); славословие в честь войска — еяе 1)фТ||лг|ае (V, 366) — термин, заимствованный из церемониала Болыпо- го двора; название письма, отправленного Хагом Хри- силле — ура(1|1а бот^еьа? (V, 282), ассоциирующееся с византийским термином о^оХсра XбслЛыбесо? — своего рода вассальской присягой, и др. К отмеченному А. П. Кажданом титулу араРохраТСор («арабо- кратор»), образованному по типу византийских титулов «автократор», «севастократор», можно добавить любопытный эпитет Зевса сиферохратсор или, по другому чтению, обрхуохратсор («эфирократор»,«урано- кратор» — V, 108). Каллигона тщательно охраняется от мужских глаз, запертая во внутреннем покое. Это — особенность, характерная для быта знатных византийских семейств, отражена также и в «Дигенисе Акрите»[16]. Положительная характеристика арабов, изображение1 их правителя, как олицетворения гуманности и бла городства, соответствует характерному для XI—XII вв более дружелюбному отношению к арабам и т. п. ,

Критики, отвергающие роман XII в., как не отра)- жающий фактов византийской жизни, не учитывали, однако, главного — что роман, с его миром, с его поэтикой, сам по себе является фактом византийской действительности XII в. Пусть мир романа вымышленный. Но разве этот мир, мир торжества любви и красоты, прославления земного счастья, или своеобразная поэтика романа не приоткрывают нам некоторые грани духовных, эстетических интересов византийского общества?

Роман Никиты Евгениана закрепляет за греческим романом лирический характер, в свою очередь, обогащая его реалистическими элементами, народным колоритом. Действенность этой тенденции — уклонения от архаической формы, сближения с народной поэзией подтверждают фрагменты и четвертого ро мана XII в.— «Аристандр и Каллитея» Константина Манасси, использующего уже не ямбический триметр, а характерный для народной поэзии пятнадцатислож- ный, так называемый политический стих.

Всем этим процессом подготовляется почва для византийских рыцарских романов XIII—XV вв., написанных пятнадцатисложным стихом и считающихся лучшими образцами византийской поэзии на народном языке. Обычно эти романы резко противопоставляются роману XII в., и среди их истоков особо подчеркивается влияние западного рыцарского романа. На самом же деле они в большей степени подготовлены идейно-художественными тенденциями, которые ко времени крестовых походов существовали в самой византийской литературе и в значительной мере продолжают ту линию развития, которая прослеживается в византийском романе XII в.

Примечания

Впервые повесть Никиты Евгениана была опубликована по неполной ее рукописи Буассонадом в 1819 г. и переиздана им же по лучшим рукописям в 1856 г. По этому изданию — ШсеЪае Еидешаш БгозШае е1 СЬапсПз гегит ПЬп IX. Иипс тЪе^гоз е<Н<Ш 1о. Ег. Во1ззопа(1е.— «ЕгоИс1 зспр^огез». Рапзпз, ейНоге Ат- Ъгозю Гшшп Б1(1о1, МОССС1/УТ — и сделан перевод. Затем текст повести был снова издан в 1859 г.— «Его- 11С1 зспр1огез СгаесЬ, ей. НегсЬег, уо1. 2. Ье1р21з, ТеиЬпег, 1859.

Нумерация примечаний дается по стихам текста повести. Нумерация приводимых в примечаниях эпиграмм дается по книгам и №№ Палатинской антологии — Л Нумерация Анакреонтик — по изданию В е г § к. Рое1ае 1упс1 ^гаесь Ырз^'ае, 1882.

Книга первая

6 К Барзе-городу. — Название этого города вымышленное.

22 Как мисийцы. — Греки считали мисийцев, населявших Мисию — область в северо-западной части Малой Азии, худшим из племен (см. Платон. Феэтет, р. 209 В).

51 Эриния, Аластор — демоны мести. Ср. V, 16-18,

Книга вторая

125 Ср. эпиграмму Павла Силенциарпя АР V, 268:

Больше пугать не должны никого уже стрелы Эрота:

Он, неудержный, в меня выпустил весь свой колчан. Пусть не боится никто посещенья крылатого бога! —

Как он ступил мне на грудь маленькой ножкой своей, Так и засел в моем сердце с тех пор неподвижно и прочно, — С места нейдет и себе крылышки даже остриг.

Перевод Л. Блуменау

173 Харон... безрадостный — имя перевозчика теней умерших в область Аида греки производили по «обратной этимологии» от слова хара—радость. 227-237 Эти стихи восходят к Мосху (АР IX, 440) и к Анакреонтикам(19). Перевод стихотворения Мосха о беглом Эроте см. в книге: Феокрит, Мосх, Б и о н. Идиллии и эпиграммы. Перевод и комментарий М. Е. Грабарь-Пассек. М., Изд. АН СССР, 1958, стр. 149.

Анакреонтика 19

Эрота крепко Музы Венками завязали И Красоте вручили. Напрасно Киферея Несет богатый выкуп За пленного Эрота. Ведь, коль его отпустят, Он рабства не оставит: Мила ему неволя.

Перевод Ф. Петровского

232 Пафия — Афродита.

275 Хлена — род плаща.

289 Мом — демон насмешки и злословия.

296 Точно путник — образ взят у Феокрита XII, 8:

...як тебе порываюсь, Словно как странник, жарой истомленный, к тенистому дубу.

Перевод М. Грабарь-Пассек

Тот же образ и в книге VI, 63. В дальнейших стихах этого письма Клеандра использованы и

другие стихи Феокрита; так, ст. 300 слл. соответствуют стихам 3 слл. идиллии XII, а ст. 305 сл. — стихам 36 сл. идиллии XVII.

808 Пандора («всем одаренная») — женщина, созданная по воле Зевса Гефестом на соблазн людей.

827 Ниоба — дочь Тантала, мать четырнадцати детей, дерзнувшая считать себя выше Латоны, матери Аполлона и Артемиды.

327-345 Стихи восходят к Анакреонтике 22:

Дочь Тантала когда-то На берегах фригийских Недвижным камнем стала, И ласточкою к небу Взвилась дочь Пандиона. Стать зеркалом хочу я, Чтоб ты в меня гляделась; Хочу я стать хитоном, Чтоб ты меня носила, Водою, чтобы тело Твое мог омывать я; Душистым благовоньем, Чтоб мной ты умащалась; Повязкою на груди, И жемчугом на шее, И туфлей, лишь бы ножкой Меня топтать могла ты!

Перевод Г.Ф. Церетели

(См. Г. Ф. Ц е р е т е л и. История греческой литературы, т. 1а: Образцы эпической и лирической поэзии. Тифлис, 1927).

Книга третья 72 Мелирроя — Мёдоструйная.

85 Ксерксов... платан — см. Геродот VII, 31, где рассказано, как Ксеркс по дороге в Сарды «нашел платановое дерево, которое за красоту одарил золотым украшением и поручил стражу из числа «бессмертных»» (Перевод Ф. Г. Мищенко).

139-145 Ср. Анакреонтику 5 Юлиана Египетского: Я плел венки и в розах Нашел Эрота... Быстро Схватив его за крылья, В вино его я бросил, И чашу взяв, Эрота С вином я вместе выпил. С тех пор в моих созвучьях Он крыльями трепещет. Перевод Г. Ф. Церетели

153-162 Ср. эпиграмму Македония АР V, 271: Ту, что блистала среди красавиц в вакхической пляске,

Ту, чьею гордостью был блеск золотых кастаньет, Старость взяла и болезнь; а любовникам страстным, что прежде

Жаждали встретиться с ней и умоляли ее, Стала противна она. Прошло полнолунье, и нечем Ей возместить свой ущерб и возродиться опять.

Перевод Ф. Петровского

155 Лайда — греческая красавица-гетера. 163-172 Ср. эпиграмму Иринея Референдария АР V, 253:

Что же, Хрисилла, глаза ты все время к земле опускаешь

И теребишь поясок, точно боясь распустить? Право, Киприде чужда стыдливость. Но если молчишь ты. То хоть кивни, покажи этим, что Пафию чтишь.

Перевод Ф. Петровского

174-188 Ср. эпиграмму Агафия АР 273:

Прежде, бывало, она гордилась своей красотою,

Волны кудрей распустив, чванилась пышностью их; II насмехалась все время надменно над нашей тоскою,

Ныне... в морщинах рука, прелесть былая ушла... Груди висят и повылезли брови, глаза потускнели, Губы лепечут теперь, шамкая, старческий вздор. Я на тебя призываю Любви Немесиду — седины: Судят правдиво они, кару спесивым неся.

Перевод Ю. Шульца

208 Менада — вакханка. 212 Л риал — бог плодородия.

217-219 Ср. Мусей, «Геро и Леандр», 63—65:

Легкой толпою, казалось, ее окружали Хариты, Древние знали лишь трех, но если Герб улыбалась, Сотня прелестных Харит являлась в смеющемся взгляде.

Перевод М. Дриневич

(См. «Памятники поздней античной поэзии и прозы II—V века». М., изд. «Наука», 1964, стр. 77).

243-250 Ср. эпиграмму Павла Силенциария АР V, 259:

Томные очи твои таким вожделением дышат,

Точно бы ты, Хариклб, встала с постели сейчас: Волосы встрепаны, блеск ланит твоих розовых яркий

Бледностью желтою скрыт, стройность утратил твой стан. Если без сна ты, всю ночь предаваясь борьбе неустанно,

Так изменилась, достиг высшего счастья тот В чьих ты объятьях была; но если тебя истомила Жаркая страсть, то зачем ты не томилась со мной.

Перевод Ф. Петровского

261 Тёлеф — греческий герой, раненный копьем Ахилла и излеченный ржавчиной этого же копья. Об Ахилле и Телефе см. эпиграмму Македония АР V, 225, ст. 5:

Телеф я, дева; моим ты сделайся верным Ахиллом Только своей красотой ты мою боль утолишь.

Перевод Ю. Шульца

и Павла Силенциария АР V, 291, ст. 5:

Ранивший Телефа сам и его исцелил, так не стань же, Девушка, злее врагов по отношенью ко мне.

Перевод Ф. Петровского

252-254 Ср. эпиграмму Македония АР У, 224:

Полно, Эрот, перестань сокрушать мое сердце и печень! Если уж хочешь разить, целься в другие места.

Перевод Ю. Шульца

203-288 Песня Барбитиона о Родопе и Евтинике в:зята из романа Ахилла Татия «Левкиппа и Клито- фопт», VIII, 12 (см. русский перевод — М., 1У25, стр. 176 сл.).

2»7-з22 Эта песня также восходит к Ахиллу Татию — VIII, 6 (стр. 168 сл. русского перевода) и к Лоп- гу, «Дафнис и Хлоя», II, 34 (М., 1957, стр. 75).

Книга четвертая

135-14» ср Ахилл Татий I, 17—18 (стр. 45 русского перевода).

145 Аретпуса — морская нимфа (нереида), в которую был влюблен речной бог Алфей.

157-18З Ср стихотворение Мосха о беглом Эроте (см. примечание к книге II, 227—237).

248 Нарцисс — юноша, влюбившийся в свое отражение в воде.

250 Гиацинт — любимец Аполлона, убитый его метательным диском. 258 Адонис — возлюбленный Афродиты. 813-324 ср Анакреонтику 33:

Эрот не видел пчелки, Что притаилась в розе, И был ужален ею. Он в пальчик был ужален И плакать стал и быстро На крылышках помчался К красавице Кифере. «Мне худо, худо, мама, Погиб я, умираю. Крылатая та змейка, Что пчелкою зовется У земледельцев, больно Ужалила мне руку». А мать в ответ: «Ну, если Так больно пчелка жалит. То каковы же раны, Что ты, Эрот, наносишь?» Перевод Г. Ф. Црретели

37И-386 Ср начало идиллии XI Феокрита «К к клоп».

Книга пятая

131-ш Эти стихи восходят к Анакреонтикам: 131 — 145 к 25:

Ты, милая касатка, Летишь к нам каждогодно, Гнездо свивая летом. Зимой же ты в отлете У Нила иль в Мемфисе. Эрот же вечно в сердце Моем гнездо сплетает. Один Эрот летает. Другой еще в яичке, Чуть вылупился третий, И вечно писк подъемлют Птенцы, рот раскрывая. Эроты, что взрослее, Родят Эротов крошек, А те, лишь оперятся, Птенцов выводят новых. Как поступить, не знаю: Толпу Эротов шумных Не отогнать мне криком. Перевод Г. Ф. Церетели

Стихи 145 — 148 восходят к 27б (стихи 1—4):

Тяжело любви не ведать, Тяжело любовь изведать, Тяжелей всего не встретить На любовь свою ответа.

Перевод Г. Ф. Церетели

Стихи 149—159 к 24:

Быкш дала Природа Рога, коням — копыта, А зайцам—быстроножье. Львам — пасть и зуба крепость, Искусство плавать — рыбам, А птицам — мощь полета. Мужчинам — разум светлый, Для женщин же в запасе Подарка не осталось,

Что делать? Красотою, Взамен щитов и копий, Природа их снабдила. Красавица ведь может С огнем, с железом сладить!

Перевод Г. Ф. Церетели

203 Ср. Феокрит IV, 42:

В жизни надежда не гаснет, одни мертвецы без надежды.

Перевод М. Грабарь-Пассек

212-214 Ср. Феокрит VIII, 57-59.

2,7 сл. Ср. Феокрит IX, 30 сл. 220-223 ср. Феокрит X, 30.

8Л Эпаминонд — фиванский полководец IV в. до н. э. Его изречение в ст. 360 нигде больше не засвидетельствовано.

Книга шестая

388 сл. Упоминаемые здесь влюбленные — лица из романа Гелиодора «Эфиопика».

396-398 каМенъ отрезвляющий — аметист, считавшийся предохраняющим от опьянения, а индийский камень (пантарб) — охраняющим от огня. См. Ге- лиодор VIII, И.

«з»-452 Передается содержание романа Лонга.

472-491 Передается содержание стихотворной повестп Мусея о Геро и Леандре.

602-533 Рассказ о Полифеме и Галатее см. у Феокрита XI («Киклоп»).

&98 Поговорка о Геракле есть и у Платона в диалоге «Федон» р. 89 С (см. Платон. Избранные диалоги. М., 1965, стр. 373).

599 сл. См. II, 227 слл.

615 Ср. эпиграмму Македония АР V, 229:

Льющую слезы Ниобу увидев, пастух удивлялся: Как это?—Камень, а вот... тоже роняет слезу.

Только Евгиппа, сей камень живой, меня не жалела,

Хоть я во мраке стенал всю эту долгую ночь. Тут виновата любовь. От нее и страданья обоим: Та ведь любила детей, я же тебя полюбил.

Перевод Ю. Шульца 625-643 з этих СТИхах соединены стихи нескольких эпиграмм Павла Силенциария и Паллада. Павел Силенциарий АР V, 246:

Нежен Саф<5 поцелуй и рук белоснежных объятья, Неги полна она вся, сердце же девы — кремень. Только до губ у нее любовь простирается; дальше

Девственность строго она и нерушимо хранит. Кто это может снести? Да, пожалуй, лишь тот и сумеет, Кто в состоянье легко Тантала жажду стерпеть.

Перевод Ю. Шульца

АР У, 236:

Тан тала муки, какими он был в Ахеронте наказан, Право, гораздо слабей наших мучений людских. Видя твою красоту, без помехи губами своими

Нежных, как роза, твоих губ он коснуться бы мог. Тантал, рыдающий вечно, нависшей над ним опасался

Грозной скалы, но не мог он еще раз умереть. Я же при жизни, бедняк, погибаю, снедаемый страстью; Весь изнемог, и меня жребий погибельный ждет.

Переюд Ю. Шульца

АР V, 272:

Груди в руках, уста на устах, серебристую шею

Я обнимаю, и свой вовсе я ум потерял. Неннорожденною всей овладеть я тщетно стараюсь:

Дева не хочет со мной ложе свое разделить. Делят у ней пополам Афина и Пафия ложе, А между ними двумя я постоянно томлюсь.

Перевод Ф. Петровского

Паллад АР V, 257:

Я убедился, что Зевс не такой уж и влюбчивы л. если

Ради такой красоты он превращаться не стал. Право, не хуже Европы она и не хуже Данаи, В нежности Леде самой не уступает она. Может быть. Зевсу противны блудницы? Пожалуй. Я знаю: Царственных девушек он только и рад соблатчять

Перевод Ю. Шульца

Павел Силенциарий АР V, 258: Краше, Филинна, морщины твои, чем цветущая свежесть

Девичьих лиц, и сильней будят желанье во мне, Руки к себе привлекая, повисшие яблоки персей,

Нежели дев молодых прямо стоящая грудь. Ибо милей, чем иная весна, до сих пор твоя осень, Зимнее время твое лета иного теплей.

Перевод Л. Блуменау

АР V, 252:

Милая, скинем одежды и, оба нагие, телами

Тесно друг к другу прильнем в страстном объятье любви. Пусть между нами не будет преград. Вавилонской стеною

Кажется мне на тебе самая легкая ткань. Грудью на грудь и губами к губам... Остальное молчаньем Скрыто да будет,— претит мне невоздержность в речах.

Перевод Л. Блуменау

650 Ср. эпиграмму Агафия Схоластика АР V, 237:

Плакал я всю эту ночь, а когда рассвело и настало

Утро, утешившись, я очи сомкнуть захотел,— Защебетали вокруг меня ласточки. Снова в страданья,

Сладостный сон отогнав, птицы повергли меня. Очи совсем не жалеют себя, их сомкнуть не могу я,

А уже в сердце4моем мысль о Роданфе опять. О. перестаньте, болтуньи, завистницы птицы — не я ведь

У Филомелы язык этой отрезал рукой. Итиса лучше оплачьте в горах и, на каменных ложах

Сидя, пролейте слезу вы об удода судьбе. Пусть хоть немного посплю, и сон мне, быть может,

приснится,

Что обнимают меня руки Роданфы моей.

Перевод Ю. Шульца

Книга восьмая

28 Через зубов ограду—оборот взят у Гомера: Что за слова у тебя из ограды зубов излетели.

«Одиссея» I, 64 и др. (Перевод В. Вересаева).

103 Ср. эпиграмму Архия Митиленского АР V, 59:

Надо бежать от Эрота? Пустое! За мною на крыльях Он по пятам, и пешком мне от него не уйти.

Перевод Ю. Шульца

107-109 Ср. эпиграмму Руфина АР V, 69:

Златообутая Гера и с нею Афина Пал лада,

На Меониду взглянув, громко воскликнули врат. «Не обнажимся опять: суда пастуха нам довольно; Нас не прельщает ничуть новый о прелести спор>.

Перевод Ф. Петровского

110Ср. эпиграмму неизвестного автора АР V, 83:

Стать бы я ветром хотел, чтобы ты, проходя побережьем, Тело свое обнажив, грудью вдыхала меня.

Перевод Ф. Петровского

113Ср. эпиграмму Филодема АР V, 123:

Ярко свети, о Селена, двурогая странница ночи! В окна высокие к нам взор свой лучистый бросай И оэаряй своим блеском Каллистию. Тайны влюбленных Видеть, богиня, тебе н? возбраняет никто. Знаю, счастливыми нас назовешь ты обоих, Селена,— Ведь и в тебе зажигал юный Эндимион страсть.

Перевод Л. Блумеиау

121-123 ср. II, 207—209.

Содержание

Никита Евгениан. ПОВЕСТЬ О ДРОСИЛЛЕ И ХАРИКЛЕ Перевод Ф. А. Петровского

Содержание5

Книга первая6

Книга вторая17

Книга третья29

Книга четвертая43

Книга пятая56

Книга шестая70

Книга седьмая90

Книга восьмая100

Книга девятая110

Приложения

А. 4- Ллексидзе. Византийский романXII в.

и любовная повесть Никиты Евгениана .121

примечания (Составил Ф. А. Петровский)146


А ты, Луна благая, синеокая, Сияньем светлым озари дорогу мне: 115 Сжигал ведь сердце и тебе Эндимион. | Повесть о Дросилле и Харикле | Утверждено к печати Редколлегией серии «Литературные памятники»