home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



КНИГА ПЕРВАЯ

Повесть о Габрокоме и Антии

ил-был в Эфесе знатный человек по имени Ликомед. У этого Ликомеда от жены его Фе- мисто, тоже эфесянки, рождается сын Габроком, такое чудо красоты, какого ни в Ионии, ни в другой земле дотоле не бывало. Он становился все красивее день ото дня, и вместе с прелестью тела расцветали в нем и достоинства души. Он занимался разными, науками и играл на всяких инструментах; охота же, верховая езда и борьба в полном вооружении были его обычными упражнениями. Габроком был любезен не только эфесцам, но и остальным жителям Азии, и все надеялись, что он станет отличным гражданином. Люди почитали гоношу как бога, и находились даже такие, кто, увидев его, преклоняли колена и молились. И вот Габроком чрезмерно возомнил о себе и стал гордиться совершенствами души, а превыше этого красотою тела. Все, что другие называли прекрасным, он презирал и ничто—ни увиденное, ни услышанное—не считал достойным себя. И когда люди восхищались красотой другого юноши или девушки, он их высмеивал, ибо был уверен, что прекрасен только он. Даже самого Эрота Габроком не считал богом, но отверг совершенно, ни во что его не ставя, и утверждал, что против воли никто и никогда не влюбился и богу этому не покорился. Если же случалось ему проходить мимо

Эротова храма или видеть статую бога, он дерзко смеялся и себя обг являл красивее всякого Эрота. И действительно, в присутствии Габрокома ни одна статуя не казалась уже прекрасной, ни одно изображение Эрота не вызывало похвалы.

2. Гневается Эрот,—ибо враждолюбив он. и неумолим к надменным,—и пускает в ход свои уловки; самому богу казалось нелегким овладеть юношей. И вот, вооружившись и взяв с собою всю силу любовных пагуб, он пошел на Габрокома войной. Справлялся праздник Артемиды Эфесской—торжественное шествие к святилищу, расположенному в семи стадиях от города. По обычаю, в шествии принимали участие эфес- ские девушки в праздничных одеждах и эфебы—сверстники Габрокома. Юноше было около шестнадцати лет, он шел с эфебами в первых рядах. Зрелище привлекло много, народа, цэфесцев и чужестранцев; здесь, по обычаю, родители выбирали женихов девушкам, а юношам—невест. Шествие выступало так; сначала шли жертвенные животные, люди с факелами, корзинами и благовониями, за ними кони, собаки и те, кто нес охотничью снасть, затем девушки; каждая была украшена словно для возлюбленного.

Предводительствовала строем девушек Антия, дочь ефесцев Мегамеда и Евгиппы. Красота ее была поистине удивительна, и намного превосходила Антия всех остальных сверстниц. Она достигла уже четырнадцати лет, тело ее цвело прелестью, и красота одежд еще более увеличивала привлекательность юности. Волосы золотистые, почти все пряди нескрепленные, лишь немногие заплетенные, веянием ветра нотрясенны'.'; глаза оживленные, как у девы проясненные, как у целомудренной смятенные. Одежда — хитон багряный, поясом опоясанный, до колен спускающийся, локтей касающийся; оленья шкура, обпивающая стан, на ремне колчан, лук и стрелы, руки девы дротик несут, следом собаки бегут. Часто и прежде, видя Антшо в храме, эфесцы преклоняли колена, словно перед Артемидой; и теперь, как только она показалась, началось общее ликование. Слышались громкие возгласы: одни в удивлении кричали, что это сама богиня, другие—что дивное творение богини. Но все согласно ей молились, преклоняя колена, прославляли ее родителей и единодушно превозносили прекрасную Антию.

Когда девушки скрылись из виду, все только об Антии и говорили, пока в сопровождении эфебов не показался Габроком. А тут весь народ, взглянув на юношу, забыл о сладостном зрелище, которое являли девушки, и с ликованием обратил взоры на Габрокома; пораженные его красотой, все повторяли: „Прекрасен Габроком и, как никто другой,—истинное подобие прекрасного бога". Некоторые уже говорили: „Сколь желанен был бы брак Габрокома и Антии!" А это были лишь первые шаги коварного Эрота. И вот уже до молодых людей дошла молва друг о друге, и Антия стремилась увидеть Габрокома, и Габроком, дотоле ненавистник любви, желал увидеть Антию.

Когда шествие закончилось и все вошли в храм, чтобы принести жертвы, строй нарушился: вместе оказались 'мужчины и женщины, эфебы и девушки. Тут они видят друг друга. Антию пленяет Габроком, а Габрокома—Эрот, и юноша уже смотрит на Антию непрестанно и бессилен отвести глаза—бог владеет им неотступно. И Антия почувствовала любовный недуг; широко раскрытыми глазами она впитывала струящуюся в них потоком красоту Габрокома, пренебрегая тем, что это не подобает девушке; если она говорила, то единственно для ушей Габрокома, если обнажала, насколько прилично, свою красоту, то лишь для глаз Габрокома. Он же весь отдался созерцанию и стал пленником Эрота

После жертвоприношения Антия и Габроком расходятся, печальные, и сетуют на столь скорое расставание. Им хотелось дольше глядеть друг на друге, и они непрестанно оборачивались и останавливались, придумывая для этого всевозможные предлоги. А когда пришли домой, оба поняли, какое ужасное зло с ними случилось. Каждый вспоминал красоту другого, и любовь разгоралась. К концу дня страсть настолько возросла, что ночью они мучатся нестерпимо и уже не в силах ее преодолеть.

Терзая волосы и разрывая одежду, Габроком воскликнул: „Горе мне! За что я так страдаю, несчастный? Доселе мужественный враг и хулитель Эрота, я пленен и побежден и деве рабом служить принужден- Я уже не думаю, будто нет никого меня прекраснее, и Эрота признаю богом. О, я слабый и злополучный! Неужели у меня теперь недостанет сил, неужели не хватит храбрости, неужели я перестану считать себя красивее Эрота?! Суждено, видно, ничтожному богу победить меня. Прекрасна Антия. И что же? Глаза твои она пленяет прелестью, Габроком, но, если ты сам не пожелаешь, не пленит тебя. Я твердо решил, что Эрот никогда меня не покорит". Так он говорил, а Эрот теснил его еще неистовее и влек противящегося и мучил непокорного. Наконец, уже обессиленный, Габроком бросился на землю. „Ты победил, Эрот,— воскликнул он,—и вот доказательство твоей победы над целомудренным Габрокомом: я твой проситель, подданный и прибегаю к тебе, владыка всего сущего. Не отвергай, не вечно мсти дерзкому; ведь не искушен я был в делах твоих, потому и осмелился быть высокомерным. Дай мне Антию, яви себя богом не только жестоким к непокорному, но и милостивым к покорившемуся". Так сказал Габроком, но Эрот еще гневался и замышлял отомстить за его гордыню жестокой местью. Антия тоже мучилась любовным недугом; уже не в силах бороться с ним, она, как могла, старалась скрывать его от домашних, говоря: „За что, несчастная, я так страдаю? Девушка, я пылаю не по годам и печалюсь неизведанными и не подобающими мне печалями. По Габрокому я схожу с ума, прекрасному, но, увы, надменному. И где предел желания и где граница беды? Заносчив мой любимый, я же под строгим надзором; где помощника я возьму, кому обо всем расскажу, где Габрокома увижу?"

5. Так каждый из них мучился всю ночь напролет и непрестанно видел перед собой образ другого, воссоздавая в своей душе подобие того, к кому стремился.

А утром Габроком принимается за свои обычные упражнения, девушка же, как всегда, отправляется исполнять обряды в честь богини. Истомлены были их тела, и взгляды печальны, а щеки лишились румянца. Так продолжалось долго, и больше ничего между ними не было. Они постоянно встречались в храме Артемиды, глядели друг на друга, говорить же не смели, стыдясь правды. Так все и шло, лишь иногда Габроком начинал стенать, плакать и молиться, а девушка слушала, полная сочувствия. Сама она испытывала такие же страдания и мучилась даже больше: если только она замечала, что другие девушки и женщины смотрят на Габрокома (ведь никто не мог оторвать от него глаз), она для всех явно огорчалась, страшась, как бы другая не затмила ее красоты. Молитвы обоих к богине были об одном; хотя и тайные, они слово в слово совпадали. Скоро у юноши уже не стало сил все это сносить: тело его истаяло и душа изныла, так что Ликомед и Фемисто были в большом горе, не понимая и пугаясь того, что происходит с Габрокомом. В таком же страхе были Мегамед с Евгиппой, они видели, что красота дочери вянет, и не знали причины несчастья. В конце концов они приводят к Антии предсказателей и жрецов, чтобы узнать лекарство от этой болезни. А те сразу стали жертвенных животных убивать, совершать возлияния и бормотать разные непонятные слова, говоря, что это они умилостивляют каких-то демонов, а потом сообщили, что зло, мол, от подземных богов. И за Габрокома в доме Лнкомеда приносили жертвы и молились; но облегчения не было ни той, ни другому, и любовь разгоралась все сильнее. Оба лежали опасно больные и, хотя ожидали скорой смерти, открыться родителям не смели. Наконец, те посылают в святилище Аполлона за предсказанием, чтобы узнать причину болезни и средство против нее.

6. Храм Колофонского Аполлона находится недалеко—около восьмидесяти стадиев морем. Здесь оба посланца просят бога дать правдивое предсказание. А так как цель их прихода была общей, Аполлон и дает им одно общее прорицание, слова его таковы:

Знать ли желаете вы и конец и причину недуга? Оба одною болезнью охвачены, в ней и леченье. Вижу: страшны их страдания, муки и скорбь беспредельны. Оба по морю бегут от погони свирепых пиратов. Тяжкое иго мужей, промышляющих морем, познают; Ложем им будет могила и все пожирающий пламень. У многоводного Нила богине священной Исиде Много богатых даров принесут они в честь избавленья, И после всех испытаний удел им положен счастливый.

7. Когда посланные вернулись в Эфес и сообщили слова оракула, родители Габрокома и Антии совсем растерялись и недоумевали, какие беды предстоят; ведь они не понимали вещаний Аполлона—ни того, о какой болезни, бегстве и реке говорит оракул, ни что за оковы и могила впереди, ни того, какова будет помощь богини Исиды. После долгих размышлений они решили смягчить, насколько возможно, суровость пророчества и соединить молодых людей браком, словно и это повелел им бог. Сговорившись так, они решили астливцем называли Габрокома, который возьмет в жены такую красавицу, счастливицей Антию, которая разделит ложе с таким прекрасным юношей. А Габроком, когда узнал и о пророчестве и о браке, всей душой возликовал, что получит Антию; не, страшили его слова оракула, и теперешнее счастье казалось сладким, несмотря на грозящие беды. Радовалась и Антия, что Габроком будет ей мужем; о том, что за бегство и какие злоключения ее ожидают, она даже не думала: Габроком ей был утешением в грозящем горе.

И вот приблизился срок брака; справлялись ночные обряды и приносились богатые жертвы богине. А когда все обряды были исполнены и наступила желанная ночь (медленно тянулось время для Габрокома с Антией), девушку, при свете факелов, с пением Гименеев и славословиями, отвели в спальню и уложили на ложе. Брачный покой для них убрали так: золотое ложе багряными покрыли покрывалами, 11ад ложем вавилонской работы полог пестреет; резвящиеся эроты Афродите прислуживают (выткана и сама богиня), верхом на воробьях скачут, венки плетут, собирают цветы. Это—на одной части полога, на другой—Арес не вооруженный, но словно для возлюбленной своей, Афродиты, украшенный, в венке и плаще. Эрот ему дорогу указывает, факел держа зажженный. Под этот полог уложили Антию, к супругу ее введя, и двери заперли.

И тут обоих охватила такая робость, что -они ни говорить, ни взглянуть друг на друга не смели и лежали, счастьем истомленные, смущенные, смятенные, прерывисто дыша. Они с ног до головы дрожали, а сердца их словно выскакивали из груди. Наконец, Габроком, осмелев, обнял Антию; она заплакала: это душа ее посылала предвестников желания—слезы. „О вожде- леннейшая ночь,—говорит Габроком,—прежде чем тебя дождаться, я много ночей провел в горе и слезах. О девушка, ты милее мне, чем свет солнца, и счастливее всех, о ком когда-нибудь говорили люди: любимый стал тебе мужем, и с любимым вместе предстоит тебе и жить и умереть верной супругой". Он стал целовать Антию и пил ее слезы; они казались ему вкуснее самого нектара и сильнее всякого лекарства против боли.

Немногое сказала'ему Антия: „Неужели, Габроком, я кажусь прекрасной и нравлюсь тебе,, который сам так красив? Зачем ты был так робок и несмел? Как мог столь долго медлить, уже любя меня? Зачем ты молчал? Я по своим собственным мукам знаю, что ты вытерпел. Но теперь—на, возьми мои слезы, и пусть твои прекрасные волосы пьют этот напиток любви, и пусть мы, соединясь в крепком объятии, оросим слезами венки, чтобы и они вместе с нами радовались любви". Умолкнув,- она все его лицо стала покрывать поцелуями и прижимала его волосы к своим глазам и взяла венки. Губы к губам она приблизила, и все, что один чувствовал, поцелуи передавали душе другого. Целуя его глаза, Антия говорит: „О вы, столь долго меня печалившие и жало любви впервые вонзившие в мою душу, прежде гордыней омраченные, теперь же влюбленные, отлично вы мне послужили и послушно любовь мою в душу Габрокома проводили. За это я вас так люблю и целую и приближаю к вам мои глаза—верных служителей Габрокома. Пусть вам всегда видится одно и то же, пусть и Габрокому другая женщина не покажется прекрасной и мне не представится другой юноша красивым. Владейте душами, которые сами вы распалили, и верными будьте им стражами". Так сказала Антия, и, обнявшись, они лежали, в первый раз вкушая от радостей Афродиты. И всю цочь Антия и Габроком состязались друг с другом, и каждый старался показать, что любит сильнее.

10. А утром они встали, веселые и счастливые, насладившись "друг другом, чего столь долго жаждали.

Теперь вся жизнь для них стала праздником, всякий день пиры, а пророчество—в полном забвении. Но судьба помнит обо всем—не дремлет божество, которое решило их участь. Недолго Габроком с Антией прожили так; скоро родители собрались отослать их путешествовать, как было решено еще раньше. Им предстояло увидеть чужие земли и незнакомые города; надолго покинув родину, они должны были смягчить этим суровость пророчества. К отъезду делались заботливые приготовления: набирались в дорогу опытные моряки, на большой корабль грузились всевозможные запасы—множество пышных одежд, без счета золото и серебро, зерно в изобилии. Перёд разлукой—жертвы Артемиде, и всенародные молитвы, и слезы, словно отъезжающие были детьми, всего города. В Египет лежал их дальний путь.

Наступил день отплытия, в гавань с утра собрались рабы и рабыни, а перед тем, как корабль должен был отчалить, на берегу были уже не только все эфесцы, но и многие из служительниц Артемиды с факелами и жертвенными животными1. Родители Габрокома, Лико- мед и Фемисто, в отчаянии лежали на земле, непрестанно думая и о пророчестве, и о судьбе сына, и о разлуке. А Мегамед и Евгиппа, хотя и испытывали те же тревоги, были бодрее, утешаясь завершающими прорицание словами. Вот уже засуетились моряки, стали отвязывать причалы, .кормчий занял свое место, и корабль медленно начал двигаться. Громкие голоса с берега смешивались с голосами отъезжающих; одни кричали: „Дети любимые, приведется ли родителям вас увидеть?", а другие: „О родители, сумеем ли вас снова обнять?" И слезы, и стенания, и каждый окликал близкого, желая сохранить в памяти милое имя. Мегамед, творя возлияние из жертвенного сосуда, громким голосом, чтобы его услышали на корабле, начал говорить: „О дети, желаю вам быть счастливыми и избегнуть предсказанных бедствий; пусть эфесцы встретят вас здоровыми и невредимыми, и да узрите вы вновь милую родину. Случись иначе, знайте—и нас не буде? в живых. На тяжелые, но неизбежные скитания обрекаем мы вас".

1 Текст в греческом оригинале непорчен.

Льющиеся слезы мешали ему говорить.

Родителей, направившихся домой, весь народ стал

уговаривать не падать духом; Габроком же и Антия лежали рядом, печалясь о многом: жалели родителей, тосковали по родине, страшились пророчества, опасались чужбины. И одно было у них утешение—что плыли они вместе. В тот же день благодаря попутному ветру им удалось счастливо достичь Самоса, священного острова Геры. Здесь они совершили жертвоприношения, подкрепились едой и, сотворив молитвы, с наступлением ночи снова двинулись в путь. Они плыли благополучно, и часто между ними бывали такие речи: „Дадут ли нам боги прожить жизнь вместе?" Однажды как-то Габроком даже начал громко стенать, вспомнив о своей печальной участи, и сказал: „О моя Антия, ты дороже мне самой души. Да будем мы счастливы и от всех опасностей друг для друга спасены. А если нам суждено страдать и, может быть, расстаться, поклянемся, дорогая, ты—что останешься чистой и другому мужу не покоришься, я—что не возьму другой жены". Услышав эти слова, Антия горько заплакала. „Как это,—сказала,—Габроком, мог ты подумать, что я в разлуке с тобой буду еще помышлять о новом муже и браке, когда я и вовсе жить не стану без тебя. Богиней нашей, великой эфесской Артемидой, и этим морем, по которому мы плывем, и богом, подарившим нас прекрасным безумием, клянусь, что, и на краткое время тебя лишившись, я ни жить, ни на свет солнца глядеть не стану". Так она говорила, и Габроком повторил ее слова, а жребий, им назначенный, делал их клятвы еще более зловещими.

Между тем, миновав Кос и Книд, корабль приближался к Родосу, острову обширному и прекрасному. Здесь была назначена стоянка. „Нужно,—говорили моряки,—и водой запастись и самим отдохнуть перед далеким плаванием".

Причалив, команда сошла на берег; спустился и Габроком об руку с Антней. Все родосцы сбежались, пораженные красотой молодых людей, и никто не прошел мимо молча: одни говорили, что это явились боги, другие молились и падали ниц. Скоро имена Габрокома и Антии стали известны всему городу. Им всенародно молятся, приносят богатые жертвы, приезд их празднуют, как великий праздник. Они же осмотрели весь город, посвятили в храм Гелиоса золотое оружие и в память о себе оставили надпись:

В дар золотое оружье приносят тебе чужестранцы

Антия и Габроком, Эфеса священного дети.

После этого они недолго пробыли на Родосе; моряки торопились в путь, и, запасшись всем необходимым; они отправились дальше. Провожали их все родосцы. Поначалу ветер благоприятствовал, и плыть было легко; в течение первого дня и следующей за ним ночи они уже вышли в море, называемое Египетским. Но на второй день ветер стихает, на море тишь, плавание медленное, праздность моряков, пирушки, опьянение и начало предсказанных зол. Габрокому в сонном видении предстает женщина, страшная на вид, выше человеческого роста, в багряной финикийской одежде. Приблизившись, она,—так казалось Габрокому,— поджигает корабль, и все гибнут, только он с Антией спасаются. Габроком был напуган видением и стал теперь ждать беды. И беда действительно пришла.

13. Еще в родосской гавани рядом с ними стояли пираты, финикийцы родом, приплывшие на большей триере. Они выдавали себя за купцов; было их много, и все—молодец к молодцу. Они проведали, что на соседнем корабле—золото, серебро и кет недостатка в отборных рабах, и решили, напав, перебить всех, кто будет сопротивляться, а остальных захватить вместе с богатствами и увезти в Финикию на продажу: этих людей пираты презирали, видя в них недостойных противников. Главарь пиратов, по имени Коримб, был громадный детина, со свирепым взглядом; волосы его в беспорядке падали на плечи. Обду мав план нападения, пираты сначала спокойно плыли за кораблем Габрокома, а около полудня, когда моряки пьянствовали и бездельничали—одни спали, другие слонялись из угла в угол,—молодцы Коримба налегают на весла и начинают быстро приближаться. Как только корабли оказались рядом, пираты в полном вооружении одним прыжком перескочили на палубу, размахивая обнаженными мечами. Тут некоторые в страхе бросились в воду и утонули, а те, кто защищался, были убиты. Габ- роком и Антия подбегают к пирату Коримбу и, с мольбой обняв его колени, говорят: „Золото и все богатства—твои, и мы тебе отныне рабы, владыка, но ради этого моря и твоей десницы пощади наши жизни и не убивай тех, кто покорился тебе добровольно. Вези нас, куда угодно, и продай, но будь милостив, позволь нам служить одному господину".

14. После таких слов Коримб тотчас же велел прекратить резню. Перенеся на свою триеру все самое ценное, забрав с собою Габрокома, Антию и несколько рабов, он поджег корабль, так что всех, кто на нем оставался, охватило пламя. Ведь увезти всех он не мог, да и не считал безопасным. Жалостное это было зрелище, когда одни с пиратами уплывали, другие в огне сгорали, и руки простирали, и слезы проливали. С корабля слышались крики: „Куда вас увозят, господа наши, что за земля вас примет, и в каком городе вам суждено жить?" И в ответ: „О счастливцы, вы умрете раньше, чем узнаете оковы и изведаете рабскую долю". С такими словами одни прочь уплывали, другие сгорали.

В этот миг воспитатель Габрокома, глубокий старик, почтенный на вид и внушающий жалость своей дряхлостью, не вынеся расставания с юношей, бросается в мере и плывет, пытаясь догнать триеру. „Как можешь ты меня покинуть, дитя, —меня, твоего старого наставника? Куда тебя увозят, Габроком? Лучше сам убей меня, злосчастного, и сам схорони; незачем мне жить без тебя". Так он говорил и в конце концов, отчаявшись когда-нибудь еще увидеть Габрокома, утонул, перестав бороться с волнами. Эта по 1 еря была для Габрокома самой горькой; он протягивал старику руки и умолял пиратов поднять его на палубу, но те на слушали просьб юноши.

В три дня они окончили плавание и прибыли в фи- никийскнй город Тир, где у них было убежище. Однако пираты не повели пленников в самый город, а оставили поблизости, в поместье некоего Апсирта, которому все они и сам Коримб служили за жалованье и долю в добыче. Привыкнув во время путешествия каждый день видеть Габрокома, Коримб полюбил его страстной люб-'выо, а постоянное общение все больше его разжигало.

Видя, как тяжело страдает юноша и как сильно он любит Антию, Коримб в дороге не пытался соблазнять его и не отваживался применить силу, опасаясь, как бы Габроком из-за такого поношения не совершил над собой чего худого. Тол г. ко в Тире он дал волю своей любви—начал оказывать Габрокому услуги, уговаривал его мужаться и всячески о нем заботился. А тот думал, что Коримб добр к нему из одной жалости. Вскоре Коримб открывает свою любовь одному из товарищей по ремеслу, Евксину по имени, просит помочь ему и дать совет, как вернее склонить юношу к любви. Не без удовольствия выслушивает Евксин слова Коримба: ведь сам он пленился Антией и страстно ее полюбил. В ответ он рассказывает Коримбу о своей заботе и советует дольше не печалиться, а прямо приступить к делу. „Очень неразумно,—говорил он,—чтобы те, кто подвергаются опасностям и риску, не насладились спокойно тем, что им с таким трудом досталось. Мы, конечно, вправе получить из добычи каких желаем пленников11. Такими речами он без труда убеждает влюбленного Коримба. Они решают говорить один в пользу другого и склонять: Евксин—Габрокома, а Коримб—Антию.

Пленники в это время печалились, с беспокойством ожидая новых бед, снова и снова обещая соблюдать свои клятвы. Коримб и Евксин входят к ним и, заявив, что желают поговорить наедине, уводят—один Антию, другой—Габрокома. А у тех в предчувствии недоброго упало сердце. И вот Евксин говорит Габрокому: „Я вполне понимаю, юноша, что ты тяжело переносишь свое несчастье, превратившись из свободного человека в раба и из богатого в нищего. Ты должен все отнести за счет судьбы, смириться со своей участыо и полюбить того, кто отныне твой господин. Знай, от тебя самого зависит стать вновь свободным и счастливым, если ты только пожелаешь уступить своему господину Коримбу: он любит тебя страстной любовью и с радостью сделает хозяином всего своего добра. Ничего худого с тобой не случится, напротив,. Коримб будет к тебе еще благосклоннее. Подумай, Габроком: нет у тебя друга, земля вокруг чужая и незнакомая, повелители—пираты, и не избегнуть тебе места, если отвергнешь Коримба. Зачем тебе теперь жена и семья, зачем возлюбленная столь юному отроку? Оставь все это, смотри только на одного Коримба, только его одного слушайся". Евксин кончил, а юноша стоял в молчании и не знал, что ответить. Он затосковал и заплакал, видя, в какой он опять беде, а потом говорит Евксину: „Дай мне срок обдумать твои слова, и тогда я дам ответ". Евксин ушел. Коримб в свою очередь говорил Антии о любви к ней Евксина, о неизбежности ее теперешней судьбы и о том, что ей придется покориться. Он пообещал многое: и брак законный, и богатство,—если она будет послушна,—и всяческие блага. Антия ответила так же, как Габроком,— попросила отсрочки для размышления. Евксин и Коримб ожидали их ответа, сидя вместе, и надеялись, что их замысел удастся.


предыдущая глава | Повесть о Габрокоме и Антии | КНИГА ВТОРАЯ