home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

— Мне двадцать шесть лет, — заговорил Владик задумчиво, изучая потолок. — Из них что-то около пятнадцати мы не жили вместе. Плюс-минус. В любом случае больше, чем половина. Когда ты ушел, мне было одиннадцать или десять, я уж не помню. Мама работала учительницей в школе. Ты, кстати, в курсе, что она продолжает преподавать? Хотя я даю ей в месяц ровно в двадцать раз больше, чем она там получает. Но мама не меняется. У нее принципы. Она не тратит мои деньги. Она их копит. Не знаю уж, в твой банк носит или где-то еще хранит. Не спрашивал, да она, может быть, мне бы и не сказала. Она бережет их для меня. Смешно, да? Я ей отдаю, а она их для меня откладывает. В этом она вся. Помнишь, она всегда запрещала мне дружить с детьми из семей торгашей, чтобы я не научился чему-нибудь нехорошему? Потому что торгаши тогда думали только о наживе. А нужно было думать о чем-нибудь возвышенном. О мировой художественной культуре, например. Или, на худой конец, о медицине. Маме нравилась медицина. А работники сферы обслуживания не нравились. Ты когда-нибудь думал о мировой художественной культуре, папа? Нет? Откровенно говоря, я тоже не часто. А когда ты сам стал торгашом, мама сочла это закономерным результатом твоего падения. Начатого уходом от нее и меня. Тут ты в ее глазах окончательно утратил человеческий облик. Причем количество твоих денег ее нисколько не волновало. Даже наоборот. Потому что, по ее глубокому убеждению, честным путем в наше время нельзя заработать много. И самым большим шоком для нее стало, когда я отправился по твоим стопам. С корыстью в душе и коварными планами в голове. Я разбил ей сердце. Хотя она по-прежнему меня любит. По-прежнему и очень по-своему. Она уверена, что возмездие неотвратимо. То есть если я зарабатываю много, значит, делаю это нечестно. И меня рано или поздно посадят. И тогда мне эти деньги пригодятся. Но это я к слову. Извини за длинное отступление.

Так вот, представляешь, когда ты ушел, мама объяснила мне, что это случилось из-за меня. Что ты ушел из-за меня. Понимаешь? Из-за того, что я учусь плохо. Не слушаюсь. Не помогаю по хозяйству. Не хожу в магазин за хлебом. И спортом не занимаюсь. И я ей, представь себе, поверил. Ну, не мог я вообразить, что у тебя есть другая женщина. Ну, не укладывалось это тогда в моей голове. Тем более что в этом возрасте меня самого женщины не очень интересовали. Короче, я ужасно переживал. Плакал, папа. Ночами напролет плакал. Вот дурь-то! Что нескладный. Тупой. В общем, что не космонавт. И я старался изо всех сил. Учил уроки. Мыл дома полы. Научился клеить модели самолетов. Ты же ведь авиационный заканчивал, да? Даже пытался записаться в баскетбол. Представляешь? Меня, правда, не взяли. Я все ждал, когда же ты вернешься. Ведь не мог же ты не понимать, что я исправился! Занял первое место на конкурсе по этому идиотскому моделированию. Почетную грамоту получил. А ты все не шел. Не шел и не шел. И алиментами нас не баловал. А потом я случайно узнал от кого-то из приятелей, что у меня появилась сестра...

— Владик, перестань! — не выдержал Ефим. — Это жестоко!

— Извини, — усмехнулся Владик. — Я не хотел тебя огорчать. Думал, тебе будет интересно, как мы жили. Мама орала на дом учеников. Ужасно уставала. Раздражалась. И требовала, чтобы я стал врачом. Знаешь ведь эту мамину манеру. Ей нужно было, чтобы я немедленно стал врачом. Прямо сегодня. А я от вида крови в обморок падал. И мечтал быть прокурором. Понимаешь, папа, я не был сильным. И драк боялся. Но мне хотелось быть сильным. Чтобы защищать людей. Я думал, прокуроры защищают людей. Помню, одному мальчишке на перемене хулиганы из нашего класса разбили нос. Он стоял у стены и плакал. Кровь капала ему на пиджак и на пол. И я бросился вытирать ему кровь своим платком. Мама так ругалась, когда я домой пришел. Я же еще и рубашку испачкал. Заставила меня ее стирать. Знаешь, сколько у меня сейчас рубашек?

— Мне, правда, очень жаль, что все так получилось, — пробормотал Ефим, сутулясь и наклоняя голову.

Он не мог заставить себя посмотреть на сына. Взяв чашку, он сделал несколько мелких глотков и поставил ее на блюдце. Его толстые пальцы заметно подрагивали. В лице Владика мелькнуло что-то похожее на симпатию.

— Да я, собственно, тебя и не виню ни в чем, — отозвался Владик почти добродушно. — Я ведь давно свои обиды на тебя изжил. И ненависть свою к тебе тоже изжил. Хотя ты даже представить не можешь, до чего я тебя ненавидел! — Владик неодобрительно покачал головой. — Прямо с ума сходил. Задыхался от обид. Нехорошо. Нехорошо, — повторил он. — Нельзя так. Мне стыдно — за это. Ничего не мог с собой поделать. Это сейчас мы чужие люди. Встретились раз в десять лет, чаю попили и разошлись. А в шестнадцать лет, когда я пошел паспорт получать, мама умоляла меня взять ее фамилию. Не такую демонстративно еврейскую. Она считала, что твоя фамилия сломает мне жизнь. Но я оставил твою. А вдруг ты подумал бы, что я от тебя отказываюсь?! Ты бы ведь так подумал, да, папа? — вдруг с живым любопытством спросил он.

— Да нет, — промямлил Ефим. — Я бы понял...

— Конечно, ты бы не подумал, — засмеялся Владик. — Потому что ты вообще обо мне не думал. Я осознал это чуть позже. Когда пришел к тебе за деньгами для поступления в институт

— Но у меня не было! Не было! — выкрикнул Ефим в отчаянии. — Ну, можешь ты, в конце концов, меня простить или нет? Я готов исправить прошлое. Нельзя же жить обидами на отца.

— Ты не отец мне, — ответил Владик бесстрастно. — Так, однофамилец. И я все давно простил тебе. Даже сегодняшний твой визит я тебе прощаю. Иди себе с Богом, Ефим Соломонович.

— Но почему? Почему? — восклицал Ефим, протягивая к Владику руки. — Я же пытаюсь тебя защитить!

— Или себя? — остро взглянул на него Владик. — Что тебя беспокоит? Что меня убьют из-за того, что вы с Храповицким не поделили очередную десятку миллионов? Или что об этом напишут в газетах и кто-то узнает подробности твоей биографии, которые ты так хотел бы скрыть? Ты ведь стыдишься меня, да? Кидалой, поди, считаешь? Тебе бы не хотелось, чтобы кто-то говорил, что у Ефима Гозданкера сын — кидала?

Ефим вскочил, красный и взволнованный.

— Владик, я клянусь тебе! — задыхаясь, заговорил он. — Я никогда! Никогда в жизни не посмел бы тебя осуждать! Чем бы ты ни занимался!

— Вот и хорошо, — холодно ответил Владик. — Потому что мне дела нет до того, что ты обо мне думаешь.

Он нажал кнопку селектора, и на пороге возникла секретарша.

— Проводи, пожалуйста, Ефима Соломоновича, — попросил ее Владик. — Он уже уходит.

Ефим тяжело потоптался на месте и, избегая смотреть на секретаршу, выхватил из ее рук свое пальто. Натягивая его на ходу, он грузно шагнул к выходу.

— Давайте я помогу, — предложила секретарша, видя, что он не может попасть рукой в рукав.

Ефим машинально подчинился, и она заботливо поправила ему задравшийся воротник. Уже у двери Ефим повернул к Владику враз постаревшее лицо с мокрыми от слез глазами.

— Прости, — сказал он.

Владик не ответил. Он стоял, отвернувшись к окну.

Когда Ефим ушел, секретарша вернулась в кабинет. Владик по-прежнему стоял у окна, положив на холодное стекло свою худую руку с чуткими нервными пальцами.

— Вам что-нибудь нужно? — спросила она.

Разумеется, до нее доходили слухи о сложных взаимоотношениях ее начальника со своим знаменитым отцом. Она понимала, что случилось нечто экстраординарное, но не знала, как еще выразить ему свое сочувствие. Ей вдруг захотелось погладить его по острому плечу.

— Нет, — ответил Владик не оборачиваясь, каким-то сдавленным, не своим голосом. — И не пускай ко мне, пожалуйста, никого. Я что-то неважно себя чувствую.

— У вас через час встреча с Сушаковым, — робко напомнила секретарша. — Отменить?

— Нет, — ответил Владик. — Не надо ничего отменять. Я поеду.


предыдущая глава | Жажда смерти | cледующая глава