home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



6

Я дичал в своем логове. Чувствовал, что схожу с ума. Весна такому состоянию только способствовала. Отвлекал себя как мог. За прошедшую зиму я значительно похудел, пообносился. Собственноручно сделанные одежда и обувь были в заплатах, держались на честном слове. В то время, когда я только обживал эту уютную, но брошенную по какой-то причине деревеньку, выжег здесь все, что только мог. Все тряпки, домашнюю утварь. Срубил семь или восемь молодых елей, чтобы их хвоей забить пустующие дома. Я считал, что если в деревне и была какая-то эпидемия, то у меня либо был иммунитет к этой заразе, либо прививка, не зря ведь мне их в таком обилии всаживали в детском возрасте и в училище. И уж если я прожил здесь столько времени, то, стало быть, и дальше мне ничто не угрожает.

Я вышел на порог дома, с удивлением разглядывая пышный, наполнившийся буйными красками лес. Все избы покрылись легким налетом зеленого мха. Что и говорить, место было сырое, но не такое, как на болоте. В изумрудно-зеленой траве, выбивающейся из черной земли, словно драгоценные самоцветы виднелись крошечные цветы, в лучах солнца порхали бабочки, оживилась мошкара. Конец апреля выдался таким странным и необычным. Мои ассоциации весенних оттепелей всегда связывались с каким-то крайним неудобством: дни теплые, влажные, ночи прохладные, иногда с заморозками. А здесь все не так. Лес удивительным образом сохранял некоторую стабильность, собственный микроклимат. Деревья, как исполинские насосы, выкачивали влагу из почвы, не давая ей скапливаться в низинах и чащах. От реки дул свежий ветер, создающий устойчивый сквозняк. Дни были теплые, и даже зарядившие было на прошлой неделе дожди не могли испортить томительного и в то же время радостного ожидания весны. В кустарнике, успевшем покрыться мелкими, только что выбившимися из почек листьями, зашуршали ветки, неясный силуэт скрылся за деревьями на тропинке в овраг. Я оглянулся в сенцы, бросил взгляд на арбалет, стоящий как раз возле входа, но в какой-то момент в гуще весенних ароматов почувствовал чуть кисловатый запах свежеиспеченного хлеба. На нижней ступеньке, на подстилке из сухой соломы лежал свежий каравай небольшого размера, стояли крынка сметаны и деревянная плошка с горсткой очищенных лесных орехов.

– Спасибо, люди добрые! – выкрикнул я, обращаясь к тому, кто наблюдал сейчас за мной из низины, прячась за густым подлеском.

После истории с Гаврилой и его сыном Алешкой люди с окрестных селищ стали относиться ко мне чуточку проще. Если вдруг встречались мне в лесу, все же подходить и заводить разговор боялись, но останавливались, кланялись издалека, снимая шапки, и тут же спешили удалиться. Вот и стали задабривать «злого Ареда», принося ему дары, чтоб не прогневался да не наслал какой напасти. Это была очень интересная и, я бы даже сказал, забавная игра. Обмен жестами доброй воли с каким-то тайным, сакральным смыслом. Идти в город, чтобы продавать все то, что я успел наковать за остаток зимних месяцев и начало весны, не представлялось возможным. Мало того, что требовалась лодка, которой у меня не было, чтобы переправиться на другой берег реки, я еще не был уверен в том, что все мои поковки кто-то купит. После того как местный епископ обложил меня проклятиями с ног до головы, я не видел смысла в таком путешествии. В какой-то момент принимать подношения местных жителей просто так стало совсем уж неудобно, потому я решил немного изменить сложившуюся традицию.

Ближайший хутор, или селище, как здесь говорили, находился в семи километрах, в глубине леса, у крохотного озера, образованного бьющими из-под земли родниками. Хуторок был славный, очень живописный. Примерно двадцать дворов, очень добротных, сытых. Если идти от моей кузницы прямо к озеру по тропинке, то выйдешь к капищу, языческому храму, который был как раз напротив деревни на противоположном берегу озерца. Вот туда-то по ночам я и стал подкладывать свои поделки. Первый раз решил положить пару хороших серпов и одну очень добротную косу, которую доделал за бывшим кузнецом. Буквально на следующую ночь вместо моих скромных поделок возле храма на широком пне оказалась корзина с припасами и мешок пшеницы, которых при моих скромных запросах хватило примерно на неделю. И что самое интересное, местные жители видели в каждом предмете, оставленном мною, некий символ. Так, если я клал на пень у капища серп или косу, мне приносили зерно или хлеб. Если тяпку, мотыгу или лопату – приносили овощи. За бронзовые коровьи бубенцы и подковы мне приносили мясо и масло. За топор плюс ко всему приносили медовую брагу или мед и, похоже, были очень довольны таким символическим обменом, видя в нем некую форму общения.

Земля уже подсохла, и я смог заняться углублением ям. Угля требовалось очень много, да и готовить новое железо придется самому. Из последних остатков металла, найденных в мастерской, изготовил иглы. Сделал еще с десяток серебряных, две золотых и бронзовые иголки. Коль скоро местные так буквально понимали наш символический обмен, то и такой намек должны уловить. Я даже не сомневался, что за добрых два десятка отменных игл из разного металла мне обязательно принесут отрез какого-нибудь полотна, а то впору хоть самому заводить овец и осваивать ткачество. Шкуры животных, кожа – это великолепные материалы, но хотя бы нижнее белье нужно делать из нормальной ткани, ходить в коже на голое тело не очень удобно.

К счастью, деревенские мой намек поняли и уже вечером того же дня положили на пень три аршина хорошего домотканого льна и мешок овса, как бы авансом, в надежде, что я принесу им еще серп или косу. Один серп у меня был, а вот косу придется делать. Благо, что на этот инструмент не требуется очень уж качественное железо. Пришлось оторвать кусок проволоки от моего громоотвода, который так ни разу и не сработал, чтобы заняться косой. Для хорошего мастера, без помощников – полдня работы не в самом авральном режиме. Я думал было растянуть эту работу на весь день, но не вышло. Как раз перед закатом на тропинке в лесу послышались шаги, и во двор мастерской пришли семеро мужиков. Двоих я знал – это были Кузьма и Иван, охотники, встреченные в лесу зимой, когда я выследил подраненного ими лося – а вот остальные были незнакомые.

– Беда у нас, Аред-батюшка, беда стряслась. Матфей, Василия бондаря сын, пошел в лес лыко драть да повстречал медведицу с приплодом. Поломала она Матфея, крепко подрала, пока отбили… Не ровен час преставится отрок, он Василию един наследник остался.

Я только сейчас заметил, что одного деревенского они оставили на опушке, чтоб даже на двор мне не заносить.

Рассказав историю о бедном отроке, Кузьма снял шапку и рухнул на колени, вслед за ним последовали и остальные мужики.

– Помилуй, батюшка! Не дай сгинуть чаду!

Я заметил, что возле носилок, которые крестьяне чуть ли не бегом волочили по лесу целых семь километров, притаилась старуха. Видать, та самая знахарка Авдотья, что зимой Гавриле посоветовала с Алешкой ко мне обратиться.

– В дом его несите! – только и сказал я, снимая фартук. – И Авдотье скажите, что и ее помощь мне понадобится!

Два раза мужикам повторять не пришлось. Они тут же метнулись к носилкам, а я только сбил жерди возле ограды, чтобы им удобней было пронести пациента. Вот так все и получается. Ты про себя думаешь, что всегда сможешь заработать на хлеб крепким ремеслом, любимым делом, а выходит, что от тебя ждут не только доброй ковки, а еще и знахарства! Вот никогда бы о себе не подумал, что скудные знания, которые когда-то по неволе почерпнул от бабки моей, травницы, от мамы, врача, да из курса выживания в училище, станут такими важными. Это я панически боялся заболеть, подцепить какую-нибудь заразу, вот и старался для себя, делал лекарства. На местное население я никак не рассчитывал.

Бабка Авдотья без всякого стеснения прошла в дом и тут же осмотрела каждый угол. Сипло вдыхая, унюхала, старая, под крышей вязанки первоцветов, нашла на столе ступки и реторту, хитро прищурившись, осмотрела все сушильни для трав и грибов с видом знатока.

Матфея положили на стол, отлепили от окровавленной груди и шеи овечий тулуп, скинули на пол пропитавшийся кровью комок мха.

– Кузьма! Согрей воды в котелке, а ты, Авдотья Батьковна, бери нож у печи и режь на длинные полосы вон ту льняную ткань. И, мужики, засыпьте в кузне горн песком – как бы искр на сквозняке не пустил.

Раны у Матфея были тяжелые. Уверен, что не каждый деревенский фельдшер и в двадцать первом веке с такими справится. Мало того, что медведь лапами разодрал грудь парню, он еще ему руку сломал, а уж синяки и ссадины даже считать не приходилось. Благо перелом был закрытый и лишь с легкой, незначительной отечностью. Одного из деревенских я снарядил в лес, пока светло, нарезать ивовых прутьев.

Раны, хоть и страшные на вид, на поверку оказались не такими глубокими. Крови, конечно, парнишка потерял изрядно, весь побелел, покрылся липкой испариной. Чтобы шить такие раны, потребуется наркоз, а у меня кроме настойки мухомора ничего обезболивающего нет. Правда, можно и поленом по черепу, но на это не всякий решится, и знать надо, куда бить. Или спиртным накачать, что тоже не гарантирует результата, да и спирта на такого бугая, несмотря на то, что отрок, много надо. Несколько капель настойки грибов я добавил в воду и споил несчастному Матфею. Обработал руки в теплой воде, помыл крепкой березовой настойкой, сам глотнул от души и тут же заправил серебряную иголку шелковой ниткой. Небольшой лоскут шелка достался мне от Петра в наследство с прочими пожитками да награбленным. Тщательно промывая раны, я прямо по живому шил несчастного парня. Не торопился, накладывал швы плотно, аккуратно. Большую часть мужиков выгнал в лес, велел натаскать как можно больше лапника и хвои. Авдотья делала все, что я требовал, не говоря ни слова. Всю долгую операцию стояла рядом, держа масляную лампу, меняла воду, одним словом – ассистировала. Подавая мне тот или иной флакон с настоем или раствором, бабка придирчиво нюхала содержимое, отмечая для себя какие-то знакомые запахи, но всякий раз морщилась и чихала, что-то невнятно бормоча. Несчастный парнишка через два часа непрерывных манипуляций с ранами стал стонать и вертеться. Я уже почти закончил, поэтому давать очередную дозу обезболивающего не стал. Сердце у него крепкое, а вот голова может и не выдержать. А ну как с катушек слетит, и что с ним потом делать буду? Гипса у меня не было, пришлось обойтись только ивовыми прутьями, для того чтобы наложить шину, да сырой глиной. Рука была сломана чуть выше запястья, не знаю уж, обе кости или только одна, но на всякий случай зафиксировал так, чтобы мой подопечный не смог вертеть рукой. Молодой крепкий организм должен справиться с такими ранами.

– Ступайте домой, мужики, – сказал я притихшим на крыльце, уставшим и замотанным сельчанам. – Идите с миром, присмотрю я за вашим парнишкой. И ты, Авдотья, ступай, у тебя, небось, и в деревне дел полно.

– Вот еще! – возмутилась старуха, шамкая беззубым ртом. – Я Матфеюшку одного нипочем не оставлю. С меня отец его с живой шкуру спустит, кнутом задерет, если я брошу соколика.

– Ну, смотри, бабка, как пожелаешь, гнать не стану.

Первую ночь я так и не смог уснуть, почти не отходил от постели больного, боялся, что тот начнет дергаться и распустит все швы, да старуха к тому же так невыносимо громко храпела, что я готов был швырнуть в нее поленом. До утра готовил отвар пармелии – других антибиотиков не было. Под утро все припасы этого лишайника у меня кончились. Так что пришлось собраться в лес, дабы попытаться найти еще хоть немного. Если парень выживет, и до той поры пока не сниму ему швы, придется поить его этими отварами. Правду сказать, неспроста я так пекся о здоровье парня. Если он помрет у меня дома, то и вина вся на меня падет, и тогда Бог не ведает, сколько еще понадобится времени, чтобы заново заработать уважение местных жителей. Но если выживет, они ко мне с каждым прыщом бегать будут. Да уж, сомнительное мне досталось поприще. Всегда найдется обиженный, сыщется недоброжелатель. Надо быть осторожней со своим знахарством. Вот если кто придет ковкой моей недовольный, так я быстро ответ найду, ну а уж если в чужой смерти обвинение предъявят, тут и до погрома недалеко. Ну раз отбрешусь, ну два, а на третий мне «красного петуха» по хутору пустят, как, собственно, и планировали до моего появления.

Найти немного лишайника удалось, и не очень далеко. Когда вернулся, то обнаружил возле дома человек пятнадцать деревенских, которые, завидев меня, тут же как по команде попрятались за сарай. Я было подумал, что помер пациент мой, вбежал в комнату, но все было в порядке. Матфей еще спал, старуха Авдотья возилась у печи, накалывая щепки. Упустила огонь, старая, вот и пытается теперь разжечь угли.

– Ты только скажи, Аред-батюшка, чего тебе надобно, мы все сыщем, – проговорил Кузьма за всех собравшихся. – Душа у нас болит за Матфея.

– Коль ночь продержался, то и дальше все должно быть хорошо. А если ближайшую седмицу кто вздумает свинью колоть, то пусть тот мне принесет костей, копыт, да свиных ушей.

Да фунт соли. Переломы детинушке вашему править.

Чуть осмелевшие деревенские быстренько убежали. Теперь тропинка к моей кузнице стала довольно заметной и весьма хоженой. Матфей очнулся к обеду. Чуть порозовевший, хоть и опухший еще. Яд мухомора, он по почкам ой как сильно лупит, так что придется ему еще и почки прочищать. Ох и взялся же я за дело – тут и ковать-то, железо готовить некогда будет. Бабка Авдотья, та вообще чувствовала себя как дома. Как только подопечный наш в себя пришел, так ее словно подменили, такая ворчливая стала, что я уже на следующий день отправил ее в деревню. И это я не так делаю, и то я не ведаю! Да иди ты лесом, старая карга – не нравится, как делаю, сама делай! А то ишь, взялась учить: и дом у меня неухожен, и скотины нет. Делать мне больше нечего, как скотину заводить! Тут лосей в лесу – хоть год в день по одному бей, а все одно не перебьешь!

– А правда, батюшка Аред, что ты в волка оборачиваться можешь? – спросил Матфей, немного осмелев, на шестой или седьмой день.

– Во мне весу семь пудов, Матфей! Ты что! Это уж не волк, это ж целый медведь получится!

Услышав слово «медведь», Матфей напрягся, чуть ссутулился и опустил взгляд.

– А на пристани за рекой говорили, что ты шестерых мордвин одним махом побивал, да что притом у тебя, батюшка, даже ножа не было.

– То правду говорят, вот только побить их дело нехитрое, хилые они были, голодные, да хитрости я многие знаю, без ножа могу даже супротив воеводы в латах встать и совладаю.

– Вот бы мне тоже таких хитростей ведать, я бы тогда в княжью дружину десятником пошел.

– И охота тебе будет живот подставлять за княжеский покой? Он с твоего отца три шкуры дерет, а если велит, то и ты со своего же родича эти шкуры силой брать станешь?

Матфей ничего не ответил, только задумался, стал внимательно наблюдать за тем, как я полирую клинок. Могу себе только представить, что сейчас вертелось в его голове. Ему было непонятно, как это кто-то не жаждет встать поближе к князю, к его дружине, живущей сытно. Не научила его, видать, встреча с медведем уму-разуму. Здесь он по собственной неосмотрительности пострадал, а в дружине такой растяпа и недели не продержится. Быть военным – это в первую очередь дисциплина, умение выполнять приказы, умение тактически мыслить, предугадывать, предвидеть возможные опасности, варианты как нападения, так и отступления, а этот деревенский увалень только и гож, что коров гонять да папке с мамкой по двору помогать. Учить его уже поздно: лет бы десять назад взяться за его воспитание, возможно и был бы толк, а вот такого, сформировавшегося, хоть и молодого, разнеженного неспешной жизнью на хуторе, переучивать будет не просто.

К концу второй недели парень уже бодро прогуливался по двору. Я не позволял ему бездельничать, требовал посильной помощи. Швы я уже давно снял, но если он не начнет хоть немного двигаться, потом разработать мышцы будет трудней. Из костей и копыт, которые приносили мне деревенские, я готовил очень густой бульон, варил его часов семь, а то и десять, несколько раз меняя кости. Я не помнил, как называлось это восточное, вернее, кавказское блюдо, но наверняка знал, что такое огромное количество хрящевых коллоидов полезно для заживления переломов. Хлебать эту горячую похлебку было просто необходимо, и чтобы не страдать потом заворотом кишок, увы, приходилось запивать спиртным. Давая водку молодому пацану, я успокаивал себя только тем, что позволяю это лишь в медицинских целях, и в будущем он это зелье добыть сам не сможет.

Наравне с тем, что я заботился о Матфее, я не забывал и про свою мастерскую. Две угольные ямы, как прорвы, требовали в день огромного количества древесины, все новых и новых партий дров. Древесный уголь горел как порох, его требовалось очень много. Я даже стал использовать один пустующий дом для того чтобы складывать туда произведенное топливо. Метод приготовления крицы известным мне способом оказался крайне неэффективным. Возможно, я что-то делал не так, ошибся в руде, неправильно выбрал режим или место, но на всякий случай в целях экономии времени и сил решил провести довольно смелый эксперимент. Я надумал воспользоваться японской технологией обработки болотного песка для производства железа. Для этого требовалось построить специальную печь татару с подземной воздушной камерой и дутьем от больших мехов. Вот тут-то и пригодились камни, что я набрал на берегу реки. Для постройки фундамента печи они были просто необходимы. Процесс плавки железа в такой печи чем-то напоминает доменный. Не обращая внимания на японские стандарты, я резонно решил, что можно немного масштабировать это занятие, и все сделал в два раза меньше. Для доставки руды пришлось изготовить тачку на одном колесе, на которой я в день перевозил килограммов по пятьсот, а то и тонну болотной грязи. Когда набралось достаточно для начала эксперимента, сам разжег нижний слой угля и засыпал первую часть уже довольно хорошо просушенного песка, чтобы набрался шлак, и не позволял драгоценному топливу ссыпаться вниз. Матфея я поставил качать меха. Специально для него сделал устройство, позволяющее работать только ногами, с минимальным напряжением верхней части тела. Ровно сутки с половиной я скармливал ненасытной печи около пяти тонн песка и половину приготовленного угля. Ужасно боялся, что прогорит днище и вся моя работа пойдет насмарку, но несколько проверок убедили в том, что нижняя камера осталась все еще пустой. Получаемая таким способом сталь называлась тамахагани. Проще говоря, та же самая крица, только гораздо большего объема, и не такая пористая, поэтому после выплавки ее чуть ли не сразу можно было пускать в производство. Вся проблема заключалась в том, что весь стальной слиток получался разносортный. Это случалось потому, что поддув в некоторых местах был сильнее, а где-то воздух, обогащенный кислородом, поступал в очень малом количестве. Недельная работа могла оказаться полной неудачей, пустой тратой времени. Мои руки изнывали от мозолей, которые я набил, готовя дрова для этой прожорливой технологии. Было бы обидно после стольких стараний получить полную печь шлака. К счастью, все прошло удачно. Мои усилия были щедро вознаграждены тем, что, когда печь и шлак остыли, я извлек из топки примерно триста килограммов добротного, плотного железа. Под конец мне уже было трудно качать меха, и потому слиток получился без пены и сам вобрал очень много свободного углерода от древесного топлива. Шлака было тоже очень много, но все же не так, как в кричной яме. Тем более что из кричной ямы получали в лучшем случае не больше десяти килограммов, и это при условии, что руда или песок были хорошие, богатые. А здесь три сотни килограммов, и если прикинуть все расходы топлива, времени и усилий, то японская технология оказывалась даже дешевле и выгодней. Если так пойдет дальше, – а я уже точно не откажусь от подобной технологии, – то в далеком будущем археологи сломают себе голову по поводу того, откуда в России в средние века взялась японская технология. Вот будет задачка для почесывания ученых реп! Ничего, я им еще не такие номера отколю! Разумеется, моя забава требовала огромного количества топлива, поэтому приходилось сильно разряжать лес. Берег реки я вычистил основательно, так что теперь, если кто и будет проплывать мимо, непременно либо учует гарь из курной ямы, либо услышит звон мастерской.

Теперь, когда железа я мог получить достаточно, и в мастерской все было налажено, я начинал каждое утро с того, что брал в руки боевой меч, последний из тех, что выковал, и по часу упражнялся, восстанавливая прежнюю форму. Еще не представилась возможность проверить оружие в бою. Но отлично выполненный полуторный эсток с легкостью перерубал молодую березу сантиметров восьми в диаметре. Первый клинок я на таких экспериментах основательно загубил, второй сделал с поправкой на все недочеты и огрехи. Одно дело ковать оружие для игрищ ребятам-ролевикам из отменной легированной стали, точно зная и марку, и режимы закалки, другое – делать из бог весть как полученного железа нормальное боевое оружие.

После выздоровления Матфея я сам отвел его в деревню и отдал в руки отца. Почти все сельчане вывалили на улицу встречать нас, как только заметили бредущими из леса. С той поры крестьяне больше не сторонились моей мастерской и при случае всегда заходили выказать уважение и приносили что-нибудь на обмен или просто в подарок. Старики в деревне решили, что нужно поступать по совести и не предлагать мне за добрую косу полмешка овса или пшеницы, тем более что моя работа порой очень выгодно отличалась от творений местных мастеров. Слух о Железенке, где поселился Аред, который якобы своим присутствием очистил проклятое место, катился по деревням и хуторам. Люди шли кто с серебром, кто с товаром на обмен, кто просто собственными глазами поглядеть и убедиться в правдоподобности слухов. Такой расклад событий меня полностью устраивал.

То дитя цивилизации, изнеженный городской парень, разбалованный мамкиной заботой да сытой жизнью, во мне больше не проявлялся. Он еще не умер, не исчез навсегда, но перестал донимать вечным недовольством, скулежом, ленью. Я научился вставать с рассветом, максимально эффективно использовал световой день. Сделал для себя довольно жесткое расписание и всячески старался следовать ему. От того, насколько много я успею за лето, всецело зависело мое благополучие зимой. Коль скоро я не могу вернуться назад, то придется жить здесь. Не выживать, не существовать в ожидании чуда, а именно жить, так как делал бы это в своем веке.

Утром сбор трав, выкапыванье корней, обход территории, если удастся, то и охота на мелкую дичь, после обеда – мастерская. Если готова настойка, то заправляю самогонный аппарат, от первой модели которого практически ничего не осталось. Внося серьезные изменения в конструкцию, я отлил довольно длинную медную трубку, медный жбан склепал из листов и установил на отдельной печи прямо в мастерской, чтобы не бегать по всему хутору. Мастерская менялась, дополнялась новым оборудованием, хитроумными приспособлениями, с каждым днем все больше напоминая лабораторию алхимика, а не деревенскую кузню. У меня уже было достаточно средств и производственных мощностей, если можно так выразиться, чтобы вовсе не заботиться о подсобном хозяйстве. С одной стороны это было серьезное упущение, моя уязвимая точка, но с другой стороны это позволяло больше времени тратить на другие дела. Жизнь, как в старом анекдоте, понемногу налаживалась.

Однажды утром в конце апреля я обнаружил на пороге мастерской трех незнакомцев. В мастерской я просидел всю ночь, устал, немного угорел и собирался было отправиться спать, как тут эти трое. По всему видно, пришли давно, но не беспокоили, ждали, пока сам появлюсь и замечу гостей. Давно пора было завести собаку на тот случай, чтобы гости не становились сюрпризом. У городьбы, заламывая шапки, стояли два дюжих молодца с меня ростом, здоровенные и похожие как две капли воды. На вид туповатые и очень добродушные. Возраст определить было трудно, но, на мой взгляд, не больше двадцати. Рядом с близнецами стоял дед, сморщенный, древний, с колкими мышиными глазами и крючковатым носом.

Увидев меня, дед только толкнул одного из близнецов в бок, тот в свою очередь пихнул брата, и все трое низко поклонились.

– Доброго тебе дня, Аред, от Лады-берегини тебе благословление шлем. Мы к тебе с прошением от Гусиного озера третий день пешие идем. Ульян мое имя, Фадея зольника сын.

– С чем пожаловали? – спросил я, глядя на визитеров устало и угрюмо.

– Вот, родичи мои внучатые, Наум да Мартын, отдаются тебе во служение. Мы на роду совет держали и решили, благословили отроков. Будут тебе по дому помощники, в ремесле подсобники. Мы и приданое за ними собрали. Добрых топоров, быка, овса да семь гривен серебра. Народ сказывает, что ты, Аред-батюшка, только слово скажешь, так даже медведь под жалейку пляшет, а уж с этими бесенятами совладаешь.

– Ты что же, дед, на перевоспитание ко мне их привел?!

– Лихо от них одно, спасу нет! – запричитал дед, упавши на колени. – На прошлой седмице баню топили – дом да двор спалили! Овцу в хлев волокли, заспорили, так порвали, ироды! Мартын в охапку колоду взял да так сдавил, что та треснула да весь мед пролила. Наум, что дите малое, затеял с холма кататься на телеге. Так Мартын ему под колеса бревно… А телега соседская, да с дровами, прямиком в речку, а там бабы шабалы стирают… Мою сараюшку с рыбацкой снастью, что на отшибе стояла, снесли начисто, когда от баб удирали… Ну нет нам спасу от лиха этого, может, хоть ты, батюшка, совладаешь! – воскликнул он и, всхлипнув, ткнулся мне в ноги лысой башкой.

– Ну да черт с вами! – согласился я устало. – Вон дом за поляной, там под крышей над клетями травы сушатся, там и устраивайтесь. Помощники лишними не будут, а как к делу приучу, то и отпущу на все четыре стороны.

После бессонной ночи я как-то с трудом взял в толк, что эти двое останутся у меня надолго. В какой-то момент даже обрадовался, что теперь часть тяжелой работы переложу на плечи новоявленных помощников. Но задачка оказалась не такой уж простой. Дед Ульян в ту же ночь сбежал, как только угомонил, устроил братьев в указанном доме. Я же пока отоспался, пока по хозяйству дела закончил, только на следующее утро на них толком внимание и обратил.

Близнецы – явление редкое. Нет, в двадцать первом веке это вовсе не редкость, при высоком уровне медицины, а вот в глухой деревне раннего средневековья это действительно редкость, чтобы мать обоих смогла выкормить и выходить. Хотя… стоп! Дед чего-то про мать упоминал. Так-так! Что-то необычное… вспомнил! Мать умерла после родов. Была не из этих мест. То ли пришла, то ли ее нашли… В подробности не вникал. Дед еще говорил вполголоса, чтобы братья не слышали, да и я, отупев от усталости, с трудом вникал в рассказ… Коза! Коза выкормила детей! Вот то необычное! Жаль, дед смылся, а впрочем, встречу еще – расспрошу. Оба брата были огромные, сильные, с удивительным, до мельчайших подробностей, сходством. Наверно, поэтому одеты они были по-разному – иначе, глядя на их розовые круглые лица с голубыми пуговицами глаз, с мелким наметившимся пушком на подбородках и под носом возникало бы ощущение, что двоится в глазах.

– Ну и что мне с вами, подкидышами, делать? – спросил я, разглядывая близнецов с крыльца дома. – На что вы гожи? Что умеете? Дров наколоть вам по силам?

– Только скажи, батюшка, все сделаем, – ответили братья басовитым хором.

– Ну, тогда посмотрим. Вот вам, оболтусам, топоры, пила… да только не загубите. Вон те три березы у оврага валите да на дрова порубите.

Растянув рты до ушей от удовольствия, что им позволили что-то сделать, братья похватали топоры и рьяно кинулись к оврагу. Я решил на первый раз проследить. Игриво толкая друг друга в бока, они подбежали к березам и в два топора стали подрубать у корней. Я не мог оторвать глаз от этого цирка. Меньше чем за полчаса эти мастодонты своротили три березы, обрубили ветки и стали распиливать и колоть на дрова. Причем делали они это с таким энтузиазмом и рвением, что находиться рядом было небезопасно. В то время пока Мартын пилил ствол на поленья, Наум обламывал ветки. Нет, не срубал, как положено – топором, а именно обламывал. Он шел вдоль поваленного ствола и срывал толстенные сучья, словно листочки с веточки. Какие плохо поддавались, он переламывал, подставляя колено. По сумме вложенной энергии братья с легкостью могли бы заменить бульдозер. К обеду угольная яма была забросана наломанными кусками березы. Назвать это дровами у меня не поворачивался язык. Мартын использовал топор как вспомогательный инструмент. Он брал косо отпиленную чушку, с размаху надрубал топором, а потом просовывал толстые пальцы в щель трещины и просто разрывал полено на две половинки.

Уже через неделю я понял, что ребята хоть и туповаты, но необычайно сильны и подвижны. Конечно, в небольшой деревне с их бьющей через край энергией было тесно. А здесь им хватало работы с раннего утра до поздней ночи. Занятые тяжелой физической работой, они умудрялись находить силы и для своих детских шалостей. Для них просто требовалось найти посильную их умственному развитию задачу и тщательно объяснить или показать, как выполнить то или иное поручение. По своим внешним характеристикам близнецы очень напоминали киборгов, изготовленных по одному клише. Какая-то сверхчеловеческая сила и опять же нечеловеческая логика. Мартын – тот был немного сообразительней, вдумчивей, Наум же сходу хватался за все без разбора, но результат почти всегда был плачевный. Моя попытка приспособить обоих в молотобойцы оказалась совершенно провальной. Оба брата так рьяно колотили по наковальне, что я иногда даже отскакивал, опасаясь, что тяжеленная кувалда угодит мне по черепу. Вот ведь подсунули сельчане помощников, сильных, как медведей, но с интеллектом трехлетних детей. Когда эти двое в свободное время или в перерыве какого-либо дела вдруг начинали резвиться, я опасливо отходил в сторону. Как-то Наум отвесил подзатыльник Мартыну – так, без злобы, – на что Мартын сильно обиделся и решил дать сдачи братишке, но не кулаком, а чем-то потяжелей. Единственное, что попалось под руку – это толстенная жердь, вкопанная возле ограды. С первой попытки вырвать ее из земли у Мартына не получилось, поэтому он просто шарахнул по ней, и та треснула у основания. Наум с интересом наблюдал за действиями брата, но сбежать или спрятаться даже не пытался. В конечном счете, Мартын огрел Наума по плечу этим полутораметровым дрыном в отместку за подзатыльник, и они оба сцепились, как игривые котята, повалившись на землю.

– Ну хватит вам! – выкрикнул я, вставая у них за спиной. – Как дети малые!

Мартын посмотрел на меня из-под коленки Наума, тем временем вдавливая голову брата в изрядно разворошенный муравейник. Я даже засмеялся, глядя на их рожи. Казалось, что оба сейчас вскочат и как в сказке спросят: «Что, новый хозяин, надо?».

– Вашей бы силе да ума! Олухи! Заняться больше нечем, как лупить друг друга!

– Несправедливо это, мастер, – загундел Мартын, вставая и почесывая бок. – Не заслужил я затрещины, а Наум нарочно, за так…

– Вы – оба из ларца, одинаковы с лица! Фома да Ерема! Ведра взяли, и чтоб через час полные бочки воды были! Да лестницу к реке поправьте, ходить уже опасно!

Какой час, какие ведра! Ушлые ребята выкатили из домов и бани все бочки и поволокли к реке. От берега несли уже полные, умудряясь при ходьбе отвешивать пинки друг другу. Приструнить братьев было непросто, но с такими клоунами было весело, да и впадать в хандру было некогда. Испортить что-то я им не позволял, просто не давал сложных и ответственных поручений. Но зато избавился от тяжелой и однообразной физической работы. Мартыну очень понравился мой тяжелый арбалет, и он всякое свободное время использовал, спросив разрешения, для того, чтобы упражняться в стрельбе. Наум все больше присматривался к мастерской, с интересом наблюдал за работой: за тем, как меняется железо по мере обработки, как из горстки обломков, бесформенных кусков разномастной крицы рождаются такие знакомые и простые вещи. Чтобы не сидел без дела и хоть чуточку приобщался к мастерству, я позволил Науму качать меха. Как и все, за что брались братья, он делал это с энтузиазмом, каким-то совершенно неудержимым рвением. Через два дня меха пришлось основательно переделывать: Наум их порвал.

В чем братья были хороши, так это в единоборствах: стоило мне показать им несколько несложных приемов из боевого самбо, как они принялись кидать друг друга с таким азартом, что скоро мне пришлось вспоминать более сложные приемы и даже целые связки, чтобы занять их надолго. Я все больше убеждался в том, что это прирожденные воины, и вся их бурлящая и бьющая через край энергия растрачивалась по пустякам до того момента, когда я дал им в руки оружие и преподал азы единоборств. Конечно, я продолжал обучать их работе в кузне и строго спрашивал за огрехи в ведении домашнего хозяйства, но главное в их жизни определилось – это постоянное постижение воинского ремесла. Они уже лихо рубились на мечах, которые сами же потом и ремонтировали. Плели искусные кружева кончиками пик, выискивая слабые места в защите друг друга. Мы все чаще устраивали настоящие побоища: то каждый за себя, то двое на одного. Разрешались любые приемы защиты и нападения. Главное условие – не калечить. Мелкие ссадины и порезы прощались.

Никогда не мог себе представить, что жизнь в лесу может быть наполнена новостями, событиями, непривычной для горожанина активностью. Я-то всегда считал, что лес – это тихое, спокойное место, где все течет неспешно, размеренно. В сравнении с городской жизнью так оно и было, но теперь я не горожанин, и мне приходится довольствоваться новостями о тех событиях, что происходят в моем окружении. Неподалеку от Железенки устроила себе лежбище семейка волков, в дубовую рощицу на излучине реки пожаловал медведь. Крестьяне из соседнего хутора устроили травлю кабаньего выводка, да так громко, что даже возле моей мастерской слышно было. Те же крестьяне дней пять отвоевывали у леса пахотные земли, рубили деревья, жгли подлесок. Такое впечатление, что всю зиму они действительно, как медведи, отсыпались по берлогам, и только весной выбрались в лес. Теперь эти места не казались такими дикими. В лесу, что ни день, так шум и возня, по реке то и дело снуют лодки с рыбаками да торговцами. Благо что мой хутор пока обходят стороной, но через какое-то время привыкнут и повадятся захаживать, когда по делу, а когда и просто так.


По моим подсчетам и собственным ощущениям, было воскресенье, теплый майский день. Я сидел на крыльце дома и вытачивал приклад для очередного арбалета. С зимы я значительно улучшил конструкцию, и теперь первый прототип уже не казался таким изящным, как прежде. Новые десять арбалетов были сделаны намного тщательней, и сталь для перьев я подобрал очень качественную, упругую.

Мартын как раз закончил выгребать уголь из ямы и, встав у мостка через ручей, прислушался. Отставил тачку в сторону, прошел в кузницу и тут же вышел с тяжелой кувалдой в руках.

– Что случилось, Мартын?

– Гости к нам пожаловали, мастер. Много их, верхом, торопятся.

– А кувалду ты зачем взял?

– А ну как не с добром идут? – ответил Мартын как отрезал, не оставляя возможности комментировать его действия.

Пестрая толпа всадников влетела во дворы, чуть ли не на полном ходу закружила возле мастерской, с опаской поглядывая на Мартына, стоящего поперек тропинки, ведущей к крыльцу, с кувалдой в руках. Потом, осмотревшись, всадники заметили меня. Во главе кавалеристов гарцевал боярин Дмитрий Васильевич, отец Ярославны.

– Ярославна да няньки слухами о тебе все уши мне прожужжали! – воскликнул он. – И в городе о тебе поговаривают, да все разное. Кто хвалит, кто проклинает.

– А сам-то ты, боярин Дмитрий Васильевич, с чем пожаловал?

У меня за спиной звякнули ножны, и на пороге дома появился Наум в одной рубахе, босой, но с мечом в руках.

Один из спутников боярина спешился, быстро подбежал к боярской лошади и ухватил ее за уздечку, придерживая. Сам же Дмитрий спускался очень неторопливо, осторожно, словно боялся поскользнуться. Наконец и он оказался на земле и, отстегнув пояс с саблей, передал одному из своих людей. Вид у боярина был усталый, изможденный, он даже шел с трудом, еле передвигая ноги.

– В дом пригласишь, или так и будем на пороге говорить?

– Если по делу, то добро пожаловать, а если опять с обвинениями, то скатертью дорога, валите, откуда явились.

– По делу, по делу, – успокоил меня боярин и натужно улыбнулся.

В доме горела печь, все отдушины были открыты, над столом коптила лампа. С появлением близнецов дом стал более ухожен. Всегда проветренный, натопленный, прибранный. Увальни или нет, а вот домашнее хозяйство они вели получше моего.

– Рассказывай, боярин, с чем пожаловал. В моей глуши гости – редкость. Да и не с прыщем же на заднице ты в такую даль волочился!

– Виноват я перед тобой, варяг, – сказал боярин, с сомнением вглядываясь в кружку с медовой брагой, которую я перед ним поставил. – Подарок твой Ярославне я за товар коломенскому купцу в залог отдал. Насилу отнял у дочери да отдал. Но не со зла, нужда заставила. Мою казну половские разбойники с обозом увели, людей побили полсотни, товар взяли. В дому на всю челядь – мешок муки да два порося тощих.

– Да ты что же, боярин, никак к оборотню, Ареду поганому, чужаку, варягу пришел взаймы просить?

– Нет, – ухмыльнулся Дмитрий, – уж с казной дела я поправлю и подарок твой Ярославне опять ворочу, выкуплю залог. Но знай, ни от твоего золота, ни от серебра носа воротить не стану. Да только не за этим я прибыл. Дочь моя не ест, не пьет, все о тебе, нехристе, изводится. Да только это дело обождет, потерпит. Случилось у нас, что против князя нашего, Ингвара, брат Юрий недоброе замыслил. Братца родного, старшего Ингвара, решил к праотцам отправить раньше срока. Он, аспид, возле княжьего стола давно гнездо вьет. Как из полона Владимирского воротился, так словно бесом обуян. Неведомо мне, что ему обещано в тех владимирских да суздальских землях, да только точно знаю, что неспроста муромские князья у него во товарищах. Никак не смирятся с рязанским княжеским престолом. Ведь все те земли, что окрест, прежде муромские были. Вот и мыслят муромчане Юрия на княжеский стол возвести, а дале убить, как он отца своего.

– Послушай, боярин! Вот ты плетешь, как мед льешь, а я ни слова не понимаю. Ты с чем пожаловал, говори проще, и голову местной политикой мне не морочь.

– Убил Юрий брата своего! – чуть ли ни выкрикнул Дмитрий, стукнув кулаком по столу. – Вчера за обедом отравил зельем басурманским.

– Мир праху его, да будет земля ему пухом.

– Не помер он еще. Епископ у постели целую ночь сидит, знахаря позвали, а все без толку. Все бояре надвое разделились. Одни к Юрию собрались поклон бить, крест целовать, другие хорониться. У меня в Коломне и Муроме родичи есть и люди верные, а другим впору, как тебе, в леса да болота идти, да приюта искать. О тебе, варяг, слух идет, что ты от смерти людей отговариваешь. Сбереги Ингвара, князя нашего, хоть на малый срок сбереги, покамест мы готовы не будем. Он уж стар, немощен, да хоть бы еще месяц или два.

– Ты сам-то понял, о чем просишь, боярин? Чтоб я со своими зельями да в княжеские покои! Да меня епископ со своими монахами-чернецами на лоскуты порвут голыми руками, заплюют, затопчут!

– Епископ Алексий тебя пальцем не тронет. Он перед тобой тоже должный. В зиму, тому свидетелей полон град, он прилюдно тебя проклял, да на него-то проклятие и воротилось. Уж месяца три как без посторонней помощи ходить не может. Скрутило горемыку в бараний рог. Волка того, коим он тебя проклинал, деревенские словили, забили. А ты жив, целехонек – стало быть, напраслину на тебя возвели. Вот с той напраслины да проклятий епископ и хвор. Бери, Аред, зелья свои, людей-помощников да садись на коней, поспешим. Вот мы пока с тобой тут мед пьем, Ингвар Богу душу отдать может.

– Ты, конечно, прости, боярин, но что-то выгоды своей я в том не вижу. Епископ – бес с ним, без него жил и дальше проживу. Ингвар-князь мне не указ, как и братья его да весь род. Что мне проку его выхаживать?

Боярин прищурился и, отвечая мне, чуть ли не зашипел змеей, ссутулился, немощно опираясь на стол.

– Ингвар и здрав был, зимы от лета отличить не мог. В иной день велит всем прочь, а сам посреди палаты ляжет на полу да, глядя в потолок, сам с собой говорит. А то и вовсе сбросит с себя одежды и по дому ходит, срам не прикрыв. А выгода твоя, Аред, простая: хоть бы такого, как был, Ингвара двору вернешь, мы тогда Юрьевых бояр пожмем, побьем да не дадим поглумиться. Они хоть сейчас готовы муромским князьям отдаться за полгривны да овса мешок.

– Все, я понял! Намечается дворцовый переворот, если уже не произошел, а ты, боярин, готов из дремучего леса в подмогу злыдня Ареда звать, лишь бы барыш свой не упустить.

– Та земля, Аред, что ты себе взял, да все без пошлины, да без налога, – то ведь моя земля. И Железенка, и Озерный хуторок, и у переправы Мурома – все мое.

– Мне собраться в дорогу два часа с перекурами. Уже вечером ноги моей здесь не будет. Вон к половцам пойду, за своего, небось, примут, к варягам подамся, в Москву, в Новгород, земля большая. А дележа – твоя земля, моя земля – терпеть не стану! Вам еще всем государством лихо хлебать ведрами, а мне такие напряги не нужны. Режьте друг дружку, травите, моя хата с краю! Тебя на первой же березе за ноги подвешу со всей ватагой дворовой и… поминай как звали.

– Отдам я тебе Ярославну! – закричал Дмитрий, вставая в полный рост. – И земли, хоть эти, хоть степные за Ярославной – отдам, с сыновьями поровну! Только уж и ты постарайся! Бери свои зелья колдовские да езжай со мной в город. Не ерепенься. Если князя от лютой смерти спасешь, то и от него тебе, глядишь, чего достанется. А уж Юрия мы с боярами придержим, он и пискнуть не сможет. Поторопись со сборами, путь долгий, а времени в обрез.

Боярин, путаясь в запыленных полах своего кафтана, вышел вон. Пригладив рукой бороду, я встал, прошел к сундуку в углу комнаты, достал оттуда ящик со своими настойками, накинул овчинную безрукавку, длинные волосы подвязал плетеной кожаной тесьмой. Несколько секунд постоял перед стеной, где висело выкованное мною оружие. Брать его с собой вроде как и не требовалось, хотя, если в княжестве намечается переворот, на чьей бы стороне я ни был, всегда найдется противник. Береженого Бог бережет. Я снял со стены пояс с эстоком, на бедро повесил колчан с арбалетными стрелами, сам арбалет на широкой ленте перекинул через плечо и закрепил петлей за поясной ремень.

Выйдя во двор, застал забавное зрелище. Один из неугомонных братцев, Наум, вращая над головой огромный меч, гудящий от мощных оборотов, напоминая при этом небольшой вертолет, вытеснял за ограду возмущенно галдящую боярскую челядь, судорожно пытающуюся удержать испуганных лошадей. Тогда как Мартын, лениво помахивая кувалдой, задирал боярского слугу, упрямо не отходящего от крыльца в ожидании хозяина, удерживая его лошадь. Сам боярин только сипел, потеряв дар речи от возмущения. Вдобавок, окончательно запутавшись в своих длинных одежках, брякнулся с крыльца и непременно бы расшибся, если бы Мартын не ухватил его за шиворот и прямиком не усадил в седло. Царапнув злобным взглядом своего спасителя, боярин просипел:

– Уйми своих медведей! Дело не терпит! Поспешай! – И, оставив мне двух лошадей, убрался со своим отрядом.

– Мартын! Со мной поедешь, одевайся. Возьми хлеба и сала в дорогу, топор большой прихвати и арбалет не забудь. Наум! Остаешься на хозяйстве. Из дома ни шагу! Никого не подпускай и закрой ограду! Если не вернемся – уходи к родне!

Увидев расстроившееся лицо юнца, я подмигнул ему как можно веселей:

– Обязательно вернемся!

Мы поскакали вдогонку за отрядом боярина и вскоре, завидя пыльное облако впереди, сбавили бег наших лошадей.


предыдущая глава | Хромой странник | cледующая глава