home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



5

К воротам крепости пленники тащили сани, уже чуть ли не падая от усталости. Не то, что бежать не могли, шли с трудом, спотыкаясь на ровном месте. Меня к тому моменту разморило на солнышке, бессонная ночь давала о себе знать. Я пожалел изрядно потрепанных мной душегубов, встал с дровен и не спеша пошел следом. Тем более что, находясь без движения, стал подмерзать, и морозный солнечный день уже не радовал. Ефрем был увлечен тем, что ехал верхом вслед за санями запряженными пленниками и на всю улицу горланил о том, как распоясались нынче непокорные мордовские племена! Сыпал проклятиями на них, грешных язычников. О моем существовании он как бы забыл, чем я и поспешил воспользоваться. Оставаться незамеченным в городе было совершенно невозможно, так что я даже и не пытался слиться с толпой, над которой возвышался чуть ли не на две головы.

Приказчик спешился возле неприметного на первый взгляд дома и постучал в ворота. Утомленные долгой и трудной дорогой, пленники сели возле оглоблей, брошенных наземь, под бдительным присмотром настороженных горожан. Из ворот вышел крепкий, рослый мужик – по местным меркам просто амбал – в одной рубашке да холщовых штанах. На переносице и правой скуле у мужика был заметный уродливый шрам, рыжая борода заплетена тремя широкими косами, волосы подвязаны плетеной кожаной лентой. Ефрем обменялся парой фраз с этим угрюмым типом и только указал плетью на пленников. Рот рыжего мужика растянулся в довольной улыбке и он, уперев руки в бока, стал разглядывать притихших налетчиков. Приказчик тем временем продолжал свой рассказ, указывая то на меня, то на свой лоб с заметной шишкой и ссадиной. Прищурившись от удовольствия, рыжебородый только одобрительно качал головой. С прилегающих улиц и дворов собирались люди. Любопытные толпились у ворот, в которые постучал Ефрем. Из тихих перешептываний зевак я понял, что это был дом княжеского воеводы Никифора. Из двора воеводы вышли еще двое дюжих молодцов, таких же рыжих, как и он сам, что не оставляло сомнений в их родстве, и стали развязывать плененных мордовцев, уводя по одному.

Я разглядывал людей. За столько недель, проведенных на болоте в полном одиночестве, я успел отвыкнуть от большого скопления народу. Чувствовал себя неуютно и скованно. В какой-то момент, средь толпы, на противоположной стороне улицы я заметил Ярославну. Уже давно искал ее взглядом и наконец увидел: она, как и прочие, с любопытством смотрела на плененных и о чем-то тихо беседовала со стоящими рядом женщинами. Я ждал, знал, что рано или поздно ей скажут и обо мне.

В этот момент я подумал о том, что если она сразу же начнет искать меня в толпе, то это станет неким сигналом, поводом думать, что я ей все же небезразличен и между нами есть некоторая симпатия. На большее я пока не рассчитывал. Здешние обычаи и правила, особенно по отношению к женщинам, по большей части оставались для меня неизвестными. Те скабрезные шуточки и обычное бахвальство, которые позволяли себе мужики, в расчет брать не стоило. В первую очередь потому, что я еще не целиком понимал язык, и все сказанное доходило не сразу, да и разговоры о таких вещах я не вел, просто не с кем было.

В какой-то момент Ярославна испуганно отпрянула от говорящей с ней женщины и тут же подняла взгляд.

Мы глядели друг на друга лишь пару секунд, и этого мне показалось достаточно для того, чтобы, как в открытой книге, прочесть всю гамму эмоций, которые она испытала в это короткое мгновение. Испуг и беспокойство, тревога и радость, смущение и застенчивость отразились в этом взгляде, рассказывая мне о многом. Она опустила глаза, даже немного отвернулась, заметно покраснев, а я просто не мог оторвать от нее взор. Никогда со мной ничего подобного не случалось. В это мгновение не существовало ни времени, ни пространства, ни прошлого, ни будущего. Я даже не понимал, где нахожусь, и что должен делать. Ради одного этого мгновения я проделал весь долгий путь и ни секунды не жалею об этом.

По спине ударили. Не сильно – я бы сказал, даже робко, словно только для того, чтобы привлечь мое внимание.

– Проклятье! На весь твой поганый род! На всю твою гнилую половецкую кровь! На мерзкие чресла твои!

Вся существующая реальность щелкнула, словно исполинским кнутом, тугим железным капканом саданула по сердцу. Кровь вспенилась от ярости, вскипела от гнева в тот момент, когда я повернулся и, сдерживая накатившую дрожь, посмотрел на тощего священника, стоящего у меня за спиной. В одной руке он держал посох, которым и приложил меня по спине, а в другой – довольно свежую волчью шкуру. Народ, окружавший нас до этого, в страхе расступился, отпрянул, образуя как бы свободную площадку для нас двоих.

– Дьявольский отпрыск! Воплощенный бес! Будь проклят ты небесами, нечестивец! Нехристь! Язычник! За погубленные души! За смерть невинно убиенных!

Сказав это, священник швырнул мне под ноги волчью шкуру, плюнул поверх и тут же схватился освободившейся рукой за деревянный крест, висящий на груди.

По всей видимости, в моем взгляде была такая безудержная ярость, что служитель церкви не смог его выдержать и отвел глаза. Люди замерли, как восковые фигуры. Перепуганные, встревоженные, они смотрели на нас с ужасом и трепетом, представляя себе исход возможной стычки, но я сдержался.

Потребовалось время, чтобы успокоить дыхание, привести мысли в порядок и принять оптимальное решение. Это было непросто. Я не знал сути обвинений, не понимал, за что получил проклятье от представителя церкви, но убивать его или калечить при людях не решился. Любое агрессивное действие с моей стороны будет распиской под приговором. Не могу с уверенностью сказать, как здесь относятся к священнику на самом деле, но без всяких сомнений многим лучше, чем ко мне, нелюдимому чужаку, который скрывается на болотах, обросших слухами один другого страшней.

Нельзя было вот так просто стоять и терпеть. Требовалось действие. Накопившейся энергии требовался выход. Я не знал, что символизировала шкура волка, брошенная мне под ноги, – знак проклятия, намек на то, что именно в этой шкуре, по представлениям многих, я совершаю все те злодеяния, которые мне приписывает молва, – но я должен как-то отреагировать. Поднять ее, забрать с собой? Оставить здесь? Перешагнуть, вытереть об нее ноги? Какое действие будет верным? Может, плюнуть в ответ на рясу священника? За такое меня точно убьют! Это будет повод, отмашка самосуду. Толпе будет достаточно самого незначительного сигнала, чтобы разорвать меня на части. Нет смысла оправдываться, отпираться, сопротивляться. Сейчас любое действие расценят не в мою пользу. Священник потратил не один год, зарабатывая себе авторитет среди народа и поддержку власти, а меня видели в городе лишь пару раз, да и то в компании сомнительного типа, не внушающего доверия.

Перешагнув брошенную на снег волчью шкуру, я только надвинул на лицо капюшон и пошел к воротам, еле заметно прихрамывая.

Не знаю, на какую реакцию рассчитывал священник, но больше он не произнес ни слова. Толпа безмолвно расступалась, давая мне возможность пройти. Как же хотелось в этот момент наломать дров, выплеснуть все, что накопилось! От безысходности впору зарычать и наброситься диким зверем, злобным оборотнем, за которого меня принимают. Но не посмею, сдержусь и просто уйду. Вокруг полно других городов, что я зациклился на этой деревянной крепости? На этих диких, непролазных лесах и болотах? Владимир, Суздаль, Москва, та же самая Коломна. Пока реки скованы льдом, можно идти по проторенным курьерским и торговым путям! На север, на юг, запад или восток! Здесь нет границ, нет виз и паспортного режима! Прочь от дикости! Во мне кладезь технологий, знаний, умений. Я могу это доказать! Могу это очень дорого продать. Князья и бояре, священники и простой люд будут готовы отдать мне душу, как дьяволу, только за малую толику информации, которой я владею! Отступать или бежать с поля битвы – это не одно и то же! Я отступаю, но не бегу. Тьма и дикость в душах людей сделала первый ход, воспользовалась элементом неожиданности. Впредь мне надо быть готовым к таким поворотам событий. Это мне урок, курс выживания! Не дождетесь моего бегства, не станете свидетелями моего позорного выхода из боя. Я отступлю, но обязательно вернусь!


Для доказательства собственной исключительности требовались действия. Не просто прожигание жизни в глуши на болоте, а продуманный план, который бы позволил мне совершить задуманное. Долгая дорога вскоре выветрила из меня всю ярость и гнев. Проклятия священника остались в памяти как короткий и неприятный эпизод, но он ни в коем случае не мог испортить того чудесного мгновения, когда мой напряженный взгляд и удивленные глаза Ярославны встретились, образуя тонкую, незримую связь, словно хрустальный мост, на который каждый из нас был готов ступить, не раздумывая. Этого мига достаточно, чтобы получить аванс вдохновения, силу бороться. Я не привык сдаваться. Я всегда шел до конца. Если не было возможности идти коротким путем, я выбирал извилистый, длинный, но все равно добивался всего, чего хотел. Сейчас я намерен делать то же самое. Не склонен менять привычки, особенно в угоду малограмотной толпе.


На болото можно было попасть уже известным мне способом, привычной дорогой, и короткой, пока еще нехоженой. Петр однажды говорил, что есть возможность заметно срезать путь, если идти через реку, когда лед встанет крепко. Я лишь умозрительно представлял себе этот маршрут, но с начала зимы даже не пробовал по нему пройти. Но сейчас, похоже, не оставалось выбора. Из крепости я вышел примерно во втором часу дня. Еще час-полтора, и начнет темнеть. Если небо будет чистым, а луна поднимется над горизонтом, то нет проблем, пройду в свою хижину, как по проспекту. Но с запада уже тянуло серые рваные тучи, и ничего хорошего такие перемены в погоде не предвещали.

Видимо, после нервного потрясения, испытанного мною в городе, когда священник прилюдно осыпал меня ворохом проклятий, я был просто неадекватен, переоценил погодные условия и резерв собственных сил. Некоторое время шел по льду реки: это было приятно и необычно. Реки здесь все равно что дороги, очень широкие, гладкие, лишь изредка с наметами да сугробами, но их немного, и серьезных помех при движении они не создают.

Серая мгла быстро заволокла небо, снег повалил крупными хлопьями, ветер усилился. Я прибавил шаг, и уже через пару километров понял, что зря это сделал. Опять заныла старая травма, в коленном суставе что-то щелкнуло, отдалось резкой болью в бедре. Дав себе небольшую передышку, я оглянулся назад, оценивая расстояние, которое успел пройти. Возвращаться не имело смысла. На льду не осталось моих следов, ветер мгновенно заметал их, не оставляя возможности вернуться. Но сил и упорства еще хватало. Я не боялся даже остаться в лесу на ночлег, провести ночь у костра, в укрытии, овраге или просто под упавшим стволом дерева. С собой у меня были какие-то припасы, тушеное мясо, довольно свежий хлеб, испеченный в дорогу молчаливой вдовой Ефросиньей. Да и оружие при себе имелось. Сулицу со сломанным креплением и древком еще возможно было починить и использовать по назначению. Жаль, вот только топора не взял, он бы мне сейчас пригодился.

Русло реки петляло причудливыми завитками, уходило в сторону ложными протоками, замерзшими заводями. Я продирался сквозь метель, ориентируясь только на твердую поверхность льда, но как долго могло это продолжаться? Час, два? Как бы быстро и энергично я не двигался, усталость брала свое, я начинал замерзать, лицо и руки уже онемели, ноги стали влажными. Снежная крупа наметалась под капюшон, сыпалась за ворот, проникала в швы одежды. Нужно было остановиться на привал. Если упорствовать и переть сквозь метель, можно заблудиться. Нет смысла пороть горячку. Я уже давно ушел из города и могу расслабиться, собраться с мыслями.

Левый берег реки, тот, на котором и должен находиться мой островок, был пустынным и пологим, он уходил вдаль заснеженным полем, а вот на правом берегу, обрывистом, крутом, деревья росли густо. На этой стороне я прежде не бывал. Уверенно решив, что буду искать место для ночной стоянки, я стал прижиматься к правому берегу, ища возможность подняться наверх. Пришлось пройти еще метров пятьсот, прежде чем я увидел завалившийся, прогнивший тесаный поручень, который тянулся на глиняный уступ. В первый момент я просто порадовался тому, что наконец-то нашел удобное, кем-то заботливо обустроенное место, где можно вскарабкаться. Лишь минутой позже, когда сбрасывал ногой снег в поисках ступеней, понял, что это явный признак обжитой местности. Деревня или лесная хижина. Чей-то охотничий домик или тропинка к зимнему омшанику.

Поднявшись наверх, я стал по возможности осматриваться. Деревья здесь росли довольно густо, сугробы намело высокие, поэтому двигаться пришлось с трудом. Ни следов, ни тропинки, только заметная просека. Я старался разглядеть хоть крохотный отблеск огонька, почувствовать запах человеческого жилья, услышать лай собак. Но ничего подобного не наблюдалось. Тишина, только ветер завывает в высоких соснах да бросает в лицо щедрые пригоршни колючего снега. Я стал продираться сквозь сугробы и переметы, держась просеки. Уже темнело, снег валил стеной, идти приходилось почти на ощупь. Среди деревьев снег казался не таким глубоким, и я уже приготовился искать удобную низину, чтобы устроиться и развести огонь. Ноги промокли, войлочная обувь стала рыхлой, раскисла, и мороз пощипывал, причем совсем нешуточно. Ситуация выходила из-под контроля, я нервничал. Но ведь не бывает же так, что есть оборудованный спуск с берега, а рядом ни деревеньки, ни сторожки.

Нога провалилась глубоко в снег, будто в проталину, которых в лесу встречалось немало, я поспешил завалиться на бок, чтобы удержаться и не рухнуть с головой, но плечо уперлось в твердый настил. Я стал ощупывать поверхность, с удивлением понимая, что это не что иное, как крыша дома, покрытая осиновой дранкой. В деревне, где жил дед Еремей, все крыши были сделаны из такой деревянной черепицы. Высоченный сугроб, который намело с одной стороны дома, не позволил мне сразу разглядеть эту постройку. С подветренной части снега оказалось немного, и поэтому я легко угадал жерди загона, ворота, высокие стебли высохшей крапивы, торчащие из снега. Даже на душе легче стало. Это была деревенька, очень похожая на ту, в которую я по неосторожности сунулся в первый день. И ни одного следа, ни одного намека на человеческое присутствие. Как и все постройки в этом времени, дома были добротные, хорошо сделанные, но напрочь лишенные окон. Вместо окон строители изб делали прорези в верхних венцах, почти под самой крышей, которые большей частью служили отдушинами. При необходимости такие прорези легко закрывались деревянной вставкой.

Я стучал в двери, заглядывал в сараи, взбирался на сугробы и пытался принюхаться, топятся ли печи в домах. Деревня казалась брошенной. Мало ли что могло случиться, но жителей в ней не было, ни одного. Все три дома, обнаруженные мной в темноте, были совершенно пусты и выстужены. Я позволил себе войти в один из них, в самый крайний, тот, что нашел первым.

Ковыряясь в сумке окоченевшими пальцами, я достал огарок свечи и зажигалку, очень надеясь, что в ней осталось еще хоть чуточку газа. Еле заметного, крошечного голубого пламени с трудом хватило, чтобы зажечь свечу. Газ в зажигалке почти закончился, и мне срочно требовалось изобрести что-то надежное на замену – перспектива добывать огонь из огнива меня совершенно не радовала.

Сенцы дома были завалены колотыми березовыми дровами. Полка с какой-то домашней утварью валялась на полу, на тесаных досках было полным полно глиняных осколков, расколотых от мороза деревянных мисок. С треском и натугой открылась дверь в жилую клеть. Там, в темной комнате, и вовсе был кавардак и разгром. Изба, как и многие в этих местах, топилась по-черному, но прежде чем разжечь огонь, требовалось прочистить от снега отдушину, которая как раз выходила на ту сторону, что по самую крышу завалило снегом.

Обустройство заняло часа полтора. Одежда на мне уже изрядно подмокла и стала тяжелой и липкой. Я торопился, не останавливался ни на минуту, и, даже прочистив отдушину, разведя огонь в очаге, продолжал ходить по комнате, стараясь как можно внимательней осмотреться и расчистить себе жилое пространство.

Не могу с уверенностью сказать, что такого странного произошло в деревне и почему жители, бросив все, покинули это место, но длинный кровавый след, оставшийся на полу, давал понять, что, скорее всего, сделали они это не по собственной воле. Снова пройдя по дому, на этот раз с зажженным факелом в руках, я внимательно осмотрелся, ожидая в любую секунду наткнуться на окоченевший труп или скелет, но, к счастью, ничего подобного в доме не нашлось. Жилая клеть уже наполнилась живительным теплом, подсохли лужи от растаявшего снега в углах. Я сбросил с себя одежду, развесил на жердях возле огня. Подвинул поближе к очагу обеденный стол, застелил его какой-то тряпкой и взобрался на него, скрестив ноги по-турецки. Стал разминать и массировать озябшие пальцы, разболевшееся колено.

Мне, черт возьми, ужасно повезло, что я наткнулся на эту заброшенную деревеньку. Ночевка в лесу могла превратиться в настоящий экстрим. Мало того, что под открытым небом в разгулявшуюся метель и снегопад, так еще и в окружении диких зверей, почти безоружный, уставший. Тепло спускалось от потолка, приятно пекло влажную одежду. Я потихоньку расслаблялся, приходил в себя после чудовищного нервного напряжения и трудной дороги. Мысли возникали в голове вяло, неохотно, текли густым медом. Все напряжение отслаивалось, уходило на второй план, оставляя лишь радость от того что смог выбраться, выжить, найти убежище. Я просидел так часа два. Допил рябиновую настойку, чуть подсох и лишь после этого извлек из сумки свои скромные припасы и, как мог, поужинал. Горбушку душистого серого хлеба, подогретого на огне, я припас на завтрак. Завтра предстоял не менее тяжелый день. Просушить одежду, собраться с силами и наконец-то добраться до своей хижины на болотах. В сравнении с этим заброшенным, покинутым домом, избушка Петра и вовсе казалась сараем. Здешние пара клетей, хлев да скотник явились чуть ли не хоромами, не хуже чем дом Еремея. Пыльный, неухоженный, видно по всему, заброшенный еще с лета, а то и больше, но все же надежный и добротный дом. Наносив побольше дров, чтоб на всю ночь хватило, я попробовал уснуть. Хоть и смертельно устал, спал очень неспокойно. Просыпался от малейшего шума, от незначительного звука. Так и казалось, что сейчас скрипнет дверь и в дом войдет хозяин. В обрывках сна являлись какие-то воспоминания из прошлого, городская суета, лица друзей, знакомых, родных. Сердце наполнялось тревогой, переживаниями, но всякий раз, просыпаясь, я точно помнил, где нахожусь. Ничего нельзя было поделать с этой ситуацией – ни изменить, ни исправить.

Я лишь развалился на столе, подминая часть подстилки под голову, и смотрел в пылающий огонь очага. Дрова были сухие, добротные, жар от них шел очень сильный, совсем не душный. Лежал и думал о том, что упустил что-то важное, привычное. Прошло больше десяти минут, пока я все же сообразил, что же в действительности так сильно меня беспокоило. Ведь жил я в этом мире по своему собственному календарю. Начиная с того самого дня, как свалился с неба у берега реки, рядом с безымянной деревушкой. Так вот, по моему собственному календарю, если я, конечно, ничего не упустил, сегодня была новогодняя ночь. Значит, стану считать эту заброшенную деревню своим новогодним подарком! Дома бы мне непременно подарили теплый свитер, десятый или пятнадцатый по счету, возможно, компакт-диск с очередным переизданием «Аквариума», фигурную ароматическую свечку или бутылку хорошего спиртного. А здесь, в этом незнакомом прошлом или параллельном мире мне досталась целая деревня! Да разве я мог мечтать о таком подарке?!

Утро было серое, снежное. Снегопад и ветер намели новые сугробы, полностью укрыв мои вчерашние следы. Домов в деревне оказалось не три и даже не пять, а целых восемь. Здесь не было следов битвы или нападения. Не было трупов и скелетов. Складывалось впечатление, что люди просто забрали скот, какие-то пожитки и спешно покинули уютные жилища. Однако не наблюдалось ни одной видимой, веской причины такого исхода, хотя в домах царили бардак и разорение, вещи были перевернуты, некоторые очаги разрушены.

В деревне не нашлось колодца или родника. Во всяком случае, мне их обнаружить не удалось. С другой стороны, все логично: зачем людям родник или колодец, если воду можно брать прямо из реки? Дома стояли довольно хаотично, без строгой геометрии, что так явственно наблюдалась в других деревнях. Два дома были совершенно разрушены, от них остались только разобранные бревна да рухнувшие крыши. За оградой одного из загонов я обнаружил довольно свежие кресты. Срубленные из свежих молодых сосновых стволов, они торчали рядком из-под рыхлого снега. Ни пометок, ни надписей. Просто ряд деревянных крестов. Девятый дом, который я раньше не заметил, был чуть поодаль, стоял отдельно на опушке, на краю небольшой поляны. Двери его были завалены бревнами, стены подперты кольями. Над земляной крышей, такой же, как теперь в моей хижине на болотах, возвышалась довольно длинная труба. Это было странно и необычно. Помимо одной входной двери в доме были еще и большие ворота, словно это конюшня, и лишь только когда я увидел на заднем дворе бревенчатый станок, я все сразу понял. Это была кузница! Деревянные брусья станка предназначались для подковки лошадей. Животное заводили в этот станок, устроенный как параллельные брусья, привязывали и спокойно подковывали, не опасаясь, что норовистый конь начнет брыкаться и испортит всю работу. Не помня себя от радости, я отбросил бревна, прижимающие ворота и двери, смело вошел в мастерскую.

Все, о чем я только мог мечтать, находилось здесь, бесхозное, брошенное. Наковальня – огромная, крепкая. Клещи, молотки, инструмент и заготовки, бруски уже отмученного железа – готовая крица! На большом деревянном верстаке лежали с десяток подков, несколько недурных с виду топоров. Железа у этого мастера хватало. Все совершенно ржавое, давно брошенное, но это было железо! Его было много, настолько много, что начни я его ковать сейчас, закончу только весной! Это был подарок судьбы! Неслыханная удача! Рано или поздно я все равно планировал устроить себе нормальную мастерскую, но чтобы вот так, без особых усилий, взять и найти брошенную, совершенного годную к эксплуатации… Я на такое даже не рассчитывал.

Петр рассказывал об этом месте, об этой самой Железенке! Деревне, через которую зимняя дорога на болота во много раз короче. А я даже не придал значения названию. Ну Железенка, и что с того? Мало ли как можно обозвать поселок… И только сейчас, до меня, дурака, дошло, что название напрямую зависит от того, чем жили в этом месте.

Я не мародер, но оставить здесь все эти сокровища я не мог. Коль скоро их бросили, то, стало быть, посчитали ненужными. Разбойники ли убили всех жителей, дикие звери, или болезнь подкосила, не знаю, но готов рискнуть. Один, по рыхлому снегу, по морозу и в снегопад я не смогу вынести все отсюда и дотащить до хижины на болоте. Да и стоит ли вообще это делать? Здесь стоят добротные дома, теплые и уютные, очень хорошо приспособленные для нормальной жизни, а я действительно, как колдун какой-то, поволоку всю добычу на болото, все больше скрываясь от людей? Ну уж нет! Гораздо проще будет вернуться в хижину, собрать все необходимое и вернуться сюда. Мастерская здесь очень добротная: чтобы такую сделать, мне не один месяц понадобится. Даже если и был здесь мор, я просто по возможности проведу дезинфекцию. Ненужные, старые дома сожгу, пригодные обработаю спиртом, забью на неделю, а то и на месяц свежей хвоей – ни один вирус там не выживет. А если стукнут крепкие морозы, то и просто выстужу помещения. Пара дней – и я наконец займусь делом. Пусть местное население считает меня колдуном и злодеем, пусть боятся и обходят стороной. Весной сойдет лед, и я окажусь отрезанным от левого берега. Мне не придется терпеть вонь, болота и кормить комаров. Не нужно будет опасаться топи, через которую даже зимой ходить очень опасно.

Если двери и ворота мастерской были завалены бревнами, то, стало быть, те, кто уходил из поселения, старались как-то сберечь содержимое, но так и не вернулись. Если место считается проклятым, дурным, то мне это только на руку: репутацию мне это не испортит, а вот любопытных отвадит. Последние попытки наладить контакт убедили меня, что не так уж это и просто.


Я потерял счет дням. Не жалел сил, несколько раз ходил в хижину, подчищая там все припасы и пожитки. Старался не оставлять следов, но боюсь, что получалось это не очень хорошо. Все те дни, пока я менял место жительства, как бы в помощь мне непрерывно шел снег, солнце еле-еле проглядывало сквозь серые тучи, было довольно тепло, и лед на реке в некоторых местах стал очень ненадежным. Появились проталины и трещины.

При наличии мастерской в новом месте, во мне открылось второе дыхание. Но запустить кузницу с первого раза не получилось. По всей видимости, деревня была заброшена гораздо раньше, чем я мог себе представить. В морозные дни во всем разобраться не представлялось возможным. Пришлось основательно чинить меха и фурму в горне. От времени она совершенно развалилась. Но дело шло! Мастерская все больше становилась похожей на то, что мне требовалось. Старый верстак я выкинул, расколотил на дрова, новый делать не стал, просто принес из соседнего дома большой стол. В запасах у бывшего кузнеца нашел немного медных листов, чугунные слитки, несколько кусков бронзы.

Ковырять мерзлую землю для того, чтобы соорудить угольную яму, оказалось непросто. Первая получилась небольшой, кургузой. Морозы в конце января ударили крепкие, а я только и делал, что использовал световой день для заготовления дров. Еще нужно было как следует изучить территорию, определиться с положением нового места. В зимнем лесу обходить владения было опасно. Хорошо, что в брошенной деревне нашлись лыжи, не очень новые, но еще вполне годные. В светлые морозные дни, выходя на лед, я замечал свежие следы. Как и предполагал прежде, реку использовали как транспортную артерию и зимой, и летом. Это меня ничуть не напрягало. Пусть себе ездят, все веселей будет. В конечном счете, как прознают, кто поселился в брошенной деревне, сразу найдут возможность объехать стороной это место. Помня о том, что рассказывал мне дед Еремей об охотниках, которые при случае смотрят мои следы, я стал внимательней. И вот однажды утром обнаружил неподалеку от кузницы два свежих следа. Один принадлежал охотнику. Он шел мелкими шагами, часто останавливался, осматривался. Сопровождала охотника довольно массивная собака, не знаю уж какой породы, но очень крупная, ничуть не меньше восточной овчарки. Я подумал о том, что если собираюсь здесь жить один и дальше, то должен позаботиться о том, чтобы завести собаку. Места дикие, глухие, а чуткий сторож никогда не помешает. Любая псина почует опасность, возьмет след, да и скучно не будет.

Работа захватила меня с головой. Я никогда в жизни так не желал работы, как здесь. Первые поковки, пока готовил уголь, делал на дровах. Большей частью просто отжигал все наследство, оставшееся от неизвестного мастера, приводил в порядок инструмент, делал новый. Металл был очень невысокого качества, поэтому с инструментом возни было предостаточно. Зубила, резцы, прошвени приходилось долго вымучивать и делать из слоеной стали. Помню, как кто-то из мастеров сказал мне на выставке в Москве, что самое большое мастерство для кузнеца – это не тончайшее железное кружево, выкованное из цельного куска, и не сложный механический замок, который я тогда считал работой трудной, а простая иголка. Да, обычная швейная иголка. Кто бы мог подумать! И чем меньше размером удавалось ее сделать, тем выше считалось мастерство. Существовала даже специальная техника ее изготовления. Я много сил в свое время потратил на то, чтобы как следует научиться делать иголки, тянуть проволоку. Это было моим хобби. Заказывали обычно вещи довольно крупные, массивные. То ворота, то ограды, то лестницы, а вот мелочи, домашняя утварь людей в двадцать первом веке не очень-то интересовала. А здесь все не так: только и приходилось, что делать мелочи. Я уже успел узнать в городе, да и у деревенских, что пользовалось большим спросом, вот и старался, так сказать, на потребу местного рынка.

Питаться приходилось припасами, оставшимися в наследство от Петра, благо очень уж он запасливый был человек. За новыми продуктами я не ходил. Не хотел тратить время. Когда становилось плохо с мясом, я добывал зайца, на кабана даже не зарился. Ловил рыбу. Рыболовных крючков, кстати, тоже наделал целую коллекцию, пока работал на дровах. С появлением угля занялся вещами посложней. Первое и серьезное, что мне было просто необходимо – это нормальное метательное оружие. Моих столярских способностей хватало для того, чтобы изготовить лафет и рычаг арбалета, перья сделал из дамасской стали в полторы тысячи слоев. С тетивой помучался, но и ее смог соорудить. Получился, конечно, толстенный канат, скрученный из жил, но достаточно прочный. Стрел для своего арбалета заготовил три десятка, очень качественных, тяжелых и легких, с разными наконечниками, в том числе и бронебойных, цельнокованых. Нашел в справочнике рецепт довольно простого лака на спиртовой основе. Перья арбалета заворонил, чтоб не ржавели. Оружие получилось отменным. Легко заряжалось, стреляло очень точно, примерно на сотню метров. С двухсот метров уверенно пробивало дубовую кору и вгонялось в ствол на несколько сантиметров. За собственную безопасность я теперь не беспокоился. Из всего качественного металла, что только смог найти, я сделал так называемые пакеты. Пакет – это заготовка, из которой при желании можно выковать все что угодно. Это была очень качественная, тщательно вымеренная слоеная сталь, годная как для оружия, так и для доспехов. Из материала попроще делал домашнюю утварь, топоры, пилы. Изготавливая инструменты с запасом, на будущее, я не забыл о тех драгоценных металлах, которые тоже были в моем распоряжении. Все золото и серебро я вновь переплавил, довел до надлежащего качества, по возможности очистил. Из одного куска золота я сделал очень крупное ожерелье. Прямоугольные золотые пластинки с тонкой резьбой соединил ажурно заплетенной проволокой. Сделал также широкую двойную пряжку и браслет. Всегда мечтал поработать с драгоценными металлами, но в свое время все как-то не получалось, уж слишком мало мне доставалось. Бывало, конечно, куплю какое старье, да все больше серебро, чем золото. С таким размахом никогда не удавалось работать.

Было воскресенье по моему календарю. Лед на реке уже становился опасным, выходить на него побаивался, поэтому, как рассвело, отправился в лес. На след лося я наткнулся случайно – не планировал я бить такую крупную добычу. Мне вполне бы хватило зайца или глухаря. Но лось был подранком. На снегу виднелись свежие капли крови. Я шел по следу примерно полчаса, старался двигаться тихо, поглубже врезаясь лыжами в рыхлый снег. Это был крупный самец, сильный, свирепый, между ребер у него застряло копье, довольно массивное, не такое, как использовали местные. Хотя лось был ранен, я не спешил воспользоваться чьим-то упущением и просто затаился под низким ельником. Видимо, думая, что ушел от погони, лось облюбовал себе небольшую полянку и лег. То ли помирать собрался, то ли просто отдыхал. От моего нового дома было далековато, километра три. Чего проще – пробить ему голову из арбалета, но какой в этом смысл? Всю тушу я к себе не утащу. А начну разделывать, так местные санитары леса объявятся, да и охотники, что метнули копье, не ровен час, подоспеют.

Охотники ждать себя не заставили. Они были пешие, даже без лыж, продирались через глубокий снег и, надо отдать им должное, двигались довольно тихо, заходя по следу с подветренной стороны. Всего трое. У одного в руках большой лук, у второго рогатина, третий без оружия, но, видимо, именно его копье торчало в боку у лося.

Я натянул тетиву, вложил тяжелый бронебойный дротик и затаился. Тот охотник, что шел с луком, не показался мне особенно проворным, суетился, торопился, рвался вперед. Он-то и спугнул подраненное животное. Завалился, придурок, на бок, на чахлую березку, шурша ветками и ссыпая снег. Испуганный зверь подскочил и понесся прочь, как раз на меня. Вот молодцы, ребята, поработали загонщиками. Тот, что спугнул зверя, попробовал было выстрелить вслед, но стрела задела ветку и просто шлепнулась в снег.

Я лишь немного выдвинулся вперед, прицелился в голову и выстрелил. Надо признать, что такого охотничьего азарта я еще никогда в жизни не испытывал. Лось сместился в сторону и подставил бок. Стрела, рассчитанная на то, чтобы пробивать как минимум кольчуги, вместе с кованым опереньем вошла в тело. Еще метров пять лесной исполин пытался бежать, но не смог. Остановился, судорожно раздувая заиндевелые бока, покачался и, подгибая ноги, рухнул прямо на ствол молоденькой липы. Я мгновенно зарядил оружие, вложил новую стрелу и теперь уже открыто вышел навстречу охотникам.

– Здравы будьте, добрые люди. Бог в помощь.

– Аред! – закричал тот охотник, что был вовсе безоружен, и собрался было бежать.

Лучник вынул новую стрелу, но заряжать не стал, удержался, заметил, что моя тетива уже натянута и стрела вложена. Возможно, ему и не была знакома конструкция подобного оружия, но натянутые перья он легко заметил. Мужик с рогатиной только цыкнул на паникера и встал в полкорпуса за широкий дубовый ствол.

– Дерзкие ловчие, – выкрикнул я громко. – До проклятого места зверя гнали.

– Чья стрела, тот и взял, мы уйдем с миром, – сказал лучник, чуть повышая голос. – Знаем мы тебя, Аред. Епископ рязанский, князя Ингвора духовник, на тебя проклятье наложил, нечистым поминал, волчью шкуру тебе под ноги бросил. Кузьма вон сам тому свидетель был.

Как бы подтверждая слова лучника, безоружный паникер закивал головой.

– Кто из вас, люди, крещеный?

Мужик с рогатиной, тот, что стоял за деревом, вышел навстречу, опуская оружие.

– Я крестился, уж десять лет как. Во служении у боярина Федосея дворовым конюхом был. Боярин тот сам человек набожный, и нехристей в доме своем не терпел.

– Так, стало быть, не по своей воле ты крещеный?

– Мурома мы, и обезами биты, и черемисами биты, и кыпчаки как таварином идут все мимо нас, а Ингвар молвил, что, дескать, некрещеный люд и не его люд пусть капищам поганым кланяется, не будет нам защиты, пока к храму не придем.

– Дело ваше, думайте про меня что хотите. Если вам слово священника верней, то так тому и быть. Может, я ему какое зло сделал, не знаю. И года не прошло, как я с дальних земель в эти края пришел, а только злобу человеческую и вижу. Волком-оборотнем меня кличут, аредом, шептуном, зелейником. А кто из тех, что языком трепать мастера, зло от меня видел?

– Не гневайся, Аред, не со злом мы к тебе в отмщение пришли. Мы от тебя зла не терпели. Да как только заприметили, что Железенку брошенную опять дымом заволокло, так и решили, что нечистый пожаловал упокойных души собирать.

– Нет, ребята, то я от «добрых» людей хоронюсь. Сам бы не ушел, так взашей бы вытолкали из Рязани. А коли сами не трусливые зайцы, так и добро пожаловать, захаживайте в гости, торговать станем. Я старую кузню наладил, кузла доброго полный стол.

– За приглашение низкий поклон, тебе, Аред, да вот только со зверем сохатым что делать станем?

– Одному мне он не нужен, я столько мяса не съем. А если поделитесь, то и отказываться не стану. Ногу возьму, надолго хватит, да и рога, пожалуй, если вам они не за надобностью, мне в деле сгодятся.

– Твоя стрела его взяла: если б не ты, то бегать бы нам еще за сохатым полдня, куда бы еще увел, проклятущий.

– Послушай-ка, Кузьма! А не случится ли тебе бывать в Рязани в скором времени?

– Да вот на следующей седмице так и собирался.

– Это хорошо, – сказал я, подходя чуть ближе к испуганному охотнику. – А вот глянь-ка работу мою, нож. Ножны тисненные, сталь крепкая, острие что осока.

Приняв из моих рук оружие, Кузьма вынул нож и стал рассматривать на свету полированное лезвие с гравировкой. Этот нож я сковал из той сломанной сулицы, которой кабана забил, вот в память об этом событии на лезвии кабана и вырезал. Короткий широкий клинок, с долом, с хорошей дубовой ручкой на медных подкладках, заклепанный медными же клепками, с отверстием для крепления на древко, с углублениями под пальцы рук.

– Знатный нож, дорогая работа, – пробубнил Кузьма, с сожалением отдавая клинок обратно.

– Вот сейчас тебе его отдам, если услугу мне одну окажешь.

– Ну, если доброе дело, почему бы и не оказать? Такой нож и сыну в наследство отдать не стыдно, и дочери в приданое.

– Дело сущий пустяк, коль ты все равно в крепость собрался. Дам я тебе вещь драгоценную и попрошу передать Ярославне, дочери боярина Дмитрия, да спросить ответа. А уж с ответом, как сможешь, ко мне пожалуй.

– Ах вон оно как! – удивился Кузьма, а лучник засмеялся. – Что ж, дело доброе, не позорное, возьмусь за просьбу твою, Аред, без обмана.

– Я бы, может, и сам в город пошел, да вот боюсь только, священник опять начнет шкуры волчьи мне под ноги бросать, а ну как не сдержусь, вдарю!

Знание языка – дело важное. Вот поговорил с мужиками, и отношение вроде как наладилось. Они и повеселели, разговорились. И уже не рвались убегать, и вроде как забыли, что к проклятой Железенке почти вплотную приблизились. Судя по рассказам этих же охотников, деревню эту брошенную то ли чахотка, то ли оспа опустошили. Из соседних деревень мужики все порывались сжечь паршивое место, да лето стояло сухое, не рискнули, да и охотников идти в это место не сыскалось.

Подаренным ножом Кузьма быстро разделал тушу лося, все восхищался отменной остротой лезвия. Мне, как и договаривались, отдали ногу и рога, оставшееся мясо и потроха завернули в шкуру и потащили к себе на древке копья.

Встреча с охотниками оказалась полезной. Я больше радовался тому, что смог наладить хоть какой-то контакт, надеялся, что Кузьма все же выполнит поручение и отдаст боярыне золотое украшение. Ради таких моментов стоило жить дальше. В моем случае именно жить, а не выживать. В одиночестве да без общения у меня немного прошла та дикая фобия, что просто преследовала по пятам. Я чертовски боялся заболеть даже самой незначительной хворью. Раньше, бывало, раза два или три за зиму болел, то простыну, то грипп подхвачу, а то и просто хожу сопливый без видимой причины. Здесь же, в отсутствии самых элементарных лекарств, я чувствовал себя очень уязвимым. Те травяные настойки и сборы, которые я успел наготовить в конце лета и осенью, были наперечет. Новый спирт я, конечно, готовил непрерывно, из всего, что только мог, благо опыт имелся еще до того, как я угодил в эту эпоху или параллельную вселенную. Сырья было мало: в какой-то момент я понял, что извел все зерно, которое у меня было, за исключением гречихи – она в своем составе почти не имела крахмала, поэтому ее я использовал для еды.

Спирт я собирал и не тратил попусту – он пригодится для того, чтобы весной изготовить новые препараты.

Одних рук на все явно не хватало, но я и не торопился. Спешить было совершенно некуда. Все, что делал в кузнице, старался изготовить как можно тщательней, хорошо обрабатывал, порой украшал затейливой гравировкой. Зима была холодной, снежной, но за работой в мастерской я совершенно не чувствовал холода.

Недели через полторы после моей первой встречи с местными охотниками явился в Железенку Кузьма. Его рассказ меня очень порадовал. Рассказал он мне, что, как пришел в город, почти сразу сделал все свои дела, а встречи с боярыней пришлось искать. На следующий день встретил ее на торговой площади, как раз перед посещением храма. Вот там-то, без свидетелей, и передал ей мое ожерелье. Ярославна спросила, жив ли я, не сгинул ли, на что Кузьма ее успокоил и даже сказал, где меня искать. В ответ на мой подарок Ярославна передала мне бронзовый браслет. Я и в первый миг нашего знакомства, еще тогда, в кузне Василя, заметил, что украшения на боярыне недорогие, простенькие, какие можно встретить и на крестьянке, и на простой горожанке. Ее тетки да няньки носили такие же простые украшения. Подумал еще, что если отец ее будет недоволен, то девушка и показать такой подарок не сможет. Но сожалеть теперь не имело смысла, что сделано, то сделано. В благодарность за добрую весть и за то, что все, как было велено, сделал, Кузьма получил от меня в награду хорошее копье вместо той гнутой рогатины, что он брал с собой на охоту. От меня он ушел довольный и счастливый, да и я остался с приятными впечатлениями от добрых вестей.

Конец марта и начало апреля, судя по моим скромным подсчетам и зарубкам, что я делал, выдались очень теплыми. Лед на реке был совершенно непригоден для перемещений, снег в лесу коварный, талый. Болота раскисли, низины превратились в топкие ловушки. Гостей ждать не приходилось. Были дни, когда я совершенно бездельничал. Чаще всего тогда, когда устраивал в доме большую стирку. Вещей у меня было немного, а те, что остались, приходилось латать и держать в чистоте. Это были мои вынужденные выходные, или санитарные дни. Я изучал толстенный справочник, энциклопедию забытых рецептов, изучал то, что, возможно, в будущем мне может пригодиться. Нажег березовых прутиков и использовал их для письма и рисования. В результате все подходящие поверхности в доме и мастерской покрывали мои записи, чертежи и рисунки. А что делать? Бумаги не было, береста гнулась так, что не развернешь, оставались только стены да низкий потолок.

Был в книге раздел «Изготовление фейерверков», полезный, но для меня пока совершенно бестолковый. Все рецепты начинались одинаково: для изготовления пороха вам понадобятся селитра, уголь, сера. Для придания цвета искрам и вспышкам используйте либо сами металлы, которых в этом веке мне даже титаническими усилиями не добыть, либо соли этих металлов. Пусть хоть примерно, но состав пороха мне был известен, но для этого не было ни единого ингредиента, кроме разве что древесного угля. Предположим, что и натриевую селитру я смогу добыть, но в очень небольших количествах, выжигая обычное луговое сено, а потом обрабатывая золу. Но вот где взять серу? Был бы я поближе к городу, то непременно бы поинтересовался у торговцев или ремесленников.

А так, в глухом лесу, замахиваться на технологии, лет на двести опережающие нынешний век, – это все фантазии. Да и рук мне одному не хватит всем этим заниматься. Мне бы с кузницей совладать. Летом только и буду делать, что добывать железо всеми возможными способами. А тут размечтался, решил еще и порох изготовить. Разумеется, чисто ради эксперимента, я его сделаю, пусть немного, – как говорится, для собственного использования в целях самообороны. А то народ здесь вроде и тихий, а себе на уме, расслабиться не дадут.


Однажды апрельской ночью я проснулся от того, что услышал во дворе храп лошади и стук копыт. Оружие я держал возле настила, там же, на столе была свеча и масляная лампа. За дверью слышался приглушенный басок, какое-то неясное бормотание.

Я откинул засов и распахнул дверь, держа оружие наготове. При тусклом свете лампы я разглядел рядом с дверью человека лет сорока, одетого легко, как-то очень не по сезону, заляпанного грязью, чумазого. Рядом с оградой стоял конь, запряженный в волокушу. Коня за уздечку придерживала молодая женщина. Глаза у нее были полны слез, лицо искажено ужасом. Мужчина держался чуть более уверенно, но когда услышал, что дверь открыли, тут же рухнул на колени, комкая в руках овчинную шапку.

– Не брось в беде, Аред, милостивый, заклинаю тебя всеми светлыми предками, отцами нашими, не оставь в горе.

– Ты кто такой? Тебе что надо?

– Беда у меня, Аред. Гаврил я с Косой Ворги, что за горельником.

– Что за беда?

– Сын мой, Алешка, вот-вот преставится, хвор совсем. Знахарка Авдотья день шептала, ночь шептала, из сил выбилась да не смогла помочь. Говорит, коль не боишься Ареда-злыдня да людской молвы, ступай к нему. Может, он и смилуется.

– Господи! Что же это за проклятие такое?! И как вы, чудные люди, не поймете, что если чужак, то не обязательно оборотень или злой колдун! Неси свое чадо, да и бабу в дом зови.

Спросонья плохо соображая, путаясь в рукавах, я стал натягивать единственную чистую рубаху, заправил ее в штаны, перепоясался ремнем и подбросил поленьев в очаг.

Гаврила внес сына в комнату. Мальчишке было лет семь, не больше. Бледный, с липким потом на лбу. Дышит прерывисто, резко. Я подтянул настил ближе к огню и постелил кусок чистой крапивной ткани.

– Пятый день уж как хворый, от бабкиных шептаний ему только хуже становилось. Чахнет и чахнет.

– Хворый – вижу, а случилось то что, с чего вдруг его такая зараза взяла?

– По рыбу он с дедом ходил, лед уж тонкий, и чтоб бадью вынуть из проруби, дед его веревкой обвязал да вперед пустил. Да все равно вымокли оба. Дед-то – тот ничего, а Алешка захворал. Я уж старика изругал, да что теперь.

– Ясно. Дальше можешь не продолжать. Судя по тому, что ты рассказал и сам я вижу, у него воспаление легких.

Другой причины такого отвратительного состояния ребенка я просто не видел. У него не было загноившихся ран, что могло указывать на сепсис, или еще каких-то признаков другой инфекции. Только приглушенное дыхание, сиплое и влажное, сухой гортанный кашель и жуткий жар.

Первым делом надо сбить температуру. Для этого хорошо подойдут толченые семена малины, из того, что есть в наличии, корень алтея. Корень алтея у меня, к сожалению, только в спиртовом настое, но выбора нет. Ребенку нужно сбить температуру. Хорошо бы еще ягоды можжевельника – надеюсь, я не все извел. Сухая пармелия тоже есть, хоть и немного.

– Слушай сюда, как там тебя… Гаврил. Как только светать начнет, иди обратно и вот где хочешь, но сыщи мне молока свежего. Хошь коровьего, хошь козьего, хоть овцу или кобылу дои, а молока добудь.

Перепуганный насмерть папаша только кивал головой – сейчас он был готов идти хоть за кровью девственницы, лишь бы не потерять сына.

Я растолок в бронзовой ступке пригоршню сушеных семян малины, добавил чуточку меда и малиновой же настойки. Все это чуть-чуть подогрел, попробовал сам и стал спаивать мальчишке. Да, температура у пацана была высокая. Поездка на волокуше через лес пользы не принесла, но хоть немного остудила.

Я протянул Гавриле деревянную плошку и сказал:

– Вели жене со двора полную плошку снега принести.

– Маланья! – тут же встрепенулся отец Алешки. – Делай, что Аред велит – неси снега, да побыстрей!

Когда заплаканная и перепуганная женщина выбежала за дверь, Гаврила пояснил:

– Не жена она мне, сестра моя. Жена как Алешку родила, так и забрали ее предки.

– Соболезную. Понятно тогда, что ты за сына так печешься. После смерти жены, небось, у себя в деревне тоже не на добром счету?

– Народ всякое говорил, да что их слушать. Если б не бабка Авдотья…

Женщина принесла снег, я набрал немного в лоскут из остатков хлопковой джинсы и положил мальчишке на лоб.

Холодный компресс менять приходилось часто. Примерно через час я повторил процедуру с толчеными семенами и медом, малиновой настойки на этот раз не пожалел, плеснул побольше. К утру температура совсем спала, и я, оставив Алешку на попечение тетки, стал готовить отвар пармелии. Лекарство было очень горькое, но его нельзя было чем-то разбавлять. Довольно сильный антибиотик, хотя на вид обыкновенный лишайник. Не раз проверенное средство, особенно в тех случаях, когда на современные антибиотики у человека была сильная аллергическая реакция.

К вечеру вернулся отец мальчика, совершенно вымотанный, еще более грязный и растрепанный, но с огромной крынкой молока.

Всего три дня понадобилось, чтобы мальчишка стал чувствовать себя намного лучше и кризис прошел. Маланья, сестра Гаврилы, немного освоилась и с моего разрешения прибрала в доме. Сам Гаврила был готов делать по дому все что угодно, лишь бы я продолжал выхаживать его сына. Отвар пармелии, ягоды можжевельника, заваренные в молоке, крепкий мясной бульон, гречневая каша на молоке – вот и все, что я мог предложить. Иммунитет у парня оказался крепким, так что поправлялся он быстро. За всю неделю, что эти люди гостили у меня, было как-то очень уютно и спокойно. Они уже не испытывали того первобытного страха перед неизвестностью, как в ту первую ночь, привыкли, узнали меня поближе. Маланья делала все по дому. Гаврил привез припасов: репы, пшена, трех кур и петуха, крынку сметаны, муки, масла. Я уж и забыл вкус таких продуктов.

Алешка оказался очень сообразительным и любопытным мальчишкой. Заставить его лежать на полатях, соблюдать постельный режим было совершенно невозможно. Он изучил все те безделушки, что успели накопиться в доме, с интересом рассматривал мои инструменты и приспособления. Спрашивал обо всем, о чем только мог. Благо что у меня хватило ума не пудрить ему мозги и не рассказывать о том, что земля на самом деле круглая, а звезды в небе – это не драгоценные камни и не дырки, а далекие галактики и планеты, такие же солнца, какое встает каждый день над этой дикой землей. Забавно, но все трое ни разу не спросили, что за каракули и рисунки «украшают» мое жилище, сочтя, видимо, это необходимой атрибутикой Ареда-злыдня.

Они уехали на восьмой день. Долго раскланивались, не находя слов благодарности. В доме без них стало пусто и уныло. Вроде малознакомые люди, а все равно хоть какое-то, но общество. В их присутствии не было этой смертной тоски, что сжигала изнутри, как кислота. Люди, рискнувшие пойти поперек слухов, недоброй молвы, отдать в лапы «злыдню» свое единственное чадо. Я радовался, что смог помочь этому человеку. Мне нужно было изменить существующее мнение о себе, перебить, исправить. Не могло больше продолжаться так, что меня принимают за злого Ареда. Но это будет очень непросто. Дурную славу заработать несложно, куда сложней потом обелить себя, реабилитировать.

Столько месяцев я уже прожил здесь, столько событий пережил, столько нового узнал, а все равно не смог до конца разобраться в мелочах. И вроде выгляжу теперь так же, как все. Такой же обросший, бородатый, косматый. И одежду хоть и сделал по собственному усмотрению, но из тех материалов, что здесь приняты. Только собственный, по здешним меркам, огромный рост уменьшить я никак не в силах, но это вовсе не повод, чтобы считать меня чужаком, изгоем и позволять себе прилюдно бросать мне под ноги волчьи шкуры, обвиняя бог знает в чем, проклиная самыми последними словами.

В этом неизведанном для современного человека мире я только одним своим присутствием нарушаю устои. Уродись обычный крестьянин такого же роста и физической силы, как я, то это не изменило бы к нему отношения. А я был иной, чужой. Все во мне было не так – и манеры, и речь, и мысли, и поступки. Гаврила, даже поковки мои разглядывая, все дивился, говорил, что ничего подобного раньше не видел. Разумеется, не видел. Как раз перед его приходом я закончил работать над мечом. Отличный меч, из очень удачной стали, легкий, проворный, великолепно сбалансированный, с очень удобной рукояткой и перекрестьем. Я не поленился и нанес на широкую часть лезвия сложную орнаментальную гравировку, золотую насечку. Всем клинок удался, вот только появился лет на четыреста раньше положенного ему срока, как и я сам, свалившийся с неба в мир прародителей неблагодарный потомок.

Запасы очень быстро кончались. Заканчивались продукты: крупы, мед, травы, которые я заваривал вместо чая. Заканчивались также железо и уголь. На все не хватало ни сил, ни времени.

Зато по дому разгуливал с деловым видом роскошный петух, привезенный Гаврилой. Рука не поднималась его зарезать. Гаврил порывался открутить ему башку в тот же день, когда принес, но я не дал. Даже когда съели куриц, петух был неприкасаем. Один взгляд на него вселял в меня необъяснимый оптимизм. Даже его бодрые вопли по утрам и вечерам не раздражали, а скорее умиротворяли.

Я не забывал и о той странной вещице, таинственном камертоне, который выбросил меня в это время. Пытался разгадать символы, начертанные на нем, ставил в мастерской то ближе к наковальне, то дальше. Пытался вспомнить, на каком расстоянии от горна находился верстак в моей прежней кузнице. Но все тщетно. Чертов камертон совершенно не реагировал на любые манипуляции. Самые неутешительные прогнозы и опасения подтверждались на практике. Прибор, или что бы это ни было, не «фурычил».

Последняя уловка, которую я еще не пробовал применить, это удар молнии. Почему-то мне казалось, что молния должна заставить чертову железяку хоть как-то отозваться. Вся проблема заключалась в том, что в апреле гроз и молний не бывает. Но подготовиться к этому событию было нужно. Из последнего низкосортного железа, оставшегося у меня, я вытянул длинную проволоку и закрепил ее на высокой сосне, что росла прямо возле мастерской. Такой громоотвод должен был обеспечить достаточное количество энергии для таинственной «машины времени», чтобы та наконец заработала! Если уж и этой энергии будет недостаточно, я даже не могу себе представить, как еще изгаляться над этой закорючкой. Откровенная самодеятельность, сплошные импровизации. Но умней ничего придумать не получалось.


У меня уже было произведено больше сотни наименований всевозможных изделий. Все отменного качества, начиная от двух хорошо выполненных арбалетов с комплектом стрел и заканчивая самой простой крестьянской утварью – косами, серпами, топорами, вилами, подковами. Я мог предложить любому торговцу как ювелирные изделия, так и дорогое, на мой взгляд, оружие. Некоторые сделал по памяти, по образу тех видов вооружения, что использовались местными, другие также по памяти, но совершенно необычные, новые. Вот только торговцы в мой лес гурьбой не ломились.

Лед на реке уже сошел. Я почти забросил работу в мастерской, больше бродил по лесу, собирал свежие березовые почки, первый березовый сок. Из-под снега уже пробивались цветы, листья мать-и-мачехи, одуванчики, ландыши. Все эти травы и дары леса потом мне здорово пригодятся. Я собирал с запасом, корзинами, мешками. Расчистил старый сеновал и все травы сушил именно там, на тонких веревках и на рамках. Благодаря энциклопедии, заготавливал также смолы, некоторые минералы, нашел огромные камни, которые почти неделю стаскивал ближе к мастерской, надеясь потом использовать в качестве противовесов для более мощных мехов. Также требовалось вытесать жернова для маленькой мельницы. Тратить железо на это не хотелось. Хорошо потрудился и закончил составление карты местности, не очень точной, но хотя бы наглядной. Некий объемный макет, выполненный из глины и подручных материалов. Отметил на этом макете нужные места, поляны, вырубки, особо старые деревья, овражки и болотца. Взял пробы почв в разных частях берега вокруг мастерской, прикидывая на глаз, откуда удобней будет таскать руду для изготовления крицы. На поверку мест было не много, но одно, так сказать, месторождение обещало приличный навар.

Не удивительно, что даже между соседями часто возникали споры, порой кровопролитные и безжалостные. Здесь сильны были еще прежние языческие обряды и традиции, не позволявшие бездумно, варварски использовать все, что только понадобится. Общинники в лесу даже дерево рубили, совершая сложные и длительные обряды. Все в их мире было одушевлено – камни, и деревья, болота и холмы, реки и озера. Все имело собственных хозяев, духов-хранителей. Разумеется, мой урбанистический подход был им чужд. Я не спрашивал разрешения, если мне требовалось свалить дерево, утащить камень. Они не позволяли себе трогать дерево, над которым свершили обряд, срубили, и оно по каким-то причинам зависло в кронах соседних деревьев, так и не упав на землю. Такое дерево считалось неприкосновенным. Местные считали, что хозяева леса его просто не отдают, или обряд был совершен с недостаточным почтением. При такой общей неспешности и обрядовости мои действия казались дикими, суетливыми, бесцеремонными. Я по натуре спринтер, если уж берусь за какое-то дело, то стараюсь приложить максимум усилий для того, чтобы как можно быстрей его завершить. Растягивать надолго не могу, иначе, пусть даже после короткой передышки, теряю всяческий интерес и потом нескоро возьмусь за прерванную работу.


предыдущая глава | Хромой странник | cледующая глава