home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



3

Вот уже два месяца, как я живу в прошлом. Нет, не так: я живу прошлым, тем, что было у меня до этого абсурдного настоящего. По всей видимости, в первые дни появления здесь я просто пребывал в состоянии шока – терялся в собственных воспоминаниях, путал прошлую жизнь и жизнь, а вернее сказать, существование сегодняшнее. Пребывая словно в летаргическом сне, в каком-то забвении, я проводил время в домике Петра, на болотах, теряя счет дням.

Сам для себя я назвал это время вынужденным карантином. Я привыкал делать простую повседневную работу. Собирал дрова, чистил и ремонтировал дом, ходил с Петром на охоту, учился понимать его речь. Чувствовал себя как беспомощный ребенок, оставленный на попечение терпеливого, но сурового, совершенно постороннего человека. Сам он не знал, как ко мне относиться, но то, что я ему интересен, было несомненно. Петр удивлялся тому, что я не знаю элементарных вещей, примитивных бытовых хитростей, но еще больше поражался моим странным, незнакомым навыкам.

Мы уже хорошо ладили, худо-бедно нашли общий язык и довольно уверенно понимали друг друга. Наконец настал момент, когда мои старания в изучении языка плодотворно сказались на нашем общении. Петр был очень рад, что нашел себе партнера и собеседника, помощника в охоте. Я тоже привыкал и радовался счастливому случаю, что позволил нам встретиться. Не встреть я Петра или он меня, не знаю, как сложилась бы дальнейшая судьба.

По ночам уже случались заморозки, дожди превратили дороги и тропинки в непролазное месиво, весь окрестный лес просто хлюпал под ногами. На охоту мы не выходили уже неделю. Петр сказал, что нужно подождать, пока у зверя кончится линька. Я не терял времени даром и, не имея пока возможности построить собственную кузницу, решил ограничиться гончарной мастерской. Дело в том, что и с этим ремеслом я был немного знаком. Когда впервые взял в аренду старый цех на заводе, чтобы чуточку облегчить бремя арендной платы, мы разделили расходы с одним весьма экстравагантным художником. Он занимал всего лишь крохотный уголок в большом цеху и целыми днями работал с глиной, превращая ее в разнообразную керамику. У него был гончарный круг, сушильный шкаф и большая угольная печь. Бывало, что он просил меня сделать какой-либо инструмент, и всегда с удовольствием рассказывал об особенностях работы с глиной, ничего не скрывая, чем грешат многие «профи». Видимо, искренность нашего общения объяснялась тем, что мы принадлежали к разным ремесленным цехам. Мы проработали вместе почти год, потом он свернул свое крохотное производство и куда-то исчез. За то время, что мы были знакомы, я успел нахвататься верхов и потому смело взялся за строительство подобной печи в доме у Петра, уверенный в том, что все у меня получится, тем более что его очага грядущей зимой будет явно недостаточно. Не без промашек, но задуманное получалось. Я успел приготовить до холодов большую угольную яму, куда целыми днями таскал дрова для выжигания и переделки в уголь. Решил, что раз не могу сделать кузницу, так займусь гончарным делом, но не позволю себе сидеть на чужой шее. Петр, глядя на мою возню и устроенный бардак, сердито сопел, относясь к этой затее весьма скептически, однако не мешал.

Как-то утром, весь задеревеневший после долгого сна, я буквально выкарабкался из дома на поляну, чувствуя, что надо менять режим. Решил размяться, погонять кровь. После легкой разминки стал повторять приемы, выпады, те, что еще помнил после училища. Петр долго наблюдал за моими действиями, сидя неподалеку на пне, затем шмыгнул в дом и вернулся уже вооруженный двумя мечами. Первой моей мыслью было то, что он предложит мне спарринг, учебный бой. Но нет, Петр взял оба меча за рукояти и тоже стал разминаться, скинув рубашку. Управлялся он с двумя клинками довольно проворно и сноровисто. Сразу становилось ясно, что неспроста он проделал такой долгий семилетний путь из Киева. Были на то причины, и притом весьма веские. Я с интересом наблюдал, отмечал какие-то хитрые финты и выпады, особенности наносимых ударов, и понял, что мастерство моего товарища совсем не любительское, а весьма профессиональное. В какой-то момент он без всякого предупреждения бросился в атаку. Я еле успел отпрянуть от стальных лезвий, чуть не споткнувшись об пень. Петр напирал очень грамотно и не давал возможности приблизиться. Мечи были настоящие, заточенные как надо, и по всему было видно, что поблажек он мне давать не собирался. Петр не тратил сил, был сосредоточен и напорист. Позже я понял: если бы он молотил клинками, как лопастями мельницы, он бы быстро вымотался. Но лишних движений Петр почти не делал, обходился лишь теми, что были необходимы для упреждения моей предполагаемой атаки.

Естественно, учитывая мой рост и габариты, удара ноги с разворота он ожидать не мог. Просто слишком неравные весовые категории. Я, разумеется, в своей опрометчивой атаке рисковал угодить пяткой на острие, но не угодил. Клинки звякнули, складываясь вместе от удара, Петр стал заваливаться на бок, а я уже занес кулак над его горлом и остановил удар, только обозначив прямое попадание в кадык.

Я давно не тренировался, так что прием вышел не очень гладко. У меня вновь появился азарт, знакомый кураж, когда хочется смять сопротивление спарринг-партнера, крушить, взламывая мощными боковыми ударами оборону, чтобы потом выстрелить прямым в подбородок, швыряя противника на пол. Пусть подзабылись некоторые приемы, я быстро их восстановлю, главное – регулярные тренировки, тело само вспомнит. Тем более есть напарник.

Петр оказался «крепким орешком» и поражение перенес стойко. Дальше в ход пошли приемы посложней и с гораздо меньшим риском для собственных частей тела. Меч – оружие рубящее, весьма громоздкое. Эту особенность славянского оружия я знал и прежде. У него очень узкая рукоять, и потому маневр в некоторых приемах ограничен, но есть и положительные моменты в пользу нападающего. Такие клинки очень непросто выбить из рук, они держатся как влитые. Потому в ход пошли подсечки, обманные маневры, приемы из айкидо и джиу-джитсу. Всякий раз, когда я бил ногами, мой партнер очень терялся, нарушая выстроенное равновесие. Некоторые приемы и вовсе повергли Петра в панику: он просто не успевал сообразить, что с ним произошло, как тут же оказывался безоружным или «убитым».

– Ты здоров как бык, а ногами сучишь, что петух на дворе, – раздраженно воскликнул Петр, откладывая оружие на кочку, а отдышавшись и успокоившись, заговорил уже спокойнее: – Ладный бой, нахлестал затрещин. А я у боярина Игоря Игнатьевича, старшего дружинника и его десятников поучал. А что, и с мечом так же ловко совладаешь?

– Я кузнец, Петр, а не воин. Мое дело – ковать, а рубить – другое ремесло.

– Да уж! Кузнец! Что молотом стук – так гривен сто штук! Что ж ты тогда от кузла свого в Эрсян гати пожаловал? Тут лихо бродит.

– Там, откуда я родом, лиха не меньше.

Петр ухмыльнулся, убрал оружие.

– Нать шабалы тебе скидавать. Всю твою варягскую одежу рыть да в болоте стопить.

– А что не так в моей одежде?

– Приметная шибко. Тебя и так всяк за версту углядит. От Силатной до Коновальной ужо слух пошел, дескать, вышел с раменья хромой великан, что медведь, ростом в сажень. А как до Ингвара двора слух дойдет, так и вопрошать станут всяк, кто таков, чьих будешь?

– Что? Прописку спросят? Или в армию загребут?

Петр не понял моего шутливого вопроса, и потому только отмахнулся, собирая у крыльца разбросанные вещи.

– Нельзя тебе пока в Рязань идти. Отсидись тутова, а я гляну, что да как. Вон, меси свою глину да делай что душе угодно.

Правду сказать, мне и самому никуда не хотелось идти. Это как затянувшаяся депрессия. В голове ни одной разумной мысли, кроме жгучего желания вернуться домой. Я не вписывался в окружающий мир, никак не хотел смириться с произошедшими событиями. Бесился и мрачнел от невозможности что-то изменить. Хоть и думал прежде, что достаточно устойчив к стрессам, но подобной ситуации, разумеется, предположить не мог.

Петр незаметно слинял. Делал он это мастерски. Казалось, вот еще секунду назад маячил возле меня и… исчез. Не знаю, как надолго. До этого он уходил всего дважды и пропадал на весь день.

Мне нужно было отвлечься. Делать бестолковую работу, чем-то себя занять, иначе свихнусь в этой глуши. Все-таки навыки, полученные в керамической мастерской, стали серьезным подспорьем. Печь для обжига вышла вполне сносная, почти с первой попытки хорошо разгорелась. Когда я выводил длинный дымоход, мне пришлось разобрать часть земляной крыши. Выработалось даже некое расписание. Рано утром, как только светало, я легкой трусцой отправлялся в лес заготавливать дрова. Это и разминка и пробежка одновременно. Ну а возня с дровами давала такую физическую нагрузку, что домой уже добирался на «полусогнутых». К концу третьего месяца за домом накопилось столько сухих и нарубленных дров, что без проблем можно было топить всю зиму, не жалея, и для гончарного дела должно было хватить с лихвой. С моего тела сошел лишний жирок, и рельефно обозначились мышцы. Интуитивно загружая себя тяжелой работой, я избежал мучительной хандры и уныния. Вот только кувшины да кружки в первой партии растрескались и лопнули. Я долго не мог понять, почему это происходит, но когда разобрался, то опять занялся строительством. Пришлось соорудить нечто наподобие сушильного шкафа. Дело в том, что прежде чем затолкать любую лепнину в печь, ее надо тщательно и правильно высушить. Я внимательно штудировал справочник, выискивая возможные подсказки, получая при этом неожиданное удовольствие от самого процесса чтения. Ведь книга – из того времени! И буковки на бумаге… ну, в общем, своеобразная медитация, релаксация, короче – кайф!

Что касается подсказок, то их было много, но далеко не все были применимы. Приходилось обходиться тем, что есть. Худо ли, бедно, но постепенно предметы получались желаемой формы. Методом проб и ошибок наработалась примитивная технология, но, к сожалению, от объемов моей бурной деятельности и тупого упорства в хижине почти не осталось свободного места. Мы с Петром ютились на настиле у печи. Гостеприимный хозяин, как ни странно, радовался такому моему увлечению. Теперь, после всех моих переделок и новшеств, дом не нужно было отапливать очагом, который уже к утру выстывал. Последний месяц осени был не просто холодным, но, я бы даже сказал, суровым. Снега еще не было, но были ледяные дожди, ночные заморозки, а огромная каменная печь посреди единственной комнаты, хорошо протопленная, за ночь отдавала достаточно тепла, чтобы мы к утру не загнулись.

Несколько раз Петр предлагал мне отправиться с ним на охоту, но я отказывался, вспоминая наш первый выход за добычей. Всю дорогу мой напарник только и делал, что цыкал на меня, недовольный тем, как громко я хожу, пугая зверье. Один, без моей помощи, он справлялся с этой задачей намного лучше. После очередного визита в город Петр принес мне новую одежду. Разумеется, она была мне мала, дня три ушло на то, чтобы ее перешить. Теперь у меня тоже было льняное белье, войлочные штаны, на которые я нашил кожаные накладки, рубаха с запашным воротом и огромный тулуп. Под тулуп я себе сделал войлочный колпак, как у казаков, с длинными лентами, что наматываются на шею, как шарф. Один знакомый мне как-то подарил такой на день рождения, он назывался башлык. Очень удобная вещь, между прочим, я с тех пор все зимы подряд в нем и ходил.

За три месяца у меня отросли борода и усы. Волосы я, как мог, обрезал, и это была отнюдь не модельная стрижка. Попросил помочь Петра, так этот гад, недолго думая, водрузил мне на голову одно из моих гончарных изделий и ловко срезал все, что осталось торчать из-под горшка. Визажист хренов!

От моих гончарных творений уже некуда было деться. Весь дом, часть завалинки и все свободное пространство во дворе были просто заставлены штабелями вполне сносной посуды. Мне уже становилось скучно, и я понял, что тихонько дичаю без многолюдного человеческого общества. Уговорить Петра пройтись со мной до города было нетрудно. Правду сказать, момент был очень волнующий. И боязно, и любопытно. Зная о моем печальном опыте первого общения с местным населением, Петр посчитал своим долгом провести короткий инструктаж. Понимать его мне было теперь совсем просто, и я даже не напрягался, автоматически вычленяя из его речи теперь уже знакомые слова.

Инструкции были простые – не болтай, не делай, не вмешивайся, не хами, не груби, не нарывайся и уж упаси бог лезть в драку. Все то же самое я бы делал в любом другом незнакомом городе, даже в своем времени.

С огромным мешком своих поделок я прошел «след в след» за Петром через болото, миновал лес и вышел к реке. Тут, у отмели, мы и остановились. Ждали примерно до обеда, пока не увидели, как по реке, вниз по течению, идет довольно большая лодка. В лодке были два мужика и мальчишка лет семи. Нас, хоть и за плату, не очень охотно брали в попутчики, но, поддавшись на уговоры Петра, все же согласились. Мальчишка и мужики всю дорогу не сводили с меня глаз. Задавать вопросы не решались, вели себя довольно настороженно, но дружелюбно. С радостью согласились уступить мне место, когда я предложил свои услуги в качестве гребца. Мне только забава и разминка, а лодке хороший ход, да такой резвый, что даже волна пошла от носа. Река извивалась, огибала островки и отмели, в узких местах норовила прижать к берегу, да так сильно, что приходилось выравнивать, выгребая одним веслом.

Наконец я увидел Рязань. Черт меня дери, если я мог себе представить такое зрелище. Город был огромен! Это не тот Переславль-Рязанский, в котором я жил в начале двадцать первого века, это еще та, старая Рязань, что была столицей княжества до нашествия монголов.

Город был великолепен и издали выглядел очень внушительно. Никогда бы не подумал, что огромное скопление деревянных построек может так неплохо смотреться. Вблизи же все оказалось не так идеально. Первое, что стало весьма неприятным сюрпризом, это жуткая грязь. И не просто раскисшие дороги, а какое-то месиво под ногами. От пристани на возвышенность к городской стене приходилось идти очень осторожно. Два раза я чуть не свалился и поэтому попросил Петра сбавить шаг. За городскими стенами, куда нас без всяких препятствий пустили через главные ворота, меня ждал еще больший сюрприз. Город напоминал помойку! Мало того, что грязные улицы и стены домов, так еще и живность. Собаки, коровы, лошади, свиньи, овцы и – о боже! – верблюды. Вот уж этих экзотических животных я не чаял здесь увидеть. Разумеется, «корабли пустыни» в эти края занесло не иначе как по воле караванщиков, но горожане к диковинным тварям относились спокойно. Общее впечатление от всего города-крепости было унылым. Улицы чем-то напоминали лабиринт, глухой, темный. Ни одного окна, высокие стены и заборы, мостки, настилы, утопшие в грязи и лужах, какие-то нелепые надстройки. В пасмурный дождливый день с каждым шагом все больше крепло желание сбежать обратно в хижину на болоте. Но я не собирался отсиживаться в лесной глуши, прячась от действительности, в которую совершенно не хотел верить. Если предстоит хотя бы попробовать запустить таинственный камертон, то необходимо наладить контакт с местным населением. Петр, конечно, помог освоиться, но он сам отшельник, да и не может всего знать. Я до сих пор не могу получить ответ на простой, казалось бы, вопрос – какой сейчас год. Понимаю, что такая информация мало чем сможет помочь, но все же даст возможность не чувствовать себя затерянным во времени, знать бы хотя бы, какой век я «осчастливил» своим появлением.

Мы как раз вышли к торговой улице, отдаленно напоминающей площадь, – просто ряд домов с длинными козырьками навесов. Под навесами горели костры и очаги. Вдоль всей улицы расположились торговцы. Торговали в основном домашней утварью и едой. Еще по дороге сюда мы с Петром договорились, что все торговые дела будет вести он. Так он сейчас и делал. Мы подошли к лавке, которую я бы в современном мире назвал хозяйственной. Здесь было все что угодно. Я с удивлением для себя узнал, что, оказывается, наши предки тоже весьма успешно использовали в быту нормальные ложки и ножи, серебряную посуду и весьма качественные, хоть и завезенные, фарфор и стекло. Моя убогая лепнина на фоне некоторых товаров смотрелась очень скромно. Но после недолгой беседы с Петром торговец с удовольствием взял весь мешок оптом за полгривны. Я понятия не имел, много это или мало, просто доверился моему товарищу, который с азартом вел торг. Лавочник одобрительно качал головой, выслушивая аргументы, не забывая при этом проверять все мои творения на звук, постукивая по ним костяшками пальцев. Казалось, что сам процесс расхваливания не ахти какого товара доставлял обоим удовольствие. Уже было ясно, что договоренность достигнута, но ритуал соблюдался неукоснительно. Было и швыряние головных уборов на землю, а также целование нательных крестов и неоднократное хватание друг друга за рукава. Наконец ударили по рукам. Когда сделка была завершена и мы отошли дальше по улице, я спросил:

– И как он только согласился на эту сделку? Товар вышел, надо сказать, не высшего класса.

В ответ на это Петр лишь весело улыбнулся, прикинув на ладони вес полученного куска серебра.

– Ежели только дорогим товаром похваляться, то и проку нет. Люд кажный день спрашивает что проще, ложку к столу, ставецу к обеду.

Я его понял. Действительно не каждый день человек идет на рынок, чтобы купить дорогую чашку или серебро. В ходу товар повседневный, недорогой. Это же город. Как бы там ни было, в нем уже формируется класс городских жителей, которым проще купить необходимую вещь, чем браться за ее изготовление, как крестьянам, например. Вот и получается разделение обязанностей. Здесь все это не так заметно, но позже станет серьезной проблемой. В городе живут ремесленники, чиновники, знать, военные, торговцы. Они содержат город как крепость и как торговый и культурный центр. Крестьяне стекаются из окрестных деревень на торг или когда война, как ополченцы под защиту и на защиту высоких стен.

Я так увлеченно и с интересом разглядывал такую непривычную и чуждую жизнь, и в голове просто не укладывалось, что все эти люди, степенно проходящие сейчас мимо, – это мои далекие предки, а я их очень далекий потомок. Не было уже того шокового состояния, той безысходности, в которой я пребывал в первые дни. Я уже довольно внятно понимал речь прохожих, с интересом слушал то, о чем они говорят. Разговоры все больше касались быта и домашних забот, обсуждались какие-то сплетни да мелкие городские события. На меня люди внимание обращали, с интересом разглядывали, как заморскую диковинку. И вроде уже оделся подобающе и бородой оброс, а все одно – пялятся, действительно, как на циркового уродца. Да, по здешним меркам я вышел и ростом, и статью. Местное население было удивительно малорослым. Даже самые высокие люди в городе едва доходили мне до плеча. Правду сказать, такое заметное отличие мне бы польстило, будь я в отпуске за границей или еще где в своем веке, но сейчас быть белой вороной мне хотелось меньше всего. Я привлекал много лишнего и ненужного внимания.

Петр как раз отлучился пристроить свои шкурки, которые приносил из леса домой чуть ли ни каждый день и подолгу возился, выделывая их. Я остался сидеть у колодца.

Стыдно признаться, но я совершенно не знал истории своего народа. Нет, не так категорично, в голове были какие-то основные, заметные даты и персонажи. Но все это из поздней истории, причем официальной, сильно редактированной и весьма спорной. Помню шумные споры на телевидении и в прессе по поводу того или иного исторического события. То даты не те, то вымысла больше, чем правды, то и вовсе такая брехня, что диву даешься, как все это можно изучать без ущерба для психического здоровья.

На окружающий меня мир, город я смотрел не иначе как на параллельную вселенную. В голове не укладывалась даже возможность того, что я в далеком прошлом собственной страны. Это другая земля, это параллельная реальность, но только не наша история. Эйнштейн предполагал что-то подобное, как мне кажется, если только это не выдумки фантастов, сам-то я его труды не читал, не считал необходимым. А ведь фантасты-выдумщики не раз и не два моделировали подобные ситуации! «Янки при дворе короля Артура» – чуть ли не классическое произведение. В моем случае все совсем запутанно. Я Артур, и вовсе не король, и ни к чьему двору я не собирался. Наверное, с научной точки зрения мое положение просто уникальное. Вся проблема в том, что я не ученый. И мне совсем не хочется тупо выживать в этом чуждом мире, я хочу просто жить в своем времени, и желательно не сильно напрягаясь.

Таинственный прибор закинул меня в это место – случайность или предопределение? Может быть, это моя судьба? Если уж я в двадцать первом веке выбрал себе архаичное и почти забытое ремесло, то, наверное, некая предопределенность была. Философия, допущения – все это не моя стезя. Задача номер раз – выжить. Задача номер два – вернуться домой. И в том и в другом случае можно не считаться с методами. Моего согласия никто не спрашивал, вышвыривая сюда, словно нашкодившего кота из теплого и уютного дома. Может быть, я действительно в чем-то повинен и наказан, но тогда зачитайте материалы следствия и огласите приговор. Хотя приговор ясен, а обжаловать некому. Ну тогда, «господа хорошие», или как вас там, держитесь! Я-то человек по натуре мирный, но мой бронепоезд… Все, решено! Действую немедленно и жестко! Хватит тупо следовать обстоятельствам! Пора обстоятельства перековывать в свою пользу. Карантин закончен. Первым делом надо найти в городе мастерскую! Уверен, что это будет нормальная кузница, а не тот убогий навес, что я видел в деревне.

Подумав об этом, я тут же встал с места и отправился дальше по торговой улице, внимательно оглядываясь по сторонам. Первый же прохожий сразу понял то, о чем я его спрашиваю, и уверенно указал на высокий двухэтажный дом у городской стены.

Да, это была солидная мастерская, хоть и без современного оборудования, но даже лучше моей. Огромный двор, огороженный забором, угольная яма, да такая огромная, что в нее без проблем поместится «камаз» с прицепом. Штабели дров, уголь под навесом. Привычный и приятный уху звон. Мимо мастерской не пройдешь даже с закрытыми глазами. Жар от пылающих горнов, тяжелые выдохи мехов, запах раскаленного железа – такое ни с чем не спутаешь.

Несмотря на то, что погода стояла прохладная и дождливая, ворота мастерской были раскрыты настежь. В кузнице оказалось полно народу, и притом не только сами мастера и молотобойцы. Были тут и двое вооруженных людей в красивых, дорогих меховых шапках, и полный человек с длиннющей бородой в дорогой шубе до пят, и молодая женщина в цветном платке и коротком приталенном тулупе с длинными рукавами. Человек в дорогой шубе держал в руках плетку, а лицо его раскраснелось от натуги.

Кузнец стоял на коленях перед наковальней, положив на нее обе руки. Человек в шубе с остервенением бил мастера по рукам плетью. Двое вооруженных людей только придерживали кузнеца за плечи, а молодая женщина отвернулась, прикрыв лицо широким рукавом, свисающим чуть ли не до колен.

В голове у меня что-то переклинило, плечи передернуло от накатившей ярости. Не знаю, что это было, приступ праведного гнева, чувство солидарности или просто врожденное стремление к справедливости, но я решительно вошел в мастерскую и громко кашлянул, привлекая общее внимание.

– Это что же ты, мил человек, тут вытворяешь?! – гаркнул я, выпрямляясь в полный рост. – Ты почто мастера калечишь? Зверюга!

На мгновение в мастерской стало тихо. Но уже в следующую секунду вооруженные охранники оставили мастера и быстро направились ко мне. Хорошо, что не вздумали потянуться к оружию, не то я бы сразу полез в драку, забыв про все наставления Петра. Охранники богача прошли чуть вперед и, как опытные телохранители, закрыли собой хозяина.

– А ты кто таков, смерд, чтоб боярину указывать?! Вон пошел! Взашей! – велел боярин своей охране, но те явно не торопились выполнить приказ.

Не знаю, что их остановило, мой яростный взгляд или явное физическое превосходство, но охранники не двигались с места.

– Мое имя Артур. И этот кузнец мой друг.

– Ну, коли так, – ухмыльнулся боярин, – может, тогда ты заплатишь за него десять гривен. За то железо, что он пожег.

– Платить я не стану, а вот тебе и людям твоим зубы повыбью. Что скажешь? Стоят твои зубы десять гривен?

– Да тебя, наглеца, в подвалах сгноят, крысам скормят! Иван да Микула свистнут, тут дюжина ратников сбежится, тебя, невежу, поучить!

– Эх, тоже мне соловьи-разбойники! Я им свистящие зубы-то как раз и вышибу. А мастера калечить все одно не дам!

– Ах ты лихо стоеросовое! Плетей захотел!

Лицо боярина покрылось красными пятнами, глаза вытаращились от гнева и напряжения, плечи тряслись.

Я скинул капюшон башлыка и подошел ближе.

– Я как посмотрю, плетьми пороть ты большой спец. А то, что мастера портишь, тебе в голову не приходило? Или у тебя этих мастеров что навоза в стойле? Железо не дрова, само по себе гореть не будет. Видать, грязная твоя крица, если даже мастер с ней не совладал!

– Если б крица! – возмутился боярин, явно усмиряя пыл. – А то чистое железо, по три гривны серебра за пуд!

– А ну, покажи, что за железо такое, что мастер за него побои терпит!

Один из охранников положил на наковальню возле изувеченных рук мастера стальную болванку размером чуть больше сигаретной пачки. Один край был явно пережжен, вспенился и обгорел. Маловероятно, что кузнец не знал, как работать с подобным железом – видимо, просто не мог предположить такое огромное количество углерода или вредной примеси, когда сталь в горне вспыхивает даже при сравнительно невысоких температурах. Железка была уже холодной, и я смело взял ее в руки. Навскидку – тяжелое, хорошее железо. Попадись мне такая заготовка в моей мастерской, наверняка бы сделал из нее чего-нибудь путное. И цвет самого металла, и слой мелкозернистой окалины говорил только о том, что сталь вполне приличная. И виной возгоранию – не сера, как это обычно бывает в некачественных, дешевых сплавах, а что-то иное. Магний? Марганец? Фосфор?

Взяв без разрешения с верстака молоток мастера, я пару раз довольно сильно стукнул по холодной железке. От этих ударов брусок раскололся на три неровных куска.

– И где ж ты, боярин, взял это, с позволения сказать, железо?! Это чугун, друг мой! И до нормальной стали ему еще очень далеко!

– Хочешь сказать, что обманул меня купец-гирканин?

– А он и сам мог не знать. Это не литейный чугун, а кричной, а такой может один на сотню попасться. Тут и железо есть, и чугун, его бы потомить, да только мастер-то тут причем? Ты невесть откуда взял эту грязную железяку, а теперь кузнеца винишь. Вот купца того и лови теперь. А кузнец невиновен.

Охрана боярина немного расслабилась, молодая женщина теперь с интересом разглядывала меня, а сам боярин, похоже, успокоился.

– Сможешь совладать с этим железом – прощу мастера.

Вот просто подмывало меня в этот момент как следует поторговаться, но уж очень я соскучился по любимой работе, поэтому только ухмыльнулся и, положив куски «плохой» стали на тлеющие угли горна, лишь знаком показал подмастерью у мехов, чтобы начал раздувать огонь, а сам оторвал от нижней кромки своей рубашки длинный лоскут, разорвал на две части и стал обматывать руки мастера, с которым даже не был знаком.

– Неужто тебе, боярину, удовольствие доставляет людей калечить, или думаешь, что с трепки этой прок будет? За свою же глупость обидел человека!

– А ты откуда будешь сам, заступничек?

– С раменья вышел!

От этих слов молодая женщина только засмеялась и отошла чуть дальше от горна. И сам боярин, и его свита, похоже, не собирались уходить, пока я не смогу им доказать, что железо хорошее и что мастер его не только не испортил, а напротив, лучше сделал. Они сели на лавку возле большой бочки и стали смотреть за тем, как я готовлюсь к работе. Подмастерья оттащили кузнеца в противоположный угол, помогая замотать покалеченные руки. И сам кузнец, и его помощники смотрели на меня с нескрываемым интересом.

Под горном валялась проржавевшая старая жиковина, часть воротных петель. Этого куска было вполне достаточно, чтобы смешать его с недоделанным «заморским» чугуном и превратить в приличную слоеную сталь.

То и дело поглядывая в пламя горна, к наковальне стали подходить молотобойцы, держа наготове небольшие кувалды. Их было трое, дюжие коренастые молодцы, судя по всему, вышколенные своим мастером как следует. Я умел работать с молотобойцами. Если команда была слаженная и знала дело, то порой получалось лучше, чем даже с помощью пневматического молота.

– Готовсь! – Я вынул клещами из горна кусок железа с наложенными поверх осколками, тут же загнул и сделал как бы конверт из железа с начинкой внутри. – Бей!

Маленьким молотком я только указывал молотобойцам, куда бить и с какой силой. Удивительно, но за столько лет технология ручной ковки не изменилась. В двадцать первом веке я пользовался теми же самыми командами и приемами. Подмастерья понимали меня с полуслова, с полужеста. Мальчишка, тот, что возился с руками мастера, сбегал еще за углем и подсыпал сбоку от горна, давая мне самому возможность регулировать количество топлива. В мое время работать на древесном угле считалось чуть ли не роскошью, а здесь другого топлива просто не было. Чтобы не студить горн, пришлось закрыть ворота. В мастерской стало жарко. Я скинул тулуп и рубашку, увлеченный таким любимым и знакомым делом. Уже не чувствуя времени, не чувствуя усталости, колотил по железу с каким-то рьяным остервенением. За все это время ни боярин, ни его охрана, ни его спутница не произнесли ни слова. Они с интересом наблюдали за моими движениями, раскрыв рты. Боярыня сняла полушубок, чуть ослабила узел платка.

Часа через полтора я понял, что заготовка под молотком стала тугой и уже с трудом тянется. Это был очень хороший признак, означающий только то, что пакет готов. В результате получилась неплохая дамасская сталь примерно в тридцать слоев. Взглянув на оружие охранников боярина, я понял, что сделать нужно что-то похожее. По виду это были обычные славянские мечи, о которых я знал и умел их делать, но какие-то очень мелкие, словно бы на них железа пожалели. И молотобойцы, и мальчишка подмастерье, да и я сам уже были в поту, взмыленные, как лошади на скачках, но останавливаться не спешили.

Даже искалеченный мастер с интересом наблюдал за тем, какие странные, наверное, с его точки зрения манипуляции я проделываю над этой железякой. Мальчишка принес еще глины и залил водой в небольшой деревянной кадке, как я и попросил. Эту глину, разведенную до состояния эмульсии, я использовал будто обмазку, предохраняющую сталь от выгорания. На последнем, завершающем этапе она понадобится мне для закалки.

Я смешал часть пепла и окалины с угольной пылью и густо покрыл весь будущий клинок, оставив только кромку. Это была японская технология. Разумеется, японцы в своем деле были куда более обстоятельными, но даже в моем спешном исполнении такая технология должна сработать. Кромка меча была только намечена, еще не точеная. Рукоятку я не стал выковывать, просто оставил с запасом, чтобы мастер потом завершил работу. Сейчас не это было главное.

Вынув клинок из бочки с водой, я отбил всю глину, проверил на предмет деформации плоскость лезвия и с удовольствием деранул кромку куском камня, проверяя на прочность острие.

– Ну что, боярин? Сколько гривен дашь за этот меч?

– Ну ты и алыра! Сижу, дивлюсь – все, что скоморошьи пляски. От каких ведунов только набрался удали такой?!

– А ну, вынимай меч, – обратился я к одному из охранников.

Наверное, только в этот момент и сам боярин, и его охрана сообразили, что все это время позволяли мне делать боевое оружие. Одного взгляда на пористый клинок охранника было достаточно, чтобы понять, что ему не устоять против моего, пусть и наспех выкованного.

Я отошел чуть в сторону, так чтобы при ударе не задеть никого из присутствующих. Обмотал рукоять тряпкой, примеряя в руке. Без подготовки сильно ударил по мечу охранника. Перерубить толстенную сталь было невозможно. Мой меч, как зубило, врезался в клинок противника и увяз там. Оружие вылетело из его рук, повиснув на моем клинке. Я только перехватил за вторую рукоять и разъединил клинки. На моем даже царапины не осталось, а вот меч охранника стал совершенно непригодным. Лезвие было прорублено у самой рукояти чуть ли не до дола.

Боярин даже соскочил с лавки, так поразила его моя демонстрация. Охранник с сожалением осмотрел испорченный меч и, как бы прицениваясь, стал разглядывать новый, тот, что был в моих руках.

– Вот так-то, боярин! Кузнец в ремесле что Сварог! Не буди лихо, пока оно тихо! Смотри, с кем тягаться вздумал, тут одной спеси мало!

Сказав это, я со всей силы саданул мечом в деревянную колоду, вгоняя клинок. Накинул тулуп, башлык и вышел во двор.

В этот момент ужасно хотелось закурить. Но, увы, сигареты кончились в первую же неделю, как бы я ни старался их экономить. Мышцы гудели от напряжения, голова кружилась от угара, но я чувствовал себя счастливым и удовлетворенным. Как мало все же надо человеку! Сущий пустяк, мелочь – всего лишь заняться любимым делом, и уже не важно, где и как. Пока я работал, казалось, весь мир перестал существовать. Не было ни времени, ни пространства, только творческий азарт, кураж. Сладкое чувство, незабываемое, волнующее.


Петр сидел на корточках возле забора напротив мастерской. По всему было видно, что он уже давно меня ждал, да никак не решался войти. Небо уже потемнело, из свинцовых туч сыпалась снежная крупа, но я не замечал такой мелочи, я просто сиял от счастья.

– Люд уж слух пустил, что, дескать, чужак-волыкай боярина Дмитрия Васильевича задирает. То ли железом жжет, то ли расправу лютую учинил.

– Пошли отсюда, Петр, я, похоже, перегнул малость, так что на болоте будет в самый раз отсидеться.

– Да какой пошли, варяг! Побежали! Не то как ратники всполошатся, перед ними ответ держать нет никакой охоты. Ты там хоть никого не покалечил?!

Грязь на улице, да мостки заметно подморозило. Выйдя из кузницы, я холода не чувствовал, но вот когда уже спустились к берегу реки, понял, что двигаться придется чуть ли не в маршевом темпе, иначе замерзнем. Это сюда в город мы добрались на лодке, обратно придется ножками ковылять, а это километров пятнадцать, не меньше, а на мне одежда вся сырая.

Я не переставал удивляться терпению Петра. Он прощал мне все выходки и позволял творить в его доме бог весть что. Я старался не злоупотреблять, но порой меня просто несло. После успешных экспериментов с гончарной печью, я решил не останавливаться и продолжить в том же духе. Первой причиной моего беспокойства стало собственное не очень хорошее самочувствие. Яркими впечатлениями всплыли в памяти те страшные два дня, что я провел на берегу реки, мучаясь от кишечного расстройства. Мне требовался набор лекарств и медикаментов. Пока еще были травы, я собрал их достаточно. Начиная с конца лета, уже накопился солидный гербарий. Знаю, что часть трав следует готовить свежими, но тогда у меня еще не было спирта. Да! Я знаю, что в то время, то есть в это время, на Руси, если это Русь, конечно, еще понятия не имели, что такое спирт. Зато я прекрасно знал, что это такое, как его готовить и использовать. Как ни старался – змеевик у меня не выходил. Пришлось обойтись собственноручно изготовленной ретортой с длинным горлышком, загнутым, как змейка. В результате, после того как извел на свои эксперименты почти мешок пшеницы, сумел сделать примерно три литра вполне сносного первача. Перегнал его еще три раза, прочистил, прогнав через древесный уголь, и отложил в укромное место, для того чтобы зимой еще раз прогнать, но уже по выстуженному железу. Надежней способа очистки мне вспомнить не удалось. Здесь меня никто не ограничивал в фантазии и применении рецептов, в двадцать первом веке весьма опасных и даже незаконных. Настойки полыни, мухоморов и семян ландыша были отложены мной как неприкосновенный запас. Оставшийся спирт также пошел на лекарство, хоть порой и возникало желание сесть и под хорошую закуску надраться до поросячьего визга.

В тот момент я чувствовал себя Ведьмаком, известным героем Сапковского, Геральтом из Ривии, который, сидя на болоте в окружении отвратительных тварей, готовит боевые эликсиры. Я, к счастью, не ведьмак, и приготовленные мной снадобья не что иное, как средство выживания. Спасибо милой моей бабушке, она очень хорошо разбиралась в травах и то и дело подсовывала мне какое-нибудь снадобье втайне от мамы, когда я болел и был вынужден пить лекарства из аптеки. Не знаю, что в конечном счете мне помогало, но помню только, что после бабушкиных лекарств я всегда с легкостью засыпал, забывал о болезни и уже через пару дней чувствовал себя вполне здоровым.

После того как у меня появилось достаточно кувшинов и приспособлений для изготовления спирта, я и вовсе забросил гончарное дело. Запасов было достаточно на всю зиму. Свежее мясо можно всегда добыть в лесу, зерно и овощи без проблем покупались или обменивались в соседней деревне, так что попусту жечь дрова в печи для обжига не имело никакого смысла.

Я чувствовал себя затворником, медведем в берлоге, который никак не желал впасть в спячку. Психика не выдерживала долгого пребывания в лесу или даже в соседней деревне. Хотелось вырваться из этого замкнутого круга. Вернуться в город, домой, к родным и близким. Странно, но я думал о них в настоящем времени, думал о том, как они сейчас переживают, волнуются, совершенно забывая, что они, как и я сам, родятся еще не скоро. Если вообще родятся. Ведь если верна популярная теория, то, попадая в прошлое, человек своим самым нелепым и с виду безобидным действием может в корне изменить ситуацию и даже ход истории. Не знаю, я не собирался забивать голову такой чушью. Просто хотелось вернуться домой. Обманывая себя какими угодно домыслами и теориями, продержаться до первой же возможности осуществить задуманное.

Перед Петром даже становилось как-то неудобно за все те эксперименты, что я устраивал в его хижине. Ну да ладно, сочтемся! Проводя подсчеты всех приготовлений, я с удовольствием отметил, что у меня теперь уже было достаточно лекарств, если можно так назвать мои снадобья на травах меду, и спирте. Была хорошая, с моей точки зрения очень удобная одежда, которую я сшил из огромного куска войлока, раздобытого Петром в деревне. Он сказал, что выменял его у какого-то восточного купца. Я пошил себе некое подобие шинели с кожаными вставками и с высоким воротом. Конечно, не Армани, но и не китайский ширпотреб, а куда более удобная одежда, чем носили местные. Вообще, я даже представить себе не мог, что возникнут подобные проблемы. Здесь, например, понятия не имели, что такое валенки. Это я, наивная душа, думал о них как об исключительно русском изобретении. Благо, что Петр был знаком с тем, что такое баня. Строить баню теперь, перед наступающими холодами, не имело смысла, поэтому пришлось обустроить в хижине один угол для мытья. И вроде мелочь – опытному человеку, даже не торопясь, пара дней работы. Но не все так просто! А что если этому человеку, у которого руки растут оттуда, откуда им и положено расти, просто не дать гвоздей? Ага! Вот тут-то и начинается все самое веселое. С одним топором без должной сноровки тут не развернешься. Тем более что я не плотник, и максимум, что сделал в своей жизни, так это табуретку, еще на уроках труда в школе, и лестницу на чердак у бабушки, да такую, что не всякий мог ее поднять с земли и приставить к стене. Одним словом, плотник из меня получался аховый, но не ходить же грязным, в конце-то концов? Чтобы нормально помыться, пришлось еще изготавливать мыло. Благо в энциклопедии можно было найти подходящий рецепт, не очень сложный, но вполне годный.

То и дело вспоминая кузницу в городе, я порывался было сорваться с места и, прихватив камертон, забросивший меня в это время, отправиться туда. Думал, что мастер позволит мне немного поработать, если боярин его совсем не замучил. Но Петр всякий раз отговаривал меня от этой шальной идеи.

– Странный ты человек, варяг. Вот вроде свой, и говоришь уже хорошо, и понимаешь все с полуслова, а все равно много в тебе дивного. За все время, пока мы с тобой тут в лесу дни коротаем, ты ни разу ни в храм не собрался, ни к капищам позорным. Богу не молишься, бесов не зазываешь. И не ведун, и не смерд. Но и тайное тебе ведомо, а простое – как диво дивное. Баба в деревне корову доит, а ты смотришь как завороженный. Неужто никогда не видел, как коров доят? Зелий наварил, дышать от них нет мочи, а сам не пьешь. Неужто злое задумал?

– Да что ты, Петр, я и так у тебя два мешка зерна перевел. Совестно мне как-то самому это пить. Снадобий наготовил на случай, если захвораю. А так, без причины, только в удовольствие их пить, дело плохое, хоть и соблазнительное. Я уж три месяца веду настолько здоровый образ жизни, что сам удивляюсь. Курить бросил, не пил уже бог знает сколько. Думаешь, мне не хочется шарахнуть стопку-другую?!

– А ну как отравишься?

Не было смысла доказывать что-то моему гостеприимному другу. Я просто достал из сундука глиняную бутылку с водкой, наполовину разбавленной медом и малиновым соком. Таких я приготовил целых пять, так что одной можно было и пожертвовать. Настой был еще очень свежий, невыдержанный. С медом я малость перестарался, но все вкусней будет. Налив немного в деревянную плошку, я понюхал напиток, отмечая устойчивый спиртовой запах, и тут же плеснул в огонь. Пламя вспыхнуло ярко, взметнулось к крыше, озарив всю хижину. Петр отшатнулся и, выпучив глаза, перекрестился. Я тем временем налил полную плошку и с удовольствием выпил, шумно выдохнув. Настойка получилась очень сладкая и весьма крепкая. Мое опасение насчет того, что при многих перегонках и фильтрации потеряется градус, не оправдалось. Градусов пятьдесят в этом «зелье» было. Разумеется, предлагать такое крепкое спиртное своему другу я не стал. Зачерпнул родниковой воды из бочонка и добавил половину настойки. Киевлянин долго не решался выпить это, с опаской смотрел на меня, но потом все же пригубил, поморщился и отстранился.

– Ведьмина вода! Что брага медовая! Но жгучая!

– Медовая брага этому зелью в подметки не годится!

Следующую порцию я разбавлять не стал и с удовольствием посмотрел на то, как Петр, повторно выпучив теперь уже покрасневшие глаза, глотает дымный воздух. Выпив все до дна, он тут же зачерпнул воды и запил, багровея прямо на глазах.

После третьей порции он уже не мог ровно сидеть, говорил невнятно и сумбурно. Потом и вовсе отполз к настилу у печки и, натянув на себя шкуру, вырубился. Да, с таким собутыльником долго не посидишь– хорошо, что хоть спать лег, на подвиги не потянуло, а то бы пришлось гоняться за ним по болотам, как за диким оленем. Сколько раз такое было: не умеет человек пить, а все туда же, ни одного тоста не пропустит.

Утром яркие лучи солнца заметно нагрели нашу хижину. Я проснулся рано, подложил дров в печь и вышел на крыльцо. Мне хотелось дошить кожаную сумку и уже к обеду отправиться в город к кузнецу. Правду сказать, я не планировал в этот день куда-то выдвигаться, но откровенно не знал чем себя еще занять. Просто маялся от скуки. Все запасы трав, собранные за короткий сезон, я израсходовал. Свежую настойку только поставил, так что готова она будет еще не скоро, а прогуляться очень хотелось. Тем более что всю ночь мне не давала покоя милая мордашка спутницы боярина. Уж не знаю, кем она ему приходилась, сестрой, женой, или дочерью, но мне почему-то ужасно захотелось ее увидеть еще раз. Долгое вынужденное воздержание явно не шло на пользу. Любая логика и здравый смысл рушились, как карточный домик, стоило только подумать о женщинах.

Петр выполз из хижины опухший и, похоже, еще не до конца протрезвевший. Увидев меня, он скривил такую кислую рожу, что мне стало жалко беднягу.

– Ох и злая у тебя брага, варяг! Бесовское зелье! Тьфу! Вовек больше не притронусь!

– Это я тебе самую малость, только попробовать дал. Там есть настойки такие, что лошадь с ног свалят!

– Ну, беда! Думал, до утра не доживу, так худо мне было! Да все зло какое-то на ум шло! То ли виделось, то ли на самом деле было.

– Зато теперь знаешь, что никакие это не зелья приворотные, просто лекарства от хвори да порчи!

– Вот захвораю, запаршивлю, вот тогда и пои своей отравой, а так – никогда больше!

Глядя на несчастного Петра, умирающего с обычного похмелья, я вдруг вспомнил свои школьные посиделки, когда на пятерых перед дискотекой выпивали бутылку портвейна и добавляли пивом, а наутро, мучаясь головной болью, клялись, что больше никогда, ни капли в рот. Вот времена были! Даже в училище, будучи курсантами, таких ярких впечатлений не переживали.

– Переведешь меня через болото? А, Петр?

– Сам бы уж давно дорогу запомнил! Сколько раз там ходил!

– Боязно что-то. Да и снегом припорошило, а ну как ошибусь!

– А ты никак в город собрался? Все в кузницу ту попасть норовишь?

– Надо мне, очень надо.

– А ежели боярин тебя признает? А ежели ляпнешь чего невпопад?!

– Ну не век же мне у тебя на болоте отсиживаться! Я уж и так давно твоим гостеприимством злоупотребляю!

– Да что ты! О чем говоришь! – встрепенулся раскисший было киевлянин. – Я только рад живой душе! Все не одному тут век коротать. А так хоть и с косым на язык, но все же поговорить можно!

– Надо бы уж мне и самому как-то устраиваться! Долго бродить не буду, сам, небось, тоже не горю желанием в стужу по лесам бродить, зверье пугать. Огляжусь в городе, что к чему посмотрю, глядишь, и пристроюсь.

В дорогу я собрался по возможности тщательно. Взял свой фартук и книгу, молоток и с десяток пузырьков с «лекарствами», ну точно как ведьмак, вот только оружия у меня никакого не было. Прихватил маленький, литра на полтора, бронзовый котелок да хороший нож, а не ту жуткую железяку, купленную когда-то в деревне. Петр еще предлагал взять меч, но я отказался. Бог его знает, что может случиться, а с мечом в руках я и вовсе стану ведьмаком на древнерусский манер!

Ближе к вечеру погода стала портиться. Я уже вышел на дорогу, но понял, что до города засветло не поспею. Оставаться в лесу в снежную вьюгу совсем не хотелось. Силенки свои явно не рассчитал. Мало того, что плутал в лесу с непривычки, потерял часа два на раскисшем черноземе, да еще и ноги промочил. Пока двигался – проблем не было, но стоило только остановиться, как тут же пришлось бы сушить обувь и чуть ли не всю ночь жечь костер.

Бежать по раскисшей земле, чуть припорошенной снегом, было просто невозможно. В первую очередь я опасался, что опять начнет болеть чертово колено, да и силы зря тратить ни к чему. Это там, в двадцать первом веке, я все куда-то торопился, спешил, боялся опоздать. А здешний люд очень степенный и неторопливый – все делает вовремя, как по расписанию, придает значение каждому действию.

Нет, не иду, тащусь эти двадцать километров, а мысли только о прошлом. Воспринимаю все как экстремальный марафон. Мир технологий – как наркотик, медленный яд, убивающий незаметно, уничтожающий не тело, а душу. Без услуг сотовой связи, без транспорта и дорог, без надежных ориентиров чувствую себя убогим, неполноценным. Боюсь за собственную жизнь, наперед зная, что, подцепив какую-нибудь заразу, буду вдвое больше страдать от того, что лишен возможности принять самое простенькое лекарство. Да, я немного разбираюсь в травах, умею готовить мази и настойки. С легкостью восстановил в памяти элементарные способы получения спирта. Но этого недостаточно. Нужно вживаться в этот мир. Сейчас он единственный, и никаких вариантов пока не предвидится. Прибор сработал один раз, есть вероятность, что он сделает это повторно, но вот когда это произойдет? Что станет толчком? И доживу ли я до этого момента?


– Уходи отсюда! – сказал мастер, выходя навстречу. – Добра не будет. За то, что перед боярином меня посрамил, доброго слова не скажу, но вот руки мне сберег, за то спасибо. У меня семеро детей, руками кормлюсь.

– Да вот, видишь, без кузни, брожу, у прочих мастеров и не смею работы спросить, соскучился по ремеслу. Вот и взялся то дрянное железо поправить.

– Да уж, поправил, здешние кричники только за голову хватаются. Я им как тот твой меч показал, так сразу же все в один голос сказали, что кыпчакская работа.

– С каких это пор кыпчаки стали кузнечным делом промышлять, они ж кочевники!

– То мне не ведомо! А такое тугое железо, что ты тут выковал, у нас кыпчакским зовут.

– Да вам все, что рожа не русская, не половец, так кыпчак. А то, что он перс или индус, так вам все едино.

– Ты с чем пожаловал? Говори да ступай. Прознает боярин, что ты вновь наведывался, со свету меня сживет. А то и слух пойдет, мол, я с алырой знался, беса привечал. Умение твое – нездешнее, ты уж не серчай, да кому докажешь. Я смотрел, как ты молотом бил, да все боялся – треснет, родимый. С тех пор как епископ с монахами стали наведываться по боярина наущению, так я за инструмент свой бояться стал, не хочу знаться с заморскими этими богами. Они мне говорят – вера моя грешная да дикая! Отца своего почитать, Хороса, Чура, грех?! Мои родные – матери-берегини, отцы, мудрецы-защитники – все погань! Что мне до их бога? Проповедь мне читали, каракули свои толковали, а спроси их, как же от веры в отца своего отречься, променять, – не могут ответить.

– А и не отрекайся. Многие годы пройдут, а все новые монахи да пришлые эти кузнеца взашей гнать будут из церквей своих, покуда тот обрядов не свершит.

– Вот скажи мне, чужой человек, почему все бесы да духи по углам живут да сором из-под веника себя тешат, и в капище нет им ходу, потому что в Хороса храм не пройти, нет в нем углов. А божий дом из камня ставят, углов не счесть – а храмом называют?

– Это ты не к тому с таким вопросом, друг мой, я слов твоих и четверть малую с трудом понимаю, а уж на болоте в деревеньке так до сих пор волыкаем кличут. Да что там, коль просишь, уйду я, не стану мешать. Даст бог, сделаю свою кузню.

Мне не захотелось делаться в глазах мастера еще более загадочным и чуждым. Решись я сейчас попросить у него хоть немного поработать, рискую вовсе испортить о себе впечатление. Да и вдруг страшно стало. На все сто ведь уверен, что не сработает сейчас эта крученая железяка на подставке, но страшно стало не от этого. Я испугался того, что она все же заработает. Неизвестно, переживу ли я еще один скачок во времени. Нет никакой уверенности в том, как это произойдет и куда меня закинет. У любого инструмента, орудия, оружия или прибора всегда есть инструкция, или найдется специалист, который точно знает, как действует предмет. У меня не было ни того ни другого. Я ведь даже не пытался разобраться с теми надписями или узором, начертанными на подставке с камертоном, а уже собрался куда-то в неизвестность. Неумный поступок.

– Опять ты! С раменья пришедший, моего кузнеца донимаешь?!

Она стояла в проеме ворот, освещенная ярким солнечным лучом, невесть откуда взявшимся в серой мгле морозного утра. Чуть надменная, но не дерзкая. Доброжелательная, но и дистанцию держать умеющая.

– А, боярышня. Вот уж не думал, что опять с тобой свижусь. Но, признаться, рад встрече! Мое имя Артур, варяга сын.

– Ярослава Дмитриевна.

Я только сейчас разглядел, что она молода. Да и отчество Дмитриевна, надо думать, от того самого боярина, что калечил мастера. Рядом с боярышней были три женщины среднего возраста, а Ярославне, похоже, не больше восемнадцати, просто при ее дородной фигуре возраст определить нелегко. И вроде не толстая, но пухлая, округлая. В фотомодели ее бы точно не взяли. Такая на сгиб локтя пятерых фотомоделей уложит и не заметит. На лицо приятная, по поведению чуть резкая, видно, что в детстве была очень бойкой и проворной.

– При первой нашей встрече не было возможности представиться и познакомиться, рад, что не обделили вниманием на этот раз, мимо не прошли.

Ярослава слегка покраснела, но не подала виду, что засмущалась. Наоборот, чуть подобралась, выпрямила спину, как бы готовясь к долгой беседе. Не знаю, чего она ждала на самом деле, но к дальнейшему разговору я оказался не готов. Девушка мне понравилась, этого вполне достаточно. Понравился ли я ей? Не знаю. Обычно, если человек не нравится, то даже короткий разговор с ним стараются по возможности не затягивать. В своем времени я бы действовал напористей и решительней. Вот именно поэтому, с удовольствием и даже каким-то трепетом, я торопился откланяться, понимая, что любым, даже самым осторожным действием могу обидеть или оскорбить наивную девушку.

– Ты опять уйдешь в свой лес? – спросила она, цепляясь за меня взглядом, воспользовавшись моментом, что нет посторонних и нежелательных свидетелей. Няньки да кормилицы, наверное, не в счет.

– У священников святой воды не хватит окроплять городище, пока я здесь ошиваюсь. Да и самому в лесу спокойней.

Выдерживая почтительное расстояние, я не спеша, словно кот, обошел красавицу вокруг, рассматривая детали одежды, фигуру, осанку. Принюхался к ее запахам, таким сложным и непривычным. Ярославна только вертела головой, стараясь не упустить меня из виду. Сопровождающие ее женщины осторожно попятились. Надо сказать, эти дамочки выглядели как гренадеры – с такими провожатыми гулять можно где угодно. Придется – и медведя заломают, не вспотеют. Голыми руками скрутят, похлеще тех охранников, что возле боярина прошлый раз отирались.

– Но, глядя на вас, прекрасная девушка, я готов оставаться в городе сколько угодно, лишь бы иметь возможность хоть изредка видеть эти чудесные глаза, чистые и глубокие, как небо над головой. Блеск драгоценных камней меркнет, золото тускнеет от светлого лика. И нужно быть слепцом, чтобы пройти мимо и не восхититься. Ради таких, как вы, прекрасная боярышня, свершаются великие подвиги, слагаются песни. С вами могут сравниться лишь солнца луч да свет луны, что кружат свой нескончаемый хоровод в небе над этой грешной землей.

Вот это я загнул! Не уверен, что милая девушка поняла хоть половину слов, что я изливал из себя, как мед, мурлыча котом, неспешно вышагивающим на мягких лапах. Но она наверняка почувствовала, что все сказанное – хвала ее небесной красоте.

Ярославна смеялась, прикрыв лицо краешком платка. На ее розовых щечках появились ямочки, веки томно опустились. Она почему-то не решалась посмотреть мне прямо в глаза. Да уж, эту девушку комплементами не баловали.

Такое удачное стечение обстоятельств, неожиданное знакомство. Я не мог упустить шанса.

– Смею ли я надеяться, увидеть вас вновь? Смотрю я, провожатые ваши дамы уж косо смотрят на меня, как бы не подумали чего плохого. Не стану испытывать их терпение и поспешу удалиться, но с робкой надеждой, что мы увидимся снова.

– Да тьфу на него! Свет наш! Золотко! Гони его! – запричитала одна из женщин в окружении девицы. – Щербота! Бесовское племя! Прочь поди! Откуда пришел, туда и сгинь, грязнушек варяжьих обхаживай, смерд, а на девку нашу не зарься! А вот сейчас как десятников кликну, натерпишься от них, невежда! Прочь с дороги!

– Вижу я, милая, что горят глаза, как ясные звезды, а сердце так и заходится, что у воробушка, – сказал я, совершенно не обращая внимания на угрозы со стороны ее теток. – Видел я города, видел страны, был в морях и в горах, но нигде не встречал такой чудесной и прекрасной, как ты, боярышня Ярославна! Рад был знакомству, уйду, коль гонят, дабы не прослыть грубияном и задирой. С нетерпением буду ждать следующей встречи.

Сказав это, я повернулся и пошел по центральной улице к воротам. Больше ничего не удерживало меня в этом месте – назвать городом это сборище вкривь и вкось натыканных где попало домишек, опоясанных частоколом, у меня просто язык не поворачивался. Не было ни гроша в кармане, чтобы задерживаться в лавках торговцев, а без дела топтаться на рыночной площади, привлекая к себе внимание, ни к чему.

Произошел какой-то переломный момент, событие, которое расставило все по своим местам. Я прошлый, человек из будущего, наконец-то догнал сам себя в этом времени. Словно бы душа и тело до этого момента были отдельно, далеко друг от друга, но теперь все вернулось на круги своя. Я стал самим собой. Тем веселым и компанейским парнем Артуром, какого знали все. Плевать на условия, в которые я попал, главное – жив, здоров, и должен радоваться этому. Мне удалось освоиться, принять эту реальность как единственную, а не как одну из возможных форм существования, что само собой порождало бы неуверенность и апатию.

Настроение улучшилось, голова прояснилась. Мрачность, злоба, вечное недовольство и воинственная неприязнь ко всему, что меня окружает, разом исчезли. Я вдруг понял, что не нужно выживать, можно просто жить и заниматься своим делом, тем, которое по душе, которое, возможно, не мог позволить себе в той прошлой (или будущей?) далекой и утраченной жизни. Вот и проверка на вшивость, вот испытание для настоящего мужика. Скисну, сдамся – затопчет колесница истории, захлестнет вал событий. Упрусь рогом, пойду напролом, буду вертеть ситуацию по собственному усмотрению – глядишь, чего и добьюсь.


предыдущая глава | Хромой странник | cледующая глава