home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



13

Предстоящая зима и холода заставили поселенцев значительно ускорить многие дела. Кто спешно дома достраивал, кто склады. По привычке заготовили дров да припасов. От прежней Железенки за неполный год только мой дом да кузница остались без изменений, да и те конюх Пахом, что из дворовых Ярославны, подладил да привел в порядок. Население сильно прибавилось. Как-то само собой получалось, что приходили в мою крепость большей частью люди одинокие, неженатые, беглые. Но я ни кому не отказывал, лишь к новичкам какое-то время верных людей приставлял, чтоб убедились, что не засланные. Поголовье скота – лошади, быки; домашняя птица, – все это появлялось как по волшебству. Такое впечатление, что сельчане держали в глуши еще по одному хозяйству, подальше от любопытных глаз. Я-то их налогами вовсе не обкладывал. Это у них был условный рефлекс, выработанный годами бесконечных поборов и притеснений. Дал мне от семьи молодого отрока в мастерскую – вот и весь налог.

Да на поверку получалось, что при дележе прибыли этот самый отрок всю большую семью и кормил, так что припасы да одежду, утварь да инструмент проще оказывалось купить, чем самому делать. Вот тебе и задатки индустриального общества.

А в этом самом обществе кто не со всеми, тот против всех. Будь индивидуален сколько угодно, будь талантлив и самобытен, но знай свое место и свое дело в общем механизме. Бездельников и лоботрясов терпеть никто не будет. Вот и оборотень, теперь живущий у нас, как диковинка в зоопарке, был обузой. Если бы не разговорил его дед Еремей, так я бы, наверное, и не знал, что с этим психом делать.


– Скажи-ка мне, мил человек, ты себя волком считаешь? – вопрошал я, не отрываясь от дел в своей мастерской.

Косматый оборотень, наотрез отказывающийся мыться и принимать из рук приготовленную пищу, смотрел на меня злобно и с явным вызовом, и это притом, что был скован цепями и находился под присмотром пяти охранников.

– Нет никакой разницы, коварь. Ты ведал тайное, потому меня сыскать да словить смог. Хитер, жесток. Но я на тебя зла не держу.

– Ваша стая людей подрала! Моих людей! – пояснил я, повышая голос. – Что вам, дичи мало было?

– Мои бы не стали, то одиночка…

– Что значит твои? Ты что же у них вроде вожака?

– Я и есть вожак. Каждый в стае слепым щенком мой дух помнит, каждого на руках выносил, выкормил. Хилым матерям добычу приносил! Все они мои дети!

– Не хочешь же ты сказать, что поэтому волки окрест моей крепости вьются, что ты им как отец родной, чуют тебя.

– Ты, коварь, должен ведать…

– Я-то ведаю! Да вот только ты мой пленник, в моих оковах! Я тебя словил, вот и говорю с тобой только потому, что решаю, что делать стану.

– Кровь мою возьмешь, дети мои мстить станут. Проклянут твое место, как прежде уже было, до той поры, пока ты, коварь, в мое селище не пришел и его не взял.

– Так вот, значит, кто тут всю зиму ошивался! Твой это был прежде дом. Не нужна мне твоя кровь, косматый, но и отпустить я тебя не могу. Волки твои мне все дело портят…

– Волки, они… они просто волки, – почти прошептал оборотень и приуныл, опуская голову.

За год работы моя мастерская сильно изменилась, обзавелась множеством инструментов, таинственных приспособлений и устройств. Молва обо мне шла волной по краям и землям, по дозорам и поселениям, городам и монастырям, во все стороны света. Малый срок, а я уже успел заявить о себе, обзавелся женой, людьми, оружием, производством. Привадил купцов, мастеров, ремесленников. Вот и продолжать надо в том же духе. Прозвали меня коварем. Сочли опасным, хитрым, жестоким, так пусть так оно и будет. Не знаю, почему, но в тот момент мне вдруг подумалось, что странный, чудаковатый оборотень может стать еще одним свирепым оружием в моих руках. Дерзким, сокрушительным, опасным. А всего-то надо было сменить плюс на минус. Поменять знаки!

– Хочешь вернуться в свое родное селение, в Железенку, не пленником, а вольным? – спросил я оборотня, откладывая молот и клещи на верстак.

Пленник поднял глаза, и я почувствовал, что он цепляется за слова, за любую возможность выжить, но и подвоха ждет. Не такой уж он и дикарь, как я посмотрю. Охраняющие его люди, те, что держали цепи, оторопели, стали переглядываться, только дед Еремей хитро прищурился, буравя меня колким взглядом.

– Отпущу я тебя – лучше не станет. Кто-нибудь из моих людей или боярская челядь, а все одно изловят всю твою стаю. С потерями, с жертвами, но не дадут жить. Это уж ты мне на слово поверь. Но могу я тебе предложить вот что: поставлю я на болотном острове крепость, обнесу частоколом от посторонних, тебя, чумного, прикормлю, приважу, а ты своих волчат собирай да держи всех в одном месте. Загон поставлю большой, так что будет, где разгуляться. Коль ты им как вожак стаи, то совладаешь. Лесного зверя бейте, сколько нужно будет. Загон тот не тюрьма, а убежище. Людей тебе в подмогу дам, чтобы охраняли зорко. А когда мне надо будет, я тебя со всей стаей на подмогу позову. Придешь?

– Приду, батюшка, – ответил оборотень еле слышно, но сразу же, без раздумий.

– Детей твоих в обиду не дам, каждому крепкий доспех скую, чтоб вражий меч не взял, чтоб стрела не достала. Звери сильные, а с броней еще сильней станут. В добыче отказа знать не будете за службу свою.

– Сделаю, батюшка. Верней пса дворового тебе служить стану, коль детей моих при мне оставишь да резать не велишь.

– Соберешь вокруг себя стаю – знайте только, резвитесь. Будет у вас крепкое убежище, будет добыча и служба.

– Да как же так! – возразили было Захар да Гаврила, обиженные волками и жаждущие мести.

– Молчать! – рявкнул я, да так, что даже дед Еремей, отродясь не пугливый, ссутулился и отпрянул. – Хотите крови?! Мести?! За кого? За семьи и родных? А что ж тогда ему не даете право мстить?! Местью можно только небо прогневать! Вогнать себя в больший грех, чем если бы просто простить! Зверь не повинен в том, что голоден, таким его создал Бог! Он и человека сделал сильным, разумным и вложил душу живую, человеческую, а не звериную! Кто хочет мести, может перестать называться человеком!

Похоже, что эта короткая проповедь возымела некоторый эффект, поскольку и Захар, и Гаврила немного остыли. Тем более что не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: на этих волков с оборотнем во главе я имею собственные виды и никому не позволю указывать, как следует поступать. Они давно уже смекнули, что я имею силу и возможность принимать решения самостоятельно и самому же воплощать их в жизнь.


Мужики собрались у пристани, обсуждали подзабытую уже было охоту на волков, сплетничали, гудели, как встревоженный пчелиный рой.

– Вот мы пришли к тебе, потому как пошло издревле: нам, землякам, надо держаться вместе, – начал речь один из старейшин, явившихся с Гусиного озера. – Нет памяти на нашем веку, чтобы чужак, варяг, коварь, стал бы защитником, дани не беря. Мы тебе людей и работу даем. Ты нам хлеба да товар, да гривен, коих из нас многие отродясь и не видывали. А в толк взять все не можем, что за светлый дух тобой правит или кривда злая ведет. Изведаем с тобой лиха или благоденствовать станем. Все же зло твое дело, всем ведомо: волков пожалел, оборотня привадил, гром-камень сотворил, железа тугого, казарского, наворожил, а нам невдомек…

– Вот слушаю я вас, старики, и сам не пойму, чему вы так удивляетесь. Ставил я мастерскую по своему собственному разумению, нашлись подручные да помощники – милости просим. Пришли убежища просить – грех выгнать. Однако нет среди вас ни ратников, ни стрелков, охотников добрых – и десяток не сыщешь. Все дети малые, бабы, старики, хоть и крепкие, да случись чего – не сдюжат. Пять сотен людей с гостями да пришлыми. А если не сложатся у нас договоры с соседями? А как придут дюжей ратью нас побивать да грабить? Что ж вам, горемычным, сызнова в раменье подаваться, новую жизнь ставить? Не пристало славянам жить, словно кочевники! Не казары мы и не половцы! Дом ставьте крепкий, двор широкий, растите детей, учите мудрости вашей древней, а мне дайте свое дело делать. Не ради себя ведь стараюсь. Был бы зол на мир грешный, взял бы жену да подручных и ушел бы восвояси, стал бы жить сам по себе, никому не должный. Или неправда слова мои?

– Правда есть, ведомо нам, – пробасил староста, – что и до нашего явления ты забот не знал, жил, не горевал, своим делом себя прославлял. Худое о тебе только злые баяли.

– В каждом из нас есть и Бог, и черт! И зол человек, и добр. Да вот только ведаю я больше вашего и беду скорую чую. Потому как беда близко, не стану я чураться всех средств, чтоб отвести ее от дома нашего общего. А оборотень тот кем будет, скажите-ка мне? Не ваших ли с Коновальной? А может, с Гусиного озера?

– Не наш он, издалека явился, – отозвались старосты хором.

– А вот и неверный ответ! Он наш, на своей земле! Волки наши вожаком его знают, стало быть, и мы должны уважать. Медведь вон в лесу чей? Княжий, божий? Наш медведь. А коль тот медведь ворога задерет, что скажет староста?

– Поделом! – продолжил мою мысль старик, согласно кивая.

– А с оборотнем да волками у нас нынче договор. С нами в ратном деле посодействуют, добыча и убежище у них будут, а станут своих резать, я вон гром-камень выну да так вдарю, что клочки по кочкам! А пожелаю, так и птица лесная, и зверь лютый, и земля, и небо, и река, и ветер – все будет биться на моей стороне! Заговорю огонь, повелю бить да жечь врага – он мне послужит! Заговорю реку, повелю бить врага – она послужит. Да только не для себя я все это делаю. Чтоб жизни ваши сохранить, рода не пресечь, вот ради чего стараюсь, работаю. Настанет час, и пойдут ко мне и бояре, и князья искать защиты. И купцы, и воеводы придут просить тугой меч. Каменную крепость ставим, оружие держим, людей готовим, а все не забавы ради! Мне чужого добра не надо. Мне не нужен княжий стол да утварь его убогая. И епископ с монахами не нужны со всем их двором. А коль придут убежища просить, так и отказывать не стану.

– А придут ли, батюшка? Гордецы, сами вон как ратью хранимы.

– Придут? Хм. Прибегут! Это уж вы не сомневайтесь. Наше дело сейчас крепость ставить. Стены возводить. Лес кругом мы очистили, болота за оврагом осушили, далеко видно. Башню поставим, рвы глубокие, припасов соберем и сумеем удержать свое.


Не знаю, какой из меня вышел оратор, но многие из старост, слушая, только кивали головами, почесывая да приглаживая длинные седые бороды. Как был валыкаем, картавым да косноязычным, так им и остался, но меня понимали, мне верили. Уж какой нечистью, или шаманом, или колдуном представлялся я им – даже сказать не могу. Но чувствовали старики правду в моих словах. Ведь действительно не для себя старался. Не заманивал сладким пряником, когда ко мне за убежищем бежали.

Эх, мало я знаю. Плохо учился в школе, мало успел сделать. Для осуществления многих задумок не хватает умишка. Вот, к примеру, простое явление, в моем веке вещь обычная, о происхождении которой никто, наверное, и не задумывается – бумага. Да, простая бумага, на которой можно записать, изобразить что-то. Как мне ее не хватает, а вот сколько бьюсь, так и не могу придумать технологии ее изготовления. Цемент, получше того, что мужики предлагали, придумал, железное производство наладил, строителем стал, а простой бумаги сделать не могу. Как ние старайся, а из тринадцатого века двадцать первый никак не сделаешь, но хоть часть технологий я пущу на правое дело. Скоро иссякнут ресурсы, вырублю лес, выну всю руду да мел. И соль, и песок – все в дело пущу, но запасы не безграничны. При таких темпах иссякнут, обеднеют. И стану я искать новые места.

Голова идет кругом от событий и дел. Успеть надо многое, обучить, показать, настроить, наладить. Ярославна вон вся истосковалась, ждет, как солдата с войны. Уж стараюсь не обделять ее вниманием, но она понимает, что я весь в делах и заботах. Даже помогла мне организовать что-то вроде детских яслей. В то время как я старших женщин на работы привлекаю, молодые за малыми присматривают. Бабка Авдотья стала моей главной травницей да самогонщицей, только, видать, так сама пристрастилась к этому зелью, что теперь приходится за ней следить, запугивать, чтоб не злоупотребляла. Я ломаю стереотипы, вывихиваю устои и обычаи, но пока так удачно выходит, что нареканий моя работа не вызывает. Старики, конечно, ворчат маленько, но своим детям, сыновьям да дочерям велят слушаться. В пример ставят, а мне быть примером очень непросто. Не успел я еще привыкнуть к такой ответственности. Но, как говорится, назвался сапером – полезай на минное поле.


Рашид встречал на пристани очередной караван. Уж сколько за лето и осень к нему приходило товара – счесть невозможно. Этот, наверное, последний, потому как стали ночи холодные, промозглые. Не сегодня, так завтра, глядишь, снег пойдет, лед на реке встанет – и все, некоторое время вовсе переправы не будет, да и дороги ледовой тоже не станет.

– Я смотрю, Рашид, друг мой, ты из своего шатра так и не перебрался в гостиный дом.

– Душно там, Артур. Да и здесь я с товаром поближе. Кстати, этот караван весь в оплату твоей пристани и складов. Все, что ты просил: и желтая соль, и бочки с земляным маслом, и семена.

– О! Это очень кстати. А то мастерская уже в простое. Но скажи мне, Рашид, довольны ли купцы нашим делом?

Купец немного замялся, как бы обдумывая слова, но постарался ответить быстро и, как мне показалось, честно.

– Не могут взять в толк, как ты их товар защитить сможешь. То, что оружия у тебя вдоволь, это всем известно, и про гром-камень твой наслышаны, и про стрелков, что целыми днями дозор несут, и даже оборотня, которого ты приютил, в расчет берут. Да только все одно много в них сомнения. Я своим примером показываю, что нет страха, товару привез столько, что хоть весь год сиди да серебро считай, а страх холодным камнем лежит под сердцем, ну ничего с этим не могу поделать.

– Правда твоя, Рашид. Лакомый кусочек нынче Железенка. И крепость, и товар, и припасы, и золото с серебром. Я уж стрелков своих натаскиваю, как нас когда-то гоняли. Многие не целясь, навскидку, белке в голову со ста шагов бьют. Но большую регулярную армию держать не могу. Кто работать тогда станет? Кто кормить будет всех этих вояк? Есть у меня идея, как боевой дух поднять и обороноспособность значительно увеличить. Вот только прежде хочу спросить, как в твоих краях воины с делом своим справляются. Кем содержатся, на что живут?

– Случись война, – ответил Рашид с готовностью, – так хан велит каждому дому дать по два воина. Если мужчин в доме нет, плати налог. Сабли нет, копья нет, щита нет – иди к купцу, тот продаст. Если знает тебя, в долг даст, если не захочет в долг давать, возьмет жену, детей возьмет, овец или лошадь. Вокруг хана есть, как у вас, постоянные ратники, у визирей да придворных тоже своя охрана. Да наемники, если до войны из города не убежал, или в ополчение забирают, или голову рубят. Да вот только у тебя так не выйдет. Сам ты не хан, не князь, не дворянин. Как прикажешь? Как заставишь? Беда случится, все побегут…

– Знал я людей, что казаками звались. Очень доблестные и ладные воины были. Честь знали, долг знали, свирепые как львы в бою, никому спуску не давали. На царской милости не жили, сами себе хлеб добывали и ни перед кем ответа не держали. Глубокие у них были военные традиции. Каждый казак – что десяток ратников. Что полста ополченцев.

– Это как же такое возможно? – удивился Рашид. – И чтобы хлеб сеял, и скот пас, и воин был?

– Семейная честь, наставничество, доблесть и верность родине. Они как бы за свою волю сражались, за свое право на землю, за род, за веру. Оружие держать с малых лет начинают, вместе с родителем военное дело изучают. Нет войны, так живут себе мирно да славно, торгуют, празднуют. Но коль сунется кто, так каждый за оружие берется, в один большой кулак собираются и дают врагу отпор, да так, что враг потом до конца жизни помнить будет, если жив останется.

– И как же ты такое сможешь в Железенке своей устроить?

– А волю дам. Поговорю с боярином Дмитрием, обсудим все, обдумаем. Я каждой семье стану давать землю да ярлык. Землю – чтоб кормился, семью содержал, а ярлык – чтоб право имел и оружие носить, и нетронутым быть. Налоги, аренду – это мы взвесим, обдумаем, главное убедить людей, что крепко за ними то право останется.

– Ничего на сей счет сказать не могу – ответил Рашид, качая головой. – Даже представить не могу, как все это будет. Да и сомневаюсь, что боярин просто так свои земли в твое распоряжение отдаст.

– У боярина выбора не будет. Он хоть и жадный, но не глупый. Свою выгоду увидит и не ошибется. У всего в мире есть цена.

– Да, друг мой Артур, действительно, золото правит, а не ханы да князья. Здесь я даже возражать не стану.


Проснулся я от настойчивого стука в дверь. Ярославна, давно привыкшая к таким поздним визитам, взяла с подоконника лампу и, чиркнув встроенной зажигалкой, подожгла фитиль.

– Нет тебе покоя, душа моя. Опять, небось, Наум с Мартыном набедокурили, псы твои верные, – улыбнулась она, подавая мне рубаху.

Спросонья ничего не ответив, я только чмокнул ее нежные пальчики и, нырнув в рубаху, спустил ноги с кровати, нащупывая тапки, которые носил только дома. Восточный лис Рашид презентовал их мне, уверяя, что только очень знатные люди у него на родине предпочитают такой фасончик. Близнецы ржали полдня, когда я отважился их надеть. Тапки были классные! Мягкие, удобные, но при этом – ярко красные, расшитые золотой нитью и с лихо закрученными носами! У всех, кто успел меня в них увидеть, появлялась невольная улыбка на лице. Поэтому за порог этим тапкам хода нет!

Стукнув засовом, я отворил дверь, сдвигая при этом дрыхнувшего за ней прямо на полу Мартына.

– Кто там лихом ночью бродит? – спросил я, вглядываясь в полутьму прихожей.

– Это я, батюшка! – просипел Еремей, стоящий у кадки с водой. – Беда у нас, батюшка, большая беда! – Он зачерпнул кружкой воды и жадно выпил, расплескав по вороту и бороде.

– Толком говори, не тяни, – пробубнил я, понимая, что больше поспать не удастся и, зевая, тоже потянулся к кружке, Еремей черпанул и мне.

– И долго вы еще поливать меня будете? – поинтересовался Мартын снизу.

– А ты не валяйся под дверью! Сколько раз говорено, а? – пнув его в бок, проворчал я.

Еремей, тоже пнув его со своей стороны, выгнал Мартына на крыльцо и вполголоса, косясь на прикрытую за моей спиной дверь, продолжил:

– Младший князь Юрий с коломенским воеводой тремя тысячами встали у стен Рязани. Мои людишки доносят, что владимирских дружинников там видали, и муромских. Вчера с вечера тихо подошли, все деревни окрест протрясли да пограбили. Лютуют, дерзкие, город взять хотят. Нынче в ночь тараны точат, осадой встали.

– А нам-то что? – спросил я, провоцируя старика на еще большие откровения и собственную оценку ситуации. – Наше дело сторона. Юрий, тот давно княжий стол хотел, вот и пришел взять свое. Я не при делах, это не мои разборки. Хошь не хошь, а дело мое сторона.

– Как же сторона, смилуйся, батюшка! А бояре, а княжий сын Роман, а город, а люди невинные?

– Так выходит, что Юрий свой люд побивать и пришел. Свой город жечь. Вот пусть ему и достанутся горелые головешки да лавка к пустой ставице. А люд, что он так опрометчиво обидит, тот ко мне пойдет.

– Ох и жесток ты, батюшка! – ответил Еремей, выпучивая глаза. – Одно слово – коварь! Да как же мы в стороне стоять станем, если такое лихо творится? Ладно Ингвар – старый, из ума уж давно выжил, а вот бояре неужто твоей подмоги не оценят?

– Ну соберу я сотню стрелков да полсотни охотников, может, купцы десятка два наемников дадут, может, шпана местная увяжется поглазеть, да только против трех тысяч – это тебе не шуточки. А сдюжим, хоть и с потерями, то муромский, а там и владимирский с коломенским князья меня в личные враги запишут. Вот только и будем что отбиваться всю зиму, а дел еще – начать да кончить. Драка – это хорошо, добыча, слава, а о последствиях кто подумает? Да и кто пойдет из наших селян городских выручать?

– Я пойду! – услышал я голос Ярославны.

Дверь за мной резко скрипнула и так саданула пониже спины, что я не удержался и, скользнув «роскошными» тапочками по мокрому пятну на полу, повалился на Еремея. Бедняга дед звонко треснулся лысиной о входную дверь, распахивая ее, и мы оба вывалились за порог, на крыльцо, под ноги остолбеневшему от такого цирка Мартыну. Вдобавок следом за нами появилась величавая фигура моей любимой. Одетая в тонкую кольчугу поверх длинной исподней рубахи, босая и с мечом, она добила нас окончательно. Наш хохот переполошил всех, даже в набат бить не пришлось.

Ярославна, смутившись, уже исчезла в избе, за ней следом я. Едва успел натянуть штаны и сапоги, когда у крыльца собралась толпа. Еремей уже отдавал распоряжения, и когда я вышел, народ уже рассеялся и подошли старейшины. Вкратце обрисовав обстановку, я сказал, что решил идти на выручку.

– Если Рязань падет, тогда нам тоже не поздоровится, Юрий и за нас возьмется. А ударим мы его сейчас в спину, да из города его по морде княжеская дружина огреет, глядишь, и усмирим ворога, – резюмировал я свой тактический замысел.

Старики одобрили мой план и постановили, что рулить делами в мое отсутствие будет Еремей. Еще наказали, чтобы поберег людей, как наших, так и чужих.

В том, что никто из моих стрелков не откажется идти в этот бой, я даже и не сомневался. Наума с Мартыном и спрашивать не надо. Похоже, что явное численное превосходство никого не смущало.

– Еремей, буди ребят. Пусть шар запускают. Пора оборотня звать, хватит ему раны зализывать да жирок нагуливать, время грехи отрабатывать. Людей не хватает, так волков звать будем. Ты им доспехи отправил? Да ты оглох, что ли?! – зашумел я на деда.

Еремей, свесившись с крыльца, что-то втолковывал Тимохе, самому старшему из пацанов, занимавшихся «авиамоделизмом», и крикнул в ответ:

– Да слышу, слышу! Видишь, Тимоху погнал за ребятами, а доспехи уж давно в логове! Надысь лесные дозоры стаю приметили, так до полудня на деревьях сидели. Такого страха натерпелись! И так-то обделаешься, как серого встретишь, а тут – в доспехе! – Дед устало сел на ступеньку. – Притомился малость, а на пристань все одно побегу. Может, из купцовых охранников кто пойдет, а? – Глаза у Еремея азартно загорелись, и он, соскочив с крыльца, исчез в ночи.

Кругом царила деловая суета, мелькали огни ламп, звякало железо, пофыркивали запрягаемые лошади, басовитый голос Наума распекал кого-то из стрелков. Мартын вытаскивал на крыльцо мою амуницию.

– Летит! Летит! – загомонили детские голоса.

В ночное небо поплыл яркий огонь поднимающегося шара. Если оборотень видит его сейчас, то не замедлит явиться. Так мы с ним, договорились. Шар – это часть моих экспериментов в области воздушной разведки, а также поиск материалов, подходящих для дельтаплана или планера, на которые я делал большую ставку в будущем. Пока получалось запускать небольшой шар из разных опытных оболочек с устройством, напоминающим самовар и дающим стабильный нагрев и тягу для поддержки давления в оболочке.

Выступили двумя группами. С мобильной, легковооруженной я погрузился на лодки, любезно предоставленные торговцами, и не мешкая отправился в путь. Другая, с минометами и прочим тяжелым вооружением, погруженным на телеги, скорым маршем двинулась по дороге. Во главе ее был Наум. С небольшим конным отрядом он рванул в авангард.

Время в пути пролетело незаметно, я лихорадочно перебирал всевозможные варианты предстоящего боя, стараясь не упустить какие-нибудь важные детали, и очнулся только, когда Мартын тихо шепнул на ухо:

– Мы на месте, мастер.

С берега нам подавали световой сигнал разведчики. Соблюдая строжайшую тишину, выгрузились. Долго шли берегом, потом карабкались куда-то наверх, и вот уже стали доносится звуки большого скопления людей, отблески костров, ржание встревоженных лошадей. Дальше идти было рискованно. Объявив отряду привал, я сам с разведчиками пополз дальше. С небольшого лесистого бугра открылась панорама неспящего лагеря противника. Эх, мне бы сейчас бинокль или хотя бы подзорную трубу! Но до таких сложных устройств руки пока не доходили. Как и предполагал, осадившие город отряды охватили его полукругом, вроде подковы, упираясь по флангам в берег реки. Вереница костров ясно показывала их расположение. Молодцы разведчики! Вывели нас на основные силы. Очевидно и Юрий где-то здесь. Ждет рассвета, чтобы вновь попытаться штурмовать крепость. Накануне днем она устояла, но против такой оравы долго не продержаться. Вон какой таран соорудили! В свете костров толпа галдящих мужиков пыталась сдвинуть застрявший в раскисшей земле свежеизготовленный таран. Не помогала даже наспех запряженная четверка лошадей.

Близился рассвет, когда неслышно появился отряд Наума. Оставив подальше обоз, они шли во всеоружии, тяжело шагая, и несли триста пороховых зарядов средней мощности, керамические гранаты с зажигательной смесью, оборонительные щиты, арбалеты, тяжелую броню и мечи. Наемники с торговых лодок, которые сами вызвались поучаствовать в такой диковинной битве, смотрелись на этом фоне мелкой шпаной, примкнувшей к группе спецназа. До этого дня в полной амуниции мы только тренировались. Отрабатывали команды, построения, атаки и отступление. Обычно происходило это вдали от крепости, в глуши леса, чтобы без свидетелей, как говорится, в стороне от кривотолков.

Теперь при виде закованных в тяжелую броню стрелков я испытал гордость за бравых ребят. Огорчало одно: мы шли в наступление, что полностью противоречило основной подготовке. Я учил обороняться, но не нападать. Это был мой большой просчет, который следовало исправить, и теперь выходит, что в бою.

Наум, переминаясь с ноги на ногу, смущенно промямлил:

– Мы тут это… недалеко обоз перехватили. Охрана враз разбежалась, а те, кого словили, говорят, что к князю Юрию его жену с детками везли, ну вот я их и прихватил сюда.

– Ну и что теперь, нянчить их будем? – машинально спросил я его, не отрывая взгляда от шагающих стрелков, а потом, сообразив, хлопнул огорченного Наума по плечу: – Молодец!

Повеселевший Наум взял на себя большую часть стрелков, за исключением семерых минометчиков, которых я лично расставил на позиции, и строго-настрого велел выполнять только мои команды.


Отговорить Ярославну остаться дома было просто невозможно, поэтому пришлось как следует ее снарядить и приставить Мартына в качестве охранника – негласно, разумеется.

Благо что близилось утро. Осаждающие разрозненными отрядами сосредоточились у стен башен, противоположных пристани, игнорируя обрывистый берег, раскисший от бесконечных моросящих дождей. Теперь мне предоставлялась возможность послать этим путем человека, чтобы предупредить осажденных о своих действиях. Но кого послать? Ярославна, словно чуя, взмолилась:

– Отпусти меня в город, передать батюшке, что ты задумал!

Она права, боярин поверит только ей, а без согласованных действий начинать заварушку глупо и рискованно. Видя мои колебания, она улыбнулась:

– Мартын меня охранит от напастей в пути, а батюшке сейчас не до обид между вами. Да и извелась я вся в неведении – как он там, жив, здоров ли?

В провожатые я им дал толковых ребят из разведки. Они заверили, что проведут Ярославну безопасным путем и принесут весточку от боярина. Мартын, уже сбросив с себя все доспехи и мечи, оставив только нож, как бы между прочим поинтересовался:

– А ежели боярские людишки задирать начнут? Тогда как?

Я ему жестами показал. Ярославна, ткнув кулачком ему в живот, проворчала:

– Ступай, медведь! Тебе лишь бы подраться! – И их маленький отряд растаял в темноте.

Найдя удобную позицию, минометчики установили медные пусковые трубы на треноги, наметили зоны обстрела и доложили о готовности. Дистанция для арбалетчиков была слишком велика, поэтому после первого залпа ракет им придется выдвинуться вперед примерно на две сотни метров одним рывком и устроить снайперскую стрельбу из-под прикрытия деревянных щитов. Наемников и часть ополченцев с легким вооружением и броней я планировал отправить на противоположную сторону, чтобы те оттянули часть противника на себя. План сформировался простой и незатейливый. Максимально отработать ракетами по живой силе противника, рассредоточенные группы накрыть стрелами из арбалетов и удержать слабые стороны обороны керамическими гранатами все из-за тех же деревянных щитов-укрытий. Постепенно прижимая противника к стенам крепости, обезоружить, деморализовать, пленить. Для особо прытких и шустрых у меня был приготовлен десяток всадников, молодых проворных парней, которые налегке с половецкой саблей могли достать любого беглеца.

С точки зрения современного человека, я очень рисковал. Задействовано почти все боеспособное население, молодые, неопытные мужички, селяне, отродясь не знавшие войны. Половина стратегических запасов пороха, горючей смеси, стрел и вооружения. В случае провала я останусь с такими минимальными ресурсами, что даже о полноценной обороне купеческих складов речи быть не может. Но оставалась надежда на то, что боярин организует атаку из крепости, и тогда противник будет зажат меж двух огней. Плюс психологический фактор, паника и страх от грохочущих взрывов и массовых осколочных ранений. В этом веке на этот фактор пока можно было делать огромную ставку. Если пара простеньких гранат размером чуть больше петарды разогнали и разрядили стаю волков, то полноценные снаряженные ракеты, пущенные с огромного расстояния, должны впятеро усилить эффект.

Но прежде надо все же попробовать образумить этих придурков, готовых ради власти угробить кого угодно. Жизнь – игра! Кто не играет, тот не выигрывает. Но я в гробу видел такие игры, когда стравливают свой народ, уничтожая его в своих паскудных разборках и дележках.

Уже было светло, когда я подошел к костру, вокруг которого расположилась богато одетая компания. Эдакий пикничок местной элиты. Они возлежали поверх уложенных на сырую землю связок из веток, накрытых овчинными шкурами, попивали брагу и заедали ее мясом, хохоча грубыми голосами. Моя фигура, закутанная в длинный плащ, вызвала переполох. Все соскочили, хватаясь за оружие с криками: «Стража! Кто таков?! Кто пустил?!»

В мою грудь ударило копье одного из набежавших спохватившихся стражников и, лязгнув о железо, соскользнуло, а потерявший равновесие «храбрец» шмякнулся мне в ноги. Я театральным жестом распахнул плащ, продемонстрировав сверкающие доспехи, и миролюбивым тоном буквально промурлыкал:

– Господа! Кто из вас князь Юрий? У меня есть сообщение от его жены и детишек.

Из толпы вывернулся приземистый, плечистый дядька, одним взмахом заставивший всех опустить оружие.

– Кто таков? – рыкнул он угрюмо. Услышав в ответ: «Аред!», отшатнулся было, но, совладав с собой, продолжил: – Сказывай, зачем явился!

– Сними осаду, князь. Не губи людей.

Толпа возмущенно загомонила и мгновенно утихла под свирепым взглядом князя.

– Жену и детей заберешь на обратном пути, – продолжил я, протягивая ему серебряное монисто, которое принес мне Мартын.

– Наслышан я о тебе, Аред. Вижу, что, правда, ты коварен и зол, коль невинные души деток моих загубить хочешь. Да и я не лыком шит! Стану тебя жечь живьем на этом костре, пока моя дружина не отобьет семью у твоих оборванцев!

Он резко выдернул украшение из рук. Толпа качнулась в мою сторону, охватывая со всех сторон. Я вскинул руки и закричал:

– Вы все слышали, что я не хочу кровопролития! Еще не поздно! Уходите! Иначе все здесь поляжете из-за этого дурака!

Резко опустив руки, я медленно повернулся и пошел назад. За спиной взревели яростные вопли, в наспинный доспех ударило брошенное копье, и вдруг все стихло. Я сам оторопел от такого зрелища. Низко стелясь над землей в стремительном беге, на меня клином накатывала серая волна волчьей стаи. Впереди, сверкая иглами стальных шипов, наклепанных прямо на доспехи, неслись самые матерые звери, из-за надетых панцирей превратившиеся в настоящих монстров. На мгновенье задержавшись у моей застывшей фигуры и учуяв знакомый запах, исходивший от тряпицы, повязанной на ноге, они неслись дальше, туда, где орали в панике люди князя и ржали перепуганные насмерть лошади.

Обернувшись, я вновь вскинул руки, подавая знак оборотню. Волчья стая, не останавливаясь, на ходу резала клыками всех, кто попадался им на пути, но, как и ожидалось, эффект внезапности уже пропал и народ стал отмахиваться мечами и копьями, резко захлопали тетивы луков. Я опустил руки, и тут зазвучал едва слышимый человеческому слуху звук, который извлекал из своей хитрой дудочки оборотень. Стая стала заворачивать и, описав полукруг по растревоженному лагерю, исчезла в ближайшем лесочке. Я лишь прибавил шагу, взбежал на раскисший пригорок, вставая перед шеренгой затаившегося в низине отряда:

– На два взвода делись! Фитили зажечь! Первый взвод, малый пристрелочный готовь! Второй взвод, осколочный зарядить, готовьсь!

Вторые номера стрелков, так называемые заряжающие, по большей части сопливые мальчишки, вложили в медные трубы стрелков малые ракеты с осветительной начинкой. На эти точки в дальнейшем будут ориентироваться минометчики второго взвода, пуская осколочные и зажигательные мины. Притаившись вместе с отрядом в перелеске, я уже наметил основные цели. Главное в пылу битвы не подпалить стены города, а так с божьей помощью совладаем!

– Ну что ж! Стрелки! Вот и настал час вашего боевого крещения! – просипел я сорванным голосом. – Покажите, чему научились! Схватите удачу за хвост! По коннице целься! – продолжил я почти без паузы. – Первый взвод – огонь!

По полю уже стекались в нашу сторону пока еще разрозненные группы всадников, когда ударил первый залп, яркими вспышками обозначив более точный прицел для второго. С трудом сдерживая взбесившихся коней, люди недоуменно вертели головами, пытаясь осознать происходящее, и тут их накрыл второй залп уже осколочных ракет. Все смешалось, закричали раненые, уцелевшие лошади, обезумев, понеслись во все стороны. По флангам отстрелялись и минометчики Наума. Судя по доносившимся истошным воплям, с таким же эффектом. Ворота крепости распахнулись, оттуда вылетела, сверкая сталью, княжеская дружина, завершившая разгром стремительно и проворно.


Дела, дела, срочные, безотлагательные, важные. Я с головой ушел в проблемы, которые сам себе создал. Увлекся тем, от чего в любой момент мог легко отказаться и выбрать другой путь, но сворачивать с уже выбранного было не в моем характере.

Солнце давно поднялось над горизонтом и просвечивало яркими лучами сквозь млечное марево холодного тумана, причудливо искажая краски и силуэты. Люди разошлись по своим делам, занялись обычной работой, к которой уже успели привыкнуть, но меня что-то тревожило, что-то беспокоило в просветлевшем дне.

В первый момент показалось, что кольнуло в сердце, немного закружилось голова, в глазах зарябило. Я неторопливо огляделся по сторонам, ища возможность присесть или прислониться, как тут же все прошло, словно и не было легкого недомогания. Сознание ясное, состояние бодрое, но на слух давит нечто вроде эха далеких ударов молота. Гулкие, размеренные уханья вровень с пульсом. Прислушиваясь к собственным ощущениям, я наконец понял, что слышу стук своего собственного сердца. Толкнув онемевшей рукой ворота мастерской, я вышел во двор, с удивлением разглядывая косые лучи света, призрачными колоннами стоящие в серой мгле тумана, невесть откуда накатившего в декабрьскую оттепель.

Он стоял шагах в двадцати от меня – высокий, широкоплечий. Черты лица частично скрывала растрепанная густая борода. Длинные волосы, подвязанные свернутым платком, скрывались под широким кожаным капюшоном, через плечо был перекинут сверток: рабочий фартук, перевязанный поясной лямкой, в складках которого отчетливо виднелась рукоять молотка. В правой руке – массивный посох из наспех обтесанной ветки березы, на поясе – солдатский ремень с латунной пряжкой, украшенной пятиконечной звездой.

Мое собственное отражение, мой призрак прислонил корявую клюку к бедру и достал из складки под накидкой цилиндрическую подставку с вилочкой, изящно изогнутой кверху в виде лиры. Этот таинственный предмет легонько вибрировал в руках моего призрака, издавая непонятный звук. И вроде вокруг казалось тихо, но чувствовалась какая-то низкая волна, вибрация, пронизывающая до костей.

За спиной призрака были ворота мастерской, той самой, из которой я вышел; чуть поодаль, словно проекция на белом экране тумана – покосившиеся деревенские домишки, берег реки, зеленые деревья. Призрак, удерживая в руках таинственный камертон, вглядывался в него с некоторым раздражением и тоской. Я легко узнал это выражение на лице – у меня самого оно становилось точно таким же, когда проклятая железяка попадала в руки. Но было в его взгляде что-то безнадежное, потерянное. Я смотрел и не понимал, что происходит. Мне ужасно хотелось окликнуть его, позвать, но я мучительно ощущал, что словно чужое тело с трудом поддается моим усилиям, как у муравья, попавшего в капельку меда. Я мог двигаться, но движения были вялыми, медленными. Воздух, сгустившись, будто канцелярский клей, вползал в горло шершавым холодным комком. Еще мгновение затухает финальная нота, и вот… порыв ветра сдувает наползший туман вместе с видением, представшим передо мной.

Какое странное свидание. Нелепая галлюцинация. Что могло произойти такого значительного или важного, если этот призрак явился мне из мглы? Схожу ли я с ума? Не сдюжил испытаний, свалившихся на мою голову, или, быть может, таинственный прибор заработал?! Включился и теперь готов забросить меня обратно в будущее, в то самое время, откуда я прибыл. Я не мог понять, что все это значило. Сколько бы я ни старался воздействовать на «адский камертон», он совершенно не реагировал на любые манипуляции. Он не работал, не желал возвращать меня обратно. Ведь того места, из которого я прибыл сюда, уже не существует и, что самое поразительное, возможно, не будет никогда существовать вовсе. Ведь одним только своим присутствием здесь я уже изменил ход истории. Уже внес значительные поправки в то, что должно было произойти. А сколько еще последует этих перемен! Даже когда не станет меня, через сто лет, через двести, смещенный мной вектор событий, словно взорванная железная дорога, снесет под откос все, что было известно мне.

Будущее – белый лист. Мои воспоминания о будущем – не больше чем фантазия. Его никогда не существовало, никогда не было и не будет. Теперь все изменится, станет по-другому. Как трудно понять и принять такие мысли! Ведь я существую, я помню, я знаю, как будет. Будущее этого мира скрылось в тумане, тумане времени, сквозь который отныне я буду брести вслепую, не ведая конца пути.


предыдущая глава | Хромой странник |