home | login | register | DMCA | contacts | help | donate |      

A B C D E F G H I J K L M N O P Q R S T U V W X Y Z
А Б В Г Д Е Ж З И Й К Л М Н О П Р С Т У Ф Х Ц Ч Ш Щ Э Ю Я


my bookshelf | genres | recommend | rating of books | rating of authors | reviews | new | форум | collections | читалки | авторам | add

реклама - advertisement



12

Как и в прошлом году, в первых числах ноября выпал снег. От окружавшего Железенку леса практически ничего не осталось. Голая земля, развороченная и рыхлая. Я даже заставлял выкорчевывать пни от срубленных деревьев, стараясь максимально эффективно использовать данные мне немногочисленные ближние ресурсы. Результаты такого рачительного подхода, налаженной схемы производства, приносили свои плоды. Боярин Дмитрий, которому принадлежала эта земля, получал весьма солидную прибыль от всех торговых сделок и очень быстро наладил собственное финансовое положение. В лучшую сторону изменились и наши с ним отношения, да и в княжеском окружении боярин занял весьма устойчивую позицию благодаря доходам. Золото и серебро решали многие проблемы. Вооруженная моим оружием княжеская рать численностью в пять сотен воинов принимала приказы боярина так же, как и приказы самого князя. Хотя какие могут быть приказы от выжившего из ума властителя! Так что всем заправлял Дмитрий Игоревич с помощью своих сторонников. От мятежного Юрия долгое время не поступало никаких вестей, словно этот претендент на рязанский престол вовсе сгинул. Старик Ингвар, опекаемый боярской кликой под молчаливое согласие епископа, давно отошел от дел и почти не участвовал в решении проблем своей вотчины. Юный наследник под покровительством Дмитрия готовился занять княжеское место, но без особого рвения, видя собственными глазами, что дело это неблагодарное и весьма опасное. Купцы по привычке вели караваны в Рязань, но позже, смекнув, где большая выгода, повадились подтягивать свои струги и до моей крепости. За теплый сезон, пока была открыта речная навигация, они успели сделать лишь по две торговых ходки. Да и не всякие отваживались брать диковинный товар в обмен на сырье, которому они никак не могли определить уверенную, стабильную цену. Порох я предпочитал готовить сам, поэтому больше интересовался составляющими его ингредиентами – серой и селитрой. Так же охотно покупал нефть, на основе которой изготавливал в основном горючие смеси, смазку и битумы, хоть у меня и было достаточно дегтя для производства горючих смесей. Все-таки самогонный аппарат, или метод возгонки, —это гениальное изобретение человечества! И не только потому, что посредством него можно получать крепкое спиртное.

Слухи о новой крепости катились по округе, доходили до Владимира, Коломны, Мурома. Лазутчики от тамошних князей являлись с завидным постоянством, и мне, к сожалению, не всегда удавалось их распознать. Засылались и отчаянные головорезы с целью убить меня: если бы не близнецы, неизвестно, как бы все обошлось. Я до такой степени уматывал себя работой, постоянным недосыпанием, что вряд ли успел бы среагировать на нападение. Самым закрытым и засекреченным я держал производство пороха, контролировал лично, все остальное утащить собственно как технологию было практически невозможно.

Пошла по округе легенда о семи кузнецах Ареда, способных, по слухам, выковать что угодно. Кудесники, которых приравнивали к волхвам да ведунам, говорящие с богами и черпающие силы от их благодати. Откровенно говоря, такой слух был тщательно продуманной дезинформацией. Я сам разработал основу этой легенды и напустил туману на некоторые технологические процессы, совмещая их с вымышленными, несуществующими ритуалами. Проще свалить все мастерство и таинство трансформации веществ на волю богов и светлых духов, чем морочить голову темным людям мозгодробительными теоремами и научной белибердой про дендритные зерна в структуре металла, про точку эвтектики и атомарные решетки. Семь кузнецов, как подмастерья одного мастера Ареда, то есть меня, были выбраны не случайно. На самом деле в кузницах, организованных мною, работали не меньше трех десятков, но семь плюс один – восемь – было значимым числом для суеверных людей этого времени. Как детская игра в испорченный телефон, слухи расползались по Мещере, мордовским землям, муромским, а с подачи Рашида и булгарским, обрастая интересными подробностями, новыми персонажами и еще большим налетом мистики, что вполне удовлетворяло мои ожидания. Конечно, я по возможности контролировал и подогревал интерес к этим разговорам и историям. Не было у меня средств массовой информации, не было и возможности создать их, но контролировать слухи я мог, в тот или иной момент отправляя проверенных людей на задания с четкими указаниями.

Информация – ключ к владению ситуацией. Я был просто вынужден создавать собственную сеть информаторов, шпионов, если угодно, которые под видом охранников или проводников отправлялись вместе с караванами и возвращались, донося до меня бесценные сведения о дорогах, реках, городах, поселках. В то самое время как Ярославна со своими няньками да тетками готовилась к свадьбе, я сформировал еще один небольшой отряд лазутчиков-провокаторов из числа самых горластых и смекалистых… скоморохов. Эти отчаянные ребята давно облюбовали нашу Железенку, где с самого первого появления нашли горячий и радушный прием. Одиночками и группами они часто и подолгу гостили у нас, отдыхая и устраивая представления. Я невольно восхищался их мужеству, с каким они переносили тяготы своей кочевой жизни. Их били, над ними издевались власть имущие, проклинала церковь, а они продолжали дурачится и высмеивать всех и вся, как перекати-поле мотаясь по долам и весям. От них требовалось лишь выполнять мои личные поручения. Если кому-то что и рассказывать, то по уже заготовленному мной сценарию. Я стремился создать легенду вокруг Железенки, запутанный мистический клубок, где всей информацией владел только я, а прочие знали лишь часть целого. В моем положении нельзя было никому доверять, даже людям, которых знал не один месяц. Это была словно масштабная театральная постановка, куда были вовлечены десятки людей, не знающих конечной цели, но слепо доверявших мне, вернее, мифу, сложившемуся вокруг меня.


Под утро крупные хлопья снега закружились над раскисшей, промокшей землей, сменяя мелкий моросящий дождь. В новые окна было отлично видно, как деревенские выходят из домов по своим повседневным делам. Обжились уже, устроились, быстро привыкли к новому месту, и вроде бы даже забыли о том, что еще прошлой осенью эта деревенька считалась проклятым местом. Что от той теперь осталось? Пасмурная погода давила сумрачным, серым небом, низко плывущими облаками, мокрыми хлопьями снега, резкими порывами ветра. В своем времени я бы, наверное, пережидал такую погоду сидя дома. Включил бы музыку погромче, зашторил бы окна, отключил бы телефон, чтобы не беспокоили и не изливали на меня свой негатив те, кто так же, как я, впал в депрессию из-за мерзкой погоды. Но в этом мире все не так. Не могу себе позволить расслабится, скиснуть, отказаться от всего задуманного. Я вынужден, как акула, оставаться в вечном движении, чтобы не задохнуться, не отстать. К этому можно привыкнуть. Перебороть в себе лень и плохое настроение, нежелание действовать и жить. Сейчас мне удалось убедить всех вокруг в том, что все задуманное и уже сделанное очень важно, просто необходимо для будущего живущих здесь людей. Они пока верят мне, видят логику и смысл в моих словах. Но стоит мне остановиться, сбавить обороты, все пойдет прахом. Иссякнут средства для строительства, исчерпаются ресурсы, люди побегут от неизвестности, как и прежде, в лесную глушь. Именно поэтому я обязан сейчас встать и продолжить то, что делал до этого. Это раньше (или позже?) я мог позволить себе бросить все на полуделе, отложить до лучших времен, но только не теперь, когда столько человеческих жизней в буквальном смысле зависит от меня.

Раскисшая земля парила молочно-белыми пятнами тумана. Снежинки падали в грязь и тут же таяли, не успевая прикрыть ее. Я неторопливо оделся, накинул теплый меховой жилет, кожаную накидку с капюшоном, пояс с коротким кинжалом. Как бы невзначай, между прочим, заглянул в темную комнату без окон, где сушатся лекарственные травы – не надо ли прикрыть отдушины?

В соседней светелке, маленькой и уютной, спала Ярославна, спала крепко, безмятежно. Пусть спит – ей некуда торопиться. Днем будет много забот, простых домашних дел. Она очень легко и естественно приняла все, что с нами происходило. Никогда не слышал от нее ни упрека, ни каприза. Она не жаловалась на то, что заел быт, на то, что меня видит редко и все чаще по ночам. Это все было как само собой разумеющееся. Словно всю жизнь с ней так и жили. Любил ли я ее? Да, любил. Не было уже того юношеского пыла, страсти, безумной влюбленности, которая, как известно, в свое время перерастает в лютую ненависть или просто в безразличие друг к другу. Но и как к трофею я к ней никогда не относился. Она была спутницей жизни, заботливой и милой женой, готовой поддержать своего мужа в любом начинании. Патриархальное воспитание в боярской семье заставляло ее думать, что ее муж, пусть пока и незаконный, – это ее господин, ее опора и смысл ее существования. Мне, современному человеку, привычному к немного другим стереотипам, было непросто первое время принять такое безропотное подчинение и послушание. На ее беззаветную любовь, на ее верность я отвечал взаимностью, не гнал от себя даже когда был замотан делами, баловал дорогими подарками. Сам иногда изготавливал в мастерской драгоценные украшения, кольца, серьги, браслеты, подвески. Если что-то не мог изготовить сам, обязательно дополнял чем-то из товара купцов, которые зачастили в новую крепость и вести дела с которыми было одно удовольствие. Ладьи торговцев и местных перекупщиков, гостей из дальних восточных земель, причаливали к нашей новой пристани чуть ли не каждый день. Так что Ярославна не была обделена моим вниманием. Попутно я опекал ее домашних, в свое время изгнанных разгневанным боярином из Мурома. Повариха, конюх, дворовый человек, осиротевшая племянница лет двенадцати, крутившаяся словно младшая сестренка возле нее, и еще чуть-ли не взвод, нянек, теток, приживалок из совсем уж дальней родни – всю эту ораву Ярославна привычно взяла в оборот, да так, что я шутливо величал ее «воеводой хозяйственной дружины».

Как бы я ни пытался строить свой, с позволения сказать, бизнес, рассчитать все нюансы было невозможно. Основную ставку я, разумеется, делал именно на торговые отношения: на продукцию мастерской, на стекло и железо, на медь и оружие. Но, вопреки моим расчетам, больше всего дохода стало поступать от склада, пристани и наспех сооруженной ремонтной верфи, где опытные мастера, такие, как дед Еремей с дюжиной таких же спецов, могли чуть ли не построить новый корабль заново. Много нового внес пришлый мастер с северных земель Авдотий – вот уж кто топором работал на загляденье, так это он. Склады ломились от купеческого добра. Охрана из местных была отчасти условной, так как народ быстро смекнул выгоду от такого соседства с торговцами и без всякой агитации не давал и ниточке пропасть со склада. Мало того, в порыве рвения какой-нибудь замшелый дед, потрясая клюкой, покрикивал на торговых, если находил беспорядок в хранении товара. Восточные люди только восхищенно цокали языками и, смеясь, исправляли оплошность.

В мастерских было тихо. Сегодня всех мастеров перебросили на ремонт пристани, пострадавшей от недавнего оползня. Скопом, дружно бросились на укрепление берега вблизи торгового ряда. Да, именно торгового ряда – ведь туда, где появлялись купцы, направлялись и покупатели. Кто-то приходил по реке, кто-то верхом, на подводах и телегах через лес, аккурат через новую переправу, которую я так удачно организовал в самом узком месте Оки. Этим изобретением или, вернее сказать, новшеством я мог гордиться. Плот для переправы я сконструировал таким способом, что ему требовалась только одна точка крепления с огромным воротом-барабаном, на который накручивалась веревка. В отличие от обычных плотов, мой имел довольно глубокий парный киль, расположенный под углом к течению. Такую конструкцию я подсмотрел в рыбацком приспособлении, которое называлось «салазки». Вместо того чтобы забрасывать крючок с грузилом с берега на длинной удочке, рыбаки использовали такие легкие «салазки» которые буквально вывозили крючок вниз по течению на любое расстояние. В озерах такая конструкция работать не будет, только на реках. Пришлось произвести немало расчетов, чтобы не ударить в грязь лицом перед новыми соседями. Этой странной конструкцией я решил две проблемы. Проблема первая и, пожалуй, самая важная – это отсутствие поперечного каната, переброшенного через реку. В моей переправе фарватер был свободен. А еще для моего плота не требовался паромщик. Плот-переправа самостоятельно пересекал течение, благополучно доставляя людей на противоположную сторону к свеженькой пристани. Переправа приносила немалый доход: даже часть княжеской дружины, отправляясь по своим делам во Владимир, не побрезговала воспользоваться ею, найдя этот путь самым коротким и удобным.

Средств на строительство вполне хватало. Я даже создал что-то наподобие банка в одном из новых подвалов крепостной стены. Специально изготовил огромный сейф со сложным и весьма хитроумным замком, ключ от которого, существующий в единственном экземпляре, держал у себя. Купеческий приказчик Ефрем из Коломны, который был частым гостем в моей новой обители, был так поражен таким изобретением, «чудо-сундуком», что заказал мне целых три таких же для продажи в своей вотчине. У Ефрема была крепкая хватка и деловая жилка, он быстро смекал, что и где можно выгодно продать или купить, поэтому в крепости он всегда был желанным гостем. Его деловые качества, большие связи в среде купцов и перекупщиков во многом позволили и мне быстро встать на ноги, поэтому я ценил его участие в общем деле.

Перебирая инструмент на верстаке, проверяя его готовность к работе, я придирчиво осмотрел частично обшитый железными листами каркас самоходной крепости. Этот, с позволения сказать, танк я решил пока изготовить в единственном экземпляре – уж очень металлоемкий он получался. Предстояло еще выяснить, насколько эффективно он покажет себя в деле, и стоит ли вообще тратить средства на такую громоздкую конструкцию. Сейчас мой танк больше напоминал панцирь исполинской черепахи, разделанной в восточной кухне. Метров шесть в длину, четыре в ширину, дубовый каркас с нашитыми поверх металлическими пластинами. Четырехколесная конструкция, запряженная единственной лошадью. Причем лошадиная сбруя и крепления были придуманы так, что внутри, под панцирем, лошадь можно легко развернуть в противоположную сторону. Помимо возничего и лошади под защитой брони могли поместиться еще десять человек. Для каждого из них были предусмотрены узкая бойница, крепление для арбалета и трех ракетных установок. На случай необходимой эвакуации тыльная часть танка имела широкий двустворчатый люк, который открывался изнутри. Через него можно было легко десантировать наружу весь экипаж, также облаченный в надежную броню. В идеале эта конструкция предназначалась именно для полевых маневров, чтобы в целости и сохранности доставлять воинов без потерь к нужной точке. Скорость передвижения была невысокой. Одной лошадиной силы для такой тяжелой конструкции явно недоставало, поэтому от экипажа требовалось активно участвовать, помогая вручную вертеть колеса.

Имея такую железную самоходку, я смог бы значительно влиять на ход любого боя на открытой местности, выбирать момент, наиболее подходящий для психологического воздействия на врага, сохраняя свою гвардию в целости. Стоили того затраты или нет, пока не могу судить с полной уверенностью. Я не планировал держать много опытных и хорошо подготовленных воинов – это накладно и рискованно на чужой земле, – но те, что будут сражаться за крепость, несомненно станут чувствовать свое превосходство над прочими.

Мелкими новшествами, порой незначительными нововведениями я разительно менял облик того небольшого военного отряда, который уже сформировался вокруг меня. За неполный год, проведенный возле меня, братья-близнецы Наум и Мартын очень переменились. Парни возмужали, поумнели, еще больше окрепли и теперь были готовы положить собственные жизни ради моей безопасности и на благо общего дела. Многое значило и одобрение стариков, умудренных опытом старост и глав семейств, которые не реже чем раз в неделю собирались на большой совет, где не стесняясь обсуждали все, что делалось в крепости. Чаще всего звучали слова одобрения, реже непонимания, но отношение ко всем моим предложениям всегда было спокойным и рассудительным. Старики давно убедились, что мои предложения чаще всего, хоть кажутся дикими и нелепыми, а порой просто фантастическими, приносят свои положительные плоды.

Помимо работы над самоходкой, на сегодня у меня еще были запланированы испытания ракетных установок, тех, в которых я значительно изменил и улучшил запальный механизм, взяв за основу конструкцию бензиновых зажигалок.

В мастерскую, треснувшись башкой о косяк, вломился Наум и взмолился с порога:

– Мастер! Уйми каргу старую, ничего слышать не хочет! Все к тебе рвется, проклятья на меня шлет да плюется. У… змея!

Из-за его широченной спины виднелась старушечья рука с клюкой, пытающаяся долбануть моего верного телохранителя.

– Остынь, Авдотья! Сейчас выйду, – крикнул я взъерошенной в стычке старухе.

Доступ в мою личную рабочую комнату был запрещен всем, кроме Ярославны, Еремея и братьев-близнецов. Об этом знали все и принимали как должное. Значит, произошло что-то необычное, если старуха пренебрегла запретом.

Наум изловчился и, цапнув стоящую у двери метлу, погнал бабку, как назойливую муху, из избы.


Гаврила, тот самый, сына которого, Алешку, я спас от тяжелой двусторонней пневмонии, опускал взгляд, боялся посмотреть мне в глаза.

Бабка Авдотья, которая привела его ко мне, гневно сплюнула на землю, поправила тыльной стороной ладони выбившуюся из-под платка седую прядь волос и подтолкнула Гаврилу к крыльцу.

– Вот, батюшка Аред, полюбуйся на гордеца! Третий день как с Тиши-Мурамы явился, а слово сказать не может!

– Толком говори, ведьма старая, с какой такой стати Гаврила тут стоит, краснеет и какое слово сказать должен?

– Маланья, сестра его, пятый день как сгинула. Он, дурень, мне ничего не поведал, – тараторила Авдотья, переминаясь с ноги на ногу. – Алешку, сына, на меня оставил, а сам подался в раменье Маланью искать. Три дня на себе шабалы по чаще драл, а все без толку, дубинушка стоеросовая.

– Заплутала или, не дай бог, зверь подрал, – предположил я, оглядывая двор и соседей, собравшихся на громкие возгласы бабки Авдотьи.

– Тебе ли не знать, Аред-батюшка, что лютый волк в тех чащобах бродит! Иль позабыл, как монах тебе под ноги шкуру бросал, проклинал горемычного? Он-то на тебя наговаривал, хотел люд всполошить, а я ведаю, что лета три до того поговаривали люди, ясаки да муромцы, что лютует у них зверь, которого враз не сыщешь. Стада режет, люд дерет без разбору! Собачники и муромские, и клепские того оборотня ловили, да не изловили. – Старая знахарка явно входила в раж, накручивая себя словами, будто берсерк перед боем, опившись колдовских зелий. – Я волка за версту чую, Пронька с Молочалова говорила, что видала волчью стаю, что от Волгыды да за Булгарские овраги хаживала. Тропу заприметила. Люд в Молочалово тех волков бережется. И в день, и в ночь по одиночке не ходит. Охотники ихние сказывают, что вожаком в той волчьей стае – оборотень. Издаль вроде как вепрь, а глянешь зорко, так он сразу человеком обернется и сгинет.

– Сказки это все! – постарался успокоить я раздухарившуюся было старушенцию. – Если оборотень в лесу завелся, то стая ему без надобности. Тут либо у страха глаза велики, либо брешут твои сказители с три короба.

– Там повсюду волчьи следы, – подтвердил вдруг нелепый треп старухи молчавший до сих пор Гаврила, – десяток их, а может, и больше. Лежбище я их видел, меток много окрест, все дерева да пни помечены, а еще через пару верст сыскал платок Маланьи.

В доказательство своих слов Гаврила достал разодранный платок и продемонстрировал его всем собравшимся.

– Пойдем, Артур, пошепчемся, – предложил дед Еремей, увлекая за собой Гаврилу и меня. – Незачем людей тревожить.

– Пошли, пошепчемся, – согласился я, – но учти, дед, все, что мы с тобой обсудим, потом надо будет рассказать, иначе слухи пойдут, а кто как не ты должен знать, чем опасны кривые толки.

– Это уж ты после разговора сам решишь, стоит молву пускать или попридержать язык за зубами, пока целы.

Удивленно вздернув брови, я прошел вслед за стариком и прикрыл за собой дверь дома.

Ярославна крутилась с няньками да тетками возле новой пристани, которая стала излюбленным местом сборища всех переселенцев, словно торговая площадь. Но в моей крепости не торговали. Всем заведовали старосты, распределявшие добро в зависимости от потребности каждой отдельно взятой семьи. Дед Еремей, кстати, тоже был одним из таких старост, но его больше интересовали не житейские проблемы и дрязги, а дела куда более масштабные и непростые.

– Наше селище, что по весне Юрий со своими босяками пожег, ты, Артур, помнишь, – начал старик издалека свою тему. – Так вот, не ты один из охотников тогда к нам захаживал. Все, кто зимой по льду реки шел, всегда к нам на огонек заглядывали. Вот две зимы назад и забрел ко мне черемис. Бывалый охотник, но и приврать тоже большой мастер был, водилось за ним. Все похвалялся медвежьей шубой да сапогами. Сказывал, что одним только березовым колом забил шатуна. Да только не о нем речь. Что есть, то есть, охотник был славный, бывалый, добычи много приносил. Поведал он мне однажды, что ходил как-то мещерской стороной, повстречал стаю волков. Те на опушке, у оврага, загнали и зарезали лосей, вот и пировали.

Он тогда встал как вкопанный, потому как знал, что нюх у волка слабже, чем уши навостренные, а уж зимним сумраком они его, стоящего с надветру, и не учуют. Вот и сказывал он тогда, что волков тех в стае было не меньше трех десятков, да щенков с пяток или того больше. Но не о стае он мне тогда говорил, это все так, присказка. Задумал было черемис уйти, чтоб не знаться с целой стаей, как вдруг заприметил, что из леса вышел вроде как волк, а вроде вепрь, прошел саженей десять, да как встанет на задние лапы, да обернется человеком! Тут-то черемис и бросился восвояси. Сказывал, что всю ночь как зверь загнанный бежал, пути не разбирая, лишь бы не настигли, проклятые.

– Хорошая история для деток малых, чтоб под вечер страшилками позабавить. Но нам-то с тех баек какой прок? – спросил я деда, совершенно не впечатленный этой историей.

Гаврила, изможденный и вымотанный долгими поисками, сел на лавку у печи, но продолжал слушать рассказ старика, чуть прикрыв глаза.

– А тот и прок, что если в волчьей стае завелся нечистый, то нам, стало быть, следует его сыскать, словить да на княжий суд отправить. Нам за такой добычей большая польза будет, и тебя, грешного, обелим перед князем да боярами, и лихо сведем восвояси.

– Слушай, дед! Да и ты, Гаврила. То, что Маланья пропала – это беда. Сыскать надо, если жива, конечно. Волчья стая ли тому виной или чудо-юдо болотное – не знаю, а к князю на поклон бежать с добычей, это, знаешь ли, не по мне. Волки – это тебе не шайка душегубов, за ними еще как побегать придется, а у меня крепость, люди, дел невпроворот! Сплю по четыре часа в сутки, а теперь еще и на охоту, да за кем! За волками! Пропади они пропадом!

– За дюжину волчих шкур товарник Игнат гривну дает, по полгривны за щенят дюжину. Вот и кумекай, Аред-батюшка, стоит ли того охота.

Да коль не словим того оборотня, так хоть Маланью сыщем, – сказал Еремей да посмотрел на меня так, что я понял: Маланью больше не сыскать.

– А вот я бы волков стаю взялся побивать! – воскликнул Наум, свешивая ноги с печи. – Шубу бы себе пошил. Зима скоро, а на мне тулупчик овчинный, плешивый да кургузый.

– Сонных мух тебе от браги рукавами побивать! – возразил ему брат Мартын, выползая из-под лавки у наших ног. – Полевки на своем веку не словил, а туда же! Волчью стаю побивать!

– Ох, сейчас как вдарю тебе, Мартынка, по бокам, чтоб не заикался! – рявкнул Наум и спрыгнул на пол, да так грузно, что аж доски затрещали под его босыми ногами. – Вон скамейку об тебя поломаю…

– Ну-ка хватит! Всем стоять! Вы, два бездельника, почему не в мастерской?!

– Это я их спровадил, – вмешался дед Еремей и добавил уже чуть тише: – от греха подальше. Что с них проку, покамест белый камень в ямах жжем да песок сеем? Они, соколики, – добавил дед с натянутой ухмылкой, – всю ночь, почитай, камень тот ворошили.

Глядя на старика исподлобья, оба брата, не сговариваясь, стали почесывать кулаки.

– Так, ладно, я смотрю, добровольцев сыщется много, так что отвертеться от этой забавы мне, видать, не удастся. Но не это главное, проблема в том, что стая завелась у меня под боком, и я не намерен это терпеть. Людей и так не хватает. И чего им вдруг вздумалось на людей охотиться? Им что, дичи мало, коров да лошадей по селищам не достает? Пусть вон хоть вепрей бьют да режут, хоть лосей.

– Говорю тебе, Аред, что неспроста они человека взяли. Оборотень там лютует! – возмутился Еремей, потрясая тощим кулачком.

Он всегда называл меня Аредом, когда злился или не находил понимания, а в обычных делах да в добром духе или напоказ силился обращаться по имени, особенно с тех пор, как Ярославна стала хозяйкой в моем доме.


На долгие разговоры времени не было. Что проку трепаться без умолку, когда такая проблема нависла. Что я знаю о волках? Немного, если признаться. Знаю, что они весьма крупные хищники, умней, сильней и больше собак, охотятся как поодиночке, так и стаей. Никогда не станут уходить с насиженного места, если там полно добычи, случись что, не побрезгуют и человечиной, да и сородичами. Короче говоря, опасные твари, как ни крути, и мириться с их рассадником у себя под боком совсем не хотелось.

Я никогда не был любителем охоты, тем более не одобрял охоту ради развлечения. Но сейчас готов был сам отправиться в лес и разобраться с этой проблемой раз и навсегда. Свободные дороги, не отягощенные разбойниками, хищниками и прочей нечистью – ключ к успешному процветанию моего пока маленького бизнеса. И это моя забота, коль скоро гостей зазываю. Если прознают не сильно-то храбрые купцы да товарники, что завелись подле Железенки волки, да не простые, а с оборотнем во главе, то не видать мне успешной торговли как своих собственных ушей.

В мои планы не входил промысел шкур, и поэтому я намеревался эту стаю просто уничтожить – вот будет хороший урок для моих стрелков. Но, чтобы попусту не бродить по лесу, я в тот же вечер снарядил семерых охотников, дабы обшарили окрестности и сыскали ту самую стаю, или хотя бы ее следы.

Применить хоть ничтожное количество пороховых зарядов в этой охоте я считал полезным. Технологию изготовления держал в секрете даже от старожилов собственного поселка. Испытывал только вдали от случайных свидетелей. Частично ведали тайну лишь мои верные спутники Наум и Мартын, которых от этой охоты даже сладким пряником не отвадишь, да Рашид, который так вовремя стал снабжать меня компонентами для производства. Я считал, что применение пороха еще раз укрепит мою славу Ареда, колдуна, способного справиться с любой проблемой, да так, что всем чертям в аду тошно станет. И никакие волки-оборотни да кикиморы с лешими ему, то есть мне, не помеха. На каждого найду управу, со всяким совладаю.

Уничтожить стаю волков, выставить на всеобщее обозрение доказательства расправы, поддерживая тем самым свою репутацию – это просто очередная пиар-акция, не более того, но все оказалось не так просто.

Дьявол! Я в этой дикости и сам стал каким-то неадекватным! В таком темпе и с этими нравами я вскоре начну насаживать на колья головы убитых врагов, если такие появятся. В моем положении методами не брезгуют. Но моя сила не должна быть грубой, первобытной и примитивной. Мне хватает образования и примеров из прошлой, цивилизованной жизни, чтобы уверенно удерживать свой пока что очень хилый авторитет, благодаря хитрости, коварству, интригам и знаниям. На грубую силу рано или поздно всегда найдется адекватный ответ, а вот на хитрость, если она удачная, отреагировать будет непросто.

Авдотья и Еремей о чем-то шептались, стоя у изгороди дома. Чуть поодаль от них на поваленные бревна взгромоздился мужичонка, широкий в плечах, коренастый, плешивый, с рябым лицом и выгоревшими колтунными прядями, свисающими по бокам от ушей. Длинная борода была криво подрезана, на исподней рубахе под душегрейкой отчетливо виднелись свежие жирные пятна от еды.

– Вот, Аред-батюшка, Захар Семясейный, всех волков окрест Коломны повывел, а как стар стал, кадомить пошел по миру. Где лесом, где полем, на селищах работы спрашивает. Бобыль, ныне вольный от боярской дворни, но теперь без кола без двора. Просится к тебе в услужение, как только прознал, что ты волка побивать идешь.

– А здесь-то он откуда взялся?

– У купчишек на стругах, в подмогу на веслах работал. Рука у Захара крепкая, он славен тем, что всюду с булавой каменной промысел ведет. Ему что волк, что лось, что куница, что лиходей – всех булавой бьет.

– На охоту возьмем, что за дело, а коль покажет себя, так и определим, куда пожелает.

– Мне, батюшка, велика охота подсобить тебе в добром деле, – сказал сам Захар, чуть поклонившись и запихивая шапку за пояс. – Люди разное про тебя говорят, а я всему не верю. Никому не верю. Брешете, отвечаю, что говорите, не ведаете! Вот мне и должно самому поглядать и после за слово ответить, потому как моему слову и любой кормчий, и конюх, и купцы с приказчиками верят! Мое слово покрепче, чем моя булава!

– Я от своей стороны никого не гоню, Захар. Хочешь остаться, милости просим, в крепости всегда дело найдется. Будешь бездельник – впроголодь жить станешь. Найдешь себе дело, так и бед знать не будешь. Вон, у меня и курная уголь жжет, и кузня, и стекольный завод, и стены уж в четверть возвели.

– В моих краях так разумеют: кузнец – это тот, что железо мнет да соху кует. Оружейник – тот, кто соху мнет да мечи кует, ну а тот, кто мечи мнет да оковы кует, тот у нас коварем зовется.

– Это ты к чему, Захар Семясейный? Не хочешь ли сказать, что я силой на своей крепости народ неволю?!

– Большое лихо ходит тихо, – ответил Захар уклончиво, разглядывая опустевшим, безразличным взглядом крыльцо моего дома.

– Мало тебе, Захар, что батюшку Аредом ославили на всю Мещеру, так ты ему еще в слове дерзком посмел сказать, что мастер он хоть и видный, а все одно коварь! – вступился за меня Еремей, повысив голос на старого охотника.

– Смотрел я мастеров твоих да кузла. Не кузнеца та работа, не оружейник навострял, то коварь свое дело правит! Слово мое верное, слово мое крепкое! Вон, как булава моя каменная.

– Ну, довольно! – возмутился я, теряя терпение и отходя чуть в сторону. – Шепни Науму на ушко, Еремей, чтоб приглядел за этим юродивым. Станет помехой, так пусть гонят взашей. Он с головой давно и сильно в раздоре, как я погляжу, а случись что, так и смуту мне тут подымет. Ну уж дудки, обойдемся без провокаторов.

– У Захара волки всю семью вырезали, – пояснил Еремей, как продажный адвокат, вставая то на мою сторону, то на сторону собеседника. – Детей малых, жену любимую, отца с матерью. Говорят, он, как домой воротился, да такое увидал, мрачней тучи стал, онемел, осерчал, стал всех волков побивать. Ты его, батюшка, не слушай, он коварей с той поры не жалует, как в полоне казарском побывал. Купцы коломенские его в тех краях признали да выкупили. Вот ему и чудится, что всяк кузнец – коварь.

– Много я слышал всяких баек про кузнецов. Сам рассказать могу – заслушаешься. И как нас только не называли, и что нам только не приписывали, но вот «коварь» – я и слово такое впервые слышу. Знаю, есть края, где говорят «коваль», окрест Киева да того же Чернигова.

– Коварь и есть, – встряла в разговор бабка Авдотья. – Помню я твою работу, когда ты Матфеюшку, медведицей подранного, ниткой да иглой штопал, все бормотал, все шептал… То не Аредов гиблый промысел. Так ковари людей правят!

– Ты, Авдотья, ведьма старая, тоже туда же! А помер бы твой разлюбезный Матфеюшка, чтоб ты мне тогда сказала?

– У Ареда бы помер, а вот у коваря сберегся! – Бабка кратко ответила на мой вопрос, продолжая невнятные рассуждения, словно ни к кому конкретно не обращаясь, сплетничала с невидимым собеседником, ссутулившись и пришепетывая: – За Перустом бывала, сама видала, варяги на Этиль ходили, коваря с собой водили. Кто им слово поперек скажет, они того рыть да в цепи крепкие. А когда кто из варягов занеможет, опять же коваря звали. Вставали к берегу, а коварь горно жжет, иву режет, ворожит, да все хвори-беды, в путы крепкие перековывает.

– Выходит, бабка, что для варягов тот коварь хорош был…

– Истинно ведаю, что так и было, за того коваря мордовский хадот Мерма серебра сто гривен давал, да дочь варяжскому воеводе сватал, да соли, да меда…

– Ну и что, сторговались они с варягами?

– А я, балда старая, и не заприметила, что не Аред вовсе наш батюшка, а тот варяжский коварь, как есть.

Разговор не получался. Старуха через раз теряла связь с реальным миром и погружалась куда-то в глубины подсознания: надо думать, вела открытую беседу с духами предков, разве что в бубен не колотила. Я словно и не существовал вовсе или присутствовал там как сторонний, неодушевленный предмет. Хотя для здешних людей неодушевленных предметов вовсе не существовало.

Однако нарвался на юродивого и схлопотал еще одно «погоняло». Коварь! Вот ведь обозвали. Теперь пойдет молва, что, дескать, тот Аред, что в Железенке поселился, и не Аред вовсе – злыдень он да чаровник-зелейщик, как есть варяжский коварь, за коего мордовский племенной вождь готов отвалить приличную мзду, лишь бы только оставить подле себя. Пусть как хотят меня называют, только чтоб в головах их все сходилось.

Век живи, век учись – дураком помрешь. Вот ведь не думал, что придется так серьезно вникать во все тонкости. Прежде все казалось просто, ясно и понятно. Кто сильней, тот и прав, кто умней, тот и вправе. А выходит, что для поддержания авторитета недостаточно быть только сильным, недостаточно быть умным, нужно быть тонким, изящным, изощренным, коварным, если угодно. И косой саженью тут не отмеришь. От затылка до пятки надо действовать осторожно, как сапер на минном поле, потому как каждое твое действие обсуждается, просеивается через людское сито своеобразного понимания того, что есть добро, а что зло.

Назовите меня хоть аредом, хоть коварем, да хоть Кощеем Бессмертным, я один черт не упущу шанса. Пусть я шаман, пусть колдун, пусть коварь варяжский с их точки зрения, но в эти тяжелые и грядущие более смутные времена люди поймут, что возле меня можно найти защиту. И я дам им эту защиту, дам им силу и уверенность в себе. Таинственный прибор зашвырнул меня в архаичное средневековье не затем, чтобы я тут по бабам шлялся да железо добывал. Мне судьбой подброшен невероятный шанс – выковать такой завиток истории, какого никому даже и не снилось!

Служу России! Так мы говорили, отдавая честь старшим офицерам и наставникам. Волею судьбы я оказался в другом времени, в другом месте, но по-прежнему могу с уверенностью сказать, что действительно служу России.


Захар вывел уже собранный, укомплектованный и хорошо вооруженный отряд из Железенки в полдень. Проведя вниз по реке километров пять, завел в лес, где и оставил. Я сам не желал больше общаться с этим тронутым, и потому отправил Наума пообщаться с бывалым охотником.

По своей натуре Наум, как и его брат, был человеком, не терпящим туманных ответов на свои вопросы, и Захар, хоть и не дружил с головой, такие элементарные вещи понимал без намеков. Вернувшись с докладом, Наум улегся на прелую хвою и, сдерживая судорожный смех, ответил:

– Беда с нашим охотником – сказывал он, что волк ночью на запах да шум любопытствовать станет, днем, когда спит, его сыскать непросто.

– Он что же, предлагает ночью по буеракам скакать за волками?

– Велел всем на землю лечь, чтобы духом лесным пропитаться. Так, говорит, волк нюхом ослабнет; помню я, что наши охотники из села на промысел шли, так за пару дней только воду пили да чередой обмахивались. Под осень зверь сытый, жирный, волку раздолье и страха никакого.

– Ладно, – согласился я, – пусть чудит, старый, но коль начнет голову морочить да время тянуть – ждать не стану. В крепости, вон, дел невпроворот, а мы тут лесным духом пропитываемся, чтоб ему пусто было!

– Полно тебе, батюшка, что в той крепости без тебя не сдюжат? Хитрован Еремей да этот кыпчак аль черемис, купец Рашид, там за старших верховодят. Чумазый – тот костьми за свой товар ляжет, а Еремей такой дом себе срубил, что топора не пожалеет, вдарит любому. Они дело знают, мастерские: вон, денно и нощно железо дают, танку твою уж почти сковали. С Крутца кузнец, которому ты зуб золотой сделал, сказывал, что в жизни своей столько железа не видал. И мастера такого, как ты, батюшка, тоже не встречал. А он мастер славный, знатный, подмастерьев держал, сыновей обучал, но такого тугого железа не видал, не ковал.

Вдали за оврагом зашуршали кусты, и овцы, которых мы взяли с собой в качестве приманок, забеспокоились и заблеяли. Охотники, выведшие нас утром на эту тропу, вскочили с мест, похватали оружие и замерли в напряженных позах.

Места вокруг были глухие, до ближайшего поселка километров пять, так что почуять нас серые разбойники могли давно. Кто нападет первым, мы или они, не имеет значения. Главное – слаженность действий.

Напряженно вслушиваясь в звуки леса, мы медленно перемещались к заросшему сырому оврагу, в азарте позабыв о приманке, которую оставили привязанной на поляне. Я повернулся, чтобы по возможности тише зарядить арбалет и вложить стрелу, как вдруг заметил краем глаза, что Захар, оставшийся позади всех с булавой наизготове, стоит за деревом возле пасущихся овец. Коротко цыкнув, я привлек к себе внимание всей группы и жестами указал, кому куда следовать, по возможности обороняя периметр. Из сумрачной чащи за поляной послышался гортанный клекот, какое-то еле слышное завывание, когда первый волк прыгнул из кустарника, вцепляясь барану в шею. Другой серый хищник проворно выскочил с противоположной стороны и попробовал было вцепиться зубами в ногу Захару. Но похоже, что даже надкусить не успел. Захар наотмашь саданул волка булавой, да так крепко, что сбил зверя с ног. Я не решался выстрелить, опасаясь, что попаду в нашего ловчего, но Наум на этот счет не переживал. Вскинув арбалет, он всадил дротик точно в голову первому волку, который уже успел задрать барана.

– Захар! К оврагу! – скомандовал я, запоздало понимая, что нас окружили.

Старик меня услышал, но подчинился неохотно, явно имея свое собственное представление о том, как надо охотиться. Плевать мне на то, что он там себе думает. Моя задача не поймать, а уничтожить. Максимально разрядить ряды хищников, а в идеале так и вовсе свести на нет всю стаю.

Сдернув с пояса керамическую гранату, я проверил длину фитиля и приготовился его зажечь. Волки нас уже не боялись. Две овцы, бьющиеся в агонии, и запах крови, распространяющийся вокруг, делали зверей неосторожными, нетерпеливыми. Как призраки, появляющиеся из полуденной тени, волки окружали место нашей недавней стоянки. Пять, шесть… десять, пятнадцать. Я сбился со счета, понимая, что не могу проследить все их странные перемещения, резкие маневры. Пока одни подбирались к нам, осторожно переступая лапами, другие уже успели потеребить приманку и бросить, будто сразу потеряли к ней интерес.

Фитиль тихо зашипел и задымил, когда я запалил его зажигалкой. Эти действия не вызвали страха ни у волков, ни у охотников. Ведь никто еще не знал, что за этим последует.

– Всем лечь! – крикнул я громко и бросил гранату в самую гущу скопившихся у приманки волков.

Охотники команду поняли и залегли, все, кроме Захара. Ужасно недисциплинированный попался охотник – сразу видать, одиночка.

На брошенную гранату волки среагировали как на камень, даже на полшага не отступили. На испытаниях размеченный делениями фитиль горел пять секунд, этот задержался на секунду, может, чуть больше, но когда он догорел, в радиусе поражения был уже не десяток волков, а намного больше.

Оглушительный грохот, шрапнель острых как бритва осколков, кровь, куски мяса и клочья шерсти. Стаю хищников просто сдуло ударной волной и частично разорвало, разметало.

Острый, кислый запах пороха меня взбодрил. Рука потянулась за второй гранатой, а ноги сделали первый шаг навстречу хаотично мечущейся, воющей и жалобно скулящей стае. На моих оглохших спутников рассчитывать уже не приходилось. На тот случай, если волки окажутся слишком близко, у меня были арбалет и короткий меч. Но пока волки только убегали. Бросок гранаты с более коротким фитилем – и я опять встал за дерево. Смертоносный заряд взорвался прямо в воздухе, вновь оглушая и без того тесное и душное пространство лесной поляны. Визжащие твари спасались бегством, за ними было не угнаться, а я продолжал преследование. Еще одна граната по высокой траектории ушла в березовый молодняк на опережение. Близ опушки она ахнула так, что часть молодой березовой поросли повалилась на землю. Через мгновение я услышал протяжный вопль и понял, что под осколки угодил кто-то из своих.

Обернувшись, я сообразил, что все охотники, и Захар в том числе, лежат на земле возле оврага и голову боятся поднять. А крик раздался впереди. Выставив перед собой арбалет, я метнулся к лесу, притаптывая ногой кустарники и высокую траву, готовый в любое мгновение выстрелить.

Он лежал на земле, присыпанный жухлой хвоей и комьями грязи. Вонючий, обросший, в рваных волчьих шкурах на голое тело. Лежал, закатив глаза, зажав руками уши, оглушенный и контуженый, застигнутый врасплох воздействием неведомого оружия. Осколками задело плечо и бедро, но не эти мелкие царапины его сейчас беспокоили.

– Пойди-ка сюда, Наум! – крикнул я. – Да Захара прихвати!

Ссутулившись, пригнувшись, почти на четвереньках, Наум подбежал к Захару, уткнувшемуся лицом в траву, и, собрав его в охапку, поволок ко мне.

– Вот вам и оборотень, – прокомментировал я, указывая на перепуганного косматого мужика в шкурах. – Это пусть лихо ходит тихо, а я скрываться не стану! Так жахну, что у любого поджилки затрясутся!

– Ой, как же, мастер, такое сделалось, что будто гром среди ясного неба! Да прямо в нас, как поленом по башке! – орал Наум, усаживая в ногах Захара, широко разевающего рот и одурело моргающего глазами. – Да что волков, оборотней, батюшка, – всю княжью рать в побег пустить можно!

Наум кричал, явно немного оглушенный и перепуганный. Он ревел, как медведь, от полноты чувств хлопая Захара по темечку, отчего тот никак не мог очухаться, впав в ступор.

– Свяжите оборотня. Тех волков, что забили, освежуйте, которые подранены – добейте, – велел я подоспевшим охотникам.

Время дорого, остальные нескоро очухаются, да и вернутся ли в эти места, еще не известно.

Перепуганные, но проворные и послушные охотники сделали все, как я им сказал, не задавая вопросов. В их представлении, наверное, сейчас свершилась чудовищное колдовство, злая ворожба, вызывающая в ясный день громовые раскаты. О таком укреплении авторитета я и думал, о таком испуге, возникающем у людей при одном только упоминании обо мне.


Уже на следующий день Наум и Захар, совершенно забывшие о прежнем своем высокомерии, распускали слухи по Железенке о том, как коварь одним махом побил всю волчью стаю. Как схватил гром-камень да кинул в оборотня, отчего тот стал послушней ягненка. Охотники, ходившие с нами в лес, только качали головами, соглашаясь с каждым словом, подтверждая все сказанное перед людьми. Если в простой охоте на волков малый осколочный заряд, который я специально заготовил, сыграл такую важную роль, то что же будет, когда в ход пойдет тяжелая артиллерия, мои ракетные установки, малые катапульты с трехфунтовыми осколочными гранатами?!

Косматого оборотня, которого мы отловили, пришлось держать в загоне, прикованным цепью. Тронувшийся рассудком дикарь не понимал, что происходит, прыгал на всех, кусался, рычал, скалил зубы. Этот маугли-переросток вызывал у меня только жалость.

– Отдадим его боярам? – спросил дед Еремей, когда страсти вокруг охоты немного поутихли.

– Зачем? Клетку ему сделаю, пусть сидит, пока вновь на человека не станет похож.

– Слышали лодочники, что окрест опять волки воют, следов стало еще больше, будто приходят за своим оборотнем. Ночами возле стен топчутся, собаки вон на хрип изошли, скот встревожен.

– А что, оборотень косматый нем, иль язык себе откусил с перепугу?

– Заговорит, – ухмыльнулся дед. – Мы у него в шкурах пояс Маланьи нашли. Гаврила все за топор хватается, не сдержим, так забьет этого лешака.

– Маланью жалко, задрали звери, только горю теперь не поможешь. А вот с волками, я так понимаю, что-то придется делать. Они мне всю торговлю портят.

– Значит, князь шкурами дырявыми перетопчется, незачем ему про оборотня знать.

– Слухи все равно дойдут, только стар он уже, и вся власть, как я понимаю, у бояр. А бояре, те и с моей торговли тоже мзду большую имеют, так что пока мне перечить им не с руки.


предыдущая глава | Хромой странник | cледующая глава