Book: Король медвежатников



Король медвежатников

Евгений Сухов

Король медвежатников

Пролог

Наступил дождливый, сумеречный октябрь, потом резко похолодало и стало ясно – зима в этом году будет как никогда суровая.

Может быть, от рано наступивших холодов, сырых сумерек, порывистого ветра, безжалостно срывавшего с деревьев остатки листвы, Варяг вдруг почувствовал, как тяжко – хронически тяжко – он устал. Усталость копилась много лет, а теперь навалилась неподъемной гранитной плитой – ни сдвинуть, ни выкарабкаться.

Сразу припомнились нелегкие – ох какие нелегкие! – ходки к «куму», изнурительные допросы, промозглый озноб долгих этапов, удушье карцеров, резкие окрики конвоиров, лай лагерных овчарок, синяя тоска бескрайней тайги.

Наверно, с тех пор Варяг недолюбливал лес. Даже этот светлый подмосковный березнячок, окружавший уединенный дом, где он жил в последнее время, казался ему угрюмым и враждебным. Владислав понимал, что это смешно, но в окна, выходящие на рощу, он старался не смотреть. Верней, даже не старался, а просто замечал за собой, что интуитивно не смотрит туда, где среди белых стволов холодно и пронзительно поблескивала голубизна осеннего неба.

Да и дни на воле легкими назвать было трудно. Он – смотрящий по России, казначей общака, коронованный вор, живая легенда криминального мира России, его слово – закон, его власти могут позавидовать многие... Но кто взвесит груз, лежащий на его плечах? Кто знает, чего стоит хрупкий мир среди воров в законе, «крышующих» регионы? Порой Варяг не спал по нескольку ночей, разводя сцепившиеся в смертельной схватке воровские бригады. А сколько забот доставлял общак! Мало того, что деньги – и очень немалые! – надо было сохранить, их еще надо было преумножить, выгодно вложить. Здесь незаменимым советчиком Варяга был, к сожалению, покойный ныне Егор Сергеевич Нестеренко, человек с большими связями и с четко выраженным аналитическим мышлением. Пожалуй, никто не разбирался в хитросплетениях нынешней экономики так, как Нестеренко. Он умел делать деньги. Ведь расходы шли колоссальные: и на «грев» бродягам, топчущим зону, и на адвокатов и судей, и на проведение воровских сходняков... Да мало ли на что в их напряженной, короткой и опасной жизни требуется презренный металл.

А в случае чего – с кого спрос? Конечно, с казначея, с главного, с Варяга... Поневоле начнет мучить бессонница, а уж если и заснешь, то без кошмара не обойдешься.

Впрочем, хоть и тяжела «шапка смотрящего», а многие точат на нее зубы. Да что там зубы – настоящие клыки. Многим не терпится наложить лапу на деньги братвы, и тут только держись – голову оторвут, не поморщатся. Конечно, разговор с такими короткий – был человек и нету. Где он? То ли в безвестной могиле в лесной чаще, то ли под асфальтом широкой дороги, бегущей в синюю даль, то ли на дне реки, с цементным блоком на ногах. Тоже, однако, нелегко – приговорить человека, ведь в конце концов Варяг честный вор, а не душегуб, сатанеющий от запаха крови. Такие тоже ворам не в масть, из-за этих отморозков да маньяков менты рогами землю роют, бошки сносят и правым, и виноватым, работать спокойно не дают. Так что порой прямо на удивление менты и воры охотятся вместе, одного зверя ловят, кто быстрее. Даже, случается, помогают друг другу, хоть правильному вору и западло с ментовкой иметь дело.

Вот такая она, фартовая жизнь смотрящего...

Варяг очнулся от глубоких раздумий. Бесцельно прошелся по кабинету, закурил. Потом, словно повинуясь какому-то импульсу, выглянул в коридор. Тут же навстречу ему шагнул поджарый широкоплечий парень – личный охранник.

– Что-нибудь надо, Владислав Геннадьевич?

Вопрос прозвучал сдержанно и корректно, никакого подобострастия – человек на службе и службу свою знает отменно, в чем Варяг не раз убеждался.

– Да, Сергей. Свяжись, пожалуйста, с Константином Игоревичем и, если он не очень занят, пригласи его ко мне.

– Хорошо, Владислав Геннадьевич, – кивнул охранник.

Константин Игоревич Друщиц, в определенных кругах больше известный как Тарантул, был у Варяга начальником службы безопасности. Этот тоже знал свое дело. Впрочем, других у Варяга и не было. Непрофессионалы быстро выходили из строя, сраженные пулей, пронзенные заточкой или взлетевшие на воздух в собственном шикарном автомобиле. Прошлое Друщица-Тарантула было подернуто глубоким мраком. Но только не для Варяга. О своих людях Владислав знал все – иначе и невозможно: как деньги, так сказать, оперативные деньги, всегда должны быть под рукой, так и надежные люди должны быть рядом...

Так вот, в прошлом Тарантул служил в очень конкретном ведомстве и явно был там не последним оперативником, знал все секреты слежки, сбрасывания «хвоста», умел построить тактику допроса, глубоко, не упуская мельчайших деталей, разработать сложную операцию. Варяг помнил, как Тарантул разделался с «лаврушниками», наехавшими на одного магаданского золотопромышленника, который исправно «отстегивал» в общак и находился под «крышей» Варяга. Тогда заезжие отморозки в полном составе так и остались в вечной мерзлоте, рядом с так нравившимся им золотом. Тарантул не только разработал операцию, но и лично руководил ею, рискуя, между прочим, жизнью.

Варяг знал, как Константин Игоревич пришел в их ряды, но никогда не заговаривал с ним на эту тему. Владиславу достаточно было знать, что Тарантул глубоко и искренне предан ему и не подведет в самой сложной ситуации.

Тарантул объявился часа через полтора после просьбы Варяга.

– Прошу прощенья, раньше не мог. Была важная встреча с курганскими ребятами, – извинился он, усаживаясь в кресло напротив Варяга и беспокойно потирая густо поросшие черным волосом руки. Его руки напоминали мохнатые лапы паука, возможно, именно им он и был обязан своим прозвищем. – Что-нибудь случилось?

– Как раз ничего и не случилось, – улыбнулся Варяг. – Вот потому-то я, Костя, тебя и вызвал.

Тарантул удивленно поднял брови.

– Что, если нам с тобой немного отдохнуть? – продолжил Варяг. – Воспользоваться, так сказать, затишьем.

– Очень качественное решение, – тут же расслабился Тарантул. – Давно твержу тебе, что отдыхать надо уметь. А ты все не слушаешь... Заказать билеты на какой-нибудь южный рейс?

– Не угадал, – покачал головой Варяг, усмехаясь горячности своего обычно сдержанного начальника службы безопасности. – Давно собираюсь я, Константин Игоревич, навестить родные края. Что-то надоели мне эти Ниццы да Карибы. – Он вздохнул. – Хочется подышать родным воздухом, вспомнить детство, родных... Дым отечества, знаешь ли... – За ироничным тоном Варяга чувствовалось настоящее волнение.

И Тарантул понял его.

– Владислав, дай мне сутки, чтобы закрыть кое-какие делишки и подготовить твою поездку. Как я понимаю, ты собрался в... – Тарантул назвал город в одной из областей Центральной России.

Варяг снова усмехнулся. Выходит, не он один досконально осведомлен о своих подчиненных, они тоже кое-что знают о смотрящем. Впрочем, Тарантул должен знать это по долгу своей службы. Ведь он в системе – что-то вроде начальника контрразведки, везде шарит своими мохнатыми щупальцами.

– Хорошо, Костя, – кивнул Варяг, соглашаясь. – Я тоже позвоню кой-кому... – Он встал, показывая, что время не терпит.

* * *

В родной город Варяга они приехали ближе к полудню. Два джипа преодолели немалое расстояние от Первопрестольной, прежде чем остановились на центральной площади маленького провинциального городка.

С Варягом был Сергей, два шофера и еще трое телохранителей. Тарантул так и не смог отправиться вместе с ними – дела не отпустили его из Москвы.

Тихие улочки захолустного городка дышали покоем. Казалось, годы пронеслись над ними, не тронув ничего. Владислав ходил по улицам, вспоминал детство, родителей, старых друзей и знакомых. Вспоминал, что рассказывала ему мать про деда. Судьба деда была сложной и интересной, жаль, что тогда Славка не прислушивался к ее словам.

Дом, где они жили, уже снесли, но рядом остался дом соседей. Владислав решил зайти, поговорить, может, кто и вспомнит его семью, да и его самого тоже. Но в доме шел капитальный и, судя по всему, дорогой ремонт. Работяги отвечали односложно, да они ничего и не могли знать.

Разочарованный Варяг вышел со двора на улицу, и тут Сергей обратил его внимание на старушку, сидящую на лавочке у ворот противоположного дома.

– Владислав Геннадьевич, вон та старушка что-то уж очень пристально на вас смотрит. Явно припоминает. Может, поговорите?

Владислав кивнул и перешел улицу. На вид женщине было лет восемьдесят, но глаза ее еще живо поблескивали, да и держалась она бодро.

– Здравствуйте, бабушка, – сказал Владислав, присаживаясь рядом. Сергей скромно отошел в сторону, не забывая при этом зорко оглядывать улицу. – Что-то ваши соседи такой ремонт затеяли? Разбогатели, что ли? – Он улыбнулся, вглядываясь в лицо старушки. Что-то смутно шевельнулось в глубине его памяти.

– Да какие там соседи, – охотно отозвалась старушка, махнув сухонькой ладонью, – от соседей-то один Василий остался. Вот его из дому-то родного и выгнали.

– Кто выгнал? – удивился Варяг. Василия, или дядю Васю, как он его называл в детстве, он хорошо помнил. Василий еще с мальчишек дружил с его отцом и был своим человеком в их доме.

– Есть тут у нас один... – проворчала старушка. – Этот... как их теперь называют... бисмен, что ли...

– Бизнесмен? – подсказал Владислав.

– Во-во, только бандит он, и все. Власть тут большую в городе заимел, никого не боится. Управы на них, иродов, нету. Бензином он здесь торгует. Ну, это для видимости. А так больше обирает всех, никого не жалеет. Дом ему, вишь ты, Василия понравился. Вот он и насел на старика – продай да продай. А купить-то хотел за сущие гроши. Василий ему: не продаю, мол, родовое гнездо. А тот свое. Пугать начал. Прошлым годом баня у Василия сгорела, не иначе этот ирод поджег. Пугал старика-то одинокого. Не знаю, как уж там у них получилось. Вроде как обманом он заставил Василия какие-то бумаги подписать. А потом тут же его и выселил. По документам вроде законно, а по-людски нынче никто не живет. – Старушка обиженно поджала губы.

Варяг озадаченно молчал. Потом, словно очнувшись, спросил:

– И где же теперь дядя Вася?

– Где-где... В Заречье он его отправил. Живет теперь в бараке, болеет. Все собиралась сходить к нему туда, да, боюсь, не дойду. Ноги что-то слабые стали. А ты что же, знал его? – с любопытством спросила старушка, искоса поглядывая на незнакомца.

– Знал... – кивнул Владислав.

– А ты, случаем, не Игнатов? – неугомонно продолжала она свои расспросы.

– Игнатов, – подтвердил Владислав.

– Славка! – всплеснула руками старушка. – Я тебя вот с таких-то годов помню, – показала она ладонью. – А меня-то ты не признал?

– Нет, что-то не могу припомнить... – неуверенно ответил Владислав.

– Завьялова я, Ольга Матвевна. Я, правда, уезжала отсюда, вот ты меня и не запомнил. – Старушка во все глаза рассматривала Владислава. – О тебе тут много чего болтали. Прямо не знаю, верить или нет...

– Вот фамилию вашу я помню. И дядю Матвея припомнил, – улыбнулся Владислав.

– Вот-вот, конечно, помнишь, – обрадовалась старушка. – Тут ведь, почитай, никого и не осталось. Поразбежались кто куда, и наш век подходит. Не знаю даже, жив ли Василий, нет ли... – Она всхлипнула.

– Я попробую отыскать его... – пообещал ей Варяг, вставая.

* * *

Заречье – самый захолустный район города, как это было ясно из его названия, притулился за рекой. И если для Ольги Матвеевны путь туда действительно был неблизок, то джип Варяга уже через пятнадцать минут остановился в начале улицы, состоящей из порядком обветшавших бараков.

Найти Василия Кузьмина оказалось нетрудно. Какой-то небритый старичок тут же указал барак, где теперь проживал дядя Вася, и, получив на опохмелку, радостно удалился.

Сергей вошел в длинный барачный коридор первым. Парень знал свое дело и оберегал шефа как зеницу ока. Видать, Тарантул проинструктировал его по всей форме. Девочки, игравшие в коридоре, указали на обшарпанную дверь, в которую Сергей опять вошел первым.

Владислав сразу узнал дядю Васю, хотя видел перед собой глубокого старика, который, как-то беспомощно ссутулившись, сидел у окна. Да и старик, едва глянув на них, безошибочно указал на Варяга.

– Славка... – и ткнулся небритой щекой в его плечо.

Они долго стояли, неловко обнявшись, припоминая каждый свое, далекое и почти забытое. А потом долго говорили, радуясь общим воспоминаниям и печалясь утратам.

Парни Варяга наскоро организовали стол, и захмелевший дядя Вася без устали вспоминал былое. Когда же Варяг начал расспрашивать его о том, как он оказался в этом полуразрушенном бараке, Василий Павлович мрачно и безнадежно махнул рукой.

– Это все Мокеев обстряпал. Выставил меня сюда. Видишь, дом мой ему приглянулся, хочет там коттедж с сауной сделать. Тихо, мол, зелено. Обвел меня вокруг пальца. Я, старый дурак, и понять ничего не успел. Да, Славка, я ведь тебя ждал. Как знал, что ты приедешь, – неожиданно сменил тему старик. – Я ведь, когда меня из моего дома увозили, кое-что прихватил с собой. Ну-ка, погляди, вон, под кроватью...

Варяг пошарил и вытащил из-под железной кровати не очень большой старый сундук, обитый медными полосками.

– Это сундук деда твоего – Савелия, – сообщил ему дядя Вася. – Я его хорошо помню. Матерый был мужик. Он тогда старый уже был, все писал что-то да в этот сундук складывал. Смеялся: внукам, мол, на развлеченье. Когда ваш дом-то сносили, я этот сундук взял да все берег его. Думал, Славка приедет – отдам. Вот и дождался. Бери дедово наследство, да давай выпьем в его память...

Выпили. Посидели, помолчали, прислушиваясь к шороху деревьев за подслеповатым окном барака.

– Ладно, дядя Вася, ты не горюй. Попробую я разобраться с твоим горем. Может, с Мокеевым этим и договорюсь о чем... – неопределенно протянул Варяг, вставая. – А за память и дедово наследство тебе спасибо. Ладно, бывай, я к тебе еще загляну. Сундук-то я с собой заберу...

Он простился со стариком и вышел в темный ненастный вечер.

* * *

В гостинице Варяг откинул крышку сундука. Он оказался набит битком. Пожелтевшие пачки бумаги, исписанной старинным разборчивым почерком, были аккуратно перевязаны бечевкой и плотно уложены друг на друга. Бумаг было на удивление много – какие-то старинные документы с печатями, тетради... Чьи-то тусклые фотографии... Варяг взял в руки увесистую стопку бумаги, и в глаза ему бросился крупно выведенный на верху первой страницы заголовок:

«ОГРАБЛЕНИЕ БАНКА».

Варяг сел за стол, включил лампу. За окном завывала осенняя непогода. Он нетерпеливо развязал бечевку и начал читать...



Часть I

Ограбление банка

Глава 1

На приеме у императора

В этот раз государь назначил аудиенцию министру внутренних дел в Аничковом дворце, в кабинете, некогда принадлежавшем его отцу, Александру Третьему.

Самодержец поднялся с глубокого резного кресла, над спинкой которого, победно расправив крылья, возвышался двуглавый орел, и сделал навстречу несколько небольших шагов. Ровно столько, чтобы выразить уважение Святополк-Мирскому, новому министру внутренних дел. Прежний, весьма толковый, Вячеслав Константинович Плеве, известный как сторонник жесткого курса, был убит террористами. Помнится, он любил повторять: «Чтобы победить революцию, нам нужна маленькая победоносная война». Нынешний, похоже, придерживается не столь радикальных взглядов и пытается примирить волка с ягненком. Впрочем, нужно как следует присмотреться, время на это еще имеется.

Петр Дмитриевич подобострастно тряхнул вялую руку государя и сразу перешел к делу:

– Я предлагаю назначить руководителем парижской агентуры Скрябина Виталия Юрьевича, бывшего морского офицера.

Министр ощущал некоторую неловкость: Николай Второй не предложил ему присесть, что подразумевало непродолжительную аудиенцию. Петр Дмитриевич незаметно огляделся, ему рассказывали о том, что еще сравнительно недавно на столе государя можно было увидеть портрет балерины Матильды Кшесинской.

Стол Николая находился рядом, всего лишь в каких-то двух шагах. Кроме небольшой стопки тетрадей и нескольких книг, на нем в самом деле стояло четыре фотографии в аккуратных рамочках. Но, чтобы удостовериться в навязчивых слухах, мало было вытянуть шею, следовало сделать несколько шагов вперед. Неужели государь держит портрет бывшей любовницы вместе с семейными фотографиями?

Презабавно, однако!

– Припоминаю, – маленькая, ухоженная голова императора слегка наклонилась. – Ве-есьма-а толковый офицер! Таких бы поболее на флот, тогда никакие турки и японцы нам не страшны... Кажется, он был одним из тех, что предложили создать при Морском министерстве отделение внешней разведки.

– Он был вдохновителем и автором этого проекта, – сдержанно уточнил министр.

– Очень талантливый человек! Мне на стол попал его подробнейший доклад с картами и сведениями об иностранных флотах и портах их временного и постоянного базирования. Признаюсь, я был удивлен его информированностью, – заметил государь. – Когда он это успел?

– Хочу заметить, ваше величество, капитан второго ранга Скрябин весьма цельная натура, и если остальные офицеры в свободное время предавались романтическим увлечениям, то он занимался тем, что составлял подробное военно-стратегическое описание Средиземноморья.

– Вот как!

– Он всецело поглощен своей работой. Порой, выполняя ее, вкладывает собственные сбережения.

– Хм... Такое бескорыстие в наше время редкость. Помнится, он был связан с организацией воздухоплавательного дела на флоте. Я ничего не путаю?

– Точно так, – охотно поддакнул Святополк-Мирский. – Скрябин предлагал наладить постоянное наблюдение за районом плавания с воздушных шаров типа аэростатов, которые базировались бы на кораблях.

– Кажется, эта идея заглохла... Жаль!

Император, заложив руки за спину, прошелся по кабинету. Как бы невзначай, он бросил взгляд в сторону рабочего стола, и министр увидел, как лицо Николая заметно потеплело. Возможно, подобные эмоции и были связаны с балериной Кшесинской.

Его роман со звездой русского балета начинался в то время, когда будущий император служил в должности командира первого батальона лейб-гвардии Преображенского полка. Николай Александрович тогда не чурался веселых дружеских пирушек, где непременно завязывались любовные романтические отношения, – как известно, вокруг высшего дворянства всегда вертится клубок весьма ветреных барышень. Так что будущий государь мог вполне оценить силу своего мужского обаяния. А Малечка Кшесинская уже тогда была весьма раскованной и лишенной всяких предрассудков особой, и будущий царь частенько оставался у нее на ночь. Да и какая женщина способна устоять, если на нее обратил внимание сам наследник престола. Причем их роману не мешали даже родители балерины, которые жили с Матильдой в одной квартире. Можно только догадываться, какие честолюбивые помыслы вынашивал старик Кшесинский, когда цесаревич поскрипывал пружинами в комнате балерины.

Расставались бывшие возлюбленные очень нервно и драматично. Поговаривают, что именно государь был инициатором размолвки. Скорее всего, так оно и было. Между молодыми людьми, несмотря на возможную страсть, пролегала непреодолимая пропасть. В конце концов, Николай Александрович всегда был предан долгу и престижу династии, а уж чтобы связать свою судьбу с легкомысленной танцовщицей, такое можно было увидеть только в дурном самодеятельном спектакле.

– Все дело упирается в средства, – осторожно высказался министр внутренних дел.

– Да, я понимаю, – кивнул Николай, – но сейчас у нас с этим не густо. К этой идее придется вернуться через несколько лет, обещаю! Значит, вы считаете, что он полностью подходит для такого дела? – задумчиво переспросил государь.

– Да, ваше величество. Он очень одаренный человек. Я бы сказал, богом меченный. Знает несколько языков, обладает исключительным даром перевоплощения. Три года назад, прикинувшись крымским татарином, он работал в Стамбуле толмачом турецкого адмирала и собрал весьма важные сведения об их флоте. В другой раз представился арабским купцом и исколесил все берега Адриатики. Бывал в Китае, выучил их язык. В Японии изучал джиу-джитсу. А однажды, представившись правоверным, даже совершил хадж в Мекку.

– Похвально, – снова кивнул Николай. – Я читал этот отчет. Он утверждает, что турки наращивают военную мощь, но это явно расходится со сведениями нашего посла на Ближнем Востоке Чарыкова. Все эти донесения следует тщательно перепроверить!

Теперь государь стоял немного сбоку, и Святополк-Мирский почтительно развернулся к нему лицом.

– Извините меня, ваше величество, но Чарыков человек не военный, он, конечно, прекрасно разбирается в «паркетной политике» Зимнего дворца и старается говорить то, что вы хотите услышать...

– Хм, – проронил государь.

– ...Но, уверяю вас, действительность иная, Османская империя сейчас необычайно сильна! Скрябину можно верить. Он ведь был одним из тех, кто налаживал там агентурную сеть.

– Вот как? У вашего протеже есть хоть какие-нибудь недостатки?

– Он неравнодушен к красивым женщинам, – честно признал министр.

Император неожиданно весело рассмеялся, тряхнув рыжеватой бородкой:

– Помилуйте, батенька, удивили так удивили! Вы мне найдите хотя бы одного мужчину, который был бы к ним равнодушен!.. Лично я не считаю это недостатком, а даже наоборот: в таком деле, как разведка, умение нравиться дамам – первейшее дело. Ведь они наши ближайшие помощницы!

Петр Дмитриевич улыбнулся:

– Тогда у него нет недостатков.

Государь повернулся и, чуть приподняв красивую голову, неторопливыми мелкими шагами отправился в путешествие по комнате. Святополк-Мирский осмотрелся. С высокого потолка свисала трехъярусная люстра с канделябрами, по углам кабинета возвышались старинные резные шкафы с дорогими старинными книгами, стулья были обшиты зеленым бархатом, и длинная бахрома слегка касалась пола. Все это радовало и успокаивало взор.

– А вот здесь вы опять не правы, недостатки есть у всех, – отчего-то помрачнел Николай, – но будем считать, что это никак не помешает нашему делу. В своей докладной записке вы пишете, что турки очень активизировались. Что вы имели в виду?

– Например, в Париже у них сильная и очень разветвленная агентура. Они активно занимаются сбором данных о флотах, в том числе и о российском. Я думаю, что ни один корабль, прибывающий в Европу, не остался без их внимания. Они очень активно сотрудничают с немцами, получая от них новейшие технические разработки. И стараются усиливать свое влияние на Балканах. Если мы не вмешаемся сейчас, то момент будет упущен. Нашу задачу я вижу в том, чтобы нейтрализовать деятельность турецкой разведки. Этого можно добиться путем подкупа, если хотите, даже шантажа некоторых ключевых резидентов. Через перевербованных агентов следует снабжать турков ложной информацией. Кроме того, в Париже сейчас представлено сборище революционеров разных мастей, которые во имя своих призрачных идей готовы принимать любую помощь. Мне стало известно, что многие террористы весьма тесно связаны с зарубежными разведками, в первую очередь с немецкой. За ними следует усилить наблюдение, по возможности, внедрять в их ряды своих людей.

– Понятно... Какая разведка представляет сейчас для России наибольшую опасность?

Министр на секунду задумался, после чего уверенно отвечал:

– По этому поводу у меня уже был разговор с Гариным, директором департамента полиции. – Государь молчаливо кивнул. – На наш взгляд – турецкая, она действует более агрессивно.

– Известно, кто руководит турецкой разведкой? – спросил Николай.

– Имени его мы пока не знаем. А описания его внешности тоже очень противоречивы. Нам даже не известно, сколько ему лет... Но, судя по его делам, немало. По всей Европе мы натыкаемся на его следы, и всюду он работает против России. Такое впечатление, что к Российской империи он испытывает патологическую ненависть. Но что нам известно точно – он неоднократно бывал в Москве и Санкт-Петербурге и очень хорошо знает русский язык. Кличка у него – Янычар!

– Так, как вы его охарактеризовали, она целиком соответствует его характеру. Значит, вы считаете, что он сейчас живет в Париже?

– Без всякого сомнения! – уверенно отвечал министр.

– Очень неплохо было бы с ним поговорить. Наверняка он может рассказать массу полезного.

Государь, чуть приподняв голову, задиристо взирал на Петра Дмитриевича, и тот, смешавшись, проклинал свой немалый рост. Странное это ощущение – смотреть на государя свысока.

– Да, ваше величество.

– Полноте вам, – отмахнулся Николай Второй, – зовите меня по имени-отчеству.

– Николай Александрович... у меня есть кое-какой план. Если турецкий резидент клюнет, то его можно будет переправить в Россию.

– Вот как, – воодушевился Николай. – Очень хотелось бы взглянуть на вашего... Янычара! Кстати, а сколько лет Скрябину?

– Ему немногим больше тридцати.

– Для своих лет он много успел, – произнес государь, задумавшись. – Он очень способный человек...

Дверь бесшумно открылась, и в кабинет вошел адъютант императора.

– Николай Александрович, – тихим голосом произнес он. – К вам на аудиенцию пришел великий князь Андрей Владимирович.

Лицевой нерв государя дрогнул. И Святополк-Мирский много бы отдал, чтобы узнать, что в этот момент почувствовал государь. Венценосных кузенов связывала общая привязанность – очаровательная Матильда Кшесинская, а два года назад балерина родила великому князю сына, которого назвала в честь деда Владимиром.

Николай мягко улыбнулся и произнес:

– Прошу прощения, Петр Дмитриевич, давайте продолжим нашу встречу в следующий раз... Я забыл вас предупредить, но у меня назначена встреча с братом.

Глава 2

Вы должны ограбить банк

– Здесь все в точности как на фотографиях. – Широкая ладонь ювелира опустилась на сверток, и бумага под его тонкими и гибкими пальцами слегка зашуршала. – Конечно, пришлось изрядно постараться, уж очень непростая работа, да и сроки...

Савелий вяло улыбнулся:

– Кажется, я вам за это и плачу. Не так ли?

Ювелир, еще крепкий мужчина лет пятидесяти, выглядел заметно смущенным:

– Разумеется.

Развернув сверток, Савелий взял один из камней – величиной с ноготь, темно-красного цвета – и глянул на свет.

– Весьма неплохо! – Затем выбрал другой, поменьше, совершенно прозрачный. – О! – С восторгом протянул он, рассмотрев внутри радугу. – Он сверкает.

– Внутри камня обламывается свет, – сдержанно пояснил ювелир, – вот отсюда и краски.

В ювелирной лавке было очень светло. По-другому и нельзя, клиент должен рассмотреть камень, мало ли... Вдруг трещины! Снаружи кто-то нетерпеливо потянул за ручку, и ювелир, вскочив со стула, поспешил к выходу.

– Вы разве не видите табличку, мсье? – сдержанно укорил он. – Я занят! Подходите, пожалуйста, через час. – Закрыв дверь на защелку, он вернулся на место. – Надеюсь, я не разочаровал вас?

Савелий аккуратно уложил камни в небольшие холщовые мешочки, тщательно завернул их в плотную бумагу и осторожно, как если бы опасался, что все это может рассыпаться, уложил на дно сумки.

– Я доволен проделанной вами работой. Лучше вас ее никто бы не сделал. Я наводил справки... А вот это ваше дополнительное вознаграждение. – Савелий положил на стол пачку франков. – Здесь вдвое больше обговоренной цены, но я думаю, что ваше мастерство того стоит.

– Спасибо, мсье, – не сумел сдержать радости ювелир и несколько торопливо потянулся за деньгами. – Если вы еще надумаете заказать подобную работу, всегда буду рад помочь вам.

Савелий не сумел сдержать улыбки:

– Думаю, это будет не скоро. Позвольте откланяться.

– Я вам открою! – заторопился ювелир следом.

Шаркнула тяжелая задвижка, дверь распахнулась. Сжимая в руке сумку, Савелий ступил на брусчатку. Пропустив встречную пролетку, он пересек мостовую и свернул в переулок. Незаметно оглянулся. Следом никого. Пусто.

Савелий юркнул в ближайший подъезд и аккуратно принялся отдирать узенькую бородку. Скомкав в ладони, он небрежно бросил ее в сумку. Туда же полетел густой парик. Небрежным жестом он отряхнул воротник и уверенно направился в проходной двор.

* * *

К скверу Вер-Голан Савелий Родионов спустился по лестнице от статуи короля. Генрих IV восседал на породистом жеребце и лукаво посматривал на фланирующих дам. Даже застыв в меди, он не растерял своей галантности. Порой казалось, что он готов сбросить маску величавости, соскочить с иноходца и вприпрыжку помчаться за понравившейся барышней. Деревья, посаженные по берегам острова, лишь усиливали его сходство с кораблем. В парке народу было немного. Совсем юная пара, не более двадцати лет, важно прогуливалась по аллее, усыпанной светло-желтым песком с гравием, который мерно похрустывал при каждом шаге. Немного поодаль на скамеечке тихо сидела пожилая чета. Дедуля бережно сжимал в ладонях руку своей спутницы, а та, в свою очередь, с нежностью посматривала на старичка, очень похожего на укрощенного Кощея Бессмертного. Милые интеллигентные старички, сумевшие сохранить нежные отношения друг с другом даже через полсотни прожитых совместно лет. С некоторым чувством превосходства они посматривали на молодых людей, будто лишь теперь уяснили нечто такое, чего не понять слепой юности.

На лужайке суетилась болонка, что-то без конца вынюхивающая. Временами она посматривала на мысок, где предположительно находился хозяин. Обеспокоенности псина не выказывала, следовательно, он находился в поле ее зрения и, укрывшись за стволами каштанов, очевидно, любовался течением.

Савелий удобно уселся на скамье, закинув ногу на ногу. «Пари матч» он купил только что. Его подмывало немедленно открыть разворот и, не отходя от лотка, углубиться в статью. Однако Савелий решил воздержаться: через пятнадцать минут у него была запланирована весьма серьезная встреча. А следовательно, не должно быть никакого шатания в мыслях.

Савелий с интересом прочитал броский заголовок «Ограбление Национального банка», чуть ниже виднелись несколько фотографий, на которых крупным планом был запечатлен вскрытый сейф. Зрелище презабавное. Хотя бы потому, что не каждому дозволено заглянуть в его отполированное стальное нутро, а сейчас, при значительном увеличении, сейф выглядел весьма обыкновенно. Металлические запоры, вывороченные с корнем, торчали из двери, словно перья из потрепанной птицы, и выглядели до нелепого смешно. Даже у банкиров подобная картина должна была вызвать гомерический хохот. Только дьявол мог подбить людей на то, чтобы доверить металлическому ящику целые состояния!

На другом снимке сейф был заснят с некоторого расстояния, и в объектив фотокамеры угодила группа растерянных служащих банка. Особенно озадаченным выглядел управляющий: руки разведены в стороны, а рот так широко распахнут, что в него запросто могла влететь птица средних размеров.

Третье фото и вовсе удивило Савелия. На переднем плане был запечатлен комиссар полиции Лазар – круглолицый коротконогий малый лет сорока пяти. Удивленно выгнув в крутую дугу широкие брови, он указывал пальцем на одну из ниш сейфа. О чем говорил полицейский, оставалось только гадать, но речь явно шла не о том, что он взял след грабителей.

Следует признать, что фоторепортер оказался человеком не без юмора и сумел показать полнейшее бессилие полиции. А вот немного ниже можно было прочитать, что комиссар клянется: преступник будет непременно найден в течение ближайшей недели. Савелий едко усмехнулся: ну-ну, блажен, кто верует!



На следующей странице приводился комментарий управляющего банком, в котором он уведомил, что хранилище пострадало на полтора миллиона франков. Савелий лишь улыбнулся: реальная цифра была почти на порядок выше. Оно и понятно, банкир из последних сил пытается сохранить репутацию своего учреждения, в противном случае он потеряет своих последних, самых верных, клиентов.

Раздался продолжительный гудок.

Родионов на минуту оторвался от газеты и посмотрел на реку. По Сене, пыхтя черным дымом, медленно скользил прогулочный пароход. На палубах пестрел праздный люд. Громко играл патефон, доносилась задорная мелодия шансона.

Вот у кого нет проблем!

Болонка, подняв мордочку, прислушалась к звукам музыки и сдержанно, будто бы стесняясь собственного голоса, залаяла. А потом, потеряв интерес к развлекающейся публике, бодренько побежала метить территорию.

Встреча ему была назначена именно в сквере Вер-Голан, и Савелий посчитал это неплохим знаком. В записке, доставленной ему привратником, говорилось, что речь пойдет о вопросе, который его обязательно заинтересует, и теперь Савелий терялся в догадках.

Кораблик отошел на значительное отдаление. Музыки уже было не слышно, да и дымком более не потягивало, но до берега с порывами сильного ветра продолжал доноситься беззаботный женский смех, ломающийся на самой высокой ноте.

– Савелий Николаевич? – неожиданно послышался за спиной вкрадчивый голос.

Родионов повернулся. На него смотрел мужчина лет тридцати. В правой руке он держал свернутый поводок, в другой была папка. Похоже, именно он был хозяином болонки, что резвилась на клумбе.

– А в чем, собственно, дело? – в свою очередь настороженно отреагировал Родионов.

– Это я вам назначил встречу.

Савелий внимательно всмотрелся в мужчину. Внешность у него была самая что ни на есть обыкновенная – где-то даже серенькая, смахивает на клерка из захудалой конторы, замотанного мелкими проблемами. Обращали на себя внимание лишь глаза – изучающие и будто бы всепроникающие.

– Ах, вот оно как... Интересно. И что же вы хотите сообщить?

– Позвольте присесть? – попросил мужчина. – Я не отниму у вас много времени.

Молодой человек был воспитан. Слегка согнулся в полупоклоне, дожидаясь любезного разрешения, – отказывать было грешно. Родионов слегка пожал плечами и великодушно разрешил:

– Как вам будет угодно. – И когда мужчина присел, он нетерпеливо поинтересовался, как если бы у него была намечена еще дюжина подобных встреч: – Ну, так в чем дело?

– Понимаете, уважаемый Савелий Николаевич, не буду лукавить, я готовился к нашей встрече. – Он положил на колени папку, щелкнул замками и, порывшись в ворохе бумаг, произнес как бы в задумчивости: – Где же они у меня?.. Ах, вот, нашел, – выудил он несколько газетных вырезок. – Понимаете, это все о вас... Это здесь вы совершенно никому не известны, а в России вы большая знаменитость! Все читать, наверное, не следует, тут слишком много написано... Да и что они могут знать о вас, эти журналисты?! А ведь вы крупная фигура. Так что, позвольте, я зачитаю вам только заголовки. – Мужчина нацепил пенсне. – «Король российских медвежатников», «Савелий Родионов. Кто он?..», «Динамит против сейфов», «Банкиры объединяются», «Пятьсот тысяч рублей за информацию о медвежатнике...»

– Вы меня с кем-то спутали, – без интонаций отреагировал Родионов.

– Вот как? Я бы посоветовал вам почитать рассуждения генерала Ксенофонтова, который занял место генерала Аристова. Так он прямо указывает на вас.

– Хм, интересные соображения.

– Это не соображения, Савелий Николаевич, это факт. Он тоже приводит веские доказательства... так сказать, вашей бурной деятельности. А еще в «Московских ведомостях» имеется ваша фотография. Вот взгляните, – протянул он вырезку. – Правда, здесь вы несколько моложе. Но что поделаешь, время безжалостно.

Стараясь сохранять равнодушие, Савелий Родионов взял протянутый листок. Без труда узнал Хитровскую площадь с ее многочисленными ночлежками, подле которых толпились бродяги. На переднем плане возвышался огромный дом, в котором располагался трактир «Каторга», известный как притон громил и беглых каторжников. Законопослушному гражданину подобные заведения полагается обходить за версту если уж не из чувства брезгливости, то хотя бы из страха за собственную жизнь, но человек, стоящий у трактира, спокойно беседовал с кем-то и выглядел очень независимо. Смущала лишь его франтоватая внешность, никак не вязавшаяся с окружающим, а дорогая трость с костяным набалдашником и вовсе смотрелась чужеродным предметом. На пальце левой руки он рассмотрел даже кольцо, которое ему подарила Елизавета на день ангела. Как это ни обидно, но он его совсем недавно потерял и даже не мог припомнить, где. Кольцо было чуток великовато и частенько слетало с пальца.

Всякий, кто видел эту фотографию, невольно должен был задаться вопросом, почему же бедовые хитровские бродяги не вытряхнут господина из его дорогого костюма. И лишь приглядевшись повнимательнее, можно было заметить, что джентльмен в обществе бродяг чувствовал себя совершенно свободно, если не сказать больше, – он смотрел на хитрованцев совершенно по-господски, словно суровый барин, отчитывающий крепостных крестьян. Не хватало еще одной фотографии, где хитрованцы застыли бы перед суровым хозяином в глубоком земном поклоне.

Конечно же, это был он. Правда, чуть помоложе, без усов, но вполне узнаваем, даже с первого взгляда.

Савелий Родионов вернул снимок. Он остался доволен собой – равнодушие удалось. Возможно, даже с перебором. Но это уже издержки.

– Вы меня шантажируете, молодой человек, я вас правильно понял?

– Боже упаси! – Собеседник выглядел смущенным. – Разве я бы посмел.

– Тогда что же вам от меня нужно?

– Сейчас попробую объяснить. – Подбежала болонка. Она энергично обнюхала штанины Савелия и, подбрасывая пушистый зад, устремилась в противоположный конец острова. – Дело в том, что мне известно, кто совершил ограбление банка... о котором вы сейчас читаете.

– И кто же? – хмыкнул Родионов.

Молодой человек собрал вырезки и положил их в папку.

– Вы, – очень просто объявил он.

– Ах, вот как! – невольно выдохнул Родионов. – А вы наглец!

– Хотите доказательства? Пожалуйста. Я следил за вами. Как только я убедился, что вы тот самый человек, о котором в России писали все газеты, я не отходил от вас ни на шаг.

– Вот как? Я этого не заметил.

– Все верно, – охотно согласился молодой человек. – Я был очень осторожен. Вы вели образ жизни состоятельного рантье. Интересовались искусством, посещали выставки, просиживали часами в кафе. В Париже, по-моему, не осталось ни одного ресторана, в который вы бы не заглянули. Вас всюду принимали за скучающего бездельника, и никто не догадывался о вашем истинном амплуа! Уверяю вас, если бы французы знали, с кем они имеют дело, то наверняка...

– Засадили бы в тюрьму? – скривился Савелий, подыгрывая незнакомцу.

Мужчина лишь махнул рукой:

– Что вы! Они очень оригинальный народ, – брали бы у вас автографы. Здесь падки на разного рода сенсации, тем более если они имеют криминальный душок.

Савелий снисходительно улыбнулся:

– Молодой человек, у вас очень богатая фантазия. А вы не пробовали случайно заняться сочинительством? Уверяю вас, вы имели бы большой успех.

Серенький клерк оставался серьезен.

– Вы напрасно иронизируете. Разрешите, я продолжу.

Родионов взглянул на часы, а потом произнес:

– Право, это меня слегка забавляет... У меня есть еще десять минут свободного времени, и я готов вас послушать, – и посмотрел на болонку, возле которой увивался породистый серебристый пудель.

Незнакомец размеренно заговорил:

– Вы очень талантливый человек... – Савелий Родионов лишь усмехнулся, как бы говоря: «Кто бы спорил!» – И к тому же очень деятельный. Жизнь добропорядочного рантье вам изрядно наскучила, и вы решили расшевелить застоявшуюся кровь привычным делом... а именно выпотрошить банк. И, судя по тому, что ограбление состоялось, а преступник до сих пор не пойман, вы, как всегда, преуспели.

Савелий Родионов всегда считал себя неплохим физиономистом и, как ему казалось, по строению черепа, разрезу глаз, по форме носа мог без труда определить характер человека. Но в этот раз он явно ошибался, приняв молодого человека за мелкого служащего, причем из тех, что стараются угодить начальству. Нет, перед ним находился авантюрист редкой пробы, играющий только по-крупному. Как опытный игрок, он сумел рассчитать все возможные комбинации, держа в рукаве парочку убойных тузов. Савелий обхватил набалдашник трости ладонями и сдержанно произнес:

– Все эти ваши фантазии... не имею чести знать вас...

– Чернопятов, – приподнял молодой человек шляпу. – Георгий Сергеевич. Можно просто Георгий.

– Я вам хочу сказать... дорогой мой... Жорж, даже если банк ограбил я, то у вас нет никаких доказательств.

Чернопятов сдержанно улыбнулся:

– Это не совсем так. Не буду скрывать, я вас сфотографировал выходящим из банка. Если эти фотографии попадут в руки французской полиции, то может возникнуть масса неприятных вопросов.

Родионов ковырнул тростью песок, и болонка, испуганно тявкнув, отскочила.

– Хм... Я вас не совсем понимаю. Если вы меня не шантажируете и вам не нужны деньги, тогда чего же вы от меня добиваетесь?

Серый клерк смущенно улыбнулся:

– Насчет денег не совсем так... Кому в наше время они не нужны? Просто я хотел сказать, что у меня к вам имеется весьма деловое предложение.

– Да-а?

Болонка потеряла интерес к серебристому пуделю и теперь охотно терлась у хозяйских ног.

– Ограбить банк!

Савелий внимательно всмотрелся в молодого человека, но улыбки не заметил.

– Жорж... Можно я вас так буду называть?

– Ради бога, – равнодушно проговорил Чернопятов, – если это доставляет вам удовольствие.

– Вы или большой шутник, или мелкий провокатор.

– Ни то и ни другое. Выслушайте меня до конца... Дело в том, что я сам работаю в банке.

– И в каком же?

– В филиале российского имперского банка «Русский кредит». В нем я служу уже третий год и предлагаю вам ограбить именно его...

– Вы в своем уме?

– Только, пожалуйста, не перебивайте... За это время я очень хорошо изучил систему сигнализации... Мне также известно, когда в банк поступают огромные суммы. Несмотря на кажущуюся неприступность, охранная система банка не без изъянов. С вашим профессионализмом и с моей осведомленностью мы сможем его ограбить, – в глазах молодого мужчины блеснул нешуточный азарт.

Если бы не эта искорка в глазах, его можно было бы принять за провокатора. Но перед ним был обыкновенный авантюрист, решивший покончить с бедностью одним махом. Париж, как известно, город соблазнов, а они вытягивают деньги не хуже любой куртизанки. Савелий сделал вид, что предложение Чернопятова его заинтересовало, в мнимой взволнованности он даже потер пальцами подбородок.

– Филиал банка «Русский кредит», кажется, находится где-то на одной из улиц квартала Сен-Жермен?

– Верно. Почти рядом с собором. Всего лишь в каких-то пятидесяти метрах. Ну, так как, вы согласны? – с надеждой спросил Георгий.

Откинувшись на спинку скамейки, Родионов задумался. Может быть, судьба в лице этого молодого человека посылает ему еще один шанс. Следует прислушаться к собственным ощущениям и не бить судьбу по протянутым рукам.

– Я слышал, что это один из самых крепких банков в Европе. С чего вы взяли, что он так запросто распахнет перед нами двери?

Фраза прозвучала как согласие, и Савелий удивился, как быстро он поддался уговорам незнакомого человека.

– Вы хорошо осведомлены. Приятно иметь дело с настоящим профессионалом! Действительно, этот банк один из самых надежных во всей Европе. После того, что вы наделали в России, банкиры усовершенствовали все системы защиты. Особенно преуспели в «Русском кредите». Хранилище банка представляет собой бронированный лифт, который на ночь погружают в шахту. Подойти к ней совершенно невозможно, так как ее держат под высоким напряжением...

Савелий невольно скривил губы:

– Жорж, и как же я, по-вашему, возьму этот банк? Наверняка, кроме тока, который испепелит всякого, там имеется и вооруженная охрана.

– Все дело в том, что банк нужно брать в дневное время, когда часть охраны снимается. А для налета лучше всего подходит четверг.

– Почему четверг?

– По двум причинам, – Чернопятов перешел на горячий шепот, – во-первых, в этот день в банк приходят очень большие поступления, и, во-вторых, ключи от хранилища будут находиться у меня.

– Вот как! Хм... Георгий, а нужен ли я вам вообще? Может, вам следует брать банк самому, и делиться ни с кем не придется. Я ведь запрошу немалую долю.

По лицу Чернопятова пробежала тревога, но голос прозвучал на удивление уверенно:

– Без вас мне не обойтись. Здесь нужно работать только вдвоем.

Савелий Родионов внимательно посмотрел на Жоржа. Похоже, что тот нервничает. А может, показалось?

– Возможно, вы и правы.

– Денег там будет очень много. Но я все-таки советую вам взять лишь черный саквояж. Он принадлежит одному ювелиру и доверху набит драгоценными камнями. Стоимость их такова, что даже фараоны позавидовали бы этому богатству.

Его глаза засверкали, и Савелию не понравилась трудно скрываемая алчность Чернопятова. Хотя, конечно, его тоже можно понять: от подобных денег у кого угодно разыграется воображение.

– А вы не боитесь, что я хапну все денежки и делиться с вами не пожелаю, а? – неожиданно весело поинтересовался Савелий.

Пауза была недолгая. Чернопятов потрепал болонку и ответил, уверенно встретив взгляд Савелия:

– Не боюсь. Я ведь наводил о вас справки. У вас есть свой кодекс чести, и вы никогда не обманываете партнеров.

– А вы, я вижу, Жорж, и вправду поработали очень основательно. У вас в полиции свои люди?

Чернопятов поднял руки:

– Полиция здесь ни при чем. Признаюсь, у меня действительно есть кое-какие связи в криминальном мире. Там вы настоящая легенда. – В голосе клерка прозвучало заметное уважение.

– Хорошо. Вы попали в точку. Я действительно честен со своими партнерами.

– Значит, вы принимаете мое предложение?

– Только не надо поддаваться щенячьему восторгу, – недовольно проговорил Савелий, посматривая по сторонам. – Мы не на мясном базаре, а потом даже на этом прелестном острове могут быть любопытные уши. – Помолчав, он продолжил уже по-деловому: – Сколько человек охраны будет в хранилище?

– Трое... Но в другие дни их обычно пятеро.

Савелий озадаченно протянул:

– Тоже не мало.

– Четверг удобен еще одним обстоятельством. Ближе к концу рабочего дня в хранилище остается всего лишь один полицейский, двое других проверяют надежность системы охраны и сигнализации. Они будут отсутствовать всего лишь час. За это время нужно будет вынести саквояж.

– Этого времени будет достаточно, чтобы открыть сейф?

– Вполне.

– Что ж, очень хорошо. Но хочу сразу предупредить, я не люблю неприятных сюрпризов в виде полутора десятков полицейских. Подобные обстоятельства меня очень расстраивают. Если что-то пойдет не так, уверяю вас, Жорж, вам придется горько пожалеть об этом.

Чернопятов широко улыбнулся:

– Вам не стоит беспокоиться, неприятностей не будет. Вы не станете возражать, если я угощу вас чашечкой кофе? Для меня это большая честь.

– Что ж, пойдемте скрепим наше деловое сотрудничество. – Родионов поднялся. – Здесь рядом есть один неплохой ресторанчик. Можно и перекусить. Французская кухня – лучшая кухня в мире.

* * *

– Ты все поняла? – в очередной раз спросил Савелий у Елизаветы. – Твое появление должно выглядеть очень естественно. Главное – не обращать на себя внимание.

Барышня капризно поморщилась и негодующе взмахнула руками:

– Савушка, ты мне очень напоминаешь нашу классную даму, она была точно такой же занудой.

Родионов улыбнулся, стараясь спрятать дурное предчувствие:

– Извини, просто я педант.

– Ну, я пошла.

Елизавета повернулась и, подняв на прощание руку, пошевелила пальчиками. Она не оглянется, Савелий знал это, так и пройдет до самого банка с надменно поднятой головой. Мужчины невольно задерживали на ней взгляды, и Савелий втайне гордился этим вниманием. Для прохожих она всего лишь красивая картинка, которой можно полюбоваться издали. Для него Елизавета – любимая женщина, которой он обладает. За последний год она чуть-чуть поправилась, что совсем не испортило ее фигуры. Наоборот, она обрела еще большую женственность и расцвела в полной мере, уверенно шагнув в свой самый красивый возраст.

К церкви Сен-Жермен-де-Пре неторопливо стекался народ – близился час полуденной службы. Что только на руку. Можно легко затеряться в толпе прихожан, и вряд ли кто из верующих признает в молодом, хорошо одетом мужчине известного медвежатника.

Собор был старинный, один из древнейших в Париже. Неоднократно разрушенный, он всякий раз отстраивался и вновь тянулся крестами к небесам. В общем, есть на что посмотреть – Савелий невольно задержал взгляд на старинных порталах. И тут же мысленно одернул себя. К черту все эти архитектурные достопримечательности, так и Лизу пропустить можно. Ждать пришлось недолго. Уже минут через десять она вышла из дверей банка и бодро направилась в его сторону. Савелий пытался угадать ее настроение, но не заметил даже следов волнения на красивом лице.

Отошли в сторонку, под широкую крону распустившегося платана.

– Что-нибудь обнаружила? – негромко спросил Савелий, посматривая на прихожан.

Лица у проходящих мимо серьезные. Ясно одно: сейчас все их думы о боге и предстоящей проповеди. Но нет, одна из барышень, совсем еще юная особа, вдруг задорно улыбнулась высокому красивому парню в атласном сюртуке. Тот, заприметив обращенный на него взгляд, галантно приподнял шляпу и отвечал такой же располагающей улыбкой. Все в порядке, жизнь клокочет даже у порога храма.

– Ничего подозрительного, – отрицательно покачала головой Елизавета. – В зале только один охранник, да и тот любезничает с какой-то молодой дамой.

– От твоих карих глаз ничего не скроешь, – едва улыбнулся Савелий.

– На такое трудно не обратить внимание, – сдержанно заметила Елизавета. – Разве если быть слепым.

– Что там было еще? – проводил Савелий взглядом понравившуюся ему девушку.

– Ты не туда смотришь, – без эмоций укорила его подруга.

– Прости... Ты меня ревнуешь? – бережно обнял он ее за талию.

Лиза увернулась от нежных объятий и отвечала все тем же размеренным тоном:

– Вовсе нет. Но мне бы хотелось, чтобы ты сосредоточился на главном. В зале всего лишь несколько посетителей.

– Они не похожи на переодетых полицейских? – насторожился Савелий.

– Только при самом богатом воображении, – заметила Елизавета.

– Что ж, хорошо. Я доверяю твоей женской интуиции. Пожелай мне удачи.

Глаза Лизы неожиданно наполнились тревогой.

– Может, я пойду с тобой?..

– Не волнуйся, все будет хорошо. Ты даже не успеешь сварить мне кофе, как я вернусь домой. Езжай и жди меня!

– Тогда удачи! – отвечала Елизавета.

– Вот эти слова я и хотел от тебя услышать.

Через распахнутые настежь узкие окна церкви, напоминающие бойницы крепости, могуче вырвались наружу первые аккорды органа. Служба началась.

Пропустив мчавшийся на полной скорости экипаж, Савелий перешел на другую сторону улицы. Извозчик, худой нескладный парень, приподнявшись на козлах, лихо нахлестывал коня, без конца покрикивая на прохожих. Жеребец был с норовом – рвал поводья и стремился растоптать каждого посмевшего перебежать дорогу. А в экипаже, вольготно раскинув руки, ехал какой-то крепкий мужик с окладистой пшеничной бородой. Явно русский. Наверняка какой-нибудь промышленник из Восточной Сибири. Миллионщики не любят менять устоявшихся привычек и по Парижу раскатывают с такой же лихостью, к какой привыкли у себя где-нибудь в уездном городишке, где они полноправные хозяева. Наверное, купец еще и недоумевает, отчего это жандармы не отдают ему честь?!

Русский купец всегда чувствовал себя в Париже комфортно.

Да и как может быть иначе, если в каждом ресторане он ощущал себя желанным гостем. Если садился обедать, так не поднимался до тех самых пор, пока под ним от поглощенных кушаний не начинал трещать стул. Если изволил выпивать, то непременно старался отведать едва ли не все вина из погреба. А уж ежели начинал буянить, так с вселенским размахом, показывая сдержанным французам, на что же способна русская удаль. Официанты за традиционной русской забавой – крушением столов, стульев и прочей утвари – наблюдали спокойно. И даже хозяин заведения, выбегая на шум, застывал едва ли не в умилении посредине зала, распознав в хулиганах российских купцов, зная, что ущерб будет перекрыт многократно. Купец расставался с деньгами легко, расплачивался за причиненные неудобства столь щедро, что на полученные деньги можно было открывать второй ресторан.

А потому сибирских промышленников любили и не удивлялись, когда они заказывали черную икру в глубоких тарелках, чтобы она возвышалась внушительной горой. Объясняли они свой каприз тем, что так, дескать, легче добираться до лакомства серебряной ложкой. Что поделаешь, в каждой стране свои традиции. Важно только не улыбнуться, когда, забавы ради, купцы начинают поливать друг друга шампанским «Шардоне» урожая 1873 года, стоимость которого в два раза превышает месячный доход хозяина ресторана.

Осмотревшись, Савелий подошел к экипажу, прижавшемуся к тротуару.

– Ну как? – посмотрел Родионов на извозчика.

Мамай зыркнул на хозяина. У любого другого от подобного взгляда запекло бы от страха в печенках, у Савелия взгляд вызвал лишь снисходительную улыбку.

– Ах! – махнул верный слуга рукой. – И не спрашивай, хозяин. Что французский извозчик, что русский, все едино. Тут я утречком к Гранд-опера подъехал, народу там всякого, а все больше при деньгах. Думаю, подвезу какого купца, авось обломится. Только присмотрел одного такого с манишкой и с золотой цепью на брюхе, как из-за угла мальчонка выскочил. Подобрал пузатого и был таков! Я его вдогонку послал в сердцах по матушке, думал, не поймет. А он оборачивается и меня тем же самым кроет. И поди тут разберись, кто таков? Не то французик, поднаторевший в русском языке, не то русский дворянчик, подавшийся в извозчики.

– Я не о том, – сдержанно улыбнулся Родионов. – Филеров за собой не привел?

– Нет, хозяин, – вмиг сделался серьезным Мамай. – По городу-то я специально покружил, думал, запримечу чего. Чисто все!

– Ладно, хорошо, – уселся в экипаж Савелий. – Ничего не забыл?

– Как можно! – почти оскорбился слуга. – Жду около банка. Если что, подсоблю, – похлопал он себя по оттопыренному карману.

– Надеюсь, что до этого не дойдет, – невесело буркнул Савелий. – Захватил то, о чем я просил?

– Конечно, хозяин, – перешел на шепот Мамай, протянув сверток. – Все в точности. Один к одному, не отличишь.

– Хорошо, если так, – отозвался Савелий, – за то и плачу. Ну, чего застыл? Трогай!

– Эх, пошел, родимый! – натянул вожжи Мамай, и застоявшийся жеребец, тряхнув головой, охотно зацокал по булыжнику.

Двери банка поражали капитальностью. Оно и понятно, у вкладчика не должно быть и малейшего сомнения в правильности своего выбора. Такие двери обычно бывают в храме: перешагнул порог и оробел перед величием расписанных плафонов.

Савелий уверенно поднялся по лестнице. На несколько мгновений задержался на последней ступени и, как бы невзначай, посмотрел через плечо. Ничего особенного. Филеры не дышали в спину, а немногочисленные прохожие не проявляли к нему никакого интереса.

Вот по узенькой улочке, подгоняя серого рысака, лихо промчался извозчик. И седенький сморщенный старикашка едва успел выскочить из-под копыт. Прав был Мамай, когда говорил, что у московских и парижских извозчиков много общего.

Савелий заходил в банк «Русский кредит» трижды. Впервые он заглянул сюда полгода назад, чтобы сделать небольшой вклад, но что-то его остановило. Сейчас уже и не припомнить. Второй раз – две недели назад, чтобы изучить обстановку. На обратном пути он даже сосчитал, сколько ступенек у лестницы. Их было семь – счастливое число. А вот последний раз нагрянул совсем недавно, но вряд ли кто из служащих банка запомнил его.

Дверь подалась на удивление легко. Неслышно сработали мощные пружины. Полицейского Савелий заметил сразу, тот стоял у окна и о чем-то весело разговаривал с молодой особой. Парень явно нарушал инструкции – ему полагалось ходить из угла в угол и пристально наблюдать за каждым входящим. Похоже, что они обсуждали планы на ближайший вечер.

Придется внести в их планы некоторые коррективы.

Савелий вышел в центр зала – удобная позиция, чтобы наблюдать за охранником и всеми посетителями сразу. В поле зрения не попадает Чернопятов, но это не в счет.

Савелий резко вытащил «браунинг» и направил ствол в лицо полицейского.

– Я очень не люблю вида крови, пожалуйста, не делайте лишних движений. И тогда доживете до старости... Всем оставаться на своих местах!.. Мне бы не хотелось, чтобы это предупреждение было последним в вашей жизни. – Савелий развернулся к Чернопятову и произнес: – Меня интересует содержимое вот этого хранилища. – Он кивком показал на бронированный лифт. – Даю вам три секунды, чтобы отыскать от него ключи. Время пошло... Раз... Два...

– Только не стреляйте, – жалостно протянул Чернопятов, грохнув по столу тяжелой связкой ключей. – Они здесь.

– Вас не затруднит открыть дверь? У меня заняты руки, – сдержанно напомнил Родионов.

– Только, пожалуйста, не стреляйте, – поднял ладони Чернопятов, – я сделаю все, что вы просите!

Савелий едва сдержал улыбку. Получилось очень натурально, с такими актерскими данными Жоржу следует блистать в театре.

– Я не сомневаюсь.

Поспешно поднявшись из-за стола, Чернопятов скорым шагом направился к сейфу. Заметно нервничая, он вставил ключ в замочную скважину и несколько раз повернул. Затем быстро отыскал в связке другой ключ, длинный, с множеством насечек, напоминающий обыкновенный прут. Вставил и его, после чего повернул на пол-оборота небольшой диск, закрепленный в центре дверцы.

– Стоять!.. – рявкнул Родионов, увидев, что полицейский сделал едва заметное движение в его сторону, и уже примирительно, разглядев испуг на его молодом лице, добавил: – Неужели вы хотите, чтобы вас отправили в морг с пулей в черепе? Наверняка вас ждет дома хорошенькая жена.

Зазвучала бравурная мелодия – бронированная дверь сейфа медленно открылась. На полках лежали аккуратные пачки денег, перетянутые банковскими лентами, их было много, не сосчитать. А вот в стороне стоял саквояж из черной кожи с заметно потертой деревянной ручкой. Рядом – небольшой сверток. Стараясь не упускать полицейского из виду, Савелий открыл саквояж и незаметно бросил в него сверток, а на его место положил другой, очень похожий. Поднял саквояж. Тот был приятно тяжелым.

Улыбнувшись, Савелий произнес:

– Господа, извините, что причинил вам столько беспокойства. – И, не опуская руки с револьвером, попятился к выходу.

Внизу у лестницы ожидал Мамай. В правой руке вожжи, а вот левая в кармане сюртука. Мамай умел стрелять, не вынимая руки из кармана, и его мастерство не однажды спасало им жизнь.

Савелий обернулся за мгновение до того, как за ним захлопнулась дверь. Он успел заметить, как зашевелились все сразу, на высокой ноте нервно завизжала женщина, стоявшая у кассы. Седой старичок замахал тростью, словно шпагой, напоминая состарившегося мушкетера, а полицейский стал суетливо выуживать из кобуры пистолет.

Господа, слишком поздно всполошились!

У Савелия оставалось еще несколько секунд, чтобы спокойно спуститься с лестницы и с шиком беззаботного богача усесться в экипаж. Небрежно бросив саквояж к ногам, он победоносно скомандовал:

– Пошел!

Экипаж лихо сорвался с места, и тотчас дверь банка распахнулась, а в проеме показалась разъяренная физиономия полицейского. Он что-то кричал: не то проклятия, не то призывал в помощь Деву Марию. Грохнул выстрел, еще один, несколько глуше. Но это уже далеко и как-то несерьезно. Пролетка промчалась по середине улицы и, распугав пешеходов, свернула в переулок.

– Тпру, нелегкая! – слегка попридержал Мамай коня. – Все норовит вперед вырваться. Ты что, русского языка не понимаешь?! Так я тебя плетью-то подучу!

Вскоре они были на месте.

Городской суеты Савелий Родионов не любил, а потому купил особняк в пригороде. За высоким забором можно было спрятаться, как за крепостной стеной, и даже если предположить, что отыщется какой-нибудь сумасшедший и захочет преодолеть забор, то по двору блуждал огромный ротвейлер, весьма отрицательно настроенный ко всяким незапланированным визитам.

Савелий вылез из экипажа, не доезжая до ворот. До дома лучше немного пройти пешком, нужно осмотреться. Мало ли... Верно говорится, береженого и бог бережет. Как будто бы ничего настораживающего. Пригород жил сонной размеренной жизнью, и вряд ли кого могла заинтересовать пролетка, подъехавшая к одному из домов. Здесь в каждом особняке по собственному экипажу, а то и не по одному, что уж говорить о прочих извозчиках, разъезжающих по улицам целыми караванами.

В доме напротив в крайнем окошке дернулась занавеска, и Савелий увидел красивое женское личико. В глазах мерцал тусклый интерес. Савелий улыбнулся и в знак приветствия слегка приподнял руку. Губки капризно надулись, и мордашка в тот же миг исчезла.

– Ты вот что, Мамай, – строго обратился Савелий к извозчику, – затаись на несколько дней. Когда ты мне понадобишься, я дам тебе знать.

– Хорошо, хозяин, – кивнул татарин, слегка наклонив голову.

Повернувшись, Савелий пошел к дому.

Мамай не торопился уезжать. Слез с козел, похлопал жеребца по взмыленным бокам и, лишь когда Савелий скрылся за воротами, тронул коня. Занавеска в крайнем окне дрогнула вновь. С минуту мадемуазель наблюдала за странным извозчиком в тюбетейке и, заметив на его лице лукавую улыбку, презрительно фыркнула.

Мамай был исполнен сейчас самых грешных мыслей. Не далее как вчера вечером на Монмартре, недалеко от знаменитого собора Сакре-Кер, он познакомился с милой девушкой лет восемнадцати. Она стояла на углу обшарпанного здания, вызывающе выставив вперед колено. Потоптавшись около уличной феи, Мамай потер указательным и большим пальцами, что имеет одинаковый смысл на всех языках мира. Улыбнувшись, красавица снизошла на землю и тем же международным языком объяснила, что за погляд она денег не берет, но если господин предпочтет нечто большее, то в зависимости от его желания цена может колебаться от пятнадцати до ста франков.

В этот же вечер Мамай сумел убедиться, что французские женщины такие же умелые, как и татарочки с Ордынки. Даже кричат они так же неистово, если подойти к ним с пониманием. Юная француженка сумела объяснить, что зовут ее Мадлен и нарекли ее в честь святой Марии Магдалены. Погоняя коня, Мамай громко хохотал, обращая на себя внимание удивленных прохожих.

Елизавета встретила Савелия на крыльце. Так было заведено. Подставила щечку для поцелуя. Когда он коснулся губами ее бархатной кожи, то неожиданно ощутил острое желание.

Ладно, не сейчас, в таком деле торопиться не следует.

Все надо сделать красиво. Свечи. Дорогое вино. Все случится на широкой кровати, которая, как его уверяли, помнила еще тело Людовика ХVI. Савелий рассыплет драгоценности прямо на покрывало. Ничего страшного не случится, если пара дюжин бриллиантов пощекочет ей спину. Странно, но до последней минуты у него было ощущение, что дело нечисто. Его не успокоили даже семь ступеней перед входом в банк. И теперь он не без улыбки вспоминал свои недавние опасения.

Значит, напрасно он подозревал господина Чернопятова в нечистоплотности. А раз так, то камни следует поделить. Поровну. Но даже того, что достанется ему, с лихвой хватит на несколько жизней.

И следовательно, Жорж Чернопятов должен простить его маленькую хитрость.

– Мы теперь богаты, – Савелий торжественно водрузил саквояж на стол. Внутри зашуршало.

Елизавета улыбнулась:

– Мы и раньше были не бедные.

– Ты меня не понимаешь, девочка. Мы не просто богаты, а очень богаты! Наконец-то я заживу той жизнью, о которой мечтал. Я создам свою галерею. Соберу вокруг себя художников, скульпторов. Куплю полотна величайших мастеров. Рафаэля! Микеланджело! Леонардо да Винчи! Какие имена! Я стану меценатом, таким, как Третьяков, Морозов, Строганов. Я заставлю говорить о себе весь просвещенный мир, – воодушевился Савелий. – Что поделаешь, если свет так устроен, что благие дела приходится начинать с преступлений. Мы ничего не выдумываем, мы только следуем правилам. Вспомни самых богатых людей мира, ведь их предки, сколотившие своим отпрыскам состояния, были или пиратами, или какими-нибудь разбойниками на большой дороге.

Савелий щелкнул замками и осторожно, стараясь не рассыпать камушки на пол, стал переворачивать саквояж. Внутри зашуршало, а потом на стол неровной струйкой посыпалось мелко битое стекло.

– Что это? – удивленно спросила Елизавета.

Савелий не отвечал. Он тронул пальцами колючие осколки и высыпал из саквояжа остальное. Расползаясь, стекло засыпало блюдечко из кофейного сервиза.

– Вот, кажись, и все, – негромко произнес Савелий. – Нет, есть что-то еще, – вытащил он папку. – Раскрыв ее, он увидел те самые вырезки, что Чернопятов показывал ему накануне. Подарок, стало быть. А может, предупреждение? Да-с, еще одно разочарование.

С минуту он разглядывал эту странную горку из битого стекла. А потом неожиданно громко расхохотался.

– Ха-ха-ха! Вот оно как бывает! Ну, кто бы мог подумать! Ну, мошенник!

Глава 3

Куда делись камушки?

Сколько Георгий себя помнил, он всегда хотел разбогатеть и мечтал о деньгах до болей в печенке. Ибо еще с детства уяснил, что деньги, кроме обыкновенных плотских удовольствий, приносят еще и ощущение свободы.

Необыкновенное чувство!

Проживший едва ли не всю сознательную жизнь рядом с роскошью, он никогда не мог воспользоваться ее благами, ибо всегда оставался «кухаркиным сыном».

Домочадцы имения графа Строганова казались ему почти полубогами. А сам хозяин, величественный Сергей Григорьевич Строганов, представлялся едва ли не громовержцем, определяющим людские судьбы.

В действительности власть старика не распространялась дальше собственного имения да еще нескольких деревушек, доставшихся ему от покойного батюшки. Но зато здесь он был царь и бог и с равной благосклонностью принимал поклоны многочисленной челяди. Брюзжащий, нелюдимый, он производил неприятное впечатление, и трудно было поверить, что в молодые годы Строганов был неистощимым балагуром и задорным весельчаком и что запросто сводил с ума девиц на выданье, каковых в Москве водилось немало. Сейчас, закрывшись от мира, он занялся собирательством картин, что заменило ему все прочие услады жизни.

Впрочем, слабость у него была – молоденькие горничные, что сновали по огромному барскому дому веселыми беззаботными птахами, и ни у кого не вызывало удивления, если старый хозяин иной раз запирался с одной из них в своих покоях. Даже графиня, старая карга с вытянутым лицом, лишь махала на проказника рукой и приговаривала:

– Пусть побалует. Много ли ему еще осталось.

Вот от такого баловства и народился Георгий Чернопятов. Фамилию придумали ему неспроста, а с умыслом. Рассказывали, будто выходил он из чрева матери не головой, как подобает младенцу, а пятками вперед, и повитухи, намучившись вконец, в сердцах нарекли мальца Чернопятом. А немного позже обидное прозвище укрепилось и стало фамилией.

На строгановское наследство уповать ему не приходилось – подобных отпрысков у сиятельного графа набиралась едва ли не половина деревни. А потом, у графа был законный наследник, который, поссорившись с родителем, отбыл куда-то за границу. Но связь с отцом не потерял и на каждое Рождество присылал ему праздничную открытку. О сыне графа говорили разное, но все какое-то смутное, туманное... Самое большее, на что мог рассчитывать Георгий, так это на пряник, сунутый впопыхах сердобольной мамкой.

Но судьба неожиданно повернулась к Георгию лицом. Стареющий граф вдруг начал проявлять к незаконнорожденному отпрыску нешуточный интерес. Трудно было сказать, чего здесь было больше – сентиментальности, свойственной всякому пожилому человеку, или обыкновенной расчетливости (все-таки из байстрюков выходят самые лучшие управляющие), а может, и того, что его любимый сын, оставив родительский кров, осел в чужих краях. Сергей Григорьевич определил Жору Чернопятова в гимназию, где тот выбился в лучшие ученики. Уже заканчивая последний класс, подросший Георгий имел разговор со своим отцом.

– В Москву поедешь учиться... по финансовой части. Правой рукой в имении сделаю, – пообещал граф. – В большие люди выйдешь! А потом, в Москве барышни побелее да порумянее, это тебе не дворовых девок по углам мять.

– Скажете вы тоже, Сергей Григорьевич, – засмущался юный Чернопятов.

– А Валюшку кто давеча на сеновале завалил? – нестрого спросил старый граф.

Гимназист проглотил горькую слюну – стало ясно, что даже невинные забавы не проходят мимо господского ока.

– Ладно, ладно, не заливайся краской, как девица. Я пока законного наследника настрогал, так половину деревни обрюхатил. Вот так-то!

За годы учебы в университете Григорий Чернопятов общался с отцом всего лишь трижды. Старик после окончания первого курса призвал его к себе. Посмотрел на Георгия снизу вверх и, одобрительно цокнув языком, произнес:

– Моя порода! А ее за версту видать, ни с какой иной не спутать! – И, не дожидаясь ответа, пошел в свои покои, где его поджидала очередная пассия.

Вторая встреча произошла после третьего курса. Георгий обратил внимание на то, что за прошедшее время старик Строганов сильно сдал, даже кожа на лице покрылась пигментными старческими пятнами. У Чернопятова от жалости к родителю невольно защемило сердце. Хитровато прищурив глаза, старый Строганов одобрительно произнес:

– Ну, ты и молодец! Ну и вымахал! В Москве-то остались еще барышни, которых ты не испортил?

Чернопятов широко улыбнулся, понимая, что отец наблюдает издалека за своим незаконным отпрыском. А стало быть (чего уж там лукавить!) люб он ему!

– Имеются, батюшка, – впервые назвал Георгий старого барина как должно. – Не жадничать же мне. Так что и для вас останется!

Взявшись за бока, старый проказник долго хохотал и, наконец успокоившись, похвалил:

– Так держать, сынок! Э-эх, в Париж тебя отправлю. Тамошние девки куда слаще тутошних. – Старый развратник одобрительным взглядом проводил молоденькую горничную с обширным бюстом – на большее Строганов уже был не способен. – Потом приедешь, расскажешь. А я за тебя порадуюсь.

– Все как есть расскажу, батюшка, – пообещал в спину удаляющемуся старику Чернопятов. И пока тот шел в свой кабинет по длинному коридору, Жора не мог избавиться от дурного предчувствия.

Последний раз они встретились незадолго до смерти, когда Чернопятов уже работал в банке. Строго посмотрев на сына, граф сказал:

– Слышал я, что ты в Париже с масонами снюхался.

Проглотив горькую слюну, Георгий отвечал:

– Оговаривают, батюшка.

– Знаю я, что ты прохиндей каких мало, но они похлеще тебя будут. Вот что я тебе скажу: ничего святого у этих людей нет. Подалее от них держись. Как пить дать облапошат. А еще и охмурят! Им, окромя денег, ничего не надобно.

Худшее случилось осенью. Старый Строганов умер грешно, как и жил. В четверг пошел в баню и призвал в мыленку трех ядреных девиц, способных, по его мнению, вдохнуть жизнь в его увядающую плоть. Четверг им был выбран не случайно. Несмотря на набожность и полукилограммовый крест на груди, с которым старик никогда не расставался, он в глубине души считал себя язычником. А для них четверг – это святой день, когда обязательно нужно совершить подвиг и совокупиться с женщиной. В его же возрасте совокупление могло считаться таким же подвигом, как сеча на бранном поле, а потому он относился к этому дню столь же свято, как и к воскресным причастиям. Была еще одна причина, почему он выбрал для задуманного именно этот день. По языческим представлениям, в четверг после баньки происходило очищение.

Силы у Сергея Григорьевича хватило лишь на двух девиц (это не то, что в молодые годы!). Разгоряченный и усталый, барин погрузился в стоведерную бочку. Поплескался счастливо, окатив разнеженных женщин снопом брызг, а потом, хрюкнув, вдруг погрузился с головой под воду. Девоньки, привыкшие к чудачествам старого графа, забеспокоились только тогда, когда он не вынырнул через пару минут. А когда боязливо подошли к бочке, то увидели, как он блаженно посматривает на них полузакатившимися глазами через пласт воды.

Перепугавшись, девоньки выбежали из баньки нагишом, потрясая могучими грудями, и с криком «Барин утоп! Барин утоп!» побежали к господскому дому.

Похоронили графа с подобающими почестями, прибыл даже предводитель дворянства, с которым в последние годы Строганов был в больших неладах. В тот день многие девичьи слезы оросили глинистый холмик, под которым упокоились его бренные останки.

После смерти Строганова Григорий Чернопятов почувствовал, что осиротел по-настоящему. Пусть их отношения и не обрели форму полноценной дружбы чадолюбивого родителя и желанного отпрыска, но он всегда знал, что на свете есть человек, который непременно его поддержит. Строганов для Георгия был вроде некоего божественного ока, которое наблюдало за ним непрестанно из поднебесья.

Строганов сдержал свое слово и определил незаконнорожденного сына в филиал коммерческого банка в Париже. Впрочем, нарушать обещание было для него не свойственно, он бы даже смог уговорить курносую отставить в сторонку разящую косу, чтобы закончить все свои дела. Таков уж был у него характер, а его, как известно, не выправишь. К тому же прямой наследник старика – его сын – окончательно затерялся. То поговаривали, что связался с какими-то заговорщиками, а то утверждали, что он главарь какой-то шайки. Впрочем, ничего определенного никто не знал.

Многочисленные родственники живо поделили несметное богатство графа, Георгию же достались только перешептывания за спиной да откровенные насмешки. Теперь после смерти родителя надо было позаботиться о себе самому, а потому он постоянно искал случая обеспечить себя на всю оставшуюся жизнь.

Большие суммы в коммерческий банк приходили третьего числа каждого месяца. И Георгий не однажды подумывал о том, что если ограбить банк, то этих денег должно хватить лет на триста. Но такой вариант не очень подходил – сытое существование будет отравлять ядовитая мысль о ежеминутном разоблачении. И всю оставшуюся жизнь придется прятаться под чужой фамилией.

Нет, надо придумать что-нибудь поизобретательнее.

* * *

Савелий скомкал газету и яростно бросил ее в угол. Новостью номер один в Париже вновь стало ограбление – теперь уже филиала «Русского коммерческого банка». Газеты писали об этом взахлеб, с некоторым злорадством смакуя каждую новую подробность. Такого интереса к криминальному делу во французской столице давно не наблюдалось. Более всего поражала сумма похищенного, составлявшая, как выяснилось, более десяти миллионов франков. Сумма запредельная, и каждый начинал мысленно подсчитывать, сколько тысяч нужно тратить в день, чтобы спустить состояние в течение среднестатистической человеческой жизни.

Чернопятов не врал, когда говорил о том, что в черном саквояже лежат драгоценные камни, только вот ни словом не обмолвился о том, чья же эта собственность. А принадлежали они социал-революционерам, по крайней мере, так писали газеты. Надо сказать, это очень серьезные товарищи. А значит, кроме своры полицейских, Савелия будут разыскивать и эти ненормальные политические, которые любят швыряться бомбами в губернаторов и жандармов. Если они его вычислят, то не станут утруждать себя нудными допросами, чем грешит либеральная царская охранка, – его просто пристрелят где-нибудь на темной улочке, а труп бросят на кучу навоза. Ничего святого у людей! Очень циничные господа.

Вот что значит Европа, – расслабился, доверился людям. А делать этого не следовало. Ведь в России подобного промаха с ним бы не произошло.

А Чернопятов молодец, свою акцию спланировал очень четко, для чего разыскал каким-то невообразимым образом известного медвежатника «всея Руси». Кто же теперь ему поверит, что вместо камушков в саквояже было толченое стекло? Почти десяток свидетелей видели, как Савелий извлекал из сейфа кожаный саквояж, а банковский клерк под дулом пистолета с трясущимися от страха руками открывал бронированную дверь лифта. И ничего удивительного в этом нет. Испугался малый, как не понять! На его месте любой другой в штаны бы наложил.

Саквояж Чернопятов поменял перед самым ограблением, и, пока Савелий размахивал стволом перед носом охраны, драгоценности, по всей видимости, находились у него где-то под столом. А в конце рабочего дня он спокойно вынес их из банка.

Со службы Чернопятов уволился уже на следующий день, оставив в полицейском участке подробнейшее объяснение случившегося. Очевидно, сейчас отдыхает где-нибудь в Ницце в сопровождении премилой прелестницы.

Елизавета подошла неслышно, со спины. Поцеловав его в макушку, она произнесла:

– К тебе Мамай.

– Пусть войдет, – кивнул Савелий.

Его взгляд снова упал на скомканную газету. На снимке видны двери банка. Они широко распахнуты, а в проеме в полный рост запечатлена крупная фигура управляющего. На лице нешуточная скорбь, как если бы все беды мира обрушились на его голову. Руки прижаты к вискам, словно он хотел сорвать с макушки остатки волос. Вот кому несладко!

– Здравствуй, хозяин, – поздоровался Мамай. Без подобострастия, обыкновенно, как будто они приятельствовали не одно десятилетие. – Жорка Чернопятов объявился.

– Вот как? – не сумел сдержать возгласа Савелий. – Где же он?

– В Марселе.

– Ага, значит, предполагали мы верно. Хочет уехать куда-нибудь в Америку на сытые хлеба. Оно и понятно, с таким-то багажом! Как вы его нашли?

Мамай добродушно улыбнулся:

– Как ты и предполагал, хозяин, он зашел в бордель поразвлечься. А там уже дежурили наши люди, вот один из них и узнал его по фотографии.

Мамай с некоторым подозрением посмотрел на дога мраморного окраса, вольготно разгуливающего по коврам. Пес подошел к нему вплотную, доброжелательно обнюхал, брезгливо фыркнул и, окончательно потеряв к гостю интерес, отошел в сторону.

– Хорошо. Выезжай немедленно! – распорядился Савелий. – Да прихвати кого-нибудь еще – деньги-то большие.

– Как скажешь, хозяин, – заторопился к выходу Мамай.

– Да не называй ты меня хозяином, – в сердцах обронил Родионов. – Что я тебе, барчук, что ли, какой?

– Как скажешь, хозяин, – улыбнулся Мамай, показав частокол белых зубов.

– А-а! – протянул Савелий и безнадежно махнул рукой.

* * *

Чернопятов тяжело откинулся на спинку стула. Брюхо приятно распирало от обильного ужина. Особенно поварам удались омары. Сколько же он съел их за вечер? Впрочем, какая разница! Чего ломать голову над подобными пустяками, ведь не последними же деньгами расплачивался! Что запомнилось, омары отменно шли под бордо. А количество выпитого вина тоже не поддавалось никакому подсчету.

Теперь можно понять, за что во Франции любят русских купцов. Вот за тот самый кураж, который находит на них во время застолья.

С чувством превосходства Чернопятов посмотрел на склонившегося в полупоклоне гарсона. Через его согнутую в локте руку было перекинуто белое полотенце, на лице застыло почтение и желание угодить столь именитому гостю, на лбу так и начертано: «Вам, месье, луну с неба?.. Пожалте, подано!» Еще неделю назад он сам так же простаивал перед управляющим банка, а теперь и ему всяк норовит угодить. Велика сила денег, с этим не поспоришь!

Чернопятов едва ли не с тоской посмотрел на заставленный стол – чего бы такого еще заказать? Да, кажись, все распробовал.

– Месье, – вновь напомнил о себе официант.

– Ты бы, голубчик, не тревожился шибко-то, – произнес Георгий. – Мельтешишь тут без надобности. Надо будет, позову.

Поклонившись, гарсон испарился. Оно и понятно: желание клиента – закон.

За последние три дня Чернопятов ухитрился потратить двадцать тысяч франков, не обеднев при этом ни на грош. И самое забавное заключалось в том, что он не помнил, на какие именно удовольствия ушли деньги. В голове вертелся сплошной калейдоскоп развеселых событий, сопровождаемый стойким ощущением похмелья. Некий сон наяву, в который Чернопятов с радостью погрузился и теперь не спешил возвращаться из него.

Для среднестатистического француза подобная сумма выглядела просто астрономической. Он сумел бы прожить на нее год, и это при том, если бы каждый вечер посещал ресторан, для того чтобы откушать лягушиных лапок и пропустить стаканчик вина. И наверняка каждый из них смотрел на Чернопятова с нескрываемым чувством изумления: тот уже успел научиться относиться к деньгам, как к разноцветным фантикам. На такой поступок способны лишь русские. Им одним свойственна черта обращаться к проституткам в самых изысканных выражениях, будто бы каждая из них была предопределена ему небесами. Только ненормальные русские способны оставлять в борделе по тысяче франков за полученное удовольствие, хотя ни одна из женщин (будь она даже английской королевой!) не стоит таких денег.

Напротив Чернопятова сидела жеманная мадемуазель лет восемнадцати. Губки ее капризно сложились в бабочку. Взяв серебряную вилочку, она брезгливо ковыряла барбекю. Девушка старалась держаться так, словно все земные удовольствия ей наскучили с полвека тому назад. Она невозмутимо посматривала на разодетых господ, как будто всю жизнь прожила в роскоши, бьющей в глаза. Но в действительности барышня чуть ли не впервые пила из хрустальных бокалов и только при крайней необходимости покидала территорию морского порта.

Оно и понятно!

На небольшой территории была сосредоточена целая вселенная, где можно было прожить всю жизнь. В тавернах можно было выпить стаканчик крепкого винца, а заодно и подзаработать деньжат.

– Жорж, ты на меня совсем не смотришь, – лицо девушки приняло обиженное выражение. – А я давно хочу шампанского.

– Гарсон, – встрепенулся Чернопятов. – Мадемуазель желает шампанского.

– Позвольте мне угостить такую чудную пару этим прелестным напитком, – поднялся из-за соседнего столика мужчина лет тридцати.

Жорж с интересом посмотрел на соседа. За последнюю неделю он наливал каждому встречному, но его угощали впервые. Мужчина был в добротном сером костюме из кашемира. На жилетке кокетливо блестела золотая цепочка, конец которой утопал в нагрудном кармане. Наверняка в нем лежали швейцарские часы, выполненные по индивидуальному заказу. Такие барчуки всегда предпочитают что-нибудь эксклюзивное. Глаза узкие, хитрющие.

Шампанское было дорогое и стоило несколько сотен франков. Даже в шикарном ресторане такого наверняка не более пяти-шести бутылок. Жорж мгновенно оценил щедрость незнакомца. Отказаться от угощения значило обидеть такого уважаемого человека.

– Мы не возражаем, – радостно откликнулся Чернопятов. – Милости просим к нашему столу.

Мужчина тяжело поднялся.

– Позвольте представиться... Михаил Архипович, – картинно произнес новый знакомый. – Можно и Михаил!

– Георгий Сергеевич, – подумав, Чернопятов добавил: – Можно просто Жорж.

– А меня можно просто Мишаня... Ха-ха-ха! Барышня-то по-русски не говорит? – серьезно осведомился новый знакомый, уверенно откупоривая шампанское. На подбежавшего официанта лишь устало махнул рукой – дескать, чего суетишься, не без рук, сам справлюсь. – Или, может быть, понимает?

– Единственное слово, которое она знает, это «минет», – серьезно заверил его Чернопятов.

Мужчины рассмеялись. Пробка выстрелила в потолок, и пена пролилась на белую скатерть.

– А вы, оказывается, уважаемый Жорж, шутник, – одобрительно произнес Михаил Архипович. – Люблю таких, – умело разлил он шампанское в бокалы. – Я сам такой. Хочешь, шутку одну скажу? – легко перешел он на «ты».

Жорж Чернопятов улыбнулся. Молодой человек нравился ему все больше. Типичный представитель плебейского племени – дед крепостной, отец мастеровой, а сам уже миллионщик!

– Хочу, – весело согласился он.

– А куда ты камушки дел? Ха-ха-ха! – заразительно расхохотался новый знакомый. – Ну, как, хороша шутка?

Улыбка скомкалась, превратившись в гримасу.

– О каких камушках вы говорите?

– Ваше здоровье, – поднял бокал шампанского «миллионщик», глядя на мадемуазель. Выпив бокал в два глотка, он громко крякнул: – А хорошо! Будто газированная водичка в животе урчит. Я такую в Ессентуках пивал. Тоже сладка была. Каждый день по три литра проглатывал. Так о чем я пошутил? Ах да, о камушках! – хлопнул он себя ладонью по лбу. – Ты, видно, запамятовал. А про те самые, что ты из банка-то в саквояже унес. Небольшой такой саквояжик, из черной кожи. А знаешь, Жорж, я сам частенько на память жалуюсь, когда пьян бываю. Но ты, кажись, и не пил тогда, как-никак на рабочем месте сидел. А потом, ведь у вас с Вольдемаром договор был, а этот человек не любит, когда его обманывают.

– Послушайте! – нервно взвизгнул Георгий Чернопятов, вскочив со своего места.

Тарелки на столе предупреждающе звякнули.

– А ты сядь, милок, сядь, – примирительно протянул незнакомец, колюче прищурив и без того крохотные глаза. – А то на нас люди начинают оглядываться. Еще, не дай бог, полицию вызовут, а уж она-то тебя быстро упечет. Сейчас того молодца, что камушки из банка умыкнул, по всей Европе ищут. А ты хитер, – замахал он указательным пальцем. – О, как ловко прикинулся! И не подумаешь, что таков. На вид простоват, да и глуповат будто бы. А тут такое учудить! Умище-то у тебя природный. Злодейский! Вот что значит не распознать сразу. А камушки-то хотел на Савелия спихнуть? Ну, право, молодец! Ай да герой!

Чернопятов обреченно опустился на стул. Мадемуазель продолжала беззаботно улыбаться. Этот чудной русский, с большой окладистой бородой, угостивший их таким дорогим шампанским, очень забавлял ее.

– Что вам от меня нужно?

– Камушки, мой родимый, – ласково протянул «миллионщик». – Камушки. Тьфу ты! От этого шампанского только живот пучит. Эй, гарсон, – окликнул он пробегавшего мимо официанта. – Ты бы нам водочки принес, что ли.

– Водка? – переспросил гарсон.

– Водка, водка, – радостно закивал Михаил. – А то у этого господина, – показал он на побледневшего Чернопятова, – без водки черная икра в горло не пролазит.

– О! – понимающе протянул молодой официант, что, очевидно, означало: «Эти русские такой забавный народ!»

Через минуту на столе стоял графин с водкой. Стеклянные его бока запотели. Гарсон проворно налил водки в рюмки, как и положено, на две трети. И мгновенно испарился.

– Так что вы мне ответите? – взял Михаил Архипович стопку. Поколебавшись малость, взял рюмку и Чернопятов. Приподняв ее слегка, улыбнулся даме:

– Ваше здоровье.

Михаил Архипович лихо опрокинул стопку. Красиво получилось. Со знанием дела. Мадемуазель глуповато улыбалась русскому медведю. По ее блестящим глазам было заметно, что она окончательно определилась с выбором. И не будь в зале посетителей, так с чувством отдалась бы ему прямо на столе посреди многочисленных тарелок.

– У меня нет с собой камушков.

– Вот как? – живо встрепенулся узкоглазый. – Вы хотите сказать, что саквояжик стоимостью двадцать миллионов франков вы держите у себя под кроватью в захудалой гостинице? Забавно, братец! Забавно!

Непонятно, когда официант умудрился подлить в рюмки, но они вновь стояли полные. Проглотив еще одну, Михаил Архипович лишь поморщился.

– Склероз проклятый! Водку пью, а закусывать забываю, – обругал он себя. – Хе-хе-хе! Ну-с, я жду!

– Они не под кроватью... а в другом месте! – выдавил через силу Чернопятов.

– Голубчик вы мой, – ласково пропел незнакомец, – вы меня принимаете за идиота? – Он покачал головой, обидевшись.

– Если я вам расскажу, вы все равно не поймете, – пробубнил Чернопятов.

– Отчего ж не пойму? – удивился Мишаня. – Скудоумием не страдаю. Вот что, молодой человек, понимайте мои слова как хотите. – Он вытер салфеткой губы и бросил ее в тарелку с нетронутым балыком. – Можете как угрозу, можете как ультиматум, но саквояж вы должны вернуть немедленно. Иначе... иначе вам уже до следующего утра не дожить. Надеюсь, все понятно?

– Да, – прохрипел Георгий. – Знаете, мне что-то дурно, я бы хотел выйти.

– Предупреждаю, из ресторана вам не выйти, всюду дежурят наши люди. И если вы надумаете уйти... Ну, разве что в туалет. Я вам очень не завидую.

– Да, да, – рассеянно проговорил Жорж, – понимаю.

Он уже не раз пожалел о том, что осел в этом порту. Следовало ближайшим рейсом отправляться в Америку. Уж там-то его никто бы не достал!

Поднявшись, Георгий шаткой походкой направился к выходу. Ах да, туда же нельзя. Верно, у самых дверей стояли трое мужчин в темных костюмах. Троица напоминала приказчиков похоронного бюро. Да и смотрели они на проходящих так, будто намеревались снять мерку для гроба.

Сомкнув плечи, двое из них заслонили выход, а третий – маленький толстяк с тоненькими кошачьими усиками, – приподняв котелок, широко улыбнулся.

Не пройти!

Можно выйти через кухню, там имеется запасной выход. Стараясь не привлекать к себе внимания, Георгий засеменил в сторону раздаточной. Как бы ненароком глянул через плечо в зал и увидел Михаила. Его новый знакомый так и лучился счастьем. Большой, круглолицый, он напоминал сверкающий самовар, и, судя по его настроению, у него имелись приятные планы на вечер.

Георгий прошел на кухню, поймал на себе удивленные взгляды поваров и, не заметив ничего настораживающего, прошмыгнул в подсобное помещение. Из-под кучи грязного тряпья он выдернул потертый, ничем не примечательный саквояж и быстро направился к двери.

В дальнем конце коридора у запасного выхода он заметил двух мужчин в точно таких же костюмах, что и на троице у входа. Отделившись от стены, они неторопливым шагом направились навстречу Чернопятову.

Живо развернувшись, Георгий затопал по коридору в противоположную сторону. Снова быстро прошел через кухню и устремился в сторону туалета. Однако Михаил Архипович оказался прав, когда сказал, что в этом доме для него свободно единственное помещение – туалет.

Полы туалета были мокрыми. Казалось, что каждый страждущий не успевал донести содержимое мочевого пузыря до унитаза и облегчался едва ли не у самых дверей. Преодолев чувство брезгливости, Георгий подошел к окну и, ухватившись руками за решетку, попробовал ее на крепость. Металлические прутья, слегка шаркнув о стену, поддались. Сердце бешено заколотилось. Еще несколько сильных движений, и решетка выйдет из пазов. Он запер дверь туалета на защелку. Попробовал на крепость. Слабовато! Может не выдержать даже нескольких сильных рывков. Осмотрев туалет, он заметил стоящую в углу швабру и тут же укрепил ею дверь. Теперь надежно! Не теряя более ни секунды, принялся расшатывать решетку. Медленно, но она поддавалась – посыпался раскрошившийся кирпич.

Неожиданно снаружи кто-то дернул ручку двери, после чего негромко постучал.

– Месье, здесь занято, – произнес Георгий по-французски, – вы бы не торопились!

Решетка освободилась одним краем, оставалось сделать всего лишь небольшое усилие, чтобы освободить ее всю. Стук становился все более требовательным. Он прекратился всего лишь на несколько секунд, чтобы кто-то могуче надавил на дверь.

Чернопятов услышал, как затрещали петли. Еще мгновение, и дверь, сорвавшись, рухнет в вонючую жижу.

– Месье, – перепугался Чернопятов, – если вы будете столь нетерпеливы, то я даже не успею надеть штаны.

За дверью кто-то глуховато и неприязненно хохотнул:

– А нам это и нужно!

Следующий удар был очень сильным. Дверь треснула. Еще парочка подобных ударов, и крепкие доски превратятся в щепы. Поднатужившись, Георгий рванул на себя решетку. Вырвав из стены осколки кирпичей, решетка тяжело повисла в его руках.

– Постойте, – крикнул Чернопятов, – я сейчас открою. Вы же придавите меня дверью!

Георгий осторожно, стараясь не греметь, поставил решетку на пол и выглянул в проем. Никого. Впрочем, на углу здания стоял мужчина в темном костюме, один из тех, что загораживал ему выход. Свет тусклой лампы фонаря глубокими тенями падал на его скуластое лицо, отчего мужчина выглядел особенно зловеще. Человек с такими антропологическими данными не садится ужинать до тех пор, пока не пришьет парочку обывателей.

Чернопятов инстинктивно отпрянул от проема. Собравшись с духом, он выглянул вновь, но теперь уже осторожно, наблюдая за каждым шагом мужчины. Заложив руки за спину, тот двинулся вдоль здания, а еще через секунду исчез за углом. Не теряя более ни секунды, Чернопятов выпрыгнул в ночь и побежал в сторону ближайших кустов. Он услышал, как рухнула на пол сломанная дверь, и до него донеслись голоса его преследователей.

Глухо раздались проклятья. Родная русская речь (все по матушке!) – ее-то не спутаешь ни с какой другой! А затем бухнул выстрел. Не разбирая дороги, Чернопятов побежал в сторону пристани. В одном месте он не заметил торчащей из земли коряги и, зацепившись за нее, тяжело упал, ободрав колени. А когда поднялся, то увидел какую-то мадам, скрюченную и тощую, как старая вешалка. Она потянула Георгия за рукав и хриплым прокуренным голосом произнесла:

– Мсье не желает поразвлечься?

Чернопятов брезгливо отдернул руку и сдержанно произнес:

– Как-нибудь в следующий раз, мадемуазель.

– Я здесь бываю каждый день, – крикнула она вдогонку.

Причал был полутемен. Немногие фонари освещали лишь трап и узкую полоску берега. Глухо бухнул позади выстрел, и отчетливо раздались крики. У причала стоял пароход с работающим двигателем. Он явно готовился к отплытию.

– Погодите! – заорал Георгий, рассмотрев морячка, поднимающего трап. – Подождите!

Корабль был большой, трехпалубный. Опершись о перила, на Чернопятова сверху посматривала праздная публика.

– Вы куда? В Америку? – спросил Чернопятов по-английски.

– Чего это он там лопочет? – поинтересовался морячок по-русски у стоявшего рядом мужчины.

Тот, пыхнув сигаретой, отвечал безо всяких интонаций:

– Спрашивает, не в Америку ли.

– В Россию... На кой ляд нам эта сраная Америка! Ты с трапа-то сойди. А то ведь я тебя, басурманская рожа, в море стряхну, прямиком к акулам, – вежливо сказал морячок и добрыми глазами посмотрел на Чернопятова.

Внутри у Чернопятова все сжалось – Россия не Америка!

Он посмотрел назад – и рассмотрел прыгающие силуэты. Уже через несколько секунд они будут на пирсе.

Эх, была не была! Не впервой в омут-то башкой!

– Браток, в Россию мне надо! В Россию! – разрывая легкие, завопил Чернопятов и, грохая ботинками, вбежал по трапу на корабль.

– Да ты никак русский? – обескураженно протянул морячок. – Только билет-то твой где?

– Здесь мой билет, – протянул Георгий ему пачку денег.

Морячок воровато глянул в сторонку и вытянул из его ладони деньги.

– С капитаном бы еще поговорить... Что он скажет?

– У меня и для капитана билет найдется! – радостно заявил Чернопятов.

– Ну, тогда полный порядок, – поднял морячок трап.

Звонко ударили склянки, и корабль, прогудев в последний раз, медленно отошел от берега. А на пирсе заметались три фигуры в темных костюмах.

Глава 4

Это фальшивка!

Письмо от Парамона было какое-то жалостливое. Будто бы чернила были настояны на стариковских слезах. Савелий, знавший старика очень хорошо, даже не подозревал, что тот способен на подобную сентиментальность. И, перечитывая короткие рубленые фразы, начертанные слабеющей рукой, чувствовал, как его душа скукоживалась до маленького горького комка. Савелий никогда не думал, что в письме можно передать малейшие сердечные переживания. А ведь старый Парамон далеко не Бальзак. Обыкновенный хитрованец, выросший среди отбросов общества. Писал Парамон Миронович о том, что крепко состарился, что у него разболелись опухшие суставы, и если Савельюшка не вернется в ближайший год, то вряд ли им суждено свидеться на этом свете.

Парамон Миронович не умел просить, а если все-таки сподобился, стало быть, дела его были не ахти и следовало срочно принимать решение.

Нечего было и думать о том, чтобы ехать в Россию под собственной фамилией. Уже на границе его возьмут под стражу и с подобающим торжеством спровадят в Петропавловскую крепость.

Хорошие документы можно было выправить. В настоящее время Париж представляет собой едва ли не официальный филиал всевозможных партий, многие из членов которых были на нелегальном положении. За хорошие деньги здесь выправят не только нужные печати, но и все сопутствующие визы. Впрочем, можно будет обратиться и к своим. Такой человек у Савелия был – молодой и талантливый художник, нахватавшийся анархических идей. Сейчас он зарабатывал тем, что делал копии известных полотен. А однажды, разоткровенничавшись, он поведал историю о том, что написал картину на библейский сюжет и выдал ее за работу великого Рембрандта. Что удивительно, картину признали подлинником. Даже ведущие эксперты восторгались неожиданно обретенным шедевром, и художник стал всерьез подумывать о том, не сделать ли ему подобное занятие делом своей жизни.

Ладно, разберемся. А тут еще одна напасть...

В последние дни у Савелия не пропадало ощущение, что за ним кто-то следит. Дважды он повстречал одного и того же мужчину в разных концах города. А это очень настораживающий симптом. На шпика тот не был похож – те не любят дышать в затылок и предпочитают вести объект на значительном расстоянии. А этот держался очень неумело.

Подобные неприятные обстоятельства можно было бы принять за случайность, если бы однажды Савелий ненароком не заприметил взгляда, брошенного в его сторону.

Нехорошие предчувствия усилились и наложили на общее настроение заметный негативный отпечаток.

– Так, значит, вы его упустили? – посмотрел на Мамая Савелий.

Под взглядом Родионова верный слуга чувствовал себя очень неуютно. Вроде бы ничего такого и не сказано, а вмиг превращаешься в постреленка, угодившего в цепкие лапы дворника.

– Упустили, хозяин, – нешуточно повинился Мамай, взмахнув в досаде рукой. – Шустрый оказался, стервец. Кто бы мог подумать! Но ничего, далеко не уйдет. Пароход-то в Россию направился, вот там-то мы его и встретим.

– Да-а, как же это вы так? – посмотрел Савелий на Мамая, но ответного взгляда не отыскал.

Татарин виновато потупился и отвечал:

– Не думали мы, что он из ресторана-то уйдет. Ведь все выходы перекрыли, а он через сортир удрал. Решетка там была слабая, выдернул ее, стервец! Хозяин, а кроме нас, ты за ним никого не посылал?

– А что такое? – насторожился Родионов.

Мамай озадаченно почесал затылок:

– Да за ним какие-то люди бежали, до самой пристани. Кто такие, мы так и не разобрались. Попытались за ними проследить, да они прямо растворились, дело-то ночью было.

– Странно.

– Во-во, и я об этом же! – подхватил Мамай.

– Ладно, выясним. Вот еще что, у меня такое чувство, что за мной кто-то наблюдает. Возможно, я и ошибаюсь, но ты постарайся посмотреть, может быть, кто-то действительно дышит мне в спину.

– Хорошо, хозяин, – пообещал верный Мамай. – Сделаю.

– Сейчас мне надо идти, – поднялся Савелий. – У Лизы день ангела, хочу купить ей букет цветов.

– Ну конечно, – энергично поддакнул Мамай, поднимаясь следом.


Савелий остановился у одного из цветочных магазинчиков. Витрина была красиво выложена нарциссами и фиалками. Стоили они недорого. Даже бедняку по силам купить небольшой букетик. Но Савелия интересовал розарий, приметный уголок Булонского леса.

Махнув тростью, Савелий остановил пролетку и живо распорядился:

– В розарий!

Молодой возничий понимающе кивнул и поторопил лошадку.

Несмотря на ранний час, ворота розария были открыты. В глубине аллей, под прозрачной крышей продавали ярко-алые розы. Садовник, старик с благородной внешностью, знал Савелия в лицо и поздоровался с ним издалека, вежливо наклонив голову:

– Вам, молодой человек, как всегда, розы цвета румянца?

– Да, отберите, пожалуйста, самые лучшие. Семь штук.

– Как вам будет угодно, – слегка поклонился старик.

Склонившись, цветочник стал выбирать подходящие экземпляры. Елизавета любила именно этот цвет. Не кричащие ярко-красные, не дерзкие с фиолетовым отливом, а именно такие, застенчивые, трогательные, будто бы наполненные невысказанной грустью. Вчера она обратила внимание на отсутствие кольца, и Савелию пришлось признаться, что оно нечаянно слетело с его руки. Елизавета сделала вид, что ничего не произошло, но обиду затаила. И теперь ему предстояло загладить вину.

– Пожалуйста, – протянул букет старик.

– Спасибо, – Савелий отдал деньги.

Суммы хватило бы еще на один букет, и старый цветочник был несказанно рад.

– У вас отличный вкус, – вдруг услышал Савелий за спиной чей-то голос.

Родионов резко обернулся и увидел того самого человека, с которым пару раз сталкивался на улицах. Выходит, что предчувствие не обманывало его.

– Вы разбираетесь в цветах? – спросил Родионов, разглядывая незнакомца.

Тонкие черты лица. Далеко не разбойничий вид. Аристократичен. Правда, слегка толстоват, но это не особенно его портит. Люди такого облика – частые гости в светских салонах.

– О да, конечно! – чуть напыщеннее, чем следовало бы, произнес мужчина. – Особенно в парижских.

– А разве есть разница между парижскими цветами и какими-то другими?

– Сразу видно, молодой человек, что вы недавно в Париже. А разница между тем очень большая. – Он говорил тоном профессора, читающего лекцию неподготовленной аудитории. – Все дело в том, что каждый цветок имеет в Париже свой смысл.

– Вот как? – делано удивился Савелий, подыгрывая незнакомцу. Он еще не определился, как следует себя вести. Но все-таки приятно было ощущать в правом кармане пиджака тяжесть «браунинга».

Неторопливо они двигались вдоль галереи, перекладины которой оплетали многочисленные кусты роз.

– Особенно это касается роз. Вы заметили, что розы полны страсти, даже самые целомудренные из них. Что поделаешь, они всего лишь дети своего города и напоминают Париж. Хризантема выражает глубокую печаль. Омела – вечное обновление. Поэтому ее дарят на Рождество. А вот ландыш – это символ нежности и безмолвного излияния. Фиалка – знак скромности и обаяния. Но если вы хотите сказать даме сердца о своих жгучих чувствах, то в этом случае ей лучше преподнести гвоздику. Это, молодой человек, целая наука! Вот так-то. А что касается розы... то она – царица из цариц. Трудно отыскать народ, который не поклонялся бы ей. Давайте присядем, у меня к вам имеется очень серьезный разговор.

– Я тороплюсь...

– О, нет, – взмахнул руками незнакомец. – Я не задержу вас надолго. Давайте устроимся вот на этой скамье. Здесь особенно уютно.

– Ну, если ненадолго, – пожал плечами Савелий.

Сели почти одновременно. Аромат от роз был сладко пряным, пьянил.

– Итак, что вы мне хотели сообщить?

– Можно мне быть с вами откровенным? – серьезно спросил незнакомец.

Савелий усмехнулся:

– Разумеется.

– Тогда хочу представиться... Тимофей Степанович Барановский. Фабрикант. И очень состоятельный человек. Но дело не в этом. Я бы хотел, чтобы вы украли для меня одну картину...

В груди у Родионова похолодело:

– Это шутка?

– Один из главных моих недостатков заключается в том, что я совсем не умею шутить. Только, пожалуйста, не надо притворяться, я знаю о вас очень много. Эта информация стоила мне очень дорого. Но я не собираюсь об этом распространяться. Ну, разумеется, если вы, конечно, не откажете в моей скромной просьбе.

Савелий натянуто улыбнулся и негромко произнес:

– Что-то везет мне в последнее время на шантажистов.

– Что вы сказали?

– Я говорю, если вы такой состоятельный человек, так почему бы вам просто не купить эту картину. Разве я не прав?

– Хм... Сразу видно, что вы никогда не сталкивались с подобными вещами. Деньги у меня действительно есть, но все дело в том, что эта картина не продается... ни за какие деньги!

Вокруг во множестве летали шмели и пчелы. Их басовитое гудение раздражало Савелия, казалось, что они только тем и заняты, что выискивают подходящее местечко для того, чтобы юркнуть за шиворот.

– Понятно... И у кого же вы предлагаете мне выкрасть картину?

Барановский сделал паузу, а потом произнес:

– Из замка графа д'Артуа.

Савелий невольно расхохотался:

– Вы шутите! Этот замок охраняют куда крепче, чем любой банк. Там сигнализация, охрана, огромный штат прислуги...

– Все это действительно так, но картину невозможно украсть только на первый взгляд, – мягко успокоил Барановский. – Граф очень тщеславен и честолюбив, любит показывать полотна своим многочисленным гостям. Разумеется, не все его картины шедевры, среди них есть и откровенные подделки. Словом, в замок можно проникнуть под вполне благовидным предлогом.

Савелий вновь усмехнулся:

– И как я, по-вашему, буду красть эту картину? Возьму ее под мышку и уйду? Так, что ли?

Барановский неопределенно пожал плечами:

– Дело ваше. Напрягите фантазию. Насколько мне известно, отсутствием фантазии вы не страдаете. Кстати, вы случайно не слышали такую фамилию – Винченцо Перуджи?

– Это случайно не тот итальянец, что украл из Лувра «Джоконду»? – спросил Родионов.

– Похвально, что вы осведомлены об этом. Он самый. В свое время эта история наделала немало шума. И знаете, что он ответил, когда у него спросили, как ему удалось украсть величайшую картину всех времен и народов из одного из самых охраняемых музеев мира?

– Просветите.

– Он ответил, что просто снял ее со стены. Возможно, вам придется проделать то же самое.

– Я знаю, что в то время, когда он ее снимал со стены, в Лувре шел ремонт.

– Хм, верно. Вы знакомы даже с деталями. Следовательно, вам нужно будет придумать нечто подобное.

– Я хочу знать, что за картину мне предстоит выкрасть?

– Андреа Мантенья, «Святой Лука».

– Вы можете хотя бы сказать, где она висит?

– На первом этаже, в холле. Она небольшая, всего лишь около метра в длину. Ее можно вырезать из рамы ножом. Само полотно прикреплено марлей к раме. – Барановский неожиданно поднялся. – Давайте поговорим пообстоятельнее на эту тему, скажем, послезавтра. Встретимся здесь в это же самое время. Розарий – чудеснейшее место в Париже, а какой здесь запах!

И, не оглядываясь, направился к выходу, приостанавливаясь у гроздей роз, причудливо свешивающихся вниз.

Савелий, держась на расстоянии, направился следом. У выхода его поджидал Мамай.

– Видишь того мужчину в темном костюме и с белой тростью? – Вижу.

– Постарайся проследить за тем, куда он направляется. Мне нужно знать о нем как можно больше, – приказал Савелий. – Встретимся здесь же часа через полтора.

– Хорошо, хозяин, – ответил Мамай и направился за Барановским.

Побродив по саду и около замка, Савелий не заметил, как пролетело время. Мамай уже вернулся и терпеливо поджидал его. Париж действовал на него благотворно, он уже не походил на дикого разбойника, каким выглядел всего лишь год назад. Теперь он напоминал богатого бездельника, решившего помечтать в одиночестве.

– Так что там? – спросил Савелий, присаживаясь рядом. Крепкие ладони удобно успокоились на круглом набалдашнике трости.

– Живет он в центре Парижа на Вандомской площади, – сообщил Мамай. Савелий слегка улыбнулся. Вот что делает с человеком цивилизация: каких-то полгода назад Мамай считал, что на Елисейских полях выращивают картошку, а теперь научился держаться так, как если бы был вскормлен французской мамкой. – Снимает целый этаж. Собирает картины. Консьержка рассказала, что у него не квартира, а целый музей. Только я хочу сказать, хозяин, не понравился он мне.

– Это отчего же? – усмехнулся Савелий. – С виду такой положительный мужчина.

– Полицейским от него за версту разит. А у меня на них нюх особый.

– С чего ты это взял-то? – насторожился Савелий.

– Взгляд у него дурной, – просто отвечал Мамай, глядя прямо перед собой.

– Тебе бы, Мамай, только хиромантией заниматься, – беззлобно укорил слугу Савелий. – А что касается его взгляда, так он у тебя не легче.

Мамай обиделся всерьез, губы его сухо поджались:

– Я ведь не просто так говорю. Два раза к нему люди какие-то подходили и почтительно так беседовали. А он с ними разговаривал, как городовой с хитрованцами.

Глаз у Мамая был верный, и не прислушаться к его наблюдениям было непростительной глупостью.

– Еще что заметил?

– Пистолет он носит в правом кармане, – уверенно продолжал Мамай. – Уж слишком как-то пиджачок на одну сторону тянет.

От внимания Савелия тоже не ускользнула эта особенность костюма нового знакомого.

– Хорошо, – кивнул Савелий, – не отпускай его ни на секунду. Мне важно знать о нем все.

– Понял, хозяин, – живо согласился Мамай.

* * *

Граф д'Артуа жил в загородном поместье неподалеку от Версаля. Небольшой замок, доставшийся ему от предков, он превратил в настоящий музей, вложив в его реконструкцию несколько миллионов франков. Сумма немалая, если учитывать, что для этого пришлось продать часть принадлежащих графу земель, на которых стояло еще два полуразрушенных замка. Жалкие остатки от некогда былого могущества. А ведь его предок был братом великого Людовика ХIV, осмелившегося провозгласить: «Государство – это я!» Когда-то именно он владел замком в Булонском лесу.

Не разграбь чернь замок в революцию, граф считался бы самым состоятельным человеком во всей Европе.

Графу д'Артуа было что показать. Залы его замка были один лучше другого: богатым был греческий зал; великолепным – римский; торжественным, в золотом убранстве, выглядел египетский, но предметом гордости графа была картинная галерея, где были собраны многие выдающиеся полотна старинных мастеров. Под шедевры граф выделил длинный широкий коридор, проходящий через весь замок.

Особенно граф дорожил картинами Ханса Мемлинга и Антониса Ван Дейка, которые висели на самом почетном месте. По его мнению, они помогали гостям проникнуться настроением замка. И редкий гость проходил равнодушно мимо этих полотен.

Поговаривали, что через руки графа д'Артуа прошли три коллекции шедевров. Первая ему досталась от богатых родственников, он бездарно прокутил и продал ее за бесценок. Случалось, что живописными шедеврами он расплачивался с женщинами, с которыми проводил всего одну ночь.

Вторую коллекцию он приобрел лет тридцать назад, скупая полотна у бедных, но талантливых художников. Кто же мог подумать, что через десяток лет за их картины станут давать огромные деньги. Тогда он купил небольшую виллу на берегу Средиземного моря, и художники в качестве платы за ночлег оставляли ему свои картины, которые со временем вдруг неожиданно выросли в цене.

Картины удалось выгодно продать лет пятнадцать тому назад, а на вырученные средства получилось не только отреставрировать обветшалый замок, но и не думать о будущем.

И вот сейчас граф д'Артуа собирал свою третью коллекцию, сознавая, что уже никогда не заполучить тех шедевров, что однажды судьба вложила ему в руки. Но, будучи человеком тщеславным, он решил собрать такую коллекцию, от которой у современников завяжутся языки в узел. Нельзя сказать, что сейчас он был близок к намеченной цели, но в его собрании уже была пара десятков блестящих полотен. Продай он их, то смог бы купить еще один точно такой же замок.

С этой коллекцией расставаться граф не желал, ее следовало только приумножать. Если что и пугало его, так это подделки. Две недели назад он пригласил трех экспертов, работающих консультантами в Лувре. Он показал им картину «Три отца» Шарля Лебрена, свое последнее приобретение. Эксперты вдруг единодушно заявили, что она является искусной подделкой. Но это было не единственное разочарование в тот вечер. Тщательно осмотрев другие картины, эксперты неожиданно засомневались в подлинности полотен Рубенса, в которых граф до недавнего времени был уверен. И дело даже не в том, что за эти картины д'Артуа выложил огромные деньги, а в его личном авторитете непревзойденного знатока, который заметно пошатнулся. И теперь коллеги-коллекционеры смотрели на него как на старого чудака, скупающего всякий хлам.

Три месяца назад пятеро известных экспертов предложили детально исследовать все его картины, полагая, что большинство из них просто искусные подделки. Старый граф, опасаясь публичного позора, отказался от нежелательных услуг. Но уже через месяц тайно обратился к одному из них с аналогичной просьбой, но с непременным условием, чтобы просмотр картин был строго конфиденциальным.

Встреча была назначена на два часа дня, и старый граф заметно нервничал. Для поднятия должного настроения он даже позволил себе пару бокалов вина. И все-таки, когда назначенное время пробило, он понял, что не готов к предстоящему разговору.

Эксперт пришел вовремя. Вошел в просторный холл и прямиком устремился к двум картинам, висевшим на противоположной стене.

– Я думаю, вы не будете возражать, мсье Дюбаи, если мы начнем сразу с них?

Граф Артуа не случайно остановился именно на этом эксперте. Он был в том возрасте, когда подлинная ценность картин интересовала его куда больше материальных благ.

Дюбаи имел благородную внешность: до самых плеч спадали длинные седые волосы, в грудь упиралась густая посеребренная борода. Чем-то очень неуловимым он напоминал Леонардо да Винчи.

Остановившись около картины Андреа Мантеньи «Святой Лука», Дюбаи неожиданно попросил:

– А нельзя ли взглянуть на эту картину с противоположной стороны.

– Что вы имеете в виду? – не понял граф.

– Мне бы хотелось посмотреть, как загрунтовано полотно. Понимаете, в каждое время это делалось по-своему.

Граф пожал плечами:

– Ну, если это нужно для дела... Пожалуйста, приступайте, – разрешил граф. Для себя он уже решил, что, кроме положенного гонорара, он разопьет с экспертом бутылочку крепкого коньяка. Но, судя по изменившемуся лицу эксперта, оснований для торжественных возлияний было маловато.

– Очень хорошо, – неожиданно проговорил эксперт, просветлев лицом. – Я вижу, что это холст середины шестнадцатого века. Безо всякого сомнения, – твердо произнес он. – Сейчас таких просто не делают.

– Значит, картина подлинная, мсье Дюбаи? – спросил старый граф, стараясь не выдать своего волнения, и посмотрел на стол, где возвышалась бутылка коньяка.

– Я бы не спешил торопиться с такими выводами, уважаемый граф, – предостерегающе произнес эксперт. – Вы знаете о том, что в то время картины рисовали кистями из барсучьего волоса?

– Признаться, впервые слышу, – несколько растерянно отозвался граф.

– Сейчас таких кистей не производят. Да и технология их изготовления практически утеряна. Такие кисти можно отыскать разве что в старых мастерских. И то для этого придется очень потрудиться. Сейчас кисти другие, немного помягче. И мазок они дают совершенно иной. В старых кистях было свое очарование. Конечно, они были намного жестче, но тем самым придавали картине какой-то неповторимый шарм.

Слуге ничего не нужно было даже говорить. Его сиятельство бросило взгляд на бутылку коньяка, а следовательно, настало время разливать напиток по крохотным рюмкам.

Элегантно, очень профессионально слуга выдернул пробку и разлил коньяк в две рюмки, едва покрыв напитком донышко. И на крохотном подносе поднес коньяк графу.

Д'Артуа взял рюмку, одним глотком профессионального выпивохи опрокинул ее. Благодарить не стал, лишь поставил рюмку на край подноса и тут же взял вторую. Все ясно, граф решил напиться в одиночестве. Удивляться слугам не полагалось.

– Возможно, – сдержанно согласился д'Артуа.

– А потом, видите вот этот синий цвет? Я бы сказал, что он недостаточно сочен для того времени. Знаете, почему у старых мастеров получались такие насыщенные цвета?

– Просветите, ради бога.

– А потому что они использовали настоящие минералы и различные природные соединения. Например, киноварь, охру, малахит. Вы посмотрите повнимательнее на синий цвет. Обратили внимание?

– На что? – не понял граф.

– Он не соответствует природному соединению. Художники эпохи Возрождения применяли лазурит, причем тщательно растирали его в ступе. Но даже в этом случае попадаются крошечные кусочки, которые видны под лупой. – Дюбаи достал лупу и принялся детально изучать краску. – Вот, взгляните, здесь совершенно однородная масса. Это далеко не минерал. И краска эта, скорее всего, куплена в обыкновенной художественной лавке.

Граф д'Артуа посмотрел на слугу. Молодой человек уже держал в руках поднос. В этот раз на нем стояла всего лишь одна рюмка. Он вновь предугадал желание хозяина. Взяв в руки лупу, граф долго рассматривал краску. Под сильным увеличением полотно не выглядело ровным, а наложенная краска напоминала холмистую поверхность. В одном месте граф заметил несколько ворсинок от кисточки, и поди разберись, что это такое: не то обыкновенная небрежность, не то гениальный замысел художника.

– Значит, вы предполагаете, что это фальшивка? – убито спросил граф.

Дюбаи устало улыбнулся:

– Я не предполагаю, уважаемый граф, – в голосе эксперта прозвучала жалость. – Я знаю это совершенно точно.

Подобное утверждение следовало основательно переварить. Граф д'Артуа протянул руку, и тут же проворный слуга немедленно сделал несколько торопливых шагов.

– Пожалте, ваше сиятельство!

Граф взял рюмку с коньяком и слегка взболтал. Напиток был цвета темно-желтого янтаря, необычайно насыщенный и очень густой. Его капли неохотно стекали по стеклянной поверхности. Посмотрев коньяк на свет, граф выпил.

– Ах, вот оно как! – выдохнул граф, закусив маринованными шампиньонами. – Да-с, такое трудно переварить. А что бы вы мне посоветовали?

Эксперт потеребил ладошкой бородку и задумчиво заговорил:

– Уважаемый граф, вы стали жертвой самого обыкновенного обмана. Скажу вам определенно, подделка очень хороша... Но, думаю, вам от этого не легче.

– Может, я чего-то не понимаю, но холст же середины шестнадцатого века!

– Все верно, – охотно согласился Дюбаи. – Скорее всего, фальсификатор купил какую-нибудь мазню шестнадцатого века. Для него было важно само полотно! Потом он тщательно смыл картину, а на холсте написал то, что вы сейчас изволите видеть.

– Но эта же картина прошла сертификацию, – продолжал надеяться граф.

Дюбаи сочувственно улыбнулся:

– Все верно. Так и должно быть. Разве вы бы купили картину без сертификации? На это и рассчитано, уважаемый граф. Позвольте узнать, где вы ее приобрели?

Граф на секунду задумался, соображая, стоит ли откровенничать, а потом отвечал:

– Я ее выкупил на аукционе.

– Ну, вот видите! Сертификат – это паспорт картины, а для того, чтобы получить его, сначала картину где-то выставляют. Например, на какой-нибудь выставке. И уже тогда в этом паспорте будет указано, что картина такого-то мастера найдена совершенно случайно и выставлялась на выставке или где-нибудь в музее. Все это отработано, граф... А если таких надписей будет, к примеру, не одна, а целая дюжина, да еще с шумихой в прессе по поводу неизвестного ранее шедевра? Разве вы не заинтересуетесь?

– Нечто подобное как раз и произошло. И это обстоятельство сыграло определяющую роль, – уныло признался граф.

– Ну, вот видите! – почти радостно воскликнул Дюбаи.

– За эту картину заплачены очень большие деньги... Вы бы не посоветовали мне, как теперь следует поступить с этой... картиной?

Эксперт задумался. Подняв подбородок, он, нисколько не смущаясь изучающего взгляда графа, почесал заросшую шею.

– Денег своих вы не вернете... Это точно! А потом, если вы вдруг захотите ее продать и обман обнаружится, то может пострадать ваша репутация. А ее, как известно, не купишь ни за какие деньги. Я бы в вашем положении посоветовал без шума поменять картину на что-нибудь аналогичное.

– В таком случае вы не могли бы мне кого-нибудь рекомендовать? – Граф, заметив рассеянный взгляд Дюбаи, продолжил: – Разумеется, за хорошее вознаграждение. Я ведь все понимаю.

– Дело весьма щекотливое, надеюсь, вы войдете в мое положение. – Эксперт явно мялся. – Дело не только в деньгах, я ведь могу потерять и свою репутацию. А это на старости лет очень тяжело.

– Часть денег я могу дать сейчас, – настаивал граф. Он сунул руку в карман и вытащил кожаный пoртмоне. – Десять тысяч франков вас устроят?.. Нет, возьмите двадцать!

Дюбаи пожал плечами:

– Право, даже не знаю, как и поступить. Ну, если вы, конечно, так настаиваете, – с явной неохотой он взял деньги и несколько торопливо сунул их в карман. – Хотя, признаюсь, эти ваши деньги будут мне очень кстати. Я тут слегка поиздержался. Ну, вы меня поймете....

Граф понимал и солидарно рассмеялся:

– Ну конечно, разве мы не мужчины!

– Так вот, я знаю человека, который приобрел бы эту картину. Если ему продавать ее дешево, то он заподозрит неладное. Если же дорого, то у него просто нет таких денег. Единственная возможность, так это обменять ее на полотно Веласкеса «У врат рая».

Глаза старого графа блеснули азартом.

– Был бы вам очень благодарен. А знаете что, не пойти ли вам ко мне постоянным экспертом. Кроме разового вознаграждения, вы будете получать ежемесячный оклад, который значительно будет превышать ваше нынешнее жалованье.

– Мне лестно ваше предложение.

– Вот и договорились, – граф слегка повернулся. На подносе уже стояли две рюмки с коньяком. – Так давайте закрепим наше с вами сотрудничество!

На несколько секунд в комнате повис хрустальный звон. Граф промокнул влажные губы салфеткой, а потом спросил:

– Так когда я мог бы... получить Веласкеса?

– Завтра у меня как раз состоится встреча с этим господином. Я передам ему ваше желание обмена. Уверен, что он захочет приобрести эту картину немедленно. Но здесь важна тоже своя тактика. Я бы посоветовал вам потомить его хотя бы неделю.

– А кто он такой, разрешите полюбопытствовать?

– Один чудаковатый русский.

– Хорошо. Передайте этому русскому, что я жду его через неделю в это же самое время.

Кивком головы граф д'Артуа отпустил верного слугу. И тот, приподняв подбородок, торжественно понес поднос, словно это было полковое знамя. Все аристократы такие тонкие – следовало понимать, что визит пришел к своему завершению.

Дюбаи на секунду задумался. Коньяк был хорош.

– Я вот что подумал, уважаемый граф, ваше имя ни в коем случае не должно быть замешано здесь. Если вы мне доверяете, то я бы мог сам предложить ему эту картину.

– А что вы ему скажете?

– Что картину взял у перекупщика и работаю за свой небольшой процент.

Граф ненадолго задумался, а потом отвечал, снимая картину со стены:

– Ваша репутация очень высока, мсье Дюбаи. Возьмите... Буду очень рад увидеть вас через неделю в своем доме с картиной несравненного Веласкеса.

* * *

Мантенье, как никакому другому художнику, удавался крупный план, и эта картина не была исключением. Безвольное тело ослабевшего Луки было привязано к круглой мраморной колонне. Голени туго стянуты толстой веревкой, руки за спиной – пут не рассмотреть. Из икр и бедер торчали стрелы. Живот прострелен, и окровавленный наконечник выпирал из левого бока устрашающим колючим жалом. Пожелтевшее лицо святого выражало неимоверное страдание. На переднем плане изображен курчавый лучник с огорченным лицом. Было заметно, что юноша раздосадован промахом. Правой рукой он уже извлекал следующую стрелу и, видно, выбирал на теле Луки уязвимое место. Картина выглядела настолько реалистично, что Савелию подумалось, будто Мантенья был свидетелем события, случившегося без малого два тысячелетия назад.

– Впечатляет? – довольно спросил Дюбаи.

– Да, все-таки старые художники знали свое дело. Я совершенно не понимаю нынешнего авангардизма. У меня такое впечатление, что его придумали те художники, которые не умеют рисовать.

Эксперт лишь слегка пожал плечами:

– Суждение спорное.

– Хорошо, – произнес Савелий. – Я доволен вашей работой. Вот ваши долговые расписки, – положил он перед Дюбаи аккуратно сложенные бумаги. – И еще один совет...

– Какой же?

– Если не умеете играть в карты, так не садитесь за карточный стол совсем.

Старик торопливо сунул расписки в карман.

– Постараюсь учесть это.

– Это действительно подлинник? – Савелий в упор посмотрел на эксперта.

Взгляд старика был прям.

– Нет никаких сомнений.

– Ну, что ж, – задумчиво протянул Родионов, – я полагаюсь на вашу компетентность. А это вам дополнительное вознаграждение. – Савелий положил перед Дюбаи конверт. – Здесь пятьдесят тысяч франков. В вашем положении они будут весьма кстати.

Конверт столь же быстро скрылся во внутреннем кармане пиджака.

Прежде чем обратиться к Дюбаи, Савелий долго присматривался к нему и с удивлением вдруг понял, что эксперт далеко не тот человек, которого пытается играть. Безусловно, он был человеком высочайшего профессионализма, и вряд ли в Париже можно было бы отыскать специалиста более компетентного в искусстве, нежели он. И совсем не случайно лучшие музеи мира привлекали его в качестве эксперта для своих коллекций. Но вместе с тем он обладал едва ли не всеми человеческими пороками. И просаживал в карты все свои сбережения. В силу стариковской немощи отношение к женщинам у него было особенным. Дюбаи предлагал женщинам раздеваться в своем присутствии, за что платил им немалые деньги. А так как он был человек с очень высоким художественным вкусом, то, как правило, на роль моделей привлекал самых очаровательных женщин Парижа, среди которых были известные модели и балерины.

Трудно сказать, какие слова он им нашептывал, чтобы уговорить на сеанс, но мало кто из них отказывался от предложения забавного старика.

Вольностей себе Дюбаи не позволял. Единственное, что он мог сделать, так это погладить ладошкой грудь понравившейся прелестницы.

Савелий посмотрел на разволновавшегося старика и произнес, пожав плечами:

– Даже и не знаю, куда вы деньги-то деваете.

– Коплю на черный день, – проговорил старик и плотоядно захихикал.

* * *

– Знаете, мне доставляет истинное удовольствие работать с вами, – произнес Барановский. – Я никак не думал, что вы сможете так скоро достать «Святого Луку». Право, я удивлен! Признайтесь мне, как вам удалось ее раздобыть. Вы подкупили слуг? Хотя не уверен: все слуги служат у графа по многу лет и очень преданы своему хозяину. – Барановский чуть отошел от картины и принялся разглядывать сочные краски.

Савелий усмехнулся:

– Давайте не будем гадать. Картина эта не украдена. Никто искать ее не будет, так что можете распоряжаться ею по собственному усмотрению.

– Вы и вправду необыкновенный человек. Никогда не думал, что граф д'Артуа решит добровольно расстаться с жемчужиной своей коллекции. Признаюсь, не ожидал... Не ожидал... А вы случайно не интересуетесь искусством? – неожиданно спросил Барановский.

Савелий показал рукой на картину:

– Как видите, пришлось.

– Понимаю. Значит, равнодушны. А я вот этим делом занимаюсь очень серьезно. В картинах великих мастеров есть что-то необыкновенное. А знаете, почему? – спросил он, бережно трогая полотно. Он обращался с ним так нежно, словно пеленал грудного младенца.

– Отчего же? – хмыкнул Савелий, наблюдая за плавными движениями Барановского.

– Потому что они несут в себе отпечаток своего времени. Взгляните на эту картину. Она отражает тревогу. В этот период Италия была раздираема междоусобицами. Или вот этот замок, – показал он ладонью на задний план, где проглядывали полуразрушенные строения амфитеатра. – Что он вам напоминает? – Барановский прищурился. – Чудовище!.. А есть картины, которые привносят в души успокоенность. Они написаны в то время, когда государство процветало. Все эти переживания очень легко передаются зрителю. А по некоторым из них и вовсе можно увидеть грядущие потрясения. Когда смотришь на все это, неизбежно думаешь, что великие мастера пророчествовали своим творчеством.

Барановский завернул полотно в плотную бумагу и перевязал сверток лентой. Теперь картина, стоимостью почти в полумиллион франков, напоминала легкомысленный подарок, купленный на ближайшем рынке.

– Теперь, надеюсь, мы с вами в расчете? – спросил Савелий.

Барановский взял картину под мышку и, лукаво улыбнувшись, произнес:

– Я тоже на это надеюсь, – и, приподняв шляпу, негромко добавил: – Честь имею. Я слышал, что тяжело заболел ваш приемный отец, Парамон Миронович... желаю ему скорейшего выздоровления.

Щелкнули замки затворяемой двери. А еще через минуту на лестнице раздались удаляющиеся шаги. Савелий успел пожалеть о том, что встреча состоялась именно в этой его уютной квартире на площади Шатле. Он сделал ошибку, когда привел гостя в свою берлогу, теперь квартиру придется срочно менять. Для предстоящего свидания можно было бы снять какую-нибудь тихую квартирку на Монмартре. Во всяком случае, человек, вышагивающий со свертком в руках, там ни у кого не вызовет интереса.

Савелий подошел к окну и слегка отодвинул занавеску. В центре площади возвышался фонтан Шатле. Из открытой пасти сфинкса упруго изливалась вода. А вот это уже интересно. Господин Барановский уверенно пересек площадь, осмотрелся и вдруг изучающе уставился на голову сфинкса. Он смотрел на нее с таким вниманием, словно они приятельствовали в прошлой жизни. Еще через несколько минут к нему подошел высокий человек с белой тростью. Оба о чем-то возбужденно заговорили, энергично жестикулируя, а потом разошлись в противоположные стороны, словно чужие.

Но откуда он узнал про Парамона? Странно все это. А это его предупреждение быть осторожным?

В дверь позвонили. Мамай! Сбросив цепочку с двери, Савелий впустил гостя.

Перешагнув порог, Мамай заговорил:

– Барановский сегодня целый день встречался с какими-то непонятными людьми. Похоже, что он у них за старшего.

– Чем занимаются эти люди?

– Сразу так и не поймешь. Встречаются, разговаривают. Двое из них работают в какой-то типографии, не то революционеры, не то газетчики. – И, махнув рукой, Мамай добавил безнадежно: – Все они одним миром мазаны.

– Возможно, – задумчиво протянул Савелий. – Постарайся как можно больше разузнать об этих людях.

– Понял, хозяин, – отвечал верный Мамай.

Едва Мамай ушел, как в квартире вновь раздался звон колокольчика. Открыв дверь, Савелий увидел хозяина дома. Строго насупившись, тот произнес:

– Мсье, вами интересовалась полиция. Вынужден отказать вам в жилье. Мне не нужны лишние неприятности.

* * *

Комиссар с интересом рассматривал сидящего напротив Родионова. Тем же самым, но с заметным безразличием занимался и Савелий.

Комиссар полиции Лазар был сравнительно молод, заметно полноват и на первый взгляд производил весьма благоприятное впечатление. Чем-то он напоминал добродушного и разнеженного кота, готового сомлеть под теплой хозяйской ладонью. Из-под густых черных бровей на Родионова смотрели умные внимательные глаза, которые замечали малейшее движение и анализировали его со всей тщательностью. Очевидно, комиссар был человеком выдающихся способностей, иначе бы ему не занимать такого высокого кресла в столь молодом возрасте. Даже если предположить, что должность досталась ему по серьезной протекции, то все равно нужен недюжинный ум, чтобы заставить поверить других в то, что ты находишься на своем месте. Руки комиссара покоились на высоких подлокотниках, поза его была слегка расслабленной, он как будто бы распластался в кресле, слился с ним. И, судя по положению его тела, чувствовалось, что вставать ему было лень. А предстоящее дознание он воспринимал как заслуженный отдых в конце рабочего дня. На первый взгляд в комиссаре не было ничего такого, что заставило бы поверить в его выдающиеся способности. Но, скорее всего, леность была наигранной, чтобы усыпить бдительность собеседника.

Интересно, по какому поводу его вызвали? И вообще, как в полиции стало известно, что Савелий снимает эту квартиру, ведь он нигде не регистрировался? Однако французская полиция работает неплохо, не в пример царской.

Савелий сдержанно улыбнулся. Лицо комиссара вдруг приняло отчужденное выражение, как если бы он лицезрел перед собой неодушевленный предмет.

– Я вот о чем хотел вас спросить, – наконец произнес комиссар. Голос у него оказался мягким и словно бы убаюкивающим. С такими интонациями лучше читать воскресные проповеди, а не устраивать дознание. – Зачем вы убили мсье Дюбаи?

От неожиданности Савелий подался вперед:

– Простите, что вы сказали?

– У вас, очевидно, туговато со слухом, мсье Родионов, – искренне пожалел Савелия комиссар. – Я хотел полюбопытствовать, зачем вы убили эксперта Дюбаи?

– Ну, знаете ли... Зачем мне это надо?

Комиссар хмыкнул. Получилось у него это очень забавно. Верхняя губа высоко приподнялась, обнажив крупные зубы, напоминающие резцы кролика. Савелий готов был поклясться, что среди сослуживцев он имел какое-нибудь неблагозвучное прозвище. Например, Хорек! – Вот смотрю я на вас, и сам думаю о том же самом. Человек вы образованный, состоятельный. Что могло вас толкнуть на такое? Деньги? Но они у вас есть. Ревность? Но ваша спутница любит вас до безумия! Тогда что?

– Простите, а где же он был убит?

Губа неприятно поднялась вновь:

– И это вы у меня спрашиваете? А вы, я вижу, подзабыли. Его убили в борделе... неподалеку от Мулен Руж.

– С чего вы взяли, что убийцей был именно я?

– В кармане убитого был обнаружен клочок бумаги, на котором был записан ваш адрес. Кстати, именно поэтому мы вас так быстро отыскали. В бордель он пришел не один и, судя по описаниям свидетелей, как раз в вашем обществе. Что вы на это скажете?

– Полный бред! Я не хожу в подобные заведения. Мне, знаете ли, хватает впечатлений и в повседневной жизни. И как же был убит мсье Дюбаи?

– Ему затянули на шее веревку в комнате, где он дожидался свою девушку.

– Занятно, однако... Если вы мне не верите, то устройте очную ставку со свидетелями. Вряд ли они узнают во мне спутника месье Дюбаи.

– Не исключено, что мы так и сделаем.

– Уверяю вас, это недоразумение! А записка с адресом отнюдь не доказательство...

– Хм, а ведь вы возмущаетесь искренне. Я вам скажу страшную вещь, – глаза комиссара округлились, – мы никому не должны доверять. Но вам я верю, – откинулся комиссар на спинку кресла, отчего оно жалостливо заскрипело. – Есть в вас что-то такое располагающее. Вы можете пойти на крайнюю меру, но для этого у вас должны быть достаточно веские основания. – Комиссар поднялся. Он оказался довольно внушителен и возвышался над столом, словно скала. – Знаете, у нас просто такая неблагодарная работа. Скорее всего, произошло какое-то недоразумение, – бережно пожал он руку Родионова. – Вы даже не представляете, какое чувство неловкости я испытываю, – комиссар проводил гостя до дверей. – Все-таки вы иностранец, не обвините меня в предвзятости. Извините меня, ради бога, за некоторую бестактность.

– Ничего страшного, – улыбнулся Савелий.

– Да, простите... Совсем вылетело из головы, забыл вам задать еще один вопрос.

– Спрашивайте, – насторожился Савелий.

– Я тут навел о вас кое-какие справки... Судя по тому, что мне рассказали, вы очень известный медвежатник. Но все это на уровне догадок, против вас нет никаких улик, одни только предположения. Меня попросили посодействовать русским коллегам, но чем я могу? – Комиссар пожал плечами. – Ведь вы ведете вполне добропорядочный образ жизни. И у меня к вам нет никаких нареканий.

– Мне это ничего не стоит, – сдержанно отвечал Савелий.

– А правда, что вы взламывали сейфы гремучей ртутью? – Комиссар крепко держал его ладонь в своей и как будто бы не желал с ней расставаться.

– Вы определенно меня с кем-то путаете, господин комиссар, – попытался высвободить свою ладонь Родионов. Это ему удалось почти без усилия. – Я не имею никакого отношения к медвежатникам.

– Возможно... возможно, – рассеянно проговорил комиссар. – Дело в том, что на днях у нас был ограблен «Коммерческий русский банк». И знаете, какая наблюдается особенность? Человек, который это сделал, тоже очень напоминает вас. Правда, на нем был грим, накладные усы, борода. Но если пренебречь всеми этими деталями, то он как две капли воды похож на вас. Господин Родионов, вас не настораживает такое совпадение?

Савелий постарался улыбнуться как можно более безмятежно и верил, что у него это получилось.

– Нисколько.

– А меня вот удивляет другое. Дело в том, что кроме драгоценных камней из сейфа пропала весьма ценная картина, которую хозяин не продал бы ни за какие деньги. Это семейная реликвия, так скажем... Он не рисковал держать ее дома, а поместил на хранение в банк, и теперь она украдена. Разумеется, картина застрахована, но ее уже не вернуть. Во всяком случае, к этому нужно приложить массу усилий.

– Я читал газеты, но нигде не упоминалось о картине.

– Все верно, – легко согласился комиссар, – эта информация конфиденциальная. Но хозяин этого полотна очень серьезный человек и не остановится ни перед чем, чтобы вернуть семейную реликвию. В этом деле есть еще одно непонятное обстоятельство: очевидцы рассказали, что грабитель заходил в банк со свертком. Вы представляете себе преступника со свертком? – расхохотался он. – Одно дело – пистолет, бомба... А тут просто недоразумение какое-то!

Савелий сдержанно улыбнулся:

– Мне трудно судить, но, возможно, это и вправду очень смешно.

– Кстати, потом этого свертка мы не обнаружили. Даже непонятно, куда он его дел.

– Может, он унес его с собой? – несмело предположил Савелий.

– Исключено, – подумав, отвечал комиссар, – в руках у него был только саквояж. Ну, не смею вас больше задерживать. – Савелий уже приоткрыл дверь, когда Лазар поинтересовался: – Вы, кстати, никуда не думаете уезжать?

– А что, я под подозрением?

– Ну что вы, – воскликнул комиссар, и его лицо расплылось в доброжелательной улыбке, – просто в этом деле могут открыться новые подробности, и ваши... наблюдения, – сумел он наконец подобрать нужное слово, – могут быть весьма полезны. И последнее... вас не удивляет то обстоятельство, что был убит человек, имеющий к живописи самое непосредственное отношение?

– Я уже давно ничему не удивляюсь, – ответил Савелий. – Честь имею, – мягко прикрыл он за собой дверь.

Часть II

Магические символы

Глава 5

Папа – святой человек

Иннокентий III вошел в Нотр-Дам не сразу. Раздавленный величием собора, он пал перед главными вратами ниц и долго молился, касаясь челом темно-зеленого булыжника, которым была выложена площадь перед храмом. А каменные химеры со скрытым ехидством наблюдали за распластанным папой из-за колонн знаменитого собора.

Римский папа был из графского рода Сеньи, одного из самых могущественных в Европе, так что не было ничего удивительного в том, что в неполные сорок лет представитель этого рода возглавил католическую церковь. Иннокентий III был человеком твердого и независимого характера – он сумел ликвидировать городскую автономию Рима и восстановил свою власть над всей территорией папского государства. Его побаивались не только враги, но и сторонники. Он прославился тем, что неутомимо преследовал всякую ересь.

Епископ Эде де Сюлли стоял в стороне и не мешал Иннокентию III вести разговор с богом. Собравшаяся у собора толпа, сдерживаемая стражей, тоже заметно притихла и в ожидании благословения поглядывала на распростертого папу.

Трудно было поверить, что этот маленький сухонький человек с высокой золоченой митрой на голове является одним из самых могущественных людей на земле. Не далее как вчера вечером он строго выговаривал Филиппу II Августу, и французский король, привыкший слышать только собственный голос, немел в его присутствии.

Короли Англии, Арагона, Португалии признали себя папскими вассалами, а царь Болгарии, упав на колени перед святейшеством, трепетно приложился губами к его ладони. А он вот, оказывается, какой, незаметный совсем, смешался с землей, словно червь.

Наконец Иннокентий III поднялся и, поддерживаемый священниками, двинулся внутрь храма. Перед самым входом он ненадолго остановился, задрав голову, вгляделся в сцены Страшного суда, затем перевел взгляд на пилястру, где возвышалась фигура Христа, и пошел дальше.

Короля рядом с папой не было. Разобидевшись за что-то на его величество, Иннокентий III наложил на короля епитимью, запретив тому месяц появляться в храмах, и теперь Филипп II Август наблюдал за шествием папы издалека, смешавшись с толпой простолюдинов. Лишь высокая золоченая карета, ожидавшая немного в стороне, выдавала его близкое присутствие.

Французский король горел желанием быть рядом со святейшим папой, хотел доказать ему свою преданность, но Иннокентий III суровым взглядом осадил Филиппа II и отказался от торжественного приема, остановившись в аскетических покоях епископа Эде де Сюлли.

Внутри Нотр-Дам был еще более великолепен. Зал выглядел настолько огромным, что, казалось, мог вместить в себя всех жителей Парижа. Папа прошелся вдоль строя массивных колонн и остановился напротив витражей. Рассматривая сюжеты из Библии, он лишь понимающе качал головой, а заметив в центре Мадонну с младенцем, прослезился.

– Я хочу видеть мастера, сотворившего этот витраж, – негромко пожелал святейший папа. Даже если бы он произнес это шепотом, то и в этом случае его услышали бы даже в противоположной стороне храма – такое стояло вокруг безмолвие.

– Хорошо, ваше святейшество, – сказал епископ, – после обеда он предстанет перед вашими очами.

– Вы меня не так поняли, преподобный, – все так же тихо продолжал папа, – я хочу видеть его немедленно.

Епископ Эде де Сюлли, человек мужественный и властный, на этот раз затрепетал (святейший папа и за меньшие грехи строго взыскивал) и отвечал заметно дрогнувшим голосом:

– Его сейчас немедленно разыщут, ваше святейшество.

– Прекрасно, – согласился Иннокентий III, едва улыбнувшись. – Я буду дожидаться.

Эде де Сюлли подошел к настоятелю храма и шепнул ему несколько слов. Разглядев на лице настоятеля усердие, смешанное с ужасом, удовлетворенно отвернулся, – отец Поль его не подведет и отыщет мастера даже в том случае, если тот будет прятаться под покровами одежд кровожадных химер.

Через несколько минут в Нотр-Дам два монаха привели молодого художника, еще юношу. Он даже не успел смыть с рук синюю краску, а его шея и правая щека были испачканы в желтой охре.

Папа с интересом посмотрел на худенького мастера – держался тот очень достойно, совсем без боязни, чего не скажешь о ближайшем папском окружении, – после чего спросил, показав на витражи:

– Это твоя работа, юноша?

– Да.

– Как тебе удается создать такое?

– Сначала я делаю рисунок, а уже потом подбираю цвета, – очень просто сообщил мастер.

– Занятно.

Папа чуть выставил вперед руку.

– Целуй! – негромко подсказал стоявший рядом аббат, заметив замешательство паренька.

Юноша, наклонившись, осторожно взял тонкую и худую руку папы, оставляя на пальцах следы от толченой лазури, припал к ней губами. Он даже не сознавал, какую честь ему оказал Иннокентий III. Сегодня утром в подобном почете он отказал самому королю Франции.

Посмотрев на испачканную ладонь, Иннокентий III едва заметно улыбнулся.

– У тебя божий дар, сын мой. Тебя ожидает великое будущее. Ты можешь нарисовать мне две картины?

– Все, что скажете, ваше святейшество, – дрогнувшим голосом проговорил юноша.

– Вот и отлично, сын мой. На первой картине я хочу видеть сцену из Страшного суда. Пусть все увидят, как черти варят в котлах грешников. – На минуту Иннокентий III задумался, и в храме необыкновенно остро обозначилась тишина, словно прихожане хотели прислушаться к мыслям папы. – Вторая картина пусть будет похожа на эту, – показал перстом папа римский на центральную часть витражей. – Мадонна с ребенком. Сколько времени тебе потребуется для этого?

– Думаю, три месяца, ваше святейшество, – произнес юноша после недолгой паузы.

– Скоро состоится Четвертый крестовый поход во спасение Гроба Господня. Твою картину мы понесем впереди воинства, постарайся управиться за месяц.

– Сделаю, святой отец, – безо всякого сомнения отвечал художник.

Повернувшись к епископу, застывшему в полупоклоне, Иннокентий III произнес без интонаций:

– Заплатите ему столько, сколько он потребует.

– Он не останется в обиде, – заверил епископ.

Епископ Эде де Сюлли происходил из знатного рода. Его ожидала блистательная карьера при французском королевском дворе, но мирским искушениям он предпочел аскетическую жизнь монаха и ни разу не пожалел об избранном пути. В свои неполные тридцать лет он был уже архиепископом. А иерархи церкви всерьез посматривали на него как на возможного преемника стареющего папы.

– Очень надеюсь, – все так же без интонаций ответил Иннокентий III и, благословив ожидавшую его толпу, побрел вдоль портала.

Король Франции в окружении свиты, стиснутой со всех сторон простыми подданными, жался у входа, и по его лицу было заметно, как он завидовал безродному юноше.

* * *

Марсель положил на стол огромный кусок окорока и торжественно водрузил бутылку бургундского вина. В кармане приятно позвякивала пара горстей гульденов. И это только начало! После первой выполненной картины епископ обещал заплатить в десять раз больше, а на эти деньги можно купить дом где-нибудь на берегу Сены и завести большое хозяйство. Луиза стояла подле печи, повязав широкие бедра своим любимым цветастым передником, и выпекала яблочный пирог. Осторожно подкравшись, Марсель обхватил ее сзади за пышные груди. Пальцы мгновенно утонули в мягкой женской плоти.

– Пусти, бесстыдник! – ворчливо проговорила Луиза. Особого протеста не последовало, женщина лишь слегка отстранилась. – Не видишь, что ли, чем занимаюсь? Пирог сгорит!

Марсель не без гордости думал о том, что у Луизы самая великолепная грудь во всей округе, и когда она шла по Парижу, гордо подняв красивую голову, то встречные невольно заглядывались на ее упругие округлости, что волнующе колыхались под легким платьем при каждом шаге. Отправляясь на рынок, Луиза прибегала к маленькой хитрости и слегка распахивала ворот, так что даже у бойких лавочников выторговывала значительные скидки. Глядя на ее необъятный бюст, каждый из них был уверен, что стоит ей только чуток наклониться, как грудь сама вывалится на прилавок.

Марсель знал, что многие из них зазывают ее к себе в гости на бокал вина, обещая за это долговременный кредит на все товары, но Луиза оставалась ему верной женой.

– Да черт с ним, с этим пирогом! – крикнул Марсель. – Я получил заказ на картины! Теперь мы будем богаты! И уже в следующем месяце я собираюсь купить дом! – развернул Марсель Луизу к себе.

Ее великолепная грудь мягко упиралась ему в живот. Луиза была теплой, домашней, доступной и желанной. Марсель ощутил ладонями ее сдобное тело и, уже более не справляясь с чувствами, поволок ее в сторону кровати.

– Пусти! Пусти! Ничего у тебя не выйдет, – заколотила женщина кулачками ему в грудь. – Я сейчас очень занята...

– Нет, только сейчас! Если не хочешь на кровати, тогда сделаем это здесь же, у печи!

– А ты уверен, что папа заплатит тебе столько денег, сколько обещал?

Марсель невольно выпустил Луизу из рук: его всегда удивляла ее способность узнавать новости раньше остальных. И это при том, что она практически не покидала дом. Такое впечатление, что городские вести ей нашептывают в уши ужасные химеры.

– Откуда ты об этом знаешь? – не сдержал удивления Марсель, слегка отстранившись.

– Как же мне не знать, если об этом говорит весь Париж! – удивилась в свою очередь Луиза. И, слегка нахмурившись, продолжала: – Только ты бы не связывался с ними со всеми. Не принесут эти деньги нам счастья.

Марсель с ужасом посмотрел на жену – может быть, она знает то, что ему просто недоступно, ведь ее бабушка была самая известная колдунья в городе.

– О чем ты говоришь! – воскликнул Марсель. – Я художник! И должен рисовать то, что нравится людям!

– А ты знаешь о том, что Иннокентий III балуется с женщинами? А из монашек он набрал себе целый гарем!

– С чего ты это взяла? Женщина! Иннокентий III – святой человек. Тебе бы надо было видеть его вблизи – у него невероятно грустные глаза. Тогда бы ты поменяла о нем свое мнение.

– Если бы это был его единственный грех, – с жаром начала спорить Луиза. – Весь Париж говорит о том, что он забавляется с молоденькими мальчиками. И после каждой вечерней службы к нему доставляют их по целой дюжине!

– Женщина, ты хоть знаешь, о чем ты говоришь! – потряс Марсель руками. – Папа Иннокентий III – воплощение святости! Если бы ты видела, с каким восторгом его встречал весь Париж!

– Им нечего делать, вот поэтому они и столпились! – возразила Луиза. – А я по горло занята домашними делами. Ой, господи! – всплеснула полными руками женщина, метнувшись к очагу. – Из-за тебя у меня сгорел яблочный пирог.

* * *

Картины были готовы ровно через месяц. Закрывшись в мастерской на окраине Парижа, Марсель писал их с утра до позднего вечера, прерываясь только на обед и короткий сон. А когда наконец был сделан последний штрих, он бросил кисточки в горшок с горячей водой и, завалившись на сундук, проспал почти сутки.

Поначалу Марсель хотел показать картины Луизе, но, подумав, решил немного повременить. Женщины не способны во всех тонкостях вникнуть в таинства искусства. По своей божьей сути они существа менее совершенные, чем мужчины, их удел – рожать детей и простаивать у печи. После некоторого размышления на роль эксперта Марсель решил пригласить своего деда, почти столетнего старца, повидавшего на своем долгом веку всякое, как хорошее, так и плохое.

Перешагнув порог мастерской, старик неподвижно застыл перед двумя картинами. Взгляд у деда был холодный, неподвижный, а в черных, глубоко посаженных глазах как будто бы пряталась какая-то колдовская сила. Марселю вдруг показалось, что помещение в этот момент сделалось маленьким, а еще через минуту все пространство вдруг неожиданно уменьшилось до размеров темных пронзительных стариковских глаз.

– Что скажешь, дед? – осмелился поторопить своего первого зрителя Марсель.

– Узнаю, – неожиданно улыбнулся старик. – Мадонна у тебя вылитая Луиза. С нее рисовал?

– Верно, – смущенно согласился художник.

Неожиданно взгляд старика посуровел:

– Она держит на руках сына... А ведь его может и не быть, не поторопился ли ты с ним?

– Что ты такое говоришь, дед! – не на шутку вспылил Марсель. – Я же твой внук.

– Поэтому и говорю, – мягко заметил старец. – Ты дальше смотри!

Как считал сам Марсель, сцена Страшного суда ему удалась. В самом верху он изобразил Бога Отца с распростертыми руками, под ладонями у него парили ангелы, а вот ниже, в разверзнутой тверди, можно было рассмотреть падших ангелов, подкладывающих щепы в костер, на котором стоял огромный котел, а из него торчали головы срамных грешников.

Особенно удачным Марсель считал подбор красок. Яркие, очень сочные, они разительно контрастировали между небесным сводом и землей. А хорошо выписанные лица придавали картине еще большую реалистичность.

– Ну, как? – заметно волнуясь, спросил Марсель, когда дед отошел от полотна.

– Сожги картину, – просто отвечал дед, – чтобы беды не принесла.

– Дед, что ты такое говоришь, – вскипел Марсель. – Я – художник! Эти картины – лучшие мои работы. Я даже не знаю, сумею ли я сотворить нечто лучшее за всю свою жизнь!

– Ты сотворишь лучше, если уничтожишь эти картины, – мягко убеждал его дед.

– Я не верю тебе! – закричал Марсель в отчаянии.

Старик оставался совершенно спокоен.

– Если ты не веришь мне, тогда пусть нас рассудят карты, – сказал он.

Дед никогда не расставался с картами для гаданий. Он искренне верил, что они унаследовали магию Древнего Египта. Засаленные, затертые до дыр, карты провели с ним едва ли не половину жизни, и доверял он им куда больше, чем собственным ощущениям.

Зная характер деда и то, что он не отстанет от него до тех пор, пока не разложит пасьянс, Марсель только пожал плечами и произнес:

– Давай, если желаешь.

Пальцы у старика были тонкие и длинные, с огромными пигментными пятнами. Кисти напоминали высохшие коренья, но карты он перемешивал ловко и слаженно, как если бы занимался этим делом всю жизнь. В общем-то так оно и было в действительности.

Дед гадал на старших Арканах. Так он поступал только в особых случаях, и сейчас, по его мнению, повод для этого был серьезный.

Первой картой выпала «двойка». Брови у деда слегка дрогнули, затем на стол легла «десятка», и, перетасовав карты еще разок, он вытащил из середины «безумца», помрачнев окончательно.

– Что ты скажешь? – потревожил Марсель вопросом пригорюнившегося деда.

– Первой картой у тебя идет «двойка», следовательно, твой шанс на успех невелик. Возможно, им даже не сумеют воспользоваться другие, чтобы помочь тебе. Карта эта проклятая. Вторая карта – «десятка». Это очень много! Значит, и преграды у тебя будут очень большие. Третьей картой тебе достался «безумец». А это говорит о том, что только ненормальный человек может взяться за такой заказ. – Дед собрал карты в колоду. – Тебе этого достаточно?

– Меня не удержат твои пасьянсы! – горячо отвечал художник. – Заказ мне сделал сам папа римский!

– Но я еще не сказал тебе главного, – с грустью проговорил старик. – Такой расклад карт означает только одно – смерть! И каждый человек, который притронется к этим картинам, обязательно умрет!

Марсель побледнел. После некоторого раздумья он произнес:

– Меня все равно это не остановит... Я выброшу твои карты! – Марсель в ярости ухватил колоду.

– Остановись, Марсель! – в ужасе поднял руки дед. – Если ты это сделаешь, ты тогда не проживешь и одного дня.

Художник застыл в центре комнаты с поднятой рукой, а потом почти брезгливо бросил карты на стол:

– Забери их... Я покажу картины Луизе. – Марсель принялся сворачивать холсты. – Ты ничего не понимаешь в живописи. Луиза – умная женщина, она непременно оценит!

– Я бы тебе посоветовал не делать этого, – печально произнес старик. – От нее ты услышишь то же самое.

Будто и не дед сказал, а египетский сфинкс предостерег. Марсель перекрестился и вышел из дома.

Когда Луиза стояла у печи, то весь остальной мир для нее как бы переставал существовать. Она то наклонялась, демонстрируя невольному свидетелю свой гибкий стан, то, взяв в руки ухват, снимала с плиты раскаленный горшок. И Марсель подумал о том, что неплохо было бы запечатлеть ее на полотне именно такой. Момент следует выбрать наиболее удачный, когда она несет в руках горшок с вареной репой. Голова ее будет слегка приподнята, чтобы жаркий пар не опалил лицо, а полная грудь будет выгодно выдаваться вперед, причем руки будут обнажены по самый локоть, и каждый сможет увидеть ее прекрасные предплечья.

– Луиза, – нежно позвал Марсель.

Женщина встрепенулась, едва не выронив ухват.

– Ох! – облегченно вздохнула она. – Как ты меня напугал!

– Я бы хотел показать тебе свои картины.

Луиза удивленно посмотрела на мужа, а потом произнесла:

– Ты никогда не делал этого раньше.

– Я знаю, – виновато произнес Марсель, – но сегодня особенный день. Так ты хочешь взглянуть?

– Покажи, – неожиданно легко согласилась Луиза, вытирая руки о передник.

Марсель развернул полотно на столе, прижав края кухонными ножами. Некоторое время Луиза смотрела на холст молча, потом ее подбородок дрогнул, а из крупных глаз выкатились две слезы.

– Ты почему плачешь? – испугался Марсель.

Луиза вытерла пухлой ладошкой мокрые щеки, после чего произнесла:

– Я не думала, что ты способен на такую красоту.

Вот кто оценил его работу по-настоящему. Верно говорят, что женщины чувствуют сердцем. Как он был не прав, что не показывал ей своих работ раньше.

– Я еще и не на такое способен, дорогая, – скручивая холсты, отвечал Марсель. – Сам папа римский пустит слезу, когда увидит мои картины. Это только самое начало моей карьеры! Мы с тобой будем очень богаты!

– Но епископ еще даже не выплатил тех денег, которые обещал.

– Он никуда не денется, когда увидит мои картины, – торжественно произнес Марсель.

– А может, все-таки тебе не стоит показывать их епископу? – беспокойно спросила Луиза.

– Это почему же? – насторожился Марсель.

– У меня дурное предчувствие.

Отложив свернутые холсты в сторонку, Марсель обреченно опустился на стул. Что же это такое получается, – Луиза говорила о том же самом, что и дед! А может, дед с Луизой и вправду видят то, чего ему знать не суждено?

– Я – художник и получил от папы римского заказ. Ты даже представить себе не можешь, какая это великая честь! Не каждому художнику выпадает такой случай, проживи он хоть несколько жизней! А мне он достался, и я не намерен его упускать. А ведь я всего лишь в начале творческого пути. Если я откажусь от своего шанса, то меня просто будут называть глупцом. Мне уже сейчас многие завидуют!

– Может, поэтому тебе и не нужно показывать эти картины? – тихо произнесла Луиза.

Марсель вдруг почувствовал, что его первоначальная решимость заметно ослабевает. Если Луиза начнет настаивать и дальше, то у него не хватит духу противиться ей.

– Я должен показать людям эти картины, – твердо произнес художник. – Сейчас же! И не надо меня убеждать в обратном, – поднял он руки.

К епископу Марселя пропустили сразу, едва он назвал свое имя. Высокий монах, слегка приподняв широкий клобук, с интересом посмотрел в лицо юноши и вызвался проводить его до самой кельи иерарха. Остановившись у порога, он негромко постучал в дверь и на сдержанный вопрос епископа отвечал:

– Ваше преподобие, пришел художник с заказанными картинами.

– Пусть он войдет.

Убранство кельи было на удивление скромным. На каменной стене висело огромное золотое распятие. Вот и все украшение. Да и сам епископ выглядел до неприличия просто. Вместо золоченой сутаны обыкновенная грубая ряса, какую носили рядовые монахи. Если он чем и отличался от прочих монахов, так это двумя золотыми крестами, висевшими на его шее, сплошь усеянными многочисленными каменьями. Оторвавшись от молитв, он поднялся с колен и легким кивком показал на единственный стул, что стоял подле ложа.

– Показывай, – коротко распорядился епископ, тяжеловато присаживаясь на край постели. Лицо его выглядело серьезным, будто он не к созерцанию готовился, а к длительному посту.

В келье было сухо, но прохладно. По телу Марселя пробежал неприятный леденящий озноб – это уже от страха.

– Сейчас, ваше преподобие, – расшнуровал холст Марсель и осторожно, опасаясь повредить свежую краску, развернул полотна прямо на мраморном полу.

По углам комнаты были установлены два подсвечника, и желтое пламя, подрагивая, брызгало мелкими тенями на картины.

Эде де Сюлли встал с ложа и наклонился над полотнами. Марсель сумел рассмотреть молодое лицо епископа. Богатый, из очень знатного рода, он был баловнем судьбы. Не существовало на свете вещи, пожелав которую он бы не заполучил ее. Всматриваясь в изображение Страшного суда, он все более мрачнел. Морщины на его лбу лишь слегка разгладились, когда он перевел взгляд на Мадонну с необыкновенно простым и приветливым лицом. Такая женщина может быть обыкновенной крестьянкой или торговкой в небольшой лавке. Одновременно женщины с такими ликами встречаются и в королевских покоях. Она будет понятна всем – и ремесленнику, и королю.

– Вам не понравились мои картины? – с волнением спросил Марсель.

– Хм... как тебе сказать, – невнятно проговорил Эде де Сюлли. Он слегка откинул назад клобук и с большим интересом принялся рассматривать оробевшего художника. – Не то чтобы не понравились, – вымолвил он после некоторого молчания, – скажем так, они необычны. Прежде мне не приходилось видеть таких работ. Они очень реалистичные, что ли... Возможно, в этом их главная беда. Откуда ты подсмотрел сцены из Страшного суда? – напрямик спросил епископ.

Художник заметно колебался, стоит ли выдавать тайну, а потом признался, как на исповеди:

– Когда рисовал, то на меня снизошло прозрение. Приснилась она мне, эта картина. Утром мне оставалось только нанести увиденное на холст, как будто сам Господь меня надоумил.

Епископ приподнял подбородок. Черты его лица были необыкновенно правильными, и служи Эде де Сюлли при дворе французского короля, то ввел бы в грех не одну фрейлину. Но епископ оставался верен Богу.

– Или дьявол, – совсем тихо добавил он.

– Так вам понравились мои картины? – восторженно спросил Марсель.

Епископ не ответил, лишь спросил, показав на Мадонну с младенцем:

– Эта женщина... что на картине, она существует в действительности?

– Эта женщина – моя жена, – в голосе Марселя появились горделивые нотки.

Оказывается, епископ был неплохим малым, и с ним можно было поговорить даже о дамах. И, судя по тому, что он обратил внимание на Мадонну, можно с уверенностью утверждать, что он, несмотря на святость и большую набожность, знает толк в женских прелестях.

– У тебя необыкновенно красивая жена.

– Это верно, – простодушно протянул Марсель, – особенно бюст. Когда она идет по Парижу, то все прохожие сворачивают шею, глядя на нее.

– Вот как?.. Хотя все может быть, – внимательно посмотрел епископ на художника. – Но мне больше понравились ее руки, – с заметным жаром продолжил Эде де Сюлли. – Судя по всему, они необыкновенно нежные.

– Это вы верно заметили, ваше преподобие, – с некоторым подозрением посмотрел Марсель на епископа.

Заметив на себе любопытный взгляд художника, епископ продолжал:

– Такие руки были у одной моей знакомой.

Ничего удивительного, у епископа тоже когда-то была своя жизнь, в которой наверняка происходили романтические приключения.

– Все женщины по-своему красивы, – заметил художник.

– В этом ты прав, – негромко подтвердил священник.

– Если вам понравились мои картины, то я бы хотел получить за них полный расчет.

– Деньги? – удивленно вскинул брови епископ. – Ах, да, деньги!

Марсель выглядел слегка смущенным:

– Я – художник! Это мое ремесло.

– Ну, конечно, кто же будет спорить с очевидным. Но я бы хотел сказать вот что. Человек не способен создать такие реалистические картины, ему мог помогать в этом только дьявол.

Глаза епископа зажглись зловещим огнем. Все светское в нем мгновенно умерло, теперь перед Марселем сидел яростный религиозный фанатик. Было странно, что какую-то минуту назад он почти поверил в установившиеся между ними приятельские отношения.

Марселя охватил озноб. Сейчас епископ представлялся ему воплощением ужаса. Художник посмотрел на рясу священника. Она была необыкновенно грубой, холодной, такую обычно носят простые монахи. Отказавшись от богатства, епископ презирал и физические неудобства и даже в лютую стужу не надевал теплой рясы. Значит, все то, что говорили об Эде де Сюлли, было сущей правдой.

– Вовсе нет, – несмело оправдывался художник, – на меня сошло озарение. Это бывает.

– Все верно, так случается. Его тебе ниспослал дьявол, – холодно заметил епископ.

– Как же это может быть, если в это время я рисовал Бога? – искренне удивился художник.

– Странного здесь ничего нет, – просто отвечал иерарх. – Бес может принимать любое обличье.

– Это неправда! – воскликнул Марсель.

– Ты болен бесом, мой друг, его нужно изгнать, – ласково увещевал художника епископ. И, посмотрев на монаха, продолжавшего безмолвно стоять в дверях, произнес: – Проводи художника, а то он не найдет один дорогу.

– Ваше преподобие, как же так? – воскликнул Марсель. – Вам не понравились мои картины? Я могу нарисовать вам другие... Лучше!

Епископ уже не слушал Марселя, опустившись на колени перед распятием, он негромко стал читать молитву.

Руки у монаха оказались крепкими. Ухватив левой рукой за шею, а правой вывернув кисть, он уверенно вел Марселя по коридору. Спустились в подвал. В лицо дохнуло плесенью. Где-то совсем рядом мерзко и тонко пропищала огромная крыса, а у лестницы тускло горел фонарь, бросая копоть на серые отсыревшие стены.

– Вот это теперь твой дом! – втолкнул монах художника в одну из распахнутых дверей и с громким стуком задвинул засов.

– Я ничего не сделал! – барабанил кулаками в дверь художник. – Я рисовал картины для папы римского Иннокентия III, отпустите меня! Я ни в чем не виноват!

Монах приостановился, посмотрел через плечо на закрытую дверь и, перекрестившись, пошел вверх по каменной лестнице.

Старый подвал хранил в себе немало зловещих тайн.

* * *

Рамку для «Мадонны» епископ Эде де Сюлли распорядился заказать из мореного дуба. Темный цвет хорошо контрастировал со светлыми яркими красками, которыми было выписано лицо женщины. Для сцены из Страшного суда подошла рама из липы. И светлый цвет лишь оттенял мрачноватые сцены потустороннего бытия.

Епископ отошел на несколько шагов и, прищурившись, осмотрел картины. У художника, несомненно, был великий дар, что признал бы даже самый предвзятый зритель. Ишь ты, а чертей-то каких нарисовал! Вместо глаз – полыхающие угольки, и взирали они с полотна так, как будто намеревались пошуровать в душе раскаленной кочергой. И вместе с тем картины выглядели настолько живыми, что казалось, будто котлы с грешниками установлены в углу монашеской кельи.

Стараясь отделаться от наваждения, Эде де Сюлли приблизился к полотнам вновь и провел по холсту рукой. Видение пропало. Под пальцами обнаружилась только неровная поверхность краски.

Черти с оскаленными физиономиями оставались все в тех же позах, а грешники с вытаращенными от ужаса глазами смотрели на своих мучителей.

Неожиданно во дворе послышался шум, и пронзительный женский крик потребовал епископа.

– Брат Себастьян, – повернулся епископ к монаху, стоящему в дверях, – иди узнай, что там происходит.

– Хорошо, ваше преподобие, – произнес, поклонившись, монах и тотчас удалился.

Через минуту он вернулся.

– Ну что там? – спросил епископ.

– Какая-то женщина просит вашей аудиенции.

– Чего она хочет?

– Она жена того самого художника, что приходил к вам сегодня утром.

– Ах, вот как! Хм... Значит, у меня имеется возможность сличить картину с оригиналом. Зови ее сюда!

– Ваше преподобие... Мне неловко напоминать вам, но за время существования нашего монастыря его порог ни разу не перешагивала женщина, – попытался возразить Себастьян.

Епископ едва заметно улыбнулся:

– Неужели ты думаешь, что этой чести не заслужила женщина, запечатленная на картине в образе Мадонны?

– Нет, но...

– Вот видишь, брат Себастьян, – перебил монаха епископ, – зови ее.

Едва Луиза перешагнула порог кельи, как Эде де Сюлли сразу осознал, что в гостье собрано все самое лучшее, чем Господь мог одарить женщину: высокая, пышногрудая, с необыкновенно свежим цветом лица, она производила впечатление смирения и кротости. Но особенно выразительны были ее глаза: огромные, слегка раскосые, будто нарисованные, они смотрели на окружающих с непроходящим укором. Только такой и могла быть Мадонна. И епископ подивился тонкой интуиции художника. Тьфу, тьфу, вовсе нет! Не иначе это промысел самого дьявола.

– Проходи, дочь моя, – негромко произнес епископ, протянув ладонь. Его взгляд остановился на покорных глазах женщины.

Оценив их глубину, епископ невольно смешался и смущенно убрал руку. Разве пристойно давать для поцелуя ладонь самой Деве Марии.

Луиза сделала несколько неуверенных шагов и застыла в центре кельи.

– Я по поводу своего мужа... Марселя, – нерешительно произнесла женщина. – Он рисовал две картины для папы римского. Вчера он их закончил, а сегодня утром пришел в монастырь, чтобы передать их вам. И больше домой не возвращался.

Ах да, ведь у Девы Марии тоже был муж... Епископ внимательно посмотрел на грудь стоявшей перед ним женщины. В этом случае беспорочным зачатием даже не пахнет – дух сладострастия витал вокруг ее фигуры разрушающим смерчем. Всего лишь на одно мгновение Эде де Сюлли испытал любовное желание. Он крепко зажмурился, чтобы отделаться от наваждения. Его приятель Доминик в подобных случаях терзал собственное тело раскаленным железом. Епископ нащупал пальцами золотой крест и с силой сжал его в ладони. Острые камни врезались в ладонь, принося спасительное физическое страдание.

– Вы говорите, он художник? – спросил епископ, взглянув на ладонь.

На подушечках пальцев выступило несколько капелек крови.

– Да, его зовут Марсель, – так же взволнованно произнесла женщина, прижав руки к груди.

– Только у меня о нем совершенно другое представление. Мне так кажется... он знается с дьяволом, – спокойно объявил Эде де Сюлли, не сводя с женщины печальных ангельских глаз.

– Этого не может быть, – в ужасе вскрикнула женщина, – мой муж – честнейший христианин. Он очень богобоязненный человек, за свою жизнь он не пропустил ни одной воскресной службы.

Епископ скучно улыбнулся.

– Дитя мое, – произнес он тихим проникновенным голосом, – все очень просто. Ты любишь его и не можешь воспринимать иначе. А ведь бес имеет многие обличья. И это всего лишь одна из форм его проявления.

– Я не верю в то, что вы говорите! – в страхе отшатнулась Луиза.

Эде де Сюлли нахмурился.

– Ах, вот оно как! Ты подвергаешь сомнению слова епископа? – И уже мягче, как будто опасаясь оскорбить ее нечаянным словом, продолжал: – В его душе поселился дьявол, и ее нужно излечить. Тебе не стоит печалиться о нем, мы сами исцелим его. Ты очень красивая, молодая, ты непременно найдешь себе другого спутника жизни.

Луиза дерзко вскинула подбородок, и епископ невольно отшатнулся – видно, так смотрела Дева Мария, когда у нее отнимали сына.

– Ваше преподобие, а может, это в вашей душе поселился дьявол!.. – бесстрашно произнесла она.

– Женщина, остановись! – в страхе отшатнулся епископ.

– Может, это не мой Марсель слуга дьявола, а вы здесь все христопродавцы! – яростно воскликнула она.

Епископ сорвал с шеи крест и, подняв его высоко вверх, закричал:

– Изыди, сатана, изыди!

– Ты и есть самый настоящий дьявол, святой отец! – грозно наступала женщина.

Даже свечи в этот момент как будто запылали ярче. Вспыхнувшее пламя осветило разгневанное лицо женщины, а над ее головой словно бы застыл нимб.

Епископ невольно перекрестился, освобождаясь от видения.

– Изыди, дьявол! Изыди!

Луиза и не думала останавливаться, она продолжала наступать, пока не загнала Эде де Сюлли в угол. Вжавшись в стену, он чувствовал горячее и яростное дыхание женщины, но глаза его предательски смотрели через распахнутый ворот прямо на высокую девичью грудь. Самое скверное было в том, что у основания шеи он заметил небольшую бледно-коричневую родинку, точно такую же, какая была у графини де Левек. Помнится, он любил целовать эту божью отметинку. Но все это было в другой жизни.

Сейчас ему хотелось сделать то же самое. Вот оно, искушение дьявола! Епископу едва хватало сил, чтобы не поддаться соблазну.

Впервые графиня де Левек отдалась ему – тогда еще почти девочкой – на отцовской конюшне, прямо на полу, под удивленными взорами лошадей. Отдалась страстно, самозабвенно, искусав при этом до крови собственные губы. И Эде де Сюлли чувствовал, что эта вот простолюдинка, так яростно наступающая на него, тоже способна на жаркие поцелуи. Если он сейчас вопьется губами в знакомую родинку... Епископ даже представил, как она обмякнет под его руками тряпичной куклой.

– Это ты дьявол! Ты!

– Себастьян! – закричал в голос Эде де Сюлли. – Забери от меня эту одержимую!

Дверь широко распахнулась, и верный Себастьян, ухватив Луизу за плечи, оттащил ее от перепуганного епископа.

– Что с ней делать, ваше преподобие? – спросил он уже от дверей.

Луиза остервенело вырывалась, но сильные руки монаха, как клешни морского краба, крепко держали ее за плечи.

– Тебе приходилось видеть дьявола? – неожиданно спросил епископ.

– Не доводилось, ваше преподобие, – после некоторого раздумья сделал признание монах.

– Тогда посмотри на эту женщину, – ткнул епископ перстом в Луизу. – Дьявол способен принимать и такое обличье. Она хотела искусить меня, вогнать в плотский грех. Ее место там, где находится другой дьявол, ее муж. Ты понял меня, брат Себастьян? – негромко, но настойчиво спросил епископ.

– Да, ваше преподобие, – отозвался монах, слегка наклонив голову.

* * *

Не дождавшись невестки, дед Филипп разложил карты. Раскладывать пасьянс было его любимым делом. Он гадал на все события и на все случаи жизни, и не было такого, чтобы карты слукавили хотя бы однажды. Свой карточный талант дед тщательно скрывал ото всех, подозревая, что он ниспослан ему самим Люцифером. Только одному ему по силам заглянуть в завтрашний день и с обнажающей прямотой поведать о человеческом конце.

В этот раз дед Филипп гадал на младших Арканах. Он прибегал к ним всегда, когда хотел узнать судьбу конкретного человека. Перемешав карты, старик сложил их аккуратной стопкой и вытащил четыре карты, крестообразно разложив их перед собой. Первой картой считалась та, что находится слева; второй та, что расположена справа. Верхняя будет третья, а вот самая нижняя – четвертая. Важно не перепутать их между собой. От этого зависит весь исход гадания.

Закрыв глаза и прочитав короткую молитву, старик аккуратно перевернул первую карту. Выпал «отшельник» – одна из нелюбимых карт старика. Она означала, что человек, на которого он гадает, не боится превратностей судьбы, но вместе с тем ему следовало бы проявлять осторожность.

Следующая карта называлась «колесо судьбы». Выходит, что этот человек баловень судьбы. Возможно, так оно и было в действительности. Марселю всегда, где бы он ни находился, сопутствовала удача. Даже заказ папы римского следовало воспринимать как высшее благо.

Третья карта называлась «воздержанность». Она указывала на то, что Марсель был самодостаточной личностью. И это правда! Конечно же, он всегда добивался того, чего хотел.

Четвертую карту старик открывал с особым волнением, почти с опаской. Задержал взгляд на распятии. В этот раз лик Христа показался ему особенно скорбящим, и, набравшись должной решимости, он медленно перевернул карту. На истертой поверхности была изображена «богадельня». В точности такая же, что возвышалась неподалеку от Нотр-Дам. Одна из самых безобидных карт, она даже указывала на материальные блага. Вот только в комбинации разложенных карт она не сулила ничего хорошего и знаменовала грядущие трагические потрясения.

Худшего расклада невозможно было даже представить.

Старик замер, опасаясь пошевелиться. Он молча смежил веки, надеясь, что все это ему привиделось. Вот сейчас он откроет глаза и увидит вместо «богадельни» какую-нибудь другую карту. Но нет, все четыре масти были разложены на столе роковым веером и буквально вопили о неизбежной трагедии.

Существовал способ избавиться от неминуемого потрясения... Но для этого следовало сжечь карты, что означало бросить вызов мистическим силам и, значит, накликать беду на собственную голову. Старый Экзиль лишь усмехнулся. Он прожил немало лет и к грядущему небытию относился без надлежащего трепета, точно к стоптанной обуви, отжившей свой век.

Собрав карты в кучу, он швырнул их в полыхающую печь. Поначалу плотная бумага не желала гореть. Засаленные уголки всего лишь слабо тлели, испуская ядовитый темно-серый дым, вместе с которым в трубу уходила и колдовская сила. А потом карты вспыхнули все разом, стрельнув вверх бледно-голубоватым пламенем.

А когда бумага вся прогорела, старик зло пошуровал в печи кочергой. Остался один лишь тлен да злые угольки, сверкавшие красным цветом.

Старик не сразу сообразил, что это была карта. Перепачканная, с обугленными краями, она лежала рубашкой вверх. Это была судьба! И прочитать ее дано не каждому. Осторожно, будто опасаясь обжечься, он перевернул ее и тут же скривился, – на него, хитро смеясь, с прищуром взирал «дьявол».

* * *

Еще с утра глашатаи разбежались по Парижу и, заглядывая в каждый двор, извещали о предстоящем суде инквизиции. В обед, ближе к назначенному времени, перед Нотр-Дам стал собираться праздный люд. Монахи свозили на площадь дрова и укладывали их в аккуратные поленницы. Плотники на самой вершине строения соорудили помост, на котором укрепили два огромных креста. А когда приготовления были завершены, стража вывела на площадь двух человек – мужчину и женщину.

– Дорогу! Дорогу! – выкрикивал стражник, шедший немного впереди, и для пущей убедительности размахивал по сторонам копьем, отвоевывая у толпы пространство для процессии.

В женщине не сразу можно было узнать хохотунью Луизу. Страшно осунувшаяся и почерневшая, она напоминала мумию. Плох был и Марсель. Его черная шевелюра выцвела едва ли не добела, а просторная рубаха висела на нем лоскутами, и через прорехи проглядывало худое тело.

Собравшийся люд напряженно загудел. У помоста Марсель приостановился, но стражник, шедший позади, подтолкнул его в спину копьем.

Место для епископа было сколочено сбоку. Опасаясь солнечного жара, он распорядился сделать длинный козырек и теперь прятал глаза от любопытных взоров. В высокой митре и в фиолетовой сутане Эде де Сюлли выглядел торжественным, как во время воскресной проповеди. Толпа в ожидании смотрела на него, полагая, что он коротким словом начнет суд.

Ожидания не оправдались. Подняв руку, епископ велел палачам начинать. Первым к кресту поднялся Марсель. Неторопливо и с большим знанием дела палачи сначала привязали к перекладине его руки, а после закрепили голени. Марсель, на мгновение потеряв сознание, повис на кресте, как если бы хотел отдохнуть перед дальней дорогой.

Следующей была Луиза. Палач, плотный мужчина в красной рубахе навыпуск, уверенно подошел к женщине и взял ее за руку. Луиза неожиданно отстранилась.

– Я хотела бы попрощаться со своим мужем. – Ее голос услышали даже в последних рядах.

Палач вопросительно посмотрел на ложу, где расположился епископ с остальными священниками. Прежде такого не случалось. Казалось, обескураженным выглядел даже епископ. Обреченные на смерть чаще всего бывали полностью сломлены. В их глазах читалось одно – привязывай да поджигай! А тут просьба! Эде де Сюлли удивленно повел бровями. Надо же, какие женщины иногда встречаются среди простолюдинок. С таким характером следовало бы родиться маркизой и принимать от восторженных рыцарей признания в любви.

Епископ лишь слегка согласно наклонил голову, и палач, отстранившись, предоставил Луизе свободу действий. Женщина подошла к Марселю, погладила по худой щеке и оставила на его губах целомудренный поцелуй. И почти с вызовом обратилась к палачу:

– Я готова!

– Крепись, дочь моя, – сдержанно посочувствовал палач. И, нагнувшись к ее уху, проговорил: – Я могу убить тебя сразу, ты только скажи мне. Полыхать живой в огне будет пострашнее.

– Я желаю разделить всю боль с моим мужем, – твердо отвечала женщина.

– Прости тебя Господь, – быстро спустился с помоста палач.

Неожиданно от толпы отделился высокий монах с золотым крестом на груди.

– Отец Артур, – пробежал зловещий шепот по толпе.

Этот человек был известен всему Парижу. Именно он зачитывал решения суда инквизиции. Голос у него был тихим, а вида он был неприметного и очень смиренного. Но знающие люди рассказывали, что таким же заупокойным, смиренным тоном он приказывал палачам усилить пытки.

– По решению суда французской инквизиции и во славу Господа нашего Иисуса Христа еретики Марсель Экзиль и Луиза Экзиль приговариваются к сожжению на костре, – коротко объявил монах.

Все роли вокруг поленницы были строго распределены. В первых рядах стояли люди, наиболее отличившиеся перед церковью. Им полагалось свозить на место казни дрова. А за ними держались горожане уже не столь именитые, в обязанность которых вменялось подкладывать в огонь хворост. Третий ряд занимали еще менее заслуженные граждане – они могли подавать лишь хворост и щепы тем, что находились впереди них. В четвертом и пятом ряду выстроились те, кто своим усердием был замечен священной инквизицией и кто своими делами по выявлению еретиков способен был продвинуться в первые ряды.

С заметной завистью они взирали на тех, что стояли в непосредственной близости от сложенной поленницы и обладали наивысшим правом лично поджигать еретиков. А лучшие, с заметным высокомерием в глазах, ревниво следили за тем, чтобы ни одна из щеп, брошенных в костер, не прошла мимо их рук.

Четыре человека уже стояли с полыхающими факелами в руках и ждали соизволения брата Артура. Поджигать полагалось с четырех сторон, тем самым как бы обозначив крест, чтобы у дьявольской силы не было ни малейшего шанса выбраться из огненного круга. Люди, держащие факелы, были в особой чести у инквизиции. Епископ Франции каждого из них знал лично, а по воскресеньям допускал к своей руке, благословляя. Первые двое из них, Жан и Жак, работали в мясной лавке и прославились тем, что распознали ересь в проповедях бродячих монахов. Двое других проживали рядом с церковью Сен-Жермен-де-Пре. Один держал цветочную лавку, а другой просил милостыню у ограды церкви. Но оба ревностно стояли на страже религиозных догм и нашептывали святой инквизиции на всякого неблагонадежного.

На счету у славной четверки было не менее двух десятков еретиков. Церковь с доносчиками расплачивалась щедро, из имущества казненных, каждый из них мог считать себя состоятельным человеком.

А бродягу Клода, собиравшего милостыню у церкви, можно было назвать королем нищих. Когда он протягивал руку за очередным подаянием, то на его запястье сверкал широкий золотой браслет с изумрудами, а грязную шею украшал крест, усыпанный крупными бриллиантами. Нищий любил говорить о том, что крест ему пожаловал сам епископ за выдающиеся заслуги перед церковью, но парижане знали, что действительность выглядела куда более неприглядно. Три месяца назад был предан костру ростовщик Матвей, у которого в должниках числилась едва ли не половина Парижа, а Клод, проходивший по этому делу свидетелем, выпросил у епископа в качестве вознаграждения золотой крест.

Клод не был беден и вполне мог вести образ жизни преуспевающего горожанина. Многие ремесленники в сравнении с ним и вовсе выглядели неимущими, но попрошайничество, сделавшееся смыслом его существования, не позволяло мыслить как-то иначе.

Брат Артур посмотрел на епископа. Тому следовало давно бы подать знак, но он отчего-то медлил.

Неожиданно Марсель что-то произнес. Брат Артур невольно воззрился на распятых еретиков.

– Еретики хотят покаяться в своих прегрешениях перед Господом Богом, – обратился он к застывшей толпе. – Мы слушаем тебя, – в голосе монаха послышалась терпимость.

– Я никогда не видел Париж с такой высоты, – хрипло сказал художник. – Он очень красив. Жаль, что мне не придется нарисовать увиденное... Ты слышишь меня, дед?!

Епископ слегка наклонил голову, давая разрешение на казнь, и брат Артур, прерывая предсмертную исповедь еретика, распорядился:

– Поджигайте!

Почти одновременно четверо мужчин сунули факелы в сухую солому, которая, яростно затрещав, принялась выбрасывать в небо языки пламени. Огонь, распаляясь, свирепствовал все более. Сначала он обжег лицо Марселя, заставив его взвыть от боли, а потом сорвал с Луизы платье, безжалостно и бесстыдно обнажив ее истерзанное тело. А потом, видно устыдившись собственного бесчестия, укутал ее красивую фигуру густыми клубами желтого дыма, спрятав ее от злорадных взглядов.

Уже через полчаса все было кончено. На обгорелых крестах, стянутых стальной проволокой, остались висеть два обугленных дымящихся трупа.

* * *

Старый Экзиль подъехал к кострищу далеко за полночь. В этот час собор Нотр-Дам казался особенно угрюмым. В окнах на втором этаже горели свечи, и красные блики, пробиваясь через матовые стекла, падали смутными отсветами на оскалившиеся морды застывших каменных химер. Сейчас они выглядели живыми и с высоты многометрового величия посматривали на снующих внизу людей как на никчемных насекомых.

Стражи у кострища уже не было. Парни ушли два часа назад, чтобы пропить заработанные деньжата в ближайшей таверне. Не опасаясь быть узнанным, старик поднялся на пепелище, скорбя, склонился над внуком и принялся раскручивать на обугленных запястьях проволоку. Потом снял мертвеца с перекладины и, почти невесомого, бережно отнес в телегу.

Следующей была Луиза.

На правой ее кисти он разглядел серебряный браслет с несколькими гранатами. Странно, что никто из стражи не позарился на столь красивую вещь. Правда, вот камушки растрескались от жара, да металл заметно оплавился.

Скорее всего, видели, но не забрали из суеверия.

Бережно, как если бы Луиза была всего лишь ранена, старик поднял ее и уложил рядом с мужем. Пусть и после кончины они будут неразлучны. И, взяв лошадь под уздцы, Экзиль поехал в сторону кладбища.

Могилу он вырыл загодя, сразу за оградой. Таких захоронений здесь было несколько – все без крестов. Еретики, одним словом. Дно могилы он укрыл пышным лапником, а сверху постелил мягкую материю, чтобы лежать в землице им было не жестко. Взяв под руки Марселя, осторожно уложил его в яму. Подумав, снял с себя рубаху и бережно укрыл ею внука, так-то оно поуютнее покоиться будет, – и, прочитав молитву, стал засыпать его землей.

Могила для Луизы удалась. Она получилась глубокой, с гладко выровненными стенами. У внука не столь хороша. Оно и понятно, сначала ведь для невестки старался, а потом подустал малость, силы-то не беспредельные. Но ничего, внучок в обиде не останется, кроме еловых веточек еще и досок ему подложил.

Луиза была невесомой. При жизни она такой не казалась. Старик бережно уложил обугленные останки на грубый холст, постоял немного, прочитал молитву и, поплевав на ладони, принялся засыпать могилу темно-коричневым суглинком.

Откуда-то из темноты вышла бродячая псина. Сверкнула на старика зелеными глазами и, глухо прорычав, затрусила в глубину кладбища.

Старик Экзиль достал заготовленный мешочек и сыпанул в него по горстке землицы из каждой могилы. И, закатив глаза, сделал нехитрый наговор. А потом, подхватив лопату, устало пошел к заждавшейся лошадке.

* * *

Двери собора Нотр-Дам, несмотря на поздний час, были открыты. Оно и понятно, разговор с Богом может быть безотлагательным, – чего же тогда выстаивать перед закрытыми вратами!

По обе стороны от входа полыхали факелы, бросая рваные густые тени на брусчатку. Монах перекрестился на распятие и, натянув клобук на самый нос, вошел в храм.

– Это ты, брат Филипп? – послышался голос настоятеля из глубины храма.

– Да, отец Поль, – отвечал вошедший, – пришел помолиться. Не спится мне.

– И меня сон не берет, – признался аббат. – Все на картины смотрю, – показал он взглядом на полотно, с которого, застыв в красках, смотрела Луиза. – За еретиков прошу перед Господом, как-никак – божьи дети. Епископ велел пока здесь картины повесить, у алтаря, пускай весь город посмотрит. Ну да ладно, молись себе, пойду я! – вздохнул настоятель и пошел в келью.

Оставшись в одиночестве, старый Экзиль убрал с лица клобук, снял полотно со стены. С минуту он созерцал красивые девичьи черты, потом отцепил от пояса небольшой мешочек с красками и на обратной стороне холста уверенно нарисовал грифона.

* * *

Иннокентий III разглядывал картины уже добрый час. Он то отходил на значительное расстояние, то вдруг подходил почти вплотную. Даже разок попытался притронуться ладонью к кипящим котлам, но, будто испугавшись огненного жара, немедленно отдернул руку.

Такое же сильное впечатление на него произвела и Мадонна с младенцем на руках. В ней сочетались одновременно величие и простота. Именно такой и должна быть родившая Христа.

– Я не ошибся, у этого художника действительно громадный талант, – наконец вымолвил Иннокентий III. – Он настолько огромен, что я бы подумал, будто он ниспослан ему самим дьяволом. Вы расплатились с ним сполна? – повернулся папа римский к епископу, стоящему в почтительном молчании.

– Да, ваше святейшество, – слегка наклонил голову Эде де Сюлли. – Не извольте беспокоиться.

– Эти картины достойны того, чтобы рыцари несли их во главе всего воинства. Завтра я их вручу полководцу, который поведет в Крестовый поход наше рыцарство.

И он слегка кивнул, давая понять, что аудиенция завершена.


В Париж Эде де Сюлли возвращался в прекрасном расположении духа. В который раз он сумел доказать свою преданность папе римскому и сделаться чем-то вроде посредника между французским королем и его святейшеством. Филипп II просил передать папе письмо, а на словах добавить, что он раскаивается в содеянных грехах и нижайше просит его благословения.

Во время аудиенции Эде де Сюлли ловил на себе завистливые взгляды священников, – никто из них не удостоился столь долгого общения с его преосвященством. Не исключено, что в следующий раз он прибудет в Рим уже в качестве кардинала. Неожиданно Эде де Сюлли сделалось нехорошо.

– Скажи, чтобы остановили карету, – обратился епископ к прислужнику. – Я хочу пройтись пешком.

Монах дернул за веревку, и снаружи заливисто зазвучал колокольчик, давая команду остановиться. Поддерживаемый монахами, епископ вышел из кареты. Ему стало совсем худо.


...За тысячу миль от остановившейся кареты старый Экзиль творил свою ворожбу. Вылепив восковую фигурку, он нарядил ее в одежду епископа. Посадив ее на стол, он достал из мешка землицы, собранной с могилы внука и невестки, и стал сыпать ее на голову куклы, приговаривая:

– Пусть беда войдет в тебя через глаза, пройдет через голову и поразит твое сердце. Дьявольские силы, помогите мне в этом!..


Эде де Сюлли приостановился. Силы совсем покинули его.

– Я хочу присесть, – попросил епископ.

– Ваше преподобие, мы сейчас принесем стул, – произнес один из монахов.

– Не надо... брат Артур, – отвечал епископ, – думаю, мне это будет ни к чему. Поддержите меня...

– Ваше преподобие, – негромко произнес брат Артур. – Вы испачкаете сутану.

Эде де Сюлли вдруг осознал, что сделался необычайно старым, а вместе с прожитыми годами приходит мудрость.

Улыбнувшись, епископ произнес:

– Если бы ты знал, какая это мелочь.

Поддерживаемый монахами, он опустился на траву прямо посредине поля, и высокие ромашки спрятали Эде де Сюлли с головой...


Старый колдун взял щепотку землицы и просыпал ее на стол, после чего осторожно уложил на нее восковую фигуру, бережно сложив на животе руки...

– Не усидеть мне, – сообщил епископ обступившим его монахам. – Положите меня на землю.

Монахи поддержали священника за плечи и аккуратно уложили его на душистую траву.

– Что же это со мной такое? – удивленно проговорил епископ, совсем ослабев.

Эде де Сюлли подумал о том, что не ложился на траву с раннего детства. И почти забытые ощущения вдруг вернулись к нему сейчас, когда он уже стоял у последней черты. А с земли даже самый малый предмет выглядит величественно. Жаль, что у него не было случая убедиться в этом раньше. Глядишь, и понимал бы чернь, что большую часть жизни простаивает с задранной головой. Неожиданно вспомнился брат Доминик, – не отличавшийся высокой статью, сейчас он представлялся епископу почти гигантом. Доминик говорил о том, что хотел бы создать свой орден. Орден праведников. Пусть ему благоволит удача.

А на небосводе, меняясь и принимая формы сказочных зверей и птиц, проплывали кучевые облака.

«Уж не дьявол ли отправляет свои послания!» – поежился от ужаса умирающий епископ.


Осторожно сыпанув земли из мешочка на восковую фигурку, старый колдун ткнул шилом прямо в грудь кукле и зло прошипел:

– Умри!


Епископ Эде де Сюлли дернулся и расслабленно вытянулся во весь рост...


Старик Экзиль взял мешочек с землей и аккуратно завязал его. Землицы оставалось ровно половина.

Глава 6

Надеюсь, меня не подозревают?

Судя по апартаментам мсье Дюбаи, напрашивался вывод, что покойник любил жить шикарно. Интерьеру и богатой обстановке его жилища мог бы позавидовать даже Людовик ХIV. Но больше всего поражали картины, которых здесь было не менее сотни, и если не знать того, что находишься в доме эксперта, то запросто можно было предположить, что перешагнул порог какого-то крупного европейского музея. Все картины были выполнены мастерски, в разных стилях, за каждой из них, безусловно, чувствовалась серьезная художественная школа. Одна комната, если судить по краске, забрызгавшей пол, представляла собой мастерскую. Все это выглядело очень странно. Судя по тому, что знал о Дюбаи Савелий, эксперт слыл собирателем и ценителем шедевров, но совсем не умел рисовать. Подобный факт можно было объяснить только старческой болезнью, сродни той, когда старики, ощутив приближение конца, начинают круто менять свою размеренную и устоявшуюся жизнь. Люди, никогда не рисовавшие, берутся за кисть; лишенные слуха пытаются сочинять музыку, а те, что всю жизнь избегали женщин, начинают волочиться за красотками, которые запросто годились бы им во внучки.

Но интуиция подсказывала Савелию, что здесь было другое. Возможно, разгадка находится где-то рядом, стоило только подумать, где. Взяв свечу, он подходил к каждой из картин и внимательно подолгу всматривался в сюжеты. Бесспорно, каждому холсту не менее трех сотен лет. Краски заметно растрескались, и в трещинах скопилась пыль времен. У одной из картин Савелий задержался, – его внимание привлекла Мадонна с младенцем. Лицо ее было выписано до мельчайших деталей, как если бы художник знал ее лично. Может быть, от этого оно выглядело необыкновенно притягательным. Простота эта гармонировала с исключительным мастерством художника. Интересно, кто же запечатлел такую красоту?

Савелий наклонился, пытаясь рассмотреть подпись, но она была неразборчивой.

Неожиданно он услышал за дверью шорох. Не такой, какой бывает, когда человек безбоязненно приходит к себе домой, а такой, когда он пытается тайком проникнуть в чужое помещение. Вот неизвестный вставил ключ в замочную скважину. Малость пошуровал им в замке. И вновь тишина. Видно, незнакомец прислушался и, убедившись в безопасности, принялся более уверенно действовать дальше.

Осмотревшись, Савелий заметил в углу складную ширму и, мгновенно спрятавшись за ней, осторожно выглянул.

Замок поддался с легким щелчком. Дверь слегка приоткрылась, и в проеме появился человек в темном костюме. В руках он сжимал пистолет. Стараясь не шуршать, Савелий вытащил из кармана «браунинг» и продолжал наблюдать за гостем. Осмотревшись и, видимо, удостоверившись в собственной безопасности, вошедший сунул в карман сюртука пистолет и вытащил свечу. Установив ее на столе, незнакомец чиркнул спичкой. Яркое пламя осветило нежданного визитера, и Савелию почудилось в его облике что-то знакомое. А вот усы незнакомца были явно наклеены.

Он уверенно прошел в глубину комнаты, как человек, бывавший здесь не однажды. Заглянул в шкаф, нервно порылся в вещах, потом открыл тумбочку. Разочарованно захлопнул ее. Отодвинул диван, заглянул под него. Равнодушным взглядом скользнул по развешанным на стене картинам и остановился напротив Мадонны, которую Савелий разглядывал всего лишь минуту назад. На некоторое время домушник попал под обаяние полотна, не в силах оторвать восторженных глаз от него. А потом уверенно снял холст со стены и, завернув в заготовленную тряпицу, направился к выходу.

Дверь захлопнулась.

Савелий усмехнулся. Нежданный гость так торопился, что забыл даже задуть свечу. Впрочем, какая теперь разница! Что же он такое искал?

Савелий подошел к шкафу, потянул на себя дверцу. Откуда-то сверху повалились вещи, грузно упал на пол куль тряпья. Порывшись в нем, Савелий не обнаружил ничего, что было бы достойно внимания. Но интуиция подсказывала ему, что тайна находится где-то поблизости. На полках то же самое – вещи, пропахшие нафталином, пара вязаных перчаток, несколько носовых платков да мятые брюки, небрежно свернутые в ком. Пожалуй, и все.

Савелий Родионов выдвинул ящик комода. Ничего! Если, конечно, не считать нескольких нелепых безделиц. Одна из них изображала располневшего Будду. По поверьям, такая статуэтка должна приносить богатство и удачу. Судя по тому, что произошло с Дюбаи, ему так и не удалось достичь благосостояния, да и удача от него отвернулась.

Случается и такое. Статуэтка была небольшой, но довольно увесистой. Савелий слегка встряхнул ее. Что-то его привлекло в ней. Ладно, разберемся позже. Он сунул безделушку в сумочку, где хранил отмычки, и задвинул ящик комода.

Родионов прильнул к окну и увидел, как незваный визитер перешел на противоположную сторону улицы. Не теряя ни секунды, Савелий выскочил за дверь и устремился следом.

Молодой человек уверенно расположился в остановившейся пролетке и распорядился:

– Трогай, голубчик!

Савелий вскочил в проезжавший следом экипаж и крикнул кучеру:

– Езжай за той пролеткой! Плачу вдвое!

– Как скажете, мсье, – обрадованно взмахнул вожжами кучерявый малый. – Эх, люблю я этих русских. Им денег девать некуда!

Проехали через центр. Миновали площадь Согласия и выехали в Латинский квартал. Здесь ночной визитер решил отпустить экипаж. Расплатившись, он сунул картину под мышку и уверенно пошел по улице.

– Держи! – сунул Савелий пятьдесят франков – сумму, в несколько раз превышающую обычный тариф, и, стараясь держаться в отдалении, последовал за похитителем картины.

Кучер, на минуту ошалев от нежданного богатства, только непонимающе хлопал ресницами, а когда наконец пришел в чувство, заорал на весь квартал:

– Мсье, если вы надумаете еще раз прокатиться, так обращайтесь только ко мне. Обычно я стою подле Гранд-опера!

Не оглядываясь и стараясь держаться в тени, Савелий следил за удаляющейся фигурой. В одном месте тот приостановился. Вдруг от стены одного из домов отделился темный силуэт и направился следом за усатым незнакомцем.

Это могла быть всего лишь случайность, но выходить из укрытия Савелий не торопился. Вот мужчина перешел на противоположную сторону, и следом за ним, практически ступая шаг в шаг, устремился джентльмен с тростью. На мгновение он обернулся, видно, чувствуя недобрый и заинтересованный взгляд. В этот же миг обернулся и похититель.

Савелий обомлел. Он узнал этого человека, тот был доверенным лицом графа д'Артуа. Именно его Савелий видел несколько дней назад в разных концах города. Если раньше эти встречи можно было бы назвать случайностью, то в эту минуту развеялись все сомнения. Человек этот помогал графу добывать редкие полотна, договаривался с владельцами картин, оформлял документы...

Вот он, мельком оглянувшись, юркнул в подъезд. Савелий успел заметить, как человек с тростью мгновенно отвернулся. А потом, взглянув на номер дома, направился прочь, победно размахивая тросточкой.

Савелий не торопился, подождал, пока джентльмен с тростью скроется за углом, после чего направился в сторону подъезда. Где-то на верхних этажах громко хлопнула входная дверь, а внизу ворчливо и злобно затявкала какая-то шавка.

Может, оно и к лучшему. Савелий заметил, как в одном из угловых окон на последнем этаже вспыхнул свет, а еще через секунду в проеме окна появился отчетливый силуэт, в котором он без труда узнал слугу графа. Свет в окне тут же погас. Савелий достаточно долго вглядывался в окно, но домушник не обнаруживал себя. Странно, куда же он мог деться? Савелий стал осторожно подниматься по ступеням. Лестница была винтовой, узкой и к тому же плохо освещенной. В длинных коленчатых коридорах с трудом могли разминуться два человека. На одном из этажей он услышал громкий смех – ночная жизнь Парижа продолжалась. Где-то в дальнем конце коридора громко хлопнула дверь, и чей-то громкий голос возликовал:

– Иди ко мне, моя милашка!

Послышалось негромкое хихиканье, затем раздался протестующий негромкий возглас, который тут же был заглушен, надо думать, продолжительным сочным поцелуем.

Поднявшись на последний этаж, Савелий осмотрелся: у него не исчезало ощущение того, что за ним кто-то наблюдает. Осмотревшись, он не обнаружил ничего подозрительного, вот только одна из дверей была слегка приоткрыта. Возможно, это всего лишь случайность. Савелий прошел дальше по коридору, остановился напротив той комнаты, в окне которой он видел силуэт незнакомца. Посмотрев по сторонам, вытащил отмычку. Дверь открылась легко, безо всякого усилия, стоило лишь поторкаться в ней отмычкой. Достав «браунинг», он прошел в квартиру. В комнате царил полумрак, в котором слабо проступали очертания мебели. Никто не кидался на него с отчаянным воплем, пытаясь сбить с ног, не было желающих наставить в висок ствол пистолета. Совершенно ничего настораживающего.

Родионов вышел на середину комнаты. Достав зажигалку, чиркнул кремнем. Пламя осветило стены, потолок, мерцающими бликами оно заглянуло даже в дальние углы комнаты.

Что это?

Савелий мгновенно напрягся. Нет, не показалось. Из-за кресла выглядывала ступня. Родионов подошел поближе и увидел усатого мужчину, неловко лежащего на боку. Одна нога вытянута во всю длину, а другая, согнутая в колене, едва не упирается в подбородок. Руки разбросаны в стороны, лицо уткнулось в пол. Из виска сочилась кровь, уже образовав вокруг головы заметную лужу. Мужчина будто бы изготовился к бегу, но вот такая неожиданная неприятность, как смерть, заставила его отказаться от задуманного. Доверенный графа приказал долго жить.

Внизу громко хлопнула дверь, Савелий подошел к окну, слегка отодвинул занавеску и увидел удаляющегося по улице человека. В руках тот держал какой-то предмет, напоминающий свернутую картину. Он шел быстро, опасливо озираясь по сторонам. Стремительно свернул за угол и исчез.

Внутри у Савелия похолодело. Не хватало только, чтобы сейчас нагрянула полиция. Осторожно ступая, он подошел к двери. Прислушался. В коридоре было пустынно, если не считать модной мелодии шансона, раздававшейся откуда-то с нижних этажей. Но это не страшно. Приоткрыв дверь, он быстро выскользнул в коридор и походкой праздного гуляки направился к лестнице. Уже взявшись за перила, Родионов услышал, как за спиной, в дальнем конце коридора, осторожно распахнулась дверь. Савелий почувствовал на себе чей-то очень внимательный, изучающий взгляд. Он приостановился. Очень хотелось повернуться, но, преодолев искушение, Савелий стал беззаботно спускаться по лестнице, насвистывая какую-то праздную мелодию. Уже спустившись на один пролет, он услышал, как дверь так же осторожно закрылась.

Тут же громко хлопнула входная дверь, и тотчас по металлическим ступеням раздалась бойкая дробь тяжелых каблуков. Савелий посмотрел вниз и увидел, как четверо полицейских, с пистолетами в руках, быстро поднимаются по лестнице. В подобные случайности Родионов давно не верил. Отпрянув, он быстро пошел по коридору. Дернул на себя одну дверь – заперта. Другую – тоже закрыта! В третьей повезло. Распахнув ее, он увидел в крохотной комнате четырех ярко накрашенных девушек. Та, что сидела ближе всех, была немного постарше остальных, но все еще хороша собой. Савелий озадаченно осмотрелся – похоже, что он угодил прямиком в бордель. Латинский квартал был местом недорогим, здесь проживали студенты. Денег у них было немного, но даже при самом мрачном безденежье они всегда оставляли горсточку франков и на собственные удовольствия. Кроме того, входя в их положение, милые дамы могли обслужить иного студента со значительной скидкой.

Барышни в ожидании уставились на Савелия. С первого взгляда они угадали в нем человека состоятельного, забежавшего в захудалый бордель, чтобы заполнить душу, избалованную светскими излишествами, новыми ощущениями. Будет что потом рассказать своим приятелям в аристократических салонах.

В коридоре раздались решительные шаги.

Полиция!

Савелий слышал, как полицейские проделывали точно такой же путь, каким он шел всего несколько минут назад. Вот торкнулись в первую дверь – закрыто. Затем во вторую – из-за двери раздался сдержанный смешок. И вот сейчас должны войти в эту комнату.

Савелий решительно притянул к себе мадам и страстно поцеловал ее в губы. Дверь с шумом распахнулась. Савелий затылком почувствовал две пары заинтересованных глаз. В этот момент мадам в его объятиях заметно сомлела и, приоткрыв рот, попыталась достучаться до него языком. Савелий не имел привычки возражать женщинам. Он слегка разжал зубы и тут же почувствовал, как острый язычок, глубоко проникнув вовнутрь, обласкал его небо. Савелий ответил ей такой же страстью и ощутил, как мадам в его руках куда-то поплыла, а потом растаяла, как плавленый воск. Еще минута подобной страсти – и ее придется лепить заново.

От дверей послышался одобрительный смешок. А потом молодой и задиристый голос произнес:

– Жаль, что мы на работе, а то бы с удовольствием присоединились к этому господину. – Сделав многозначительную паузу, голос добавил: – Да и девочки, похоже, не против.

Дверь с шумом захлопнулась, а затем послышались удаляющиеся шаги. Савелий, чуть отстранившись, прервал затяжной поцелуй и, улыбнувшись, сказал:

– Мадам, вы были необыкновенно хороши!

Женщина выглядела слегка обескураженной.

– И это все, на что вы способны? Я ждала от вас несколько большего. Прошу вас, не разочаровывайте меня, – в ее словах послышалась почти мольба.

Савелий уже распахнул дверь. Девушки смотрели на него с интересом, а одна из них, худощавая, с высокой соблазнительной грудью, слегка откинула на диване покрывало – верный признак того, что он ей приглянулся, и она совсем не прочь углубить знакомство.

– Я вас непременно навещу в следующий раз, – пообещал Савелий, слегка приподняв шляпу.

– Боже мой, какой клиент! Какой клиент! – удаляясь, услышал Савелий из-за прикрытой двери.

Быстро спустившись по лестнице, он остановил проезжавшую мимо пролетку и приказал:

– Давай, голубчик, гони на Елисейские поля, да побойчее. Плачу по тройному тарифу.

– Узнаю щедрого господина! – возликовал кучер. – А вы меня не помните? Я ведь тот самый кучер, что вас подвозил сюда.

Всмотревшись в лицо возничего, Савелий узнал его. – Помню, – глухо проговорил Савелий. Памятливость кучера ему не понравилась. – Да и я тебя, милок, узнал, больно ты на разбойника смахиваешь. Так что советую не баловать.

Кучер в ответ неприятно расхохотался.

* * *

– С той квартирки-то вы съехали, и мне пришлось немало потрудиться, чтобы отыскать вас. Кстати, я вас не потревожил? – вежливо спросил комиссар, перешагивая через порог.

– Ну что вы! – попытался сохранить Савелий доброжелательность. – Я всегда рад гостям. Особенно таким почетным, как вы.

– Я несказанно тронут вашим гостеприимством, – заулыбался толстяк. – Просто я подумал, что сейчас утро, может быть, у вас имеются какие-то дела, а я тут, понимаете ли, со своими ранними визитами.

– Как же, как же, – жизнерадостно протянул Савелий. – Я просто не могу нарадоваться вашему визиту. Прошу в дом, господин комиссар.

– А вы хулиган, господин Родионов, – улыбнувшись, проговорил Лазар.

– С чего вы взяли? – очень искренне удивился Савелий, пропуская комиссара вперед.

– С чего?.. А с того, что я слышу в вашем голосе сарказм. Признайтесь, правда ведь? – сверлил комиссар Родионова изучающим взглядом.

– Ну, разве только самую малость, господин комиссар, – с улыбкой отозвался Савелий.

– Что вы мне все господин комиссар да господин комиссар. Как-то уж все официально получается... Зовите меня господин Лазар. Устраивает?

– Вполне. Присаживайтесь сюда, господин Лазар. Вам удобно? Вот и славно. И только, ради бога, не пеняйте на убогость обстановки!

Осмотрев долгим взглядом комнату, Жан Лазар лишь иронично похмыкал:

– Однако вы, господин Родионов, явно скромничаете. У вас прекрасный дом. – И с некоторой заинтересованностью спросил: – Он, наверное, стоит очень больших денег?

– Ну что вы, господин Лазар, совсем немного. Для этого мне нужно было ограбить всего лишь пару банков.

– Ха-ха-ха, знаете, а я могу принять ваши слова за чистосердечное признание.

– Как вам будет угодно.

– Кстати, если мы затронули столь щекотливую тему, хочу спросить у вас, вы ничего не слышали об ограблении «Национального банка»? – Взгляд комиссара неожиданно застыл.

– То же, что и все, – равнодушно парировал Савелий. – Все-таки газеты я читаю.

– Ну-ну, конечно, – забарабанил комиссар пальцами о краешек стола. – А вы знаете о том, что через несколько дней после ограбления в этом банке был убит полотер, и мы напрямую связываем это убийство с произошедшим ограблением...

– Вот как? Любопытно.

– Он был одним из людей, допущенных в хранилище. Знаете, уборка и все такое... Разумеется, он знал о многих тайнах. Скорее всего, полотер был сообщником грабителя, и тот просто избавился от него, как от ненужного свидетеля.

– Надеюсь, вы не думаете, что этим грабителем и убийцей был я?

– Для этого у меня нет оснований, – неопределенно отвечал комиссар.

– Господин комиссар, они у вас и не появятся, – холодно произнес Савелий.

– Вижу, что вы на меня обиделись, а напрасно. Знаете ли, работа у нас такая. И ничего с этим не поделаешь. Ну, не будем о грустном... У вас такой престижный район, в нем живут одни аристократы. Знаете, кто ваш сосед?

– Понятия не имею, – слукавил Родионов.

– Бывший министр финансов.

– Вот как? Наверное, очень состоятельный человек.

– А кто живет через дом?

– Извините, но тоже не знаю.

– А там изволит проживать управляющий «Национальным банком».

– Ого! Тоже крупная фигура.

– Правда, это один из его пяти домов, но все же!

– А вы хорошо осведомлены, уважаемый господин Лазар.

Комиссар, сложив руки на груди, тяжко вздохнул:

– Работа у меня такая – все знать.

– Разумеется, – охотно согласился Родионов. – Вы что предпочитаете, господин Лазар? Вино, водку? А может быть, коньяк? – открыл Савелий буфет.

– Если можно, то сухого вина.

– Разумеется. – Савелий взял высокую глиняную бутылку. – Я плохо разбираюсь в вине. Национальный напиток у нас водка, но меня уверяли, что это вино отменного качества, – разлил Савелий вино в высокие хрустальные бокалы.

Взяв бокал за тонкую ножку, комиссар вдохнул аромат вина и одобрительно закатил глаза. Потом, отпив маленький глоток, прополоскал им рот и с восхищением проглотил.

– Вас не обманули, такое вино, наверное, стоит целое состояние.

Тонкие губы Савелия растянулись в доброжелательной улыбке:

– Разве я могу что-то жалеть для такого важного гостя?

Лазар отмахнулся:

– Ну, право, вы мне льстите!

– Не без того, – признался Савелий.

– У-у, какое у вас замечательное вино, – хлопнул себя по лбу комиссар и произнес: – Да, для чего я сюда пришел-то? Вот память, знаете ли. Да, вспомнил... Вы были вчера в Латинском квартале?

Взгляд у комиссара Лазара оставался холодным и откровенно изучающим. Так смотреть может только хищник на жертву, до которой всего лишь единственный прыжок. Савелию стало слегка не по себе.

– С чего вы это взяли? – Он старался сохранять спокойствие.

Отпил из рюмки маленький глоток. Несколько капель, сорвавшись с хрустального ободка, упали на белую скатерть, мгновенно расплываясь, и комиссар смотрел теперь именно на эти багровые пятна.

– Хм... Дело в том, что вчера вечером там произошло убийство, и рядом с местом преступления видели человека, очень похожего на вас.

Савелий нахмурился:

– Ах, вот оно что! Забавно! Теперь любое убийство в Париже вы будете связывать с моим именем?

Комиссар сделал еще глоток и одобрительно закачал головой:

– Великолепное вино, господин Родионов. У вас просто отменный вкус.

– Вкус у меня самый обыкновенный, господин Лазар, – парировал Савелий, – просто я люблю все самое лучшее. Но вы не ответили на мой вопрос, господин комиссар.

– Ну, вот вы опять переходите на официальный тон, – поморщился Лазар. – А мы же с вами все-таки беседуем в неофициальной обстановке... Только вы зря на меня обижаетесь, я совершенно не хочу доставить вам огорчений. По-своему вы мне где-то симпатичны. А спрашиваю я вас вот по какой причине: если это действительно были вы, то могли стать случайным свидетелем преступления. В нашем деле это очень важно. Сейчас мы собираем информацию по крупицам, и любые сведения для нас были бы крайне полезны.

Комиссар по-прежнему играл роль простачка. Он мягко расплылся в кресле и выглядел на редкость добродушным человеком. Трудно было поверить, что он обладает огромной властью и влиянием. Комиссара выдавали глаза – умные, необыкновенно проницательные, они подмечали каждое движение Савелия. Похоже, комиссар всегда был в работе.

– Может, вам подлить вина, господин Лазар? – приподнял бутылку Савелий.

Комиссар сделал ладонью протестующий жест:

– Нет, благодарю.

Савелий развел руками:

– Ничего вам сообщить не могу, уважаемый господин Лазар. Меня просто не было в этом квартале... Ни вчера, ни позавчера, ни даже неделю назад. – Родионов едва заметно улыбнулся: – Я очень законопослушный человек, и если бы я увидел что-нибудь подозрительное, то непременно сообщил бы об этом.

Комиссар ответил не сразу:

– Не знаю, как воспринимать ваши слова, господин Родионов. Мне показалось, что в них опять проскальзывает какой-то скрытый сарказм, но очень хочется верить, что вы искренни в своих намерениях. – Лазар поднялся: – Не смею вас больше беспокоить.

– Ну что вы! – воскликнул Родионов, почувствовав облегчение. – А что там за убийство, господин Лазар?

Савелий вновь столкнулся с немигающим взглядом комиссара, и ему слегка сделалось не по себе. Так бойцовский бык смотрит на тореадора перед тем, как поднять его на рога. Вот сейчас господин комиссар отступит на несколько шагов и, примерившись, ударит его в живот.

Но нет, обошлось.

Взгляд господина Лазара неожиданно смягчился, и он ответил, источая добродушие:

– Этот человек занимался подделками картин. Видно, не угодил своему заказчику, вот его и устранили. Честь имею! – слегка кивнул комиссар и уверенно зашагал к порогу. – Да, – неожиданно повернулся он, взявшись за ручку двери. – Если вы все-таки что-нибудь вспомните, то дайте мне знать.

Савелий не ответил, лишь понимающе улыбнулся.

* * *

Фойе театра было переполнено, здесь царил ровный, размеренный гул, иной раз прерываемый сдерживаемым хохотом, – обсуждалась премьера.

Мамай выглядел виноватым.

– Упустили мы его, Савелий. Он сошел в Стамбуле.

– Как же вы недосмотрели? – горестно воскликнул Савелий.

– На берег сошло двенадцать пассажиров. Шестеро мужчин, четыре женщины, а с ними два ребенка. Ни один из мужчин не был похож на Чернопятова. Мы вошли на корабль и обшарили все: каюты, трюмы, подсобные помещения, но нигде его не обнаружили. А он, стервец, в бабу переоделся! Один из матросов потом вспомнил, что в тот раз на берег сошла высокая женщина.

– У этой женщины был с собой багаж?

– Как сказал нам тот же матрос, в руках она держала какой-то саквояж и сверток.

Савелий с досадой качнул головой. Картин было две. Не исключено, что именно в этом свертке находилось второе полотно. А если это действительно так, то стоимость содержимого сейфа может оказаться никчемной по сравнению со стоимостью шедевра. Не далее как месяц назад на аукционе в Лондоне картина Ван Дейка ушла почти за полмиллиона долларов. Вряд ли хозяин будет сидеть сложа руки. Наверняка он предпринял попытку отыскать пропавшие полотна. Как правило, такие люди состоятельны и влиятельны. И едва ли не половину своего богатства они тратят на приобретение шедевров, считая, что это очень хорошее вложение капиталов. Правда, зачастую подобные покупки бывают совершенно бездумными и делаются сгоряча.

Савелий не без улыбки вспомнил одного купца, своего старого хорошего знакомого, который потратил несколько миллионов рублей на приобретение полотен художников эпохи Возрождения. Но, как потом выяснилось после тщательных исследований экспертов, из четырех десятков закупленных картин только пять являлись подлинниками, а остальные – просто мастерскими подделками. Но что интересно, все полотна были приобретены на весьма солидных аукционах. Каждая картина имела соответствующий сертификат, где приводилась оценка ведущих экспертов, а также указывались места, где выставлялись полотна, – в этом списке были как солидные частные галереи, так и весьма престижные музеи.

А Чернопятов хитрец! И картину заполучил, и от компаньона решил избавиться. Нет, батенька, не выйдет, никуда вы от меня не спрячетесь, придется вам платить по счетам!

– Сделай все, чтобы отыскать этого человека. Он не должен уйти от нас.

– Постараюсь, хозя... – осекся Мамай, – Савелий.

– И займись этим не откладывая! – Родионов посмотрел на часы. – Скоро заканчивается антракт. Мне бы очень не хотелось опаздывать на второе отделение.

– Хорошо, Савелий.

– Если потребуются деньги, дашь мне об этом знать.

И, отыскав глазами Елизавету, стоящую около высокого зеркала, неторопливой походкой вельможи, пресыщенного светскими удовольствиями, Савелий направился к ней.

Если заняться изготовлением поддельных картин, то это может оказаться весьма прибыльным бизнесом, подумал Савелий. Важно привлечь на свою сторону экспертов и заинтересовать их материально, а конечный результат сможет окупить любые расходы. Можно нанять нескольких молодых, талантливых и не очень честолюбивых художников, которые будут работать под известных мастеров, а потом выдавать их творения за подлинники. Фальшивыми полотнами завалена вся Западная Европа. Их такое огромное количество, что даже не всегда возможно определить, где подлинники, а где подделка. Так что, если на рынке появится еще пара десятков картин Рембрандта, пяток картин Рафаэля и Микеланджело, никто не выразит по этому поводу протеста. А даже, наоборот, будут искренне рады открытию неизвестной работы мастера.

– Савелий Николаевич, – услышал Родионов рядом чей-то голос.

Обернувшись, он увидел человека, доброжелательно посматривающего на него. Располагающая внешность: черты лица тонкие, аккуратная рыжеватая бородка окаймляет острые скулы, усы – черные, аккуратно подстриженные; пальцы ухоженные, такие бывают только у великих пианистов или шулеров высочайшей пробы. Одет молодой человек безукоризненно и с большим вкусом, движения у него плавные, манеры аристократичные, – все выдавало в нем человека светского. Единственное, что Савелию не понравилось в его облике, – уши. Небольшие, плотно прижатые к черепу, они имели удлиненную форму, какая бывает разве что у хищников из породы кошачьих.

– Чем могу быть полезен?

До окончания антракта оставалось еще несколько минут, и Савелий с раздражением подумал о том, что из-за этого улыбчивого господина может опоздать на второе отделение «Лебединого озера» и не сумеет сполна насладиться выступлением несравненной Павловой.

– Давайте отойдем в сторонку, – любезно попросил молодой человек, не стирая с лица доброжелательной улыбки.

– Что ж, пойдемте, – не без колебаний согласился Родионов.

Неприятное впечатление усилилось.

– Вы не будете возражать, если я перейду сразу к делу безо всяких преамбул?

– Я слушаю вас, – сухо отвечал Родионов, сохраняя светский тон.

Внешность молодого человека показалась ему знакомой. Савелий задумался, пытаясь вспомнить, где он мог его видеть. Случайно это не тот самый господин, что несколько дней шел за ним по пятам? Во всяком случае, очень похож на того «топтуна».

– Дело в том, что нам известно, что это именно вы ограбили коммерческий банк. – Савелий похолодел. Предчувствия не обманули его. – Только будьте, пожалуйста, благоразумны, не возмущайтесь и не привлекайте к себе внимания. Здесь очень много народа, и нас могут не так понять... Успокоились? Тогда давайте продолжим. – Он посмотрел в сторону и, заметив в толпе какого-то своего знакомого, приветливо улыбнулся. – Место не самое подходящее для бесед, но что поделаешь, в другое время вас очень трудно встретить. Вы умеете прятаться. Так вот, нам прекрасно известно, что вас вызывали в полицию и вы от всего отказались. Но комиссар не верит вам. У полиции нет фактов, чтобы упрятать вас за решетку, но нам этих доказательств и не нужно. – Молодой человек слегка поморщился. – Мы же не полиция, – он мило улыбнулся. При этом его уши совсем ушли в череп. Он вновь поклонился, теперь уже какой-то пожилой паре, раскланявшейся с ним так же чинно. Похоже, в Гранд-опера он был своим человеком. – Так вот, я хочу сказать, что вместе с деньгами и камушками из сейфа была похищена весьма ценная картина, относящаяся к началу тринадцатого века. Человек, который уполномочил меня вести с вами переговоры, просил сказать, что камни, так и быть, он вам прощает. Считайте, что вы их заработали. В конце концов, каждый кормится так, как умеет, но вот картину вы должны вернуть. Она вам не принадлежит.

– Как к вам обращаться?

– Зовите меня Вольдемаром... Так меня называют многие.

– А если я вам скажу, любезный Вольдемар, что я не брал ни картин, ни камушков?

Хищник соорудил скептическое лицо:

– Не смешите меня, право! Ведь мы же с вами все-таки серьезные люди. Вы мне напоминаете ребенка, который съел все варенье и не желает в этом признаться, хотя его губы перепачканы.

На полицейскую ищейку Хищник не походил. Хотя как знать, в последнее время они научились разыгрывать такой театр, что не отличишь от настоящего действа.

Савелий решил пойти ва-банк:

– А если я вам скажу... Что я действительно вскрыл сейф, но вместо камней и картины взял оттуда всего лишь газетные вырезки.

Хищник задумался, – к такому повороту разговора он не был готов, хотя чувствовалось, что по достоинству оценил откровения Савелия.

– Маловероятно... Но даже если это так, следовательно, вы должны отыскать этого человека и забрать у него картину.

Прозвенел звонок, и публика неторопливо потянулась в зал. Мимо них прошли две пожилые дамы с веерами, – на Савелия дохнул крепкий аромат духов.

– А если я скажу нет?

Хищник улыбнулся:

– Вы же умный человек, вы все просчитаете... и согласитесь!

– И все же?

– Тогда я вынужден буду вас огорчить. Посмотрите на свою спутницу. – Савелий обернулся, Елизавета, улыбаясь, разговаривала с каким-то высоким блондином привлекательной наружности. – Поверьте мне, это очень опасный человек. Убийца! Пускай вас не вводят в заблуждение его ангельские глаза. Это обман! Подавляющее большинство убийц обладают именно такой располагающей внешностью. Убийство для него – просто профессия. Я надеюсь, вы не хотите, чтобы с вашей женой что-нибудь случилось?

Савелий похолодел:

– Если что-нибудь с ней случится...

– Тише, тише, – предостерег Хищник. – На нас обращают внимание. Может выйти скандал, ваше имя всплывет в прессе, а я думаю, вам этого очень не хочется. И знаете, мы не такие беззубые, как это могло вам показаться... – Внешне его новый знакомый выглядел очень доброжелательно. Со стороны их разговор напоминал беседу двух приятелей. Правда, один из них выглядел слегка напряженным, но с кем не бывает! – Мы даем вам месяц, чтобы вы вернули картину. Ни дня больше.

И, заложив руки за спину, неторопливой ровной походкой направился в партер. Савелия и теперь не оставило ощущение, что за ним наблюдают. Фойе опустело, если не считать двух-трех пар, запоздало направляющихся в ложи. Да вот еще билетерша, уныло сидящая у дверей.

– Что это был за мужчина, с которым ты только что разговаривала? – стараясь скрыть тревогу, спросил Савелий.

– Ты что, ревнуешь? – почти восторженно воскликнула Елизавета. – Я горжусь! На тебя это так не похоже.

– Нет, но...

– Скажи правду, ты меня ревнуешь! – счастливо улыбалась Лиза.

– Только самую малость, – попытался отшутиться Родионов. – Ну, так что он тебе говорил?

– Он оказался очень милым молодым человеком, делал мне комплименты и говорил, что я невероятно красива. И знаешь, он предлагал мне встретиться завтра.

Савелий Родионов слегка нахмурился:

– Что же ты ему ответила?

– Я сказала, что у меня есть человек, которого я очень люблю.

– Ты правильно поступила, моя девочка, – как можно беззаботнее улыбнулся Савелий.

Взяв под руку Елизавету, он повел ее в зал.

Глава 7

У вас под плащом пистолет?

То, что ощущения его не обманули, Савелий понял часа два назад, когда возвращался из театра. Извозчиком у него оказался старый знакомый – вихрастый парень. Молодец очень напоминал сельского юношу из какой-нибудь владимирской глубинки, и трудно было поверить, что ему довелось родиться среди виноградников Средиземноморья.

Едва экипаж отъехал от Гранд-опера, как за ними увязалась пролетка. Из-за густой темноты невозможно было разглядеть, кто находится в экипаже. Может, та пожилая пара, с которой Савелий встретился глазами, когда входил в партер? Или, может быть, молодой высокий брюнет, с которым он нечаянно столкнулся в дверях, когда проходил в театр? Во всяком случае, его торопливость вызывала подозрения. А может быть, в экипаже восседал зрелый мужчина, что сидел на соседнем кресле и попросил у него бинокль, для того чтобы почетче рассмотреть очаровательную даму, сидящую в ложе напротив?

Как бы там ни было, но пролетка не собиралась отставать даже на метр, держась прямо за ними.

– Направо, – скомандовал Савелий, – теперь до самого конца улицы, а потом повернешь налево.

Извозчик не выказывал удивления, петляя замысловатым маршрутом по парижским улицам, он старательно делал вид, что ничего особенного не происходит. Судя по его лицу, можно было утверждать, что для него нет особой разницы, куда ехать – на площадь Шатле или в захудалую русскую деревеньку Грязнуху. Главное, чтобы клиент сполна оплатил за сбитые подковы лошадок.

Въехали на Монмартр. Впереди, на вершине, сверкала белая шапка Сакре-Кер. Свернули в узкий переулок, в котором с трудом могли развернуться две кареты. Позади метрах в пятидесяти стучали копыта лошадей преследующей их пролетки.

– Гони! – закричал Савелий.

Извозчик, услышав команду, огрел лошадей плетью, и пролетка, постукивая ободьями о булыжник, скатилась с горы и устремилась в ближайший переулок.

– Савелий, что происходит? – взволнованно спросила Елизавета.

– Ничего страшного, дорогая, – ответил Савелий по-русски, – просто за нами увязались какие-то бандиты. – И, повернувшись к извозчику, громко потребовал: – Гони побыстрее. Плачу тройную цену!

Извозчик, весело тряхнув длинным чубом, отвечал:

– Мсье, да за такую цену я могу доставить вас куда угодно даже на собственном хребте. Но, пошла!

Пролетка юркнула в смежную улицу. Дробь копыт, раздававшаяся позади, сделалась глуше, пока наконец не пропала совсем.

– Кажется, оторвались, – произнес Савелий.

– Ты меня пугаешь, – прижалась к нему Лиза.

Родионов улыбнулся:

– Я думал, что с недавних пор тебя испугать невозможно.

– Савелий, ты можешь мне объяснить, что происходит?

– Лиза, честно говоря, я пока сам ничего не понимаю. Но пролетка, что была сзади, ехала за нами от Гранд-опера! Это не могло быть случайностью.

Савелий велел остановиться метрах в ста пятидесяти от дома. Щедро расплатившись с извозчиком, он, взяв под руку Елизавету, повел ее к дому. В соседнем доме, на втором этаже, опять дернулась занавеска. Кто-то внимательно наблюдал за подошедшими соседями. Стараясь не смотреть в ту сторону, Савелий устремился дальше по тротуару. Может быть, все это плод его разыгравшегося воображения. Не стоит быть таким подозрительным. Так ведь и свихнуться можно!

Успокоившись, Савелий слегка сбавил шаг. Платаны, посаженные в ряд вдоль тротуара, бросали густую тень на дорогу, волнуясь при каждом колебании ветра. Но вдруг от стены отделился человеческий силуэт и, застыв, перегородил дорогу. Савелий даже не сразу осознал, что происходит, просто стоявший впереди человек вскинул руку на высоту груди. Тусклый свет фонаря с трудом достигал его фигуры, освещая лишь поднятую руку и плечи. Лица, спрятавшегося в густой тени, не рассмотреть.

Савелий успел толкнуть Елизавету за дерево. Увидел, как она беспомощно опрокинулась, зацепившись платьем за кусты. И тотчас из дула брызнула струя белого пламени. Пуля рассерженной пчелой прожужжала над самым ухом и с глухим стуком впилась в ствол дерева. Савелий отпрыгнул в сторону, укрывшись за деревом, и тут же вторая пуля звонко вошла в древесину, отщепив кусок коры. Он сунул руку в карман, пытаясь выудить «браунинг», но пистолет, зацепившись мушкой за подкладку, не желал извлекаться.

«Дьявол бы его побрал!!» – наконец вытащил Савелий «браунинг».

Выглянув из-за дерева, он увидел, что улица по-прежнему пустынна. В окнах домов по соседству вспыхнул свет.

Куда же он подевался?

Елизавета уже поднялась. Слегка тронула его за плечо:

– Савелий, кто это был?

– Не знаю... Ты не ушиблась?

– Ты от меня что-то скрываешь.

Голос у Лизы был заметно взволнованным. Но в самообладании ей не откажешь.

Савелий повернулся. В темноте глаза Лизы выглядели необыкновенно глубокими.

– Я ничего не скрываю. Не беспокойся.

– Как же мне не беспокоиться, если нас едва не убили. С тобой все в порядке?

Савелий вдруг осознал, что, опоздай он на сотую долю секунды, Елизаветы могло уже не быть.

– Да, – сунул Савелий «браунинг» в карман. – А теперь быстро к дому!

* * *

– Господин Савельев, вам не показалось, что наши встречи стали приобретать систематический характер? – комиссар Лазар сложил на животе пухлые ладони.

В этой позе он напоминал Будду. Единственное, что портило его облик, так это угрюмая физиономия.

– И кто же в этом виноват? – усмехнулся Савелий, посмотрев на сцепленные руки комиссара.

Пальцы господина Лазара разжались, потом сжались вновь. Нервничает комиссар, с чего бы это?

– Вы в нашем городе сравнительно недавно, а уже успели принести нам столько хлопот.

– Позвольте спросить, каких именно?

Комиссар едва заметно улыбнулся:

– Вы не наивный мальчик, не будем вдаваться в детали. Вы сами все прекрасно знаете. У меня пока нет доказательств, но они будут. Давайте лучше вернемся к случаю, который произошел с вами сегодня ночью.

– А что, собственно, случилось? – удивленно вскинул брови Савелий.

– Вы не знаете? Вас кто-то хотел убить. Вы можете мне сказать, почему?

– Не могу, – развел руками Савельев.

На губах воскресшего Будды появилась безмятежная улыбка. У китайцев существует поверье, что Будда в доме – к счастью. У Савелия имелись весьма существенные основания поспорить с этим постулатом.

– Это как же вас понимать? Вы не хотите поделиться со мной собственными соображениями или просто ничего не знаете?

С момента их последней встречи как будто бы ничего не изменилось. Комиссар сидел в том же кресле, даже костюм на нем был прежний – синий, в мелкую тонкую полоску. На столе стояла все та же бутылка вина, вот только отсутствовали бокалы. А доставать их Савелий не спешил.

– Дело в том, что я бы и рад... Но я просто понятия не имею, кто в меня стрелял.

С минуту комиссар Лазар молчал. А потом энергично закивал головой:

– А знаете, я вам верю. В моей практике встречались подобные случаи.

Савелий едва заметно улыбнулся. Все-таки этот комиссар настоящий душка. Надо бы достать бокалы, как велят законы гостеприимства.

Бокалы были те же самые, с выгравированными виноградными гроздьями на хрустальных прозрачных боках. Савелий выставил их на прежнее место, чуть сдвинув от центра стола. Всякая мелочь должна смахивать на их предыдущую встречу.

Тонкое напоминание о прерванном диалоге.

В бокалы полилось вино – густое и терпкое.

– А вы щедры, – мягко сказал комиссар Лазар. Опять знакомый сарказм. Точно такого же изысканного качества, как дорогое французское вино.

– Всегда рад угодить почетному гостю, – с той же интонацией произнес Родионов. – Вы у нас так редко бываете.

– Шутить изволите? Ну-ну... Да, хочу спросить, вам понравился спектакль? – поставил бокал с вином на скатерть комиссар. – Сам я, знаете ли, не большой любитель, но, может быть, если бы вы мне что-то рекомендовали, так я бы обязательно сходил.

Глаза у комиссара были наивными, как у пятилетнего ребенка во время воскресного причастия. Даже обманывать такого – смертный грех.

– А вы, я вижу, осведомлены о моих... экскурсиях. Впрочем, что я удивляюсь, у вас работа такая. – Савелий вновь вспомнил старичка с благородной внешностью, чей взгляд он поймал, когда беседовал с шантажистом. Оказывается, филеры могут быть и такими. – Мне всегда нравился балет. Я вам настоятельно рекомендую сходить на спектакль, – отвечал Савелий, мягко улыбнувшись.

Допив вино, Лазар поднялся:

– А все-таки вы удивительный человек. Вокруг вас происходит столько событий, а вы ничего не замечаете.

– Наверное, я просто счастливый человек, – с улыбкой уточнил Савелий.

– А откуда у счастливого человека «браунинг»? – взгляд комиссара сделался жестким.

– Я купил его в Бельгии, в оружейной лавке. Хочу заметить, что никаких законов не нарушал. Пистолеты в этой стране находятся в свободной продаже.

– А ведь вы очень опасный человек, господин Родионов. Имей я достаточно оснований, так я бы давно уже вас арестовал.

– Мне кажется, что вы относитесь ко мне предвзято. Только вот не пойму почему. Вас проводить или вы сами доберетесь до калитки?

– Эх, мсье Родионов, – покачал головой комиссар. – Когда-нибудь я приду в ваш дом с ордером на обыск, – пообещал он и, не попрощавшись, направился к двери.

– Хочу пожелать вам успеха, – сказал ему в спину Савелий, стиснув зубы.

Когда комиссар вышел за порог, Родионов посмотрел в окно.

Лазар передвигался с завидной легкостью. Огромный, с покатыми плечами, он напоминал выпущенный снаряд, и каждый, встречавшийся на его пути, старался свернуть в сторону, чтобы не быть сбитым многопудовым телом.

В конце улицы комиссара поджидал экипаж. Заметив подошедшего Лазара, извозчик проворно соскочил с козел и, ухватив его под локотки, помог взобраться. После чего прытко занял свое место и, огрев лошадку плетью, заторопился вдоль улицы.

* * *

Мастерская размещалась в центре Парижа, близ площади Согласия. Это, конечно, не отдаленные кварталы, какие предпочитают безденежные художники.

Первое, на что обратил внимание Савелий, так это запах свежей краски, мощно шибанувший в ноздри. А вот дальше, когда перешагнул порог, конечно же, удивился пространству, залитому светом, и еще множеству разноцветных пятен на полу, изрядно затертых подошвами. В Париже подобная площадь – большая роскошь, а следовательно, можно было сразу сделать вывод о достатке человека, стоящего у холста.

Он преуспевал!

Мужчину такого типа легче представить с кайлом в руках, чем сжимающим в пальцах невесомую кисточку. Заметив Савелия, он нисколько не удивился его появлению, лишь слегка нахмурился. Но прерывать своих занятий не пожелал. Беличья кисть уверенно трогала холст, нанося легкие мазки. Получалось не очень качественно, почти грубо, но художник не обращал внимания на явные промахи, – процесс явно доставлял ему наслаждение. Он на минуту отвлекся от работы, чтобы посмотреть на холст с расстояния двух шагов. Щелкнул удовлетворенно языком, покрутил головой и вновь вернулся к полотну. Так работать могли только большие мастера, забывая не только про хлеб насущный, но и про сон. Оторвать их от создания шедевра могла разве что брошенная под ноги бомба или закончившиеся краски. Так и подмывало посмотреть через плечо и оценить сотворенное.

Но Савелий знал, что Барановский рисовал весьма скверно, и самое большее, на что он способен, так это аккуратно выводить на холсте геометрические фигуры, что, впрочем, не помешало ему однажды организовать выставку своих картин в одной из самых престижных галерей.

Что поделаешь, маленькая блажь большого человека.

И оставалось только гадать, в какую сумму обходится ему подобная прихоть.

И все-таки Барановский был художник, пусть небольшой, но божья искра в нем тлела, и к искусству он имел отношение, а потому не терпел за своей спиной чужого взгляда. Бросив кисточку в стакан с водой, он равнодушно спросил:

– Как вы меня нашли?

– Сделать это было нетрудно. Мои люди следили за вами.

– Ах, ну да, конечно. Это тот самый человек с раскосыми глазами. Припоминаю... Дважды я видел его, но никак не думал, что он как-то связан с вами. Так что вы от меня хотели узнать?

Барановский не стал отходить от холста, лишь небрежно вытер руки о влажную ветошь, тем самым давая гостю понять, что прервал занятие ненадолго, лишь для того, чтобы устроить себе небольшой перекур. Вот сейчас переговорит немного, спровадит назойливого посетителя за порог и вновь вернется к холсту.

– Это ваши люди стреляли в меня около моего дома?

Барановский почесал средним пальцем переносицу, и Савелий увидел, что между бровями у него осталась темно-синяя полоска. Стало быть, краску с рук он оттер не до конца.

– Позвольте, зачем мне это было нужно?

– Чтобы избавиться от свидетеля. Ведь вы же сами прекрасно знали, что картина, которую мы взяли у д'Артуа, настоящий шедевр. Сначала вы убрали Дюбаи, который был посредником, а потом очередь дошла и до меня.

– Вы всерьез так думаете? – Удивление получилось искренним. – У вас что там под плащом, пистолет, что ли? – раздраженно поинтересовался Барановский. – Да спрячьте вы его, а то еще ненароком выстрелит! А мне очень бы хотелось закончить свою картину. Теперь отвечаю на ваш вопрос... Если бы я действительно хотел того... убить вас... В общем, у меня для этого имеется достаточно возможностей. Я знаю, где вы живете, с кем встречаетесь. И в конце концов, под какой маской прячетесь! Но вы мне не нужны. Вы удовлетворены?

Критически глянув на стоящий рядом стул, не заляпан ли он в краске, Савелий присел. Всем своим видом он давал понять, что уходить из мастерской пока не собирается.

– А ведь вы совершенно не тот человек, за которого себя выдаете.

Барановский насторожился:

– Что вы имеете в виду?

– Вы называли себя фабрикантом.

– Предположим. И что с того?

– После встречи с вами я навел о вас кое-какие справки.

– И что же вы там обо мне нарыли?

– В недалеком прошлом вы мещанин, и фамилия у вас была самая что ни на есть обыкновенная, Прокофьев. Но когда вы женились, то взяли фамилию жены. Через год вы с ней благополучно развелись, а вот фамилию почему-то менять не пожелали. Видно, просто привыкли. Деньги у вас и впрямь имеются. Может быть, не миллионы, но для состоятельного образа жизни хватает.

– Однако не ожидал от вас такой прыти. Похвально, мой друг, – вдруг улыбнулся Барановский.

– Только не называйте меня своим другом!

– Как вам будет угодно.

Барановский посмотрел в зеркало, неодобрительно крякнул, заметив пятно на лбу, и, поплевав на салфетку, тщательно стер краску с лица.

– Что же вы еще обо мне такое узнали? – он бережно повесил салфетку на спинку стула, стоящего рядом.

Садиться не стал, лишний раз напомнив о том, что разговор затягивать не намерен.

– Несколько раз вас видели в обществе вот этого человека, – положил Савелий на стол фотографию. – Год назад он выехал из России и теперь проживает здесь, в Париже. Это очень известный бомбист, и принадлежит он к партии эсеров. Нетрудно сделать вывод, что вы имеете к этой организации самое прямое отношение. Возможно, отсюда и деньги...

Барановский хмыкнул:

– Позвольте полюбопытствовать, но откуда же деньги?

– Насколько мне известно, в вашей организации имеется отряд боевиков, который специализируется на ограблениях. Например, вы грабите банки. Ряд удачных ограблений осуществлен и в России. В том числе похищены и ценные картины. Эти картины вы продали коллекционерам в Париже.

– Хм, как я погляжу, вы и вправду неплохо осведомлены. Хотя какая, собственно, разница! Все это недоказуемо... Только у нас в отличие от вас изъятые ценности тратятся не на собственные удовольствия, а на деятельность партии. Чувствуете разницу? – не без гордости протянул Барановский.

– Насколько я успел вас понять, вы человек цельный, стараетесь не тратить свое драгоценное время на всякие пустяки, и поэтому мне не очень понятны ваши художественные пристрастия. Или, может быть, вы открыли в себе какой-то талант?

Барановский заметно нахмурился, но, собравшись, ответил спокойно:

– Вы зря усмехаетесь. Я занимаюсь тем, что мне по душе. И вообще, я с вами не собираюсь обсуждать мои увлечения. Знаете, у меня сегодня был очень тяжелый день, и я бы хотел немного расслабиться. Так что, прошу вас, оставьте меня.

Савелий поднялся:

– Не смею вас больше беспокоить.

Спустившись по лестнице, Савелий постоял у подъезда, осмотрелся, кажется, никого – и решительным шагом перешел дорогу. Оглядываться не стал, зная, что именно в этот момент его затылок, через тюлевые занавески, рассматривает господин Барановский. Он старался придать себе беспечный вид – обыкновенный гуляка, решивший от избытка времени побродить по парижским улочкам. Для убедительности он даже посмотрел на проходившую мимо женщину, чтобы оценить ее фигуру. Но, когда она неожиданно обернулась, улыбнувшись, Савелий заметно смутился, осознав, что к предстоящему знакомству не готов.

А потом, и не время! Хотя подобная встреча могла бы вылиться во что-то романтическое.

Савелий зашел за угол и принялся ждать. Через несколько минут из подъезда выскочил господин Барановский и быстрым шагом направился в противоположную сторону. Пиджак был не застегнут, его полы беззастенчиво трепал ветер. Следовало бы, конечно, застегнуться на все пуговички. Для франта, которого он пытался играть, подобная оплошность выглядела непростительной.

Дважды Барановский оглянулся и, не заметив ничего подозрительного, ускорил шаг. Савелий вышел из-за угла, перешел улицу и направился следом за Барановским, стараясь держаться на значительном отдалении. Пропетляв по улочкам, Тимофей Барановский остановился около массивного пятиэтажного здания. Вытащил из портсигара сигарету и как бы невзначай глянул через плечо. Не обнаружив ничего подозрительного, вошел во двор.

Обыкновенный, ничем не примечательный дворик, перегороженный огромным количеством бельевых веревок, на которых, словно паруса, болтались выцветшие рубашки, старые штаны, истертые до дыр полотенца. Барановский проворно юркнул в одну из дверей. Подождав минуты две, Савелий направился следом. Дверь поддалась легко, стоило лишь слегка толкнуть ее. Вопреки ожиданию лестница вела в полуподвальное помещение. Прислушавшись, Савелий различил два голоса, один из которых принадлежал Барановскому. А вот другой, глуховатый и низкий, – был незнаком.

Барановский был в ярости и, повышая голос, строго отчитывал незнакомца. А тот в свое оправдание лишь что-то басовито гудел. Его голос звучал покорно, чувствовалось, что возражать Барановскому он не отваживался. Дверь в подвал была слегка приоткрыта, и через узкую щель, разрезая тьму, на лестницу падала узенькая полоска света. Стараясь не скрипнуть старыми ступенями, Родионов стал спускаться вниз. Добравшись до двери, перевел дух.

Барановский все более горячился, повышая голос. Его собеседник в свое оправдание негромко бубнил какие-то реплики и затихал.

Сделав еще один небольшой шаг, Савелий вплотную приблизился к двери и посмотрел в щель. Барановский стоял всего в нескольких метрах от него, и Савелий не без удивления смотрел на его разгневанное лицо. От прежней вальяжности не осталось и следа. Лицо побагровело, глаза широко открыты, подняв руки, он что-то энергично втолковывал своему собеседнику, находившемуся вне поля видимости Савелия.

– Я тебе когда принес? Месяц назад, так?

– Так, – виновато протянул собеседник.

– Ты же обещал сделать еще неделю назад!

– Были кое-какие сложности, никак не мог подобрать нужный материал, – виновато оправдывался мужчина. – Все это очень индивидуально.

– Ты позабыл, откуда я тебя вытащил?! – угрожающе напомнил Барановский. – Вижу, что не забыл... Как бы не пришлось вернуться туда снова.

– Господин Барановский, – голос на этот раз прозвучал почти испуганно, – ну нельзя же так сразу!

– В общем, я тебя предупреждаю, – строго напомнил Барановский, опустив руки, – чтобы все было готово через три дня.

– Не все так просто... – попытался возражать неизвестный.

– Я тебе плачу?.. Плачу! Тебе хорошо живется на эти деньги? Вижу, что очень неплохо. Тогда в чем дело? Три дня и ни часом больше!

– Сделаю, – произнес мужчина не без колебания.

– У тебя все имеется? – слегка поостыл Барановский.

– Мне нужен холст.

– Хорошо, завтра будет, – уверенно пообещал Барановский и твердым шагом направился к двери.

Савелий отскочил на несколько шагов и стал быстро подниматься по ступеням.

Распахнув дверь, Барановский продолжал разговор:

– Сделаешь этот заказ, получишь другой. Кажется, ты хотел жениться?.. Так вот, этих денег тебе хватит на то, чтобы не только купить невесте бриллиантовое колечко, но и устроить шикарную свадьбу.

– Спасибо, господин Барановский, – угодливо проговорил мужчина. И уже вслед прокричал: – Я вас не подведу...

Барановский не отвечал. Ступени под его телом тяжело скрипнули. Савелий успел отпрянуть в сторону, спрятавшись за широкое покрывало, висящее на бельевой веревке.

Барановский ничего не заметил. Долгим взглядом скользнул поверх развешанного белья и заторопился со двора.

Выждав несколько томительных минут, Савелий вышел, решив вернуться сюда ночью.

* * *

Извозчика Савелий оставил за несколько кварталов от нужного дома. Терпеливо проследил за тем, как тот скрылся за ближайшим поворотом, и только после этого направился в знакомый двор. Обычно такие дворы запирают на щеколду изнутри, но Савелий предусмотрел и этот вариант, – еще днем Мамай выломал доску в углу забора.

Осмотревшись, Савелий не обнаружил ничего подозрительного, юркнул в пролом. Плечом зацепился за торчащий гвоздь и чертыхнулся с досады, почувствовав, как лопнула тонкая ткань. Для такого случая следовало надеть что-нибудь попроще.

Двор из-за темноты выглядел незнакомым и каким-то просторным. Скорее всего, из-за того, что хозяйки поснимали на ночь белье.

Вот и дверь, ведущая в подвал, сейчас она выглядела убогой и низкой. Савелий вытащил отмычку и без особого труда открыл замок. Достал загодя заготовленную свечу и чиркнул спичкой о коробок. Высоко подняв свечу над головой, стал спускаться. Фитилек полыхал ровно, отбрасывая красноватые отблески на стены, лестницу, потолок. Собственная тень выглядела необыкновенно длинной, какой-то угловатой и уродливой. Впечатление такое, что спускаешься не в подвал, а в какой-то тоннель. Но нет, вот она – дверь, выкрашенная в коричневый цвет.

Потребовалось лишь несколько секунд, чтобы отомкнуть дверь.

Перешагнув порог, Савелий замер. Что это такое? Еще одна мастерская? Сегодня днем он не мог рассмотреть помещение. Странно все это, куда ни пойдешь, везде мастерские художников, как будто весь Париж помешался на изобразительном искусстве.

Оглядевшись, Савелий увидел мольберт, рядом полотно, натянутое на раму. На нем изображен распятый Христос в стиле итальянской школы. Причем лицо прописано с особой тщательностью, фиксируя малейшие нюансы мимики, словно художник сам был свидетелем его страданий. Безусловно, у живописца был талант. А кроме того, он обладал редчайшей способностью вживаться в создаваемый образ.

Интересная работа, спору нет. Наверняка принадлежит кисти какого-нибудь крупного художника. Остается только ломать голову, как она попала в эту простенькую мастерскую, каких только в одном Париже можно насчитать не менее сотни. Кто же автор? Где-то должна быть подпись. Савелий наклонил свечу. Обозначились какие-то каракули. Неужели полотно принадлежит кисти великого Андреа Мантеньи?

Родионову вдруг захотелось притронуться к подписи гениального творца, чтобы собственными руками ощутить вечность. Минуту он боролся с желанием, а потом, уже не справляясь более с искушением, дотронулся до холста. Пальцы, скользнув, размазали аккуратно выведенную подпись.

Вот это да!

Картина была написана всего лишь несколько часов назад. Но человек, создавший ее, бесспорно, обладал необыкновенным талантом подражания, и даже самому Андреа Мантенье не было бы за нее стыдно.

Савелий оглядел мастерскую. В углах комнаты, аккуратно прислоненные к стене, стояли картины в рамках. Их было десятка два. Установив свечу на полку, Савелий взял ближайшую картину и стал внимательно ее рассматривать. На холсте была запечатлена пожилая женщина в высоком головном уборе. Внешне картина выглядела обыкновенно, но в кажущейся простоте чувствовалась твердая рука настоящего мастера. Да и краски казались на редкость сочными, созданными из природных минералов.

Здесь, в отличие от первой картины, в глаза бросалась совершенно другая манера письма. Кто же это? Савелий не поверил своим глазам – внизу тонкой кисточкой было выведено: Ханс Мемлинг.

Неужели это картина выдающегося фламандца?

Савелий отложил ее в сторону и принялся рассматривать другое полотно. На нем было изображено веселое гулянье. Действие разворачивалось в лесу на большой поляне. Это уже панорама, чувствовался масштаб мастера. Гулявшие, разбившись на пары, пили в высокой траве вино. На переднем плане молодой мужчина, обхватив избранницу за плечи, пытался ее поцеловать. Она же, сомлев от нахлынувших чувств, откинулась на его руку. Еще секунда, и они опрокинутся в густую траву. Но нет, не суждено, так и застыли навечно.

Поставив картины на место, Савелий направился к выходу. Уже прикрывая дверь, он услышал, как скрипнула верхняя ступень. Савелий застыл. Но вокруг царило полнейшее безмолвие, – значит, показалось. Заперев дверь отмычкой, он, уже не таясь, поднялся по лестнице. Что это? На двери был приколот обыкновенный лист белой бумаги. Савелий готов был поклясться, что, когда он спускался сюда, его не было. Следовательно, скрип ему не почудился и несколько минут назад здесь кто-то побывал. Выходит, что за ним наблюдают и знают о каждом его шаге.

Савелий Родионов снял с двери листок бумаги и, посветив свечой, прочитал: «Советую вам завтра сходить в галерею графа д'Артуа. Увидите много интересного».

В этот раз Савелий не покинул двор сразу. Несколько долгих минут он всматривался в темень: вокруг тихо и пусто. Но Родионов так и не сумел избавиться от ощущения, что рядом с ним в ночи бодрствует кто-то еще.

Но вот кто именно: враг или все-таки друг?

Отыскав пролом в заборе, Савелий выбрался на улицу. Тишина. Никто не хватал его за руки. Не наставлял в лицо ствол пистолета. Уже хорошо. Тем не менее состояние препротивное – он был не один и чувствовал чужое присутствие всей кожей.

Выйдя на улицу, Савелий поймал пролетку и отправился домой.

* * *

О графе д'Артуа говорили много и всякое. Личностью он был во многом таинственной и закрытой. Но всем было известно, что главной чертой его характера оставалась страсть к живописи. Граф д'Артуа свое немалое состояние тратил на картины, среди которых попадались настоящие шедевры. Он водил дружбу с известными художниками и антикварами, и в Париже были уверены, что все самое лучшее оседает в его коллекции.

Страсть коллекционера в нем была настолько велика, что он завел целый штат агентов по всей Европе, которые мгновенно сообщали ему обо всех стоящих полотнах, которые появлялись на рынке. Злые языки поговаривали, что ради понравившегося шедевра он мог пойти даже на кражу и будто бы его подвалы набиты музейными экспонатами, которые детективы разыскивают по всей Европе.

Кто знает, может, так оно и было в действительности.

В этот день граф выглядел настоящим именинником. Не далее как три дня назад ему удалось заполучить в свою коллекцию картины трех знаменитых мастеров фламандской школы, и теперь он решил показать их публике.

По этому случаю был организован фуршет, и дамы в сопровождении кавалеров степенно расхаживали по залу с бокалами в руках и, закатив глаза, рассматривали полотна.

Граф стоял около одной из картин в окружении нескольких человек и хорошо поставленным голосом вещал:

– Представляете, господа, я выкупил эту картину у одной состарившейся баронессы, все ее имущество заключалось именно в ней. Поначалу она не хотела продавать ее мне, но я обещал баронессе полный пансион до скончания дней и ежедневно бутылочку бордо к обеду, и старушка сдалась.

Граф мелко захохотал, и его рассыпчатый смех дружно подхватили джентльмены, стоявшие рядом.

Лицо графа Савелию показалось знакомым: тот же высокомерный поворот головы, плавные жесты, вымученная улыбка. Ну конечно же, он видел этого господина в Гранд-опера. Помнится, он не торопился идти в партер даже после третьего звонка и лишь когда фойе обезлюдело, бережно взял свою спутницу под руку и повел ее в зал. В это время Савелий разговаривал со странным господином, обещавшим устроить ему большие неприятности.

Взгляды их встретились всего лишь на мгновение, и Савелию показалось, что он рассмотрел в глазах д'Артуа интерес. Тонкие капризные губы графа слегка изогнулись, и получилось некое подобие учтивой светской улыбки.

– Вы посмотрите, господа, как она хороша! – воскликнул д'Артуа, показав на картину. – Возможно, некоторые из присутствующих могут обидеться на меня, но я хочу сказать, что сейчас так писать не умеют. Не та школа! Безвозвратно утеряны традиции. Да и прилежание у современных художников уже не такое, как в былые времена.

– А взгляните на эту картину, господа, – граф прошел немного вперед и остановился у небольшого полотна. – Признаюсь вам откровенно, эту картину я искал два десятка лет. Она упоминается в наших семейных преданиях. До недавнего времени я считал ее потерянной, но три года назад на нее совершенно случайно натолкнулся один из реставраторов. Представляете, он попытался отреставрировать портрет какого-то видного паши, а под ним оказалась картина «Страшный суд». Посмотрите, как она реалистична! Такое впечатление, что, прежде чем создать эту картину, автор лично спустился на экскурсию в ад. А вот эта «Мадонна», по преданиям, была написана художником еще до Четвертого крестового похода, в конце двенадцатого века. И будто бы рыцари несли ее впереди воинства, но, как говорится, это уже не проверишь. Наше семейное предание гласит, что всякий, кто владеет этой картиной, непременно погибает насильственной смертью. Будто бы она заговоренная. Надеюсь, мне это не грозит, – широко улыбнулся граф д'Артуа. – А если все-таки с ней связано какое-то проклятие, то его нужно обязательно снять. Господа, – неожиданно громко воскликнул граф, – вы не могли бы мне порекомендовать какую-нибудь колдунью?

По залу пробежали сдержанные короткие смешки. Юмор д'Артуа был оценен по достоинству. На третьей картине, выставленной в центре зала, был изображен распятый Христос. Ошибки быть не могло, именно эту картину Савелий видел прошлой ночью в подвале, приспособленном под мастерскую.

– А я-то думаю, чего же мне не хватает в последние несколько дней, и теперь понимаю – общения с вами, – услышал Савелий за спиной знакомый голос.

Обернувшись, он увидел комиссара Лазара с высоким фужером в руках. Костюм на нем был слегка помят, но держался комиссар молодцом, словно на его плечах сидел торжественный фрак.

Савелий попытался улыбнуться:

– Мне тоже недоставало общения с вами.

– Вот и поговорим. – Лазар взял Савелия под руку.

Получилось очень трогательно, словно они были старинными знакомыми.

– О чем, собственно?

– Ну, например, о том, что вы здесь делаете?

Комиссар вежливо раскланивался со многими гостями, создавалось впечатление, что половина публики находилась у комиссара под следствием.

– Я люблю искусство.

– Вот как? А я думал, что вас сюда привели дела. Мне показалось, что вы разыскиваете пропавшую картину?

Савелий попытался освободиться от его объятия.

– Опять ваши фантазии?

– Работа у меня такая, – выдохнул комиссар.

– А вы что здесь делаете? Пытаетесь задержать какого-нибудь преступника?

– Интересуетесь моей работой?.. Отвечу с удовольствием. Дело в том, что круг моих интересов чрезвычайно широк... сейчас я занимаюсь картинами. Франция просто завалена фальшивками. Они всюду! Подделки находятся в крупных частных коллекциях, их продают на аукционах, выставляют в музеях. Я уверен, что некоторые из них нашли себе приют даже в Лувре! И в мою обязанность входит приостановить этот поток фальшивок. Знаете, мне даже кажется, что и из коммерческого банка была украдена не настоящая картина, а всего лишь подделка. Пускай очень хорошая, но фальшивка. А подлинник лежит где-нибудь в укромном уголке, чтобы года через два всплыть за океаном в какой-нибудь частной коллекции. Вот так-то, мсье Родионов. Кстати, а что вы думаете по этому поводу? – Комиссар Лазар, развернувшись, смотрел прямо в глаза Савелию.

Савелий, едва скрывая злость, ответил:

– Я понятия не имею, о чем вы говорите.

– Знаете, изготовление фальшивок очень выгодный бизнес. Приносит просто колоссальный доход! Сейчас в Париже развелось такое огромное количество мастерских по изготовлению фальшивок, что они уже начали конкурировать со студиями настоящих художников. Не так давно мы накрыли мастерскую, где подделывали Рембрандта. Фальсификаторы проделывали это так умело, что копии практически не отличались от настоящих работ. Однако и у них вышла небольшая ошибочка: краски были изготовлены с недостаточной тщательностью, а этого знаменитый художник не допускал.

– Послушайте, какое отношение это имеет ко мне?

– Ах, вот вы о чем! – словно бы удивился Лазар. – Я просто хотел спросить, вы случайно не бывали в таких мастерских? Ну что вы меня так сверлите взглядом? Мне, право, неловко. Да не обижайтесь вы на меня. Я ведь не только у вас это спрашиваю. У всех! Глядишь, что-нибудь и выяснится. Все-таки это такая щекотливая сфера, сами понимаете, теряется престиж страны. Вот не так давно Лувр обменялся картинами с Лондонским музеем. Англичанам захотелось устроить выставку фламандцев. И что вы думаете! Эксперты обнаружили на персонажах картин некоторые элементы одежды восемнадцатого века. Неприятность вышла, да-с! Кстати, чуть не забыл спросить у вас... куда же это она запропастилась... Вот незадача! – Комиссар похлопал себя по карманам. – Ах, вот она, – облегченно вздохнул он. – Я уж думал, что затерялась где-нибудь. – Он вытащил из кармана небольшой бумажный кулечек и осторожно принялся его разворачивать. – Вам это ничего не напоминает? – взял он в руки небольшой зеленый камушек.

Савелий невесело хмыкнул:

– А собственно, что мне это должно напоминать?

– Это изумруд. И весьма редкой чистоты. Иметь такой камень может позволить себе только человек очень состоятельный. И знаете, где мы его нашли?

– Понятия не имею, – как можно безразличнее произнес Родионов.

– В банке! – восторженно произнес комиссар Лазар. – В коммерческом банке, что был не так давно ограблен. И лежал он недалеко от входа. Очевидно, преступник впопыхах зацепился за ручку двери, вот он и отскочил. Понимаете, на запонках бывают такие маленькие металлические крючочки, – стал показывать комиссар Лазар на пальцах. – Вот, видно, один из них и разжался.

– Послушайте, – слегка вспылил Савелий Родионов, – а какое, собственно, отношение этот камешек имеет ко мне?

Комиссар Лазар выглядел слегка обескураженным.

– Право, вы меня удивляете, – покачал он головой, – ведь это он же с вашей запонки отлетел. Я-то его сначала не заметил. Хотя в поисках улик мы обшарили все уголки. Думал, неужели преступник ничего не оставил? Хотя, конечно же, быть такого не может! После каждого преступления обязательно остаются какие-нибудь следы. Этому меня учили мои выдающиеся наставники... Если бы вы знали, господин Родионов, какими они были сыщиками! – предался воспоминаниям комиссар Лазар. – Так вот, я обыскал каждый дюйм и был награжден за свое упорство.

– С чего вы взяли, что этот изумруд именно с моей запонки! – потеряв терпение, повысил голос Савелий.

– Вот вы уже и нервничаете, – вздохнул комиссар Лазар. – Будьте, пожалуйста, поспокойнее, на нас обращают внимание. Да и мне не хотелось бы мелькать в светской хронике в качестве карикатурного персонажа. А вы сами посмотрите, если мне не верите. Ваша рубашка, белая в бледно-зеленую полоску, в которой вы грабили банк, висит в шкафу... На первом этаже, в маленькой комнате. А на манжете правого рукава прикреплена запонка. Там должно быть три таких камушка, – тщательно завернул он изумруд в бумажку, – но одно гнездо оказалось пустым. Камушек вылетел и остался на полу! Как вы мне объясните факт его появления в банке? Вы ведь утверждали, что никогда в нем не бывали! Откуда я об этом знаю? – Брови комиссара Лазара удивленно подпрыгнули. – Бог ты мой, да это же все очень просто! Мои люди проникли в вашу квартиру и посмотрели ваши запонки. Очень понимаю ваше негодование, – комиссар сочувственно покачал головой, – но что поделаешь, иногда приходится прибегать к незаконным акциям. Такова жизнь, иначе вообще преступников не выловишь. Я даже сфотографировал эти запонки. Имеется масса свидетелей, которые видели их у вас. Можно было бы, конечно, изъять их, но этого делать я тоже не стал, все-таки вещь очень дорогая, она вам еще послужит, а мне они нужны разве что в качестве доказательства вашей вины.

– Разве вы нашли этот камешек в хранилище? – не потерял самообладания Родионов. – Наверняка где-нибудь в зале для посетителей. Может, я и заходил в этот банк, всего ведь не упомнишь.

– А вы быстро сориентировались, господин Родионов. Чувствуется острый ум.

– Что вы от меня хотите? – спросил Савелий сквозь зубы.

Комиссар Лазар вздохнул:

– Правды. И ничего, кроме правды.

– Всех ваших улик... притянутых за уши, совершенно недостаточно даже для того, чтобы посадить меня под домашний арест.

– Возможно. Да, кстати, все забываю у вас спросить, а какие у вас дела с господином Барановским? Весьма, весьма любопытный тип, – протянул комиссар Лазар.

– А вы бы это у него спросили, – отвечал Савелий.

– Спросим... Обязательно спросим! – пообещал комиссар Лазар.

– Надеюсь, я не задержан? – спросил Савелий.

– Ну что вы, разумеется, нет! – усмехнулся комиссар.

– Тогда разрешите откланяться. – Савелий, едва кивнув, направился к выходу.

Граф д'Артуа уже переместился к следующему полотну. Стоял он свободно и, размахивая руками, что-то энергично втолковывал трем господам. Савелий, проходя мимо, чуть не задел его плечом. Виновато улыбнувшись, он поймал на себе недоуменный взгляд графа и прошел в открытую дверь.

– Погоняй, Мамай! – коротко бросил Родионов, плюхнувшись в пролетку.

Верный слуга, взглянув на хозяина, расспрашивать не стал: неприятность была написана на лице Савелия аршинными буквами. Домчались быстро, только у самого дома едва не случилась беда – Мамай еле разминулся с пролеткой, следовавшей навстречу. И уже отъехав на приличное расстояние, он все продолжал слышать возмущенные ругательства встречного извозчика.

– Что с тобой? – с тревогой в голосе спросила Елизавета, когда Савелий, стремительно проскочив мимо нее, сразу направился к шкафу.

Подобное поведение Савелия было для нее в диковинку. Даже в самые трудные дни он всегда находил время, чтобы при встрече чмокнуть ее в щечку.

Распахнув дверцы шкафа, он принялся искать нужную рубашку – белую, в тонкую зеленую полоску. Именно в ней он был в день ограбления.

Ага, нашел!

Едва взглянув на правый рукав, Савелий поморщился. Запонки были на месте, но вот среднее гнездо для камушка, там, где должен был находится самый крупный изумруд, оставалось пустым. Сняв запонки, он без слов сунул их в карман. Только зачем комиссару нужно было предупреждать его? Может, он хочет заставить его понервничать? В таком состоянии легко наделать массу ошибок.

Не дождетесь, господин Лазар!

Глава 8

Георгий – значит победитель!

Ехать прямиком до Одессы было неправильно и опасно. Георгий Чернопятов понял это сразу, как только ступил на борт корабля. Немногочисленная команда больше напоминала каторжан, скрывавшихся от преследования, чем обыкновенных матросов. А сам капитан, огромный, как буйвол, детина, очень смахивал на урку с солидным тюремным стажем и, поучая подопечных уму-разуму, энергично размахивал руками направо и налево, в кровь разбивая костяшки пальцев о физиономии непокорных. Георгий понимал: если морячки его не выпотрошат во время плавания, то это за них, не без удовольствия, сделают приятели Савелия Родионова, как только корабль пришвартуется к пирсу. Особенно его смущал боцман, высокий дядька с тяжелым взглядом, – он рассматривал Георгия с таким интересом, как если бы на его столе уже лежала радиограмма с требованием немедленного ареста непрошеного пассажира.

– Господин капитан, мне бы хорошую каюту, – попросил Чернопятов, сунув тому кошель с золотыми монетами

Взвесив кошель, капитан задержал свой взгляд на поклаже пассажира – небольшом саквояже и свертке, небрежно зажатом под мышкой. На Рокфеллера тот не походил, и потому странным выглядело неслыханное вознаграждение. Может, он сибирский купец, решивший поплавать инкогнито. Такое встречается. А может быть, и разбойник, не знающий счета шальным деньгам.

Впрочем, какая разница!

Равнодушно сунув кошель в карман, капитан подозвал проходившего мимо матроса и сказал:

– Вот что, отведи господина в каюту... ну, та, что для важных гостей.

– Пойдемте, господин, – потянулся матрос к саквояжу Чернопятова.

– Управлюсь сам, – с улыбкой отстранил он протянутую руку.

Если это была одна из самых лучших кают на корабле, то можно представить, в каком состоянии находились худшие. Неприятное впечатление усиливалось еще и оттого, что каюта размещалась близ гальюна, и каждый входивший туда закрывал дверь с такой невероятной силой, что казалось, будто поблизости взрывается бомба. А кроме того, в его каюту по-свойски заглядывала корабельная крыса. Она была такая огромная, что напоминала таксу. Когда Чернопятов попытался выпихнуть ее пинком, то, рассердившись, она вцепилась в его ботинок, оставив на лакированной поверхности заметные царапины. Больше он гостью не тревожил, опасаясь, что ночью эти зубчики могут сомкнуться на его шее. И крыса стала чувствовать себя совсем по-хозяйски: расхаживала по его постели и потихоньку грызла саквояж, в котором хранились камушки.

Самое страшное, что в порыве разыгравшегося аппетита крыса однажды отгрызла кожаный уголок саквояжа. Через прореху могли высыпаться драгоценности. Оценивая нанесенный ущерб, Георгий неосторожно распахнул сумку в тот самый момент, когда дверь в каюту неожиданно открылась. Обычно каюту Георгий запирал, да и в дверь аккуратно стучали. А тут все произошло неожиданно – и в проеме Чернопятов увидел косматую голову боцмана. Следовало немедленно защелкнуть саквояж или хотя бы прикрыть его руками, но от неожиданности он выронил его на пол, и бриллианты, спрятанные в красивые бархатные коробочки, рассыпались по ковру. Один из них, самый крупный, подкатился к тяжелым ботинкам боцмана. Он с легкостью поднял оброненный прозрачный камушек и безразлично протянул его вконец растерявшемуся Чернопятову.

Криво улыбнувшись, моряк сообщил:

– Капитан приглашает вас к ужину, господин Чернопятов.

Проглотив набежавшую слюну, Чернопятов попытался ответить безмятежной улыбкой:

– Я сейчас буду... через несколько минут. Мне надо разобраться с вещами.

Все бы ничего, но выдал голос, внезапно подсевший.

Боцман улыбнулся еще шире.

– О! Как я вас понимаю. Извините за нежданное вторжение, – и мягко прикрыл за собой дверь.

Подняв пустой саквояж, Чернопятов словно попробовал его на вес, а потом что есть силы швырнул в крысу:

– Черт бы тебя побрал!

Разумеется, промахнулся. Крыса, пискнув, проворно отскочила в сторону. Ее остренькая морда выражала крайнее неудовольствие, почти обиду: «Что же это ты так? Мы с тобой почти друзья, а ты бросаешься в меня сумками!»

Отчуждение команды Георгий Чернопятов почувствовал уже за ужином – присутствующие смотрели на него так, как будто его карманы были набиты слитками золота. Где-то они были недалеки от истины. Оставлять камушки в каюте было бы глупо. Савелий завернул драгоценности в тряпку и туго обмотал ее вокруг пояса. Давясь морской капустой, он ловил на себе взгляды морячков, которые щупали его потолстевшую талию взглядами-рентгенами. Они смотрели на Чернопятова как на легкодоступную портовую кокотку. Еще минута, и моряки начнут срывать с него одежду, не дождавшись окончания ужина.

Обошлось. Невинность удалось уберечь, но в эту ночь Чернопятов спал тревожно, просыпаясь от каждого незначительного стука. Дважды в гальюне хлопала дверь, напоминая пушечный выстрел. А под самое утро по надобности вышел и сам Георгий. Уже взявшись за ручку гальюна, он услышал приглушенный бас:

– Я когда к нему вошел, так увидел, как у него бриллианты по всей каюте рассыпаны. Одного такого камушка нам до конца жизни хватит.

Чернопятов нервно сглотнул. Он без труда узнал голос боцмана.

– И зачем ему столько добра-то? – спросил второй.

– А хрен его знает! Натура такая. Ему это добро и за несколько жизней не истратить. Ты ничего не забыл? – спросил боцман по-деловому.

– А то! – удивился второй. Голос его тоже показался Георгию знакомым. Наверное, кто-нибудь из матросов. Их тут пара десятков бегает, попробуй разберись! – Я уже и гирьку приготовил. После такого удара он у меня не поднимется, – многообещающе проговорил второй. – А только потом что мы с ним делать-то будем? Дознание начнется.

Боцман только хмыкнул:

– Выбросим его в иллюминатор на прокорм крабам. Как говорится, концы в воду. Послезавтра в Стамбуле будем. Там я знаю один неплохой ювелирный магазин. Можно сдать несколько камушков и выручить хорошие деньги.

– Понял, – в голосе второго послышалась искренняя радость.

Внутри у Чернопятова похолодело. Стараясь не шуметь, он пробежал в противоположный конец коридора и постучал в одну из кают.

– Откройте, пожалуйста! – зашептал он. – Умоляю вас! Откройте!

В каюте послышался шорох, а еще через несколько секунд дверь приоткрылась, и Чернопятов увидел полную, еще не старую женщину.

– Разрешите! – проскочил он в каюту, отодвинув даму.

В коридоре послышались осторожные шаги. Наверняка в это самое время боцман со своим помощником подбираются к его каюте.

– Как это романтично! – восторженно воскликнула женщина, всплеснув пухлыми руками. – Боже, как необычно! Вы настоящий рыцарь из французских романов!

– Пожалуйста, только потише! – умоляюще приложил палец к губам Георгий.

Женщина согласно закивала:

– О, да, понимаю! Вы беспокоитесь за мою честь. Боитесь меня скомпрометировать. Какой джентльмен! Сколько же в вас благородства!

В конце коридора послышался щелчок отворяемой двери. Очевидно, боцман с матросом проникли в его каюту.

– Мадам, – обнял Георгий женщину за плечи, воспользовавшись предоставленным ему шансом. – Вы свели меня с ума. Я влюбился сразу, едва увидел вас! И навсегда! Я бредил вами каждую ночь. И вот, извините меня, не сумел удержать свою страсть.

– Какой романтичный молодой человек, – от избытка чувств глаза женщины заблестели. – Так пламенно меня любили только в молодости. Одно сплошное буйство! Знаете, молодой человек, вы мне тоже сразу понравились. Когда вы стояли на палубе и смотрели вдаль, я сразу поняла, что вы необыкновенный человек и большой романтик. Вы мой мужчина! – В одну минуту мадам превратилась в шаловливую девочку. – Я вспоминаю свою молодость, когда мужчины влезали ко мне в окна. И это на третий этаж! Представляете, как это было опасно, но любовь всегда толкает на такие безумства!

Дверь в каюте хлопнула, и в коридоре раздалась глухая брань. А затем Георгий услышал:

– Нужно подождать его, видно, он куда-то отлучился.

Это говорил боцман.

– Обождем... С судна он никуда не денется.

Это уже изрекал второй. В его голосе тоже слышалась глухая досада.

– Мадам, прошу вас, отдайтесь мне, – опрокинул Чернопятов женщину на постель. – О такой женщине, как вы, я мечтал всю свою жизнь.

Беззастенчиво он задрал ее легкий халат до самого пупа, и его взгляду предстали полные ноги.

– Но я даже не знаю, как вас зовут, – с придыханием отвечала женщина.

– Но разве это имеет какое-нибудь значение, если мы без ума друг от друга, – искренне отвечал Георгий.

Его рука распахнула отворот ее халата. Под ладонью колыхнулась заметно увядшая, но зато большая грудь. С такими размерами Георгию иметь дело еще не приходилось. Тем лучше!

– Как вы верно сказали. Главное, что мы любим друг друга.

Женщина едва не задыхалась от нахлынувших чувств.

Неожиданно в дверь постучали. Негромко, но очень требовательно.

– Прошу вас, не выдавайте меня, – прошептал в испуге Георгий. – Вы – моя жизнь!

– Господи, боже мой, что делает страсть с мужчинами! Вы превратились в настоящего ребенка, – изумленно отвечала женщина, разглядывая расширенные от страха глаза Георгия. – Как же я могу выдать своего героя! Там женщина? Так ведь... А вы пришли ко мне, невзирая на ее ревность. Какая страсть, боже! – И, чуть приподнявшись, она выкрикнула в дверь неожиданно резким голосом: – Оставьте меня в покое! Я отдыхаю.

Обернувшись, Георгий увидел, как повернулась ручка. Человек, стоящий за порогом, как бы раздумывал, а не выломить ли дверь плечом. Но уже через минуту раздались удаляющиеся шаги. Все ясно, шума испугался.

Женщина совсем ослабела. Чернопятов увидел, как закатились ее глаза, а дыхание сделалось прерывистым. Не хватало еще, чтобы она отдала богу душу!

Георгий провел ладонью по ее животу. Женщина, воскреснув, положила на его руку ладонь и направила ее в самый низ живота.

– Вот так! Вот так! Сейчас будет хорошо. Только прошу вас, не останавливайтесь ни на секунду. Вот так, вот так... понежнее, если можете. И все-таки, юноша, как же вас зовут? – задыхаясь от новой волны чувств, спросила женщина.

– Георгий, – не стал лукавить Чернопятов.

– Георгий! – восторженно воскликнула женщина. При этом ее грудь, напоминая меха, поднялась почти на полметра. – Георгий Победоносец! Как это символично... А меня Мария. Сюда, сюда... На меня, мой друг, вот так... Теперь совсем хорошо. Как это символично! Вы сразили меня своим копьем! А-а-ааа! – Ее восторг перешел в отчаянный вопль и должен был разбудить половину корабля.

Георгий Чернопятов прислушался. Все спокойно. Никто не вламывался в дверь с предложениями о спасении. Не слышно было протестующих криков. Утренний сон крепок.

Приспустив штаны, Георгий входил в нее с какой-то отчаянной решимостью и чувствовал, как женщина под ним загорается все сильнее. Закинув ноги к потолку, она отдавалась Георгию с такой страстью, как будто это было последнее совокупление в ее жизни. А он, стараясь не оплошать, и впрямь ощущал себя победителем. Они слились в единое целое, в один рычащий клубок. А когда Георгий наконец излился, издав глухой рык, женщина ответила таким же сладостным рычанием, крепко вонзившись ноготками ему в плечи.

Бессильно откинувшись, он закрыл глаза, на мгновение позабыв о бриллиантах, что расцарапали его живот, о последних злоключениях, не помнил даже о корабельной крысе, что чувствовала себя в его каюте полнейшей хозяйкой. Впрочем, с последним действительно можно было согласиться. Кто он на корабле? Всего лишь гость! Когда он сойдет на берег, крыса первым же делом расположится на его подушке.

– Дружок, ты, наверное, очень устал? – ласковым голосом пропела женщина.

Георгий посмотрел на женщину, удобно расположившуюся на его руке. В одночасье Мария сбросила годков пятнадцать, в глазах сверкает девичье плутовство. А может, все дело в полумраке? А собственно, какая разница! Ради своего спасения он готов провести ночь даже с Бабой Ягой. А дама в целом недурна, а потом такой неиссякаемый темперамент!

– В общем-то... нет! – уверенно отвечал Георгий.

И, к своему удивлению, он вновь почувствовал прилив мужского желания. Таким жеребцом Чернопятов не ощущал себя давно. А может, его любовный подъем – своеобразная реакция на нервные переживания?

– А теперь я хочу вот так, – взяла инициативу в свои руки Мария. И уверенно взгромоздилась на Чернопятова.

Сутки пролетели совсем незаметно. Из каюты Жора отказывался выходить наотрез. Подобную прихоть возлюбленного Мария относила к новому витку его душевных переживаний. Принеся из буфета еды, она кормила ею своего возлюбленного. А Георгий, подкрепившись деликатесами, старался оправдать ее ожидания. Иногда их крики начинали перекрывать звук корабельного двигателя, и он предусмотрительно набрасывал на лицо женщины подушку, стараясь заглушить столь нежелательные проявления экстаза.

Когда они проплывали Босфор, он ненадолго приподнялся на локтях, чтобы рассмотреть скалистые утесы пролива. Корабль шел так близко к берегу, что казалось, один из выступающих утесов способен разодрать борт корабля. Но нет, обошлось. Впереди высоченными минаретами и крохотными лачугами, во множестве разбежавшимися по всему побережью, их встречал разноголосый Стамбул.

Где-то над головой бухнула бортовая пушка: экипаж корабля приветствовал древний город.

Мадам, полузакрыв глаза, ожидала продолжения:

– Ну, чего же ты остановился, милый мой Победитель?

Через какой-то час корабль пристанет к берегу. Чернопятов осознал, что это, возможно, единственный его шанс остаться в живых. Если его не утопит боцман, тогда в Одессе его наверняка пристрелят приятели Родионова.

Чернопятова вдруг осенило. Он присел на краю кровати и увидел, как разочарованно передернулось личико Марии. Оно и понятно, женщина ожидала большего.

– Дорогая, у меня вдруг возникла идея. Давай с тобой поиграем в одну занятную игру. Я переоденусь в твое платье.

От ее обиды не осталось и следа, глаза женщины возбужденно вспыхнули:

– Георгий, ты все-таки такой забавный выдумщик! Этакий неугомонный затейник! Я просто никак не ожидала от тебя столь буйных фантазий. Мне очень повезло с любовником. Когда я буду рассказывать в своем салоне о том, как проводила время на корабле, то подруги просто умрут от зависти! Георгий, что ты наденешь? Я могу предложить тебе великолепное бальное платье, я была в нем на балу в Париже.

– Мне нужно что-нибудь попроще, – уже рылся в вещах женщины Чернопятов. Отыскав длинное темное платье безо всяких излишеств, он восторженно воскликнул: – Вот это то, что нужно! Ты не возражаешь?

– У тебя отличный вкус, Георгий. Ты такой умница, что разбираешься даже в женском платье. Одевайся быстрее! – восторженно захлопала женщина в ладоши. – Мне не терпится взглянуть на тебя.

Георгий посмотрел в иллюминатор. Берег стремительно приближался. Через какие-нибудь полчаса корабль пришвартовался.

– Какой шарм! Боже мой, какой шарм! Георгий, тебе лучше не снимать этого платья!

– Знаешь, милая, я так и сделаю! – подошел Георгий к женщине. – Это ведь моя игра?

– Ну, конечно, Георгий, – возликовала Мария, – ты ведь такой выдумщик.

– Тогда давай примерь мою рубашку. О! Она тебе тоже очень к лицу. А теперь штаны.

– Они мне немного тесноваты, – капризно пожаловалась женщина.

– Ничего, придется потерпеть, это ненадолго. Теперь давай я привяжу тебя к кровати.

– А это еще зачем? – забеспокоилась Мария.

– Ты доверяешь мне?

– Ну, конечно, ты ведь такой милый, – коснулась женщина его лица.

– Сначала руки...

– А не слишком ли сильно?

– Я боюсь, что ты можешь меня поцарапать.

– Вижу, что ты все предусмотрел.

– Теперь ноги... Извини меня, крошка, но сейчас я завяжу тебе рот. Так, – удовлетворенно протянул Чернопятов. Посмотрев на связанную женщину, Георгий увидел в ее глазах испуг. – Ну, чего же ты переживаешь? Если бы я хотел причинить тебе неприятность, то сделал бы это намного раньше. Конечно, ты немного старовата, но в постели тебе просто нет равных! Жаль, что мы никогда больше не встретимся, – прикрыл Георгий за собой дверь.

На высокую женщину в черном глухом платье, спускающуюся по трапу, мало кто обратил внимание. В руках она несла небольшой саквояж и сверток. Спрятав лицо под вуалью, дама старалась удержать равновесие. Что поделаешь, легкая качка ощущалась даже на пирсе. Женщина крепко вцепилась в перила. Улыбнулась мужчине, попытавшемуся поддержать ее под локоток, и направилась вдоль пристани.

Матросы пристально всматривались в каждого проходившего мимо мужчину. Напряженное лицо боцмана на секунду расслабилось, он ткнул стоявшего рядом матроса локтем и показал в середину толпы. Нет, почудилось, его лицо разочарованно сморщилось. Значит, «купец» пока еще не вышел.

Напряженным выглядел даже капитан. Сложив руки на груди, он внимательно посматривал с капитанского мостика на проходивших мимо пассажиров. Вот прошла высокая женщина в шляпке с широкими полями – и уверенно направилась к трапу. А рядом с ней, приставучим маленьким псом, следовал невзрачный мужчина. Женщина на секунду оглянулась и, подняв ладошку, слегка помахала кому-то. Вот на берег спустился последний пассажир. Матрос что-то торопливо сказал боцману, тот согласно кивнул, и оба, не сговариваясь, устремились в трюм корабля.

Маскарад подошел к концу.

– Вы моя богиня! – не унимался преследовавший женщину мужичок. – Вы даже не знаете, насколько вы очаровательны. – И уже решительно, обхватив ее за талию, проговорил: – А не отправиться ли нам в номера?

Чернопятов сорвал белокурый парик и, помахав им у распаренного лица, произнес:

– А собственно, почему бы и нет... мой птенчик!

Мужчина испуганным щенком отпрыгнул в сторону, словно кто-то придавил ему лапу.

– Господи, каких только ненормальных не встретишь! – возмущенно пробурчал он.

Глава 9

За ложь я разрубаю на куски!

Холм Монте Ватикано уже лет сто не видел такого наплыва рыцарей. Именитые и безродные, богатые и бедные, честолюбивые и напрочь лишенные всякого тщеславия, они съезжались в Ватикан со всех уголков Европы, чтобы принять участие в Четвертом крестовом походе и освободить наконец Гроб Господень.

Можно было только предполагать, какое огромное количество женщин, застегнув пояс верности, оставалось в замках дожидаться своих мужчин. Казалось, что Рим находится на осадном положении. Рыцари, закованные в доспехи, целыми днями расхаживали по тесным улочкам, задирали друг друга и участвовали в поединках. Уже было выпито все вино в городе, опустошены даже неприкосновенные винные подвалы монахов, перепорчены все девицы на сто верст вокруг, а Крестовый поход все откладывался. Помаявшись без войны, рыцари взялись за свое любимое дело – совращать знатных дам. И по Риму занятными анекдотами стали гулять рассказы о том, как некий рыцарь, не снимая лат, грешил с предметом своего обожания прямо на тесном римском балкончике. И можно было за милю услышать ритмичное бренчание доспехов.

Радость от прибытия рыцарей в Рим испытали и хозяева многочисленных таверн, они мгновенно распродали многолетние запасы вина, избавились даже от самого кислого. А когда винные погреба оскудели совсем, то стали продавать уксус, выдавая его за новый сорт коньяка. Рыцари, не замечая подлога, выпивали эссенцию, смешанную с водой, и, хлопая хитрых хозяев по плечу, благодарили за необыкновенный напиток. Глотки у рыцарей оказались необыкновенно крепкими, а желудки не могли переварить разве что булыжники, а потому никто из них не мучился несварением, и даже просили у хитрых хозяев рецепт напитка.

Итальянское рыцарство прибывших дворян встретило настороженно и ревниво, не проходило дня, чтобы не случались поединки. Бывало, что схватки заканчивались смертоубийством. А несколько дней назад, недалеко от Колизея, две сотни итальянских и французских рыцарей устроили настоящее побоище. На этом турнире особенно отличился белокурый красавец-граф Джулио Мазарин. Сражаясь пешим, он сумел оглушить булавой трех итальянцев, а одному, пробив забрало, размозжил череп. На щите, где был изображен его фамильный герб – лев, держащий в лапах копье, – он укрепил рукав платья своей возлюбленной. Но многие недоброжелатели шутили о том, что это, скорее всего, половина ее панталон. Злые языки поговаривали, что он добился благосклонности у самой маркизы Корнель, а в каждой таверне судачили о том, что он пьет только ту воду, в которой моет руки его возлюбленная. Однако для многих не секретом было, что Корнель не отличается постоянством и одаривает своей благосклонностью всякого рыцаря, проявившего настойчивость. А если дверь в ее опочивальню была заперта, то граф не скучал и переключал свое внимание на многочисленных служанок маркизы.

Граф был одним из многих, прибывших в этом году в Рим, а если чем и отличался от прочих рыцарей, так это чрезмерно задиристым характером да еще вот тем, что даже самую простую девушку возносил не ниже Девы Марии. Может, оттого на его счету кроме несметного числа боевых побед было еще множество разбитых сердец, которые он с легкостью нанизывал на острие своего копья.

Джулио Мазарин был горд тем обстоятельством, что едва ли не в каждом дворце Рима был желанным гостем. Но он и не упускал случая впрыснуть свою благородную кровь в любвеобильных простолюдинок. Графу приятно было сознавать, что по возвращении из Крестового похода его будут встречать несколько десятков белокурых отроков.

Любимым его местом в Риме была небольшая таверна у Пантеона. Вино здесь продавали сладкое и необыкновенно дешевое, а кроме того, особо почетным гостям прислуживала жена хозяина – высокая темноволосая фламандка. И вот однажды, когда она подливала вино в его бокал, он, как бы невзначай, провел ладонью по ее розовым панталонам. Но вместо ожидаемого протеста женщина вдруг припала к нему всем телом и горячо зашептала в самое ухо, поведав о том, что в этот вечер ее муж будет в отъезде и если господин рыцарь будет нетерпелив, то она обязательно откроет ему дверь. Только у нее имеется одна просьба: чтобы он пришел тайно, иначе она навсегда может лишиться репутации честной женщины.

Граф Джулио Мазарин расхохотался, а отсмеявшись, заявил, что привык это делать громко и непременно во всей амуниции.

В родовом замке он оставил скучать молодую белокурую графиню. Уезжая в Крестовый поход, он предусмотрительно надел на нее пояс целомудрия, а единственный ключик всегда держал при себе. Но самое скверное заключалось в том, что, добираясь до Рима, он останавливался точно в таких же замках, где отбывших в дальние страны супругов так же дожидались жены с кованым железом на пикантном месте. И его ключик, выкованный на заказ, частенько служил чем-то вроде отмычки для их поясов целомудрия. Граф буквально впадал в бешенство, думая о том, что в далекой Нормандии может отыскаться молодчик, способный подобрать отмычку к заветному замку его разлюбезной женушки.

Граф громко стукнул кулаком по столу. Красное вино, расплескавшись, залило стол.

– Господин рыцарь чем-то расстроен? – подбежала к графу хозяйка и тщательно вытерла стол.

Граф разглядел в глазах женщины нешуточную обиду. Она до сих пор не могла простить ему того, что он так и не заявился к ней в опочивальню. Но как объяснить бедной женщине, что в этот день он получил три лестных предложения от девушек из высшего света. Причем одна из них была фрейлиной герцогини. Граф Джулио Мазарин предпочел лучший вариант, он остался с маркизой Корнель. И, как убедился позже, выбор его был правильным.

Позже хулиганка Корнель поведала о том, что Иннокентий III не такой уж святоша, как принято считать, и частенько робким мышонком царапается в ее спальню. Но в любви он мужчина толковый и способен так расшевелить женскую плоть, что от нахлынувших чувств можно отдать концы.

Сразу после прелюбодеяния Иннокентий III долго и громко молится в келье. Стареющий организм, не привыкший к температурным перепадам, не всегда выносит подобную нагрузку, а потому на проповедях его можно часто увидеть насквозь простуженным и совершенно безголосым.

– Граф Мазарин? – услышал за спиной Джулио чей-то вкрадчивый голос.

Обернувшись, Джулио увидел почтительно согнувшегося монаха.

– Что вам угодно? Милостыню? – расстегнул он кошель.

– Вы меня не так поняли...

– Ах, вот оно что, вы хотите, чтобы я исповедался. Вижу, что вы желаете спасти мою душу. Не утруждайте себя. Если за прелюбодеяние всех отправлять в ад, тогда в геенне не останется места для настоящих грешников!

Монах выглядел слегка смущенным:

– Вы не так меня поняли, вы должны...

– Принять причастие?.. Да-да, знаю! Принять причастие и попросить благословения. Все это я делаю по воскресеньям.

– Господин Мазарин, дайте мне договорить. – Голос монаха прозвучал строже.

Джулио, отпив из бокала вина, посмотрел хмельным взглядом на монаха:

– Слушаю вас.

– Вас хотел видеть его святейшество папа римский, – буднично произнес монах.

Рыцарь едва не поперхнулся вином, а потом переспросил:

– Что ты сказал?

– Я приехал за вами. Вас срочно хочет видеть папа. Посланная за вами карета дожидается у входа в таверну.

На розыгрыш не похоже. Он взглянул в простоватое лицо монаха, иссушенное долгими постами и усердными молитвами. Тот всецело был на небесах, и вряд ли ему было известно про небольшие плотские радости. А на женщин он смотрел не иначе, как на вместилище всех существующих пороков. Неожиданно он поймал взгляд монаха, устремленный в сторону хозяйки таверны. Женщина, грациозно нагнувшись над столом, выслушивала заказ очередного клиента, и Джулио Мазарин с улыбкой подумал о том, что такая дама способна ввести в грех даже римского папу.

– Надеюсь, это не глупый розыгрыш? – свел белесые брови к переносице Джулио. – Мы, рыцари, не понимаем подобных шуток. Если вы меня обманули, то я разрублю вас на куски!

Взор монаха сделался, как и прежде, благочестивым, – он вновь думал только о райских кущах.

– Надеюсь, это произойдет после того, как вы ознакомитесь с этим посланием, – произнес монах, протягивая рыцарю свернутую в трубочку бумагу.

Джулио Мазарин взял протянутый свиток и нетерпеливо сорвал сургуч. С некоторым волнением развернул бумагу. Лист был чист, если не считать большой круглой печати в самой середине.

– Но здесь ничего нет! – возмущенно отбросил он бумагу на стол.

– Все верно, – с завидным терпением отозвался монах. – Остальное его святейшество скажет вам при личной встрече.

Монах оставался невозмутимым, как прибрежный утес. Ветер его обдувает, поливает дождь, морская волна разрушает подножие, а он стоит себе незыблемо наперекор времени, стихиям и лишь потешается над невзгодами. Только такие люди и нужны при разговорах с рыцарями – способные своей невозмутимостью укротить самого буйного из них.

– Пойдем, – согласился Джулио Мазарин и тяжелой поступью направился к двери.

Папа римский был необычайно приветлив с ним. Допустил до своей руки, дал благословение, а потом неожиданно поинтересовался, имеет ли Джулио отношение к Франческе Мазарин, проживающей в Нормандии.

Джулио с интересом посмотрел на папу. Еще не стар. Вполне крепок; если предположить, что он не чуждался плотских радостей, то можно с уверенностью утверждать, что они были знакомы с теткой. Тем более что в молодости Франческа была весьма легкомысленной особой и не пропускала ни одного симпатичного кавалера.

– Да, ваше святейшество, – отвечал граф, слегка наклонив голову, – я ее племянник.

Разглядывать лицо папы считалось верхом неприличия, и граф слегка наклонил голову. Джулио Мазарин успел заметить лукавую улыбку Иннокентия III, как если бы его святейшество сумел проникнуть в грешные мысли рыцаря.

– Она еще жива?

– Увы, ваше святейшество, – грустно отвечал Джулио. – Она умерла четыре года назад.

– Жаль, – печально сказал Иннокентий III, – она была замечательная женщина. Когда-то я был очень дружен... с ее супругом.

Джулио Мазарин наклонился еще ниже, стараясь спрятать легкомысленную улыбку. Как это похоже на тетушку! Едва ли не все друзья мужа прошли через ее постель, и за долгую жизнь она сумела нарожать почти дюжину детей. Трудно сказать, какие из них были от слабохарактерного графа. По всей видимости, об этом не знала и сама тетушка. И если речь шла о близком знакомстве, то не исключено, что один из отпрысков был незаконнорожденным сыном Иннокентия III.

Муж графини был человеком верующим и на все шалости своей дражайшей супруги посматривал почти с нежностью.

– Он был достойный человек, – отвечал Джулио Мазарин.

– Я это знаю, – как-то очень рассеянно отвечал папа и тотчас задал следующий вопрос: – Вы не догадываетесь, почему вы здесь?

– Я здесь для того, чтобы пойти в Крестовый поход, – отвечал рыцарь, гордо подняв голову.

Лицо Иннокентия III осветилось кроткой улыбкой:

– Похвально, сын мой, только я хотел спросить у вас, догадываетесь ли вы о причине, по которой оказались в моих покоях?

Внутри у графа все оборвалось. Ну конечно же, как он не догадался об этом раньше! Маркиза Корнель! Вся Италия знает о том, что она является тайной любовницей Иннокентия III, и наверняка женщина проговорилась святейшему покровителю о своем втором воздыхателе.

Рыцарь похолодел.

Одного слова папы будет достаточно, чтобы отлучить его от церкви. А это конец! При подобном раскладе останется подаваться только в разбойники.

Родовой замок Джулио изрядно обветшал, и кроме удовлетворения собственного тщеславия в походе он хотел пополнить казну и восстановить утраченное величие рода. И вот сейчас граф с ужасом начинал осознавать, что его благим помыслам не суждено исполниться.

Упав на колени, Джулио схватил тонкую руку папы и горячо заговорил:

– Ваше святейшество, позвольте мне объясниться, дело в том, что...

– Поменьше страсти, сын мой, – прервал графа Иннокентий III, вытягивая пальцы из ладоней графа. – Вижу, что слухи уже докатились до ваших ушей, даже несмотря на строгую конфиденциальность. Я знаю, что вы отважный воин и доблестный христианин, а потому я бы хотел назначить вас командиром передового отряда крестоносцев. Судя по вашей реакции, возражать вы не станете.

Джулио Мазарин даже не мог предвидеть подобного поворота в разговоре. Он со страстью вновь ухватил руку папы и уткнулся в нее пересохшими губами.

– Ваша милость не знает границ. Более ревностного христианина вам не отыскать во всей Священной империи!

– Я знаю, что не ошибся в вас, граф Мазарин. Вы представляете, какие нас ожидают трудности? – И, не дожидаясь ответа, продолжал: – В первую очередь мы должны очистить от безбожников Константинополь. А затем создать государство на территории безбожников, которое уже никогда бы не угрожало христианскому миру. Скажем, Латинскую империю. По примеру Римской империи, состоящей из множества государств. Если вы проявите себя в этом Крестовом походе, то я буду способствовать вашему дальнейшему продвижению. И при благоприятном исходе вы сможете возглавить одно из этих государств.

– Ваша щедрость не знает границ.

– Встаньте, сын мой. – После того как Джулио поднялся, папа римский продолжал: – Подойдите сюда. – Небольшими шажками Иннокентий III пересек зал и остановился напротив двух картин, укрытых покрывалом. – Взгляните сюда, – медленно стянул он материю.

И когда покрывало спало, небрежно собравшись на полу комом, граф не сумел сдержать восторга:

– Боже мой!

На первой картине он увидел завораживающую сцену Страшного суда. С небес на землю в образе прекрасных юношей слетелись ангелы и возвестили о наступлении Судного дня. Архангел Михаил был изображен на переднем плане в блестящем панцире и, сжимая в руках божественные весы, взвешивал души умерших. После чего отдавал их на милость ангелам или сбрасывал вертлявым бесам.

Души праведников выглядели удовлетворенными. На лицах каждого из них просматривалась благодать. Они со смирением дожидались введения в царствие небесное, и ангелы, подхватив их под руки, доставляли в райские кущи.

Души грешников стояли в сторонке испуганной кучкой. И черти, скалясь и кривляясь, низвергали их пиками и рогатинами в разверзшуюся полыхающую бездну.

Картина была выписана настолько реалистично, что граф невольно поежился от возникших ассоциаций. На самом краю пропасти он заметил рыцаря в точно такой же броне, как и у него. Даже лицом он был его точной копией, как будто художник писал с него портрет.

– Боже! – невольно произнес Джулио, стараясь стряхнуть с себя видение.

– Впечатляет? – удовлетворенно поинтересовался Иннокентий III.

– Да, ваше святейшество, – смиренно произнес граф.

– А теперь взгляните на эту картину, – произнес папа, бережно убрав покрывало с дубовой рамы.

Джулио Мазарин увидел Мадонну с ребенком в руках. Ее лицо выглядело необыкновенно спокойным, но с заметной грустью в глазах. Женщина уже предвидела смерть своего сына. Возможно, в преддверии ранней кончины лицо младенца было в глубоких морщинах, напоминая лик старика.

Граф не мог оторвать взора от лица женщины. Оно было простым и одновременно необыкновенно притягивающим. На него хотелось смотреть не отрываясь. Это было само совершенство, созданное по божественному промыслу.

– Она прекрасна! – вымолвил растроганный граф.

Джулио Мазарин вдруг отчетливо и со щемящей болью в сердце осознал, что в череде женщин, красной нитью прошедших через его жизнь, не было ни одной с подобным ликом.

Папа едва заметно улыбнулся:

– Мне приходилось слышать о том, что вы большой ценитель женской красоты, но я не думал, что до такой степени. Вы даже изменились в лице... Не смущайтесь, сын мой, – продолжал далее Иннокентий III, – только слепец может не замечать женской красоты. Но он обязательно услышит ее дивный голос, способный ввести в искушение куда более крепких мужчин, чем мы с вами... Эти картины вы возьмете с собой и понесете перед воинством. Дева Мария не даст крестоносцев в обиду. А Страшный суд укажет христопродавцам дорогу в ад. Благословляю тебя, сын мой, – произнес Иннокентий III, протягивая руку.

Граф Джулио Мазарин упал на колени, и мягкая ладонь Иннокентия III коснулась его макушки.

Уже на площади, перед покоями папы, граф Джулио Мазарин вспомнил свой недавний разговор с маркизой. Тогда он поинтересовался, какую же позу предпочитает Иннокентий III. «При которой невозможно увидеть его счастливого лица», – весело сообщила маркиза.

Граф не удержался от усмешки, представив Иннокентия III в этой выгодной позиции.

* * *

Район Парижа близ Сен-Жермен-де-Пре пользовался дурной славой. Поговаривали, будто именно здесь проживало семейство колдунов, что однажды извело чумой половину Франции. Ведьмака с отпрысками вскоре сожгли, а на пепелище выстроили церковь. Но черти объявлялись здесь каждую Вальпургиеву ночь и водили хороводы в округе.

А совсем рядышком стояло крепкое строение из дуба. Одна из немногих построек, оставшихся после колдуна.

Братья Жан и Жак подошли первыми. Покосились на мрачноватое здание церкви, сложенное из грубого известняка, и вошли в дом.

– Куда же это они подевались? – недовольно проворчал старший из братьев, Жан, нащупывая на столе огарок свечи.

Чиркнув кремнем, он запалил свечу, после чего установил ее в центре стола. Красные блики падали на стены и пол, заставляя вспоминать о разыгравшейся здесь в недалеком прошлом страшной трагедии. В дальнем углу комнаты он заметил самые настоящие рога и почувствовал, как волосы на затылке неприятно зашевелились. И, только присмотревшись, облегченно выдохнул. Это был ухват, каким бабы обычно берут глиняные горшки.

– По времени они уже должны быть здесь, – согласился младший, с некоторой опаской поглядывая по сторонам.

Его одолевали те же самые чувства, что и старшего. Место это продолжало оставаться проклятым. Это точно! И стоило пожалеть прихожан, ежедневно совершающих в церкви утреннюю молитву.

– И почему они назначили встречу в такой час?

– Да еще в таком месте, – поддержал брата Жак.

– Тебя кто оповестил?

– Прибежал какой-то мальчишка и сказал, что Клод хочет увидеть меня. Якобы у него имеется какое-то очень срочное дело.

– Ко мне тоже прибежал какой-то мальчуган и сказал то же самое. Жена еще спросила, куда я собрался в такую темень. Но не станешь же ей объяснять все!

– Верно. Тут Лоран как-то заикался об одном ростовщике, будто бы он Христа всякими помойными словами обливал. Если бы инквизиция осудила его, тогда денег нам бы до самой старости хватило. Он хотя и выдает себя за добропорядочного католика, но на самом деле скрытый иудей.

– Вот как? – удивился Жак. – С чего ты это взял?

– Обрезанный он! – с чувством произнес Жан. – Богом клянусь, сам видел. Разве станет праведный католик лишать себя плоти?

– И то верно, не станет. Это или иудей, или магометанин.

– Я у него как-то в лавке видел золотую чашу с драгоценными каменьями. Вот если бы ее заполучить!

– Епископ ее себе возьмет. Нам лишь серебряная посуда достанется.

– С этого не разживешься.

– Верно.

– Слышишь? – спросил Жан. – Как будто идет кто-то. И дернуло Клода позвать нас в этот чертов дом! Здесь, говорят, по большим праздникам черти на пепелище пляшут.

Дверь распахнулась, и в комнату вошел Клод. Его чумазое лицо выражало крайнюю степень неудовольствия. Буркнув с порога что-то вроде приветствия, он сел на грубую лавку и поинтересовался:

– И кому это пришла такая глупая идея встретиться в этом доме?

Братья недоуменно переглянулись, а потом Жан произнес, недоверчиво посмотрев на бродягу:

– Послушай, Клод, что-то мы тебя совсем не понимаем. К нам прибежал какой-то мальчуган и сказал, что ты хочешь нас видеть. Что это за шутка?

Бродяга неожиданно расхохотался:

– Ах, вот оно что! Узнаю! Это Габриэль подстроил. Такие проделки в его духе. Сейчас он появится, мы его спросим.

Через несколько минут явился Габриэль. Мрачный, неразговорчивый, едва поздоровавшись, он тут же набросился на них с упреком:

– И чего это вы вздумали собираться в полночь? Да еще здесь! Не хватало, чтобы нас приняли за сатанистов!

– Разве это была не твоя идея встретиться в полночь в этом доме? – удивился Жак.

– О чем вы! – искренне возмутился Габриэль. – В это время у меня самый сон. Что я, полуночник, что ли!

– Постойте, что это за шум? – заволновался Жак, посмотрев на дверь. – Вы ничего не слышите?

Все четверо замерли, уставившись на красное мерцающее пламя свечи.

– Тебе показалось, – облегченно произнес Жан.

И в тот же миг на лестнице отчетливо раздался скользящий звук, как будто кто-то волочил по полу что-то тяжелое. Затем дверь содрогнулась, едва не выскочив из петель, а снаружи раздалось простуженное стариковское покашливание.

Суеверный ужас, неприятный, почти леденящий, сковал тела присутствующих. Место и в самом деле проклятое. Наверняка это был один из чертей, недовольный тем, что незваные гости потревожили его жилище в неурочный час.

Первым опомнился Жак, вскочив с места, он опрокинул стул и метнулся к двери.

– Нас заперли!

Ударами плеча он попробовал отворить припертую дверь, не желавшую поддаваться.

– Давайте все вместе! – крикнул Жак. – Ну, еще раз!


Старый Экзиль вытер со лба проступивший пот и подкатил под дверь бочку, наполненную камнями. Бестолково громыхая, она напоминала колесницу с чертями, что поднялась из земных недр для того, чтобы забрать в адское пекло очередную грешную душу. Колдун усмехнулся, подумав о том, каким ужасом наполнятся души собравшихся, когда они услышат эту дьявольскую музыку. Попробовал на крепость дверь. Изнутри не осилить. И вновь стал подтаскивать к двери ящики, заполненные булыжниками. Подумав, для верности подпер дверь осиновым колом, так-то оно получше будет. Из комнаты стали раздаваться размеренные удары.

– Не нравится, ироды! – довольно проговорил старик и стал по-деловому, без лишней суеты, обкладывать дверь соломой.

– Открывай! – раздавались крики изнутри. – Именем святой инквизиции!

Дверь была крепкой. Прежде чем заманить доносчиков в этот дом, старик специально укрепил ее. Теперь им из этой западни не вырваться.

Чиркнув кремнем, он подпалил солому. Загоревшись, она брызнула во все стороны ярко-красными искрами. Ухватив полыхающий пук соломы, старик вышел на улицу и бросил его под основание дома, где была навалена сухая трава. Огонь разбежался мгновенно, охватив полыхающим кольцом дом, и скоро строение утонуло в пламени.

Стук усилился, голоса обреченных стали слышны громче. Экзиль достал мешочек, развязал его, а потом высыпал заговоренную землю прямо на языки пламени. Вдруг вниз полетела сломанная рама и затерялась в огне. Старик Экзиль увидел высунувшуюся голову, которая, объятая клубами дыма, мгновенно скрылась. А скоро крестовины прогорели, и дом, рухнув, похоронил собравшихся.

Старый Экзиль постоял у пепелища и, насладившись чувством утомленной мести, не спеша побрел домой.

* * *

Отряд крестоносцев под предводительством Джулио Мазарина расположился в небольшом городке под Константинополем. Паша трижды отклонял предложение о добровольной сдаче города и хладнокровно готовился к предстоящему штурму. Стены крепости были крепкими и высокими, явно рассчитанными на века. Осадой город было не взять. Как сообщали лазутчики, только одного продовольствия хватит почти на два года. Смерть от жажды осажденным тоже не грозила, так как крепость была построена на двух небольших горных речушках. И граф Мазарин прибегнул к проверенному способу – подкупу. За шапку золотых он уговорил начальника стражи открыть ему ворота.

До назначенного времени оставалось два часа.

Граф Мазарин вышел из шатра. И невольно засмотрелся на ночной город. Над городской стеной возвышались башни, напоминая шлемы. А выше, на горе, вытянувшись свечами к небу, стояли минареты, с которых муэдзины пять раз в день возносили молитвы.

Граф надел шлем и посмотрел на оруженосца, подводившего к нему жеребца. Конь был крепкий, породистый, он привез его из Нормандии, на родине умели выращивать настоящих коней для боя. Здесь, на Востоке, лошади другие: невысокие, нервные и совсем не приспособленные к поединкам. Джулио Мазарин оперся на плечо оруженосца и вдел ногу в стремя.

– Пусть отряд готовится к бою. Мы покажем им, что такое Судный день! – усмехнулся граф. – И только без всех этих походных труб!

Через полчаса двести рыцарей в полном боевом снаряжении выстроились под городскими стенами. Оруженосец, мелкий дворянин из Бургундии, уже закрепил на древке копья «Мадонну».

С графом Мазарином происходила странная вещь: он уверовал в эту картину, как в собственный талисман. Под ее покровительством он прошел не одну сотню километров и даже ни разу не был ранен, а все потому, что каждый вечер молил ее о заступничестве. Женщина – ангел-хранитель мужчины: она его вынашивает в чреве, бережет в младенчестве, заступается за него перед Господом, когда он вступает на поле брани.

Вот в чем сила этой картины!

И что самое удивительное, изображение «Мадонны» за многомесячный путь даже не поблекло, лишь слегка поистерлись уголки холста. Но это неважно!

Граф Джулио Мазарин терпеливо ждал условленного сигнала. Прошло еще несколько томительных минут, и вот на одной из башен одновременно вспыхнули три факела и, совершая круговые движения, словно звали на штурм.

– К бою! На штурм! – выкрикнул граф и, ударив коня шпорами, устремился вперед.

В это же самое время, прогремев цепями, опустился подъемный мост, соединив между собой противоположные берега крепостного рва. В следующую минуту крепостные ворота распахнутся настежь. Они будут открыты всего лишь несколько минут, за это время отряд обязан не только ворваться в город и уничтожить стражу, но и выстоять хотя бы час до подхода основных сил. Не далее как вчера вечером Джулио Мазарин получил послание от Иннокентия III, – кроме обыкновенного напутствия глава католической церкви приписал в самом конце письма: «Я горжусь тобой, сын мой». Взятие крепости, стоящей на пути в Константинополь, Джулио считал неплохим ответом папе римскому.

Две сотни рыцарей, выставив наперевес копья, с отчаянностью обреченных бросились на штурм крепости. Зазвенело железо, забряцало оружие, заржали боевые кони, раздались ободряющие крики. До крепостной стены оставалось еще не менее ста саженей.

С крепостной стены их заметили. Вот просвистела одна стрела, за ней – другая. Одна из них чиркнула по нагруднику и отлетела в сторону. Но все это не опасно – баловство одно. И поздно, – по дощатому настилу уже зацокали кованые копыта.

Ворота распахнулись в тот момент, когда до крепостной стены оставалось метров пятьдесят. С башен раздались тревожные крики, совсем рядом мелькнула стрела, пущенная из арбалета. За ней рассерженно прогудела еще одна. На излете, зло чиркнув по шлему, она отлетела далеко в сторону и зарылась в пыль.

Волнение всадников передалось и коням, которые, хрипя, старались оттеснить друг друга крутыми боками и первыми въехать в проем ворот. Через забрало Мазарин видел, что решетка приподнята наполовину, а в воротах, построившись в тесные ряды, нападавших рыцарей уже дожидались разъяренные сельджуки. Едва не цепляясь шлемом об острые колья поднятой решетки, он промчался сквозь арку с копьем наперевес, увлекая за собой остальных.

– Во славу Господню!

Сломив первую шеренгу сельджуков, Мазарин вклинился в середину их строя.

– Алла-а-а-а! – ревели сельджуки.

Крики штурмующих и оборонявшихся сливались в одно протяжное: «А-а-а-а!»

Сталь звенела, ржали кони, отчаянные крики смешивались с предсмертными воплями. Разглядев вынырнувшего из бокового прохода сельджука в латах, граф ткнул его копьем под самое горло, опрокинув на землю. Магометанину уже более не подняться. Вытащив боевой топор, Джулио с размаху рубанул подбежавшего пехотинца. И, не оглядываясь, заторопился дальше в сторону дворца паши.

Вокруг враждебно звенела сталь. Уже в который раз в броню угодила стрела и, обломившись, отскочила в сторону. Кто-то сильно ударил его в плечо, и Джулио едва не упал, чудом сумев сохранить равновесие. Повернувшись, он увидел рядом сельджука с перекошенным лицом, замахнувшегося саблей. Магометанин метил по глазам, и граф с ужасом подумал о том, что забрало может не выдержать. Откинувшись назад, он потянул за поводья, и верный конь, почувствовав волю хозяина, встал на дыбы и ударил копытами по голове пехотинца. Тут же к нему подскочил другой пехотинец с тяжелой булавой. Граф едва успел отпрянуть в сторону, и увесистое колючее яблоко булавы прошло по касательной, лишь слегка зацепив плечо. Изловчившись, граф ударил копьем в живот противника, пробив кольчугу. Потянул копье на себя – не тут-то было! Стальное жало, крепко засев в позвоночнике неприятеля, не желало выходить. А прямо на него, ухватив топор обеими руками, на полном скаку надвигался сельджук в расшитом кафтане. Рыцарь успел отметить, что парча кафтана дорогая, расшитая золотыми нитями. Скорее всего, какой-нибудь вельможный отпрыск. Одно странно – без брони! Может, не успел надеть, а возможно, просто презирал смерть. Граф невольно проникся уважением к этому юнцу. Мазарин швырнул припрятанный в рукаве кинжал, который, пробив тощую юношескую шею, окровавленным острым жалом вышел с противоположной стороны. Опрокинувшись назад, сельджук выпустил из ослабевших рук топор, а лошадь, почуяв смерть хозяина, понеслась вскачь, оглушительно заржав. Убитый, свесившись с седла, цеплялся бессильными ладонями о землю.

Прорвавшись через строй противника, Мазарин направил коня прямо во дворец паши. Позади, громыхая латами, спешило четыре десятка рыцарей. Спешившись у ступеней, Джулио выхватил меч и уверенно зашагал к парадным дверям. Граф готов был принять бой, но вход во дворец оказался неохраняемым. Пройдя двери, он с удивлением обнаружил, что стражи нет и в залах. И тут же из глубины здания раздались женские крики, переходящие в отчаянный вопль.

Обернувшись, граф прокричал, указывая концом меча отставшим рыцарям дорогу:

– Они там! Поторопитесь!

Вот откуда-то сверху, грохоча деревянными туфлями по мраморным ступеням, с отчаянностью обреченного на него выскочил бородатый мужчина в шароварах и длиннополом кафтане. В руках кривая полоска стали – сабля!

Граф сделал всего лишь одно движение рукой – широкое, во весь размах. И страж, потеряв интерес к гостям, выронил саблю из рук и нелепо принялся хватать руками вывалившиеся внутренности.

Джулио Мазарин устремился по галерее в глубину дворца. Крики доносились все отчетливее, среди них он различал и предсмертные хрипы. Путь ему преградила высокая тяжелая дверь. Изготовив меч к бою, он толкнул ее свободной рукой и увидел, что галерея привела его в сад.

Перед ним была закрытая часть дворца, где размещался гарем. Вход сюда для постороннего был закрыт под страхом смерти. В центре сада сверкал огромный фонтан, выложенный из мраморных плит. Вода, переполнив бассейн, с тихим журчанием стекала по ступеням, образуя сложную систему каскадов. Вокруг фонтана были устроены лежаки, на которых отдыхали наложницы. В глубине сада виднелось несколько тенистых, увитых виноградом беседок, в которых паша предпочитал уединяться с наложницами и женами. Весь сад утопал в розах. Они обвивали постройки, пышно стелились по земле, оплетали ажурные изгороди.

Это место можно было бы назвать раем или оазисом любви, если бы не царящий здесь кровавый переполох.

Молодой чернобородый паша возлежал в середине сада на огромном ложе поверх бесконечного числа ковров, а по дорожкам, усыпанным желтым морским песком, с отчаянными воплями бегали наложницы, скрываясь от преследовавших их евнухов и слуг. Вот один из них, огромный, словно скала, с расплывшимся женоподобным телом, ухватил за руку пробегавшую мимо девушку. Подмял ее, отчаянно сопротивляющуюся, под себя и, взмахнув коротким ятаганом, оборвал отчаянный вопль.

Другой, в черном кафтане, вышитом золотыми нитями, догнал совсем юную наложницу и, набросив ей на шею шелковый шнур, стиснув зубы, принялся затягивать. Девушка даже не пыталась сопротивляться. Несколько секунд она, вытаращив глаза, смотрела на своего убийцу, а потом неожиданно обмякла, уронив красивую головку.

От этого зрелища граф на минуту оторопел. Джаханна – священная война, которой мусульмане пугали крестоносцев, должна выглядеть именно так. А может, он уже успел пересечь черту, отделявшую живых от мертвых, и оказался по ту сторону бытия? А на перинах, приняв облик мусульманского паши, лежит сам Люцифер?

В тихом ужасе застыли и вбежавшие следом за графом рыцари.

Джулио Мазарин пришел в себя раньше остальных. Если это ад, тогда где же Левиафан, морское чудовище, чья пасть служит воротами в преисподнюю!

Паша поднял голову и равнодушно посмотрел. Губы его беззвучно шевельнулись: не то поздоровался, не то послал на головы незваных гостей проклятие.

Значит, они пока еще на земле.

Крестоносцы, позванивая железом, разбежались по тропинкам сада, отрезая слуг от наложниц. Женщины, позабыв про грех, бегали по саду обнаженными, пытаясь отыскать укрытие. Но спрятаться было невозможно – евнухи находили их всюду и закалывали огромными кинжалами.

– Что они делают! – в ужасе воскликнул граф, ни к кому не обращаясь.

Откинув забрало, верный оруженосец произнес:

– Так у них заведено – чтобы женщины не достались нам, паша повелел их всех умертвить.

– А вот это мы сейчас посмотрим! – воскликнул граф.

– Руби стражу!

Джулио Мазарин устремился прямо на обрюзгшего евнуха, пытавшегося ударить кинжалом наложницу с золотистыми волосами.

Евнух, закрыв лицо ладонями, что-то произнес. И поди тут разберись, что это было: не то он проклинал варвара на своем тарабарском языке, не то читал последнюю молитву.

Граф сумел вложить в свой удар всю силу. Тяжелый меч точно посередине раскроил череп, и евнух, нелепо крякнув, развалился на две половины. Графа удивляло, что стража даже не пыталась защищаться: судя по всему, они уже тоже сделали свой последний выбор. Смерть они принимали безропотно, напоминая овец, пригнанных на убой.

Паша равнодушно взирал на расправу. Он нахмурился, лишь когда одна из наложниц, кареокая Зульфия, воткнула себе под сердце кинжал, не желая умирать от руки раба.

Женщин было несколько десятков. Они бестолково, с отчаянными криками, бегали из одного конца сада в другой, ища не то спасения, не то смерти. Но большая их часть уже застыла на земле, заливая кровью тропинки сада.

Граф вдруг осознал, что слуги и евнухи ищут смерти намеренно, и закричал через опущенное забрало:

– Слуг и евнухов не убивать. А только глушить! Суд проведем! Христианский!

И, размахнувшись, ударил пробегавшего евнуха плашмя мечом.

Ноги толстяка подломились, и он, закатив глаза, неуклюже плюхнулся прямо на огромный живот, далеко в сторону отбросив кинжал.

– Пашу брать живым! – прокричал граф, рукоятью клинка оглушив зажатого в угол сада слугу. – Мы его в Рим привезем! Папе покажем.

Одновременно с четырех сторон несколько рыцарей двинулись к ложу, на котором возлежал безучастный паша, подложив руку под голову. Взгляд безмятежный, в глазах абсолютное спокойствие. Так смотреть может только высшее существо, наблюдая за суетой низших. А когда крестоносцы уже торжествовали победу и готовы были стянуть пашу на землю, он буквально из ниоткуда вытащил кинжал и одним махом всадил его себе под ребра.

* * *

Разграбление крепости шло ровно три дня, так было заведено. Расположившийся на караванных дорогах город оказался необыкновенно богатым. Золотом были украшены даже лачуги ремесленников, а женские наряды, увешанные драгоценными камнями, золотыми подвесками и монетами, представляли собой настоящие сокровища.

Драгоценные камни собирали в большие кувшины, их набралось такое количество, что кувшины просто складывали, как прочий хлам. Среди трофеев была дворцовая утварь, посуда, кинжалы, сабли, ятаганы. Добытое золото Джулио Мазарин погрузил на шесть подвод. Добра было так много, что он уже не знал ему счета. А когда золото было уже поделено, рассортировано и уложено в сундуки, рыцари пустили в город остальное воинство, которому также удалось немало поживиться. В дело пошла даже глиняная посуда, которую бережно уложили на подводы, чтобы потом необычной формой горшков и кувшинов подивить домовитых хозяек в далекой Европе.

Джулио Мазарин отписал письмо папе о взятии города, приписав в постскриптуме, что взятие Константинополя не за горами. А в знак своей верности приложил к письму огромный алмаз в золотой оправе, снятый с чалмы покойного паши.

В том, что паша умел подбирать себе наложниц, граф Джулио Мазарин сумел убедиться уже на следующий день. Восемь из оставшихся в живых сорока женщин Джулио Мазарин взял себе по праву победителя. Красавицы, признав в нем господина, ублажали рыцаря всеми существующими ласками. И рыцарь с восторгом думал о том, что даже любвеобильная маркиза Корнель не додумалась до подобных утех.

Плотские удовольствия граф чередовал с казнями плененных сельджуков, проводя их перед картиной «Страшный суд».

Со дня падения крепости миновал всего лишь месяц, но Джулио так крепко вошел в роль паши, словно всю жизнь имел гарем из сотен красавиц. Тем более что женщины готовы были удовлетворить его похоть в любое время и в любом месте, совершенно не считая его желание чем-то непотребным. В окружении страстных мусульманок граф позабыл не только про свои прежние привязанности, но даже про Крестовый поход, и рыцари, глядя на полководца, также обзаводились гаремами, правда, более скромными, стараясь сполна утолить свою плоть, истосковавшуюся по женской ласке в долгих переходах.

Граф Джулио Мазарин уже начинал всерьез думать, а не остаться ли ему в этом городишке, скажем, на год. А однажды, в пьяном застолье, рыцарь имел неосторожность усомниться в неправедности мусульманской веры. Так ли уж она плоха на самом деле, если допускает многоженство!

* * *

Иннокентий III не был бы великим политиком, если бы не имел в стане врагов своих шпионов. Соглядатаев папы римского было предостаточно и в рядах единомышленников. Так, на всякий случай. Всегда важно знать, что замышляет неприятель и каким воздухом дышат собственные друзья. Немало доносчиков было и в передовом полку Джулио Мазарина. Папа Иннокентий III знал о графе практически все и относился к его приключениям на любовном фронте как к забавным шалостям, что свойственны едва ли не всем мужчинам. В конце концов, подобную слабость можно списать на издержки военного времени. За год, пока велась кампания, в боевом шатре Джулио Мазарина побывало неимоверное количество женщин. Порой казалось, что его слава завоевателя женских сердец идет впереди прославленного воинства. И женщины, будто взбесившись, старались немедленно угодить в постель знаменитому воину.

В какой-то степени граф занимался даже богоугодным делом, одаривая варварские народы своей благородной кровью. Не отставали от своего предводителя и рыцари, которые с такой ретивостью набрасывались на женщин, как если бы Крестовый поход был организован с единственной целью – перепортить всех мусульманских девиц.

Дело дошло до того, что граф Джулио Мазарин вдруг неожиданно возомнил себя сельджукским вельможей и поселился во дворце почившего паши. И, как доносили соглядатаи, он даже наряжался в туземные одежды и принимал в спальне по пять наложниц сразу, что противоречило христианским обычаям. В конце концов, на такое дело можно было бы также закрыть глаза, – своим военным ремеслом он уже давно искупил многие грехи. Но граф стал подвергать сомнению христианские догмы и говорить о том, что мусульманство не так уж и вредно, если позволяет иметь четыре жены и неограниченное количество наложниц и к тому же повелевает взирать женам на своих мужей, как на божество.

Словом, с появлением во дворце графа Мазарина здешние обычаи не претерпели особых изменений. Кроме гостевой комнаты существовала еще и женская половина с роскошным садом, где любили отдыхать жены и наложницы. А граф, напоминая жеребца-иноходца со стадом кобылиц, без устали покрывал своих женщин во всех закоулках дворца.

Его тело от сытой жизни покрылось заметным жирком, а меч, еще недавно без устали рубивший неприятелей, теперь затупился и покрылся ржавчиной. Такая беззаботная жизнь так понравилась графу, что он отодвинул продолжение Крестового похода на неопределенное время. А кроме того, он недоверчиво относился даже к высказываниям папы по поводу вызволения Гроба Господня и со смехом рассказывал о том, что Иннокентий III силен не только в проповедях, но и в искусстве обольщения.

Именно последние суждения рыцаря Иннокентий III считал наиболее тяжким грехом.

Скоропалительных выводов он никогда не делал и полученную информацию перепроверял из разных источников, когда же поступил донос от оруженосца самого графа, то сомневаться в безгрешности любимца уже более не приходилось. Присев за стол, Иннокентий III быстро набросал письмо, после чего скрепил его личной печатью и, вручив депешу гонцу, строго наказал:

– Отдашь его епископу Марку лично в руки. От того, как ты выполнишь мое задание, зависит не только твоя карьера, но и, возможно, жизнь. – Гонец, юноша лет восемнадцати, выжидательно молчал, не смев поднять на святого отца грешные очи. – Если ты сделаешь все в точности, обещаю походатайствовать перед французским королем, чтобы он произвел тебя в рыцари.

– Вы очень добры ко мне, ваше святейшество! – Юноша упал перед Иннокентием III на колени.

* * *

Всю ночь Джулио снились кошмары. Лютые персонажи картины «Страшного суда» вдруг неожиданно приобрели живое воплощение и до самого рассвета, с кочергами наперевес, гоняли его по всей Палестине. Дважды красивая наложница Рамиля нежно будила его поцелуем, пытаясь спасти от тревожного сна. Но едва он забывался вновь – сон повторялся и всякий раз был ужаснее предыдущего. А когда он наконец пробудился окончательно, то, к своему удивлению, заметил стоящего у ложа епископа Марка. Рамиля, натянув одеяло до самой переносицы, расширенными от страха глазами смотрела на нежданного гостя. А рядом с епископом, обнажив мечи, стояло несколько рыцарей.

– Граф Джулио Мазарин, по приговору суда инквизиции вы арестованы.

Остатки грез улетучились мгновенно.

– В чем дело, господа?! Я доверенное лицо его святейшества, – поднялся граф. – Вы хотите неприятностей?! В Константинополь меня направил сам папа.

– Ведите себя так, как подобает рыцарю... – сдержанно укорил его епископ. Помолчав, негромко добавил: – Мы исполняем волю папы.

– Ах, вот оно как! – И, повернувшись к рыцарям, закованным в броню, Джулио произнес: – Почему вы не поднимаете забрала? Я хочу посмотреть на ваши лица! Трусы, поднимите забрала! Вам должно быть стыдно, что арестовывают вашего господина! – вскричал граф.

Было заметно, что рыцари испытывают смущение. Но вот один из них поднял забрало, и граф узнал в нем барона Вагнера. Еще неделю назад они пили вино из одного кубка, а теперь он один из тех, кто должен подкладывать в полыхающий костер хворост.

Кто же другой?

Звякнул металл, и граф увидел лицо второго рыцаря. Это был его оруженосец, рыцарь д'Эсте. Ничего удивительного в том, что он не узнал его сразу, теперь тот был в новой броне. Вот, оказывается, какова цена предательства своего патрона!

– Спасибо, господа, – сдержанно произнес граф Мазарин. – Вы сполна удовлетворили мое любопытство.

На шестой день заточения графа навестил епископ. Трудно было поверить, что совсем недавно они считались друзьями, – сейчас их разделяла пропасть, какая существует между живыми и мертвыми.

Присев на топчан, епископ спросил:

– Ты хочешь исповедаться?

– Нет, – отрицательно покачал головой граф.

– Может, у тебя имеется последнее желание?

– Мне бы хотелось умереть, как дворянину... от удара меча, – поднял граф глаза на епископа.

Епископ задумался. Наконец он произнес, нахмурившись:

– Сделать это можно будет лишь с разрешения святой инквизиции. Ты же знаешь, граф, что еретики проходят очищение... на костре.

– Когда-то мы были с тобой друзьями, – ненавязчиво напомнил рыцарь, подняв руки. И на них почти умоляюще громыхнули цепи.

– Хорошо, я попробую выполнить твою просьбу, – произнес епископ после некоторого раздумья. – Хотя это будет очень нелегко.

– У меня есть и второе желание, – сказал граф.

– Если оно не такое обременительное, как первое, я постараюсь его исполнить, – негромко пообещал священник.

– Я хотел бы взглянуть перед смертью на «Мадонну».

– Почему? – удивился епископ.

– Не знаю, стоит ли говорить об этом священнику, – заколебался граф Мазарин.

– Ничего, сын мой, говори, все-таки я не первый день живу в этом грешном мире.

– Она похожа сразу на всех женщин, которых я когда-то любил.

– Хорошо, ты увидишь «Мадонну», – прикрыл за собой дверь епископ.

Помост был наскоро срублен перед дворцом паши из пальмовых стволов. Пахло свежим тесом и цветочным нектаром. Собравшихся было немного: местные жители, немногие рыцари, священнослужители и десятка два женщин, из тех, что обычно волочатся за каждым обозом. Все присутствующие воспринимали казнь как некий выход в свет – весело переговаривались между собой, громко хохотали и с интересом посматривали вокруг. Заметив знакомых, женщины громко кричали через головы собравшихся и энергично размахивали руками.

Графа сопровождали трое стражников. Один из них шел впереди и отчаянно орал:

– Разойдись! Разойдись!

Толпа покорно раздвигалась, пропуская процессию. Граф выглядел сильно постаревшим. На впалых бледных щеках проступала рыжая щетина. На худых руках, напоминавших плети, звенели тяжелые цепи. У помоста стража приостановилась. Молодая женщина, заслонив дорогу, о чем-то энергично беседовала с кавалером. При этом ее грудь так томно приподнималась, что было ясно: ее мысли далеки от предстоящей казни. Стражник, шедший впереди, отодвинул ее алебардой и чинно зашагал дальше.

На помосте, воткнув топор в колоду, стоял палач – рыжий детина с необыкновенно могучей шеей. Он был из бывших ремесленников, что прибиваются к воинству править мечи и чинить латы. Попавшись на краже, мастеровой был приговорен судом к отрубанию ладони. Но за день до того умер палач, и, поддавшись на уговоры епископа, он занял место палача, чем заработал себе помилование. И теперь так преуспел в этом деле, что срубил голов куда больше, чем целый полк рыцарей.

Перед началом казни палачу полагалось продемонстрировать свое мастерство, и, подбросив топор высоко вверх, он ловко поймал его одной рукой. Затем выбросил топор из-за спины. Крутанувшись в воздухе несколько раз, топор был с ловкостью подхвачен им. Заплечных дел мастер, не зная устали, метал топор попеременно то правой, то левой рукой и, рискуя поранить собственные конечности, ловко подхватывал его у самого настила. А когда интерес собравшихся был разогрет, он с ожиданием посмотрел на епископа Марка, сидевшего неподалеку в торжественной фиолетовой сутане. Место для епископа было выбрано не самое удачное, Марк сидел как раз против солнца, без конца щурился и прикрывал ладонью глаза, наблюдая за происходящим.

Палач терпеливо ожидал, когда рука святейшего упадет вниз. Вот тогда можно будет подвести обреченного на казнь к колоде и показать свое мастерство. Но рука епископа, застыв у самого лба, не желала падать.

– Я хочу увидеть «Мадонну», – явственно произнес граф.

Люди, стоявшие у подноса, переглянулись. У графа явно началось помутнение рассудка. С обреченными на смерть подобное происходит нередко.

Епископ молчал.

– Ты мне обещал! – в гневе воскликнул Джулио.

Рука его преосвященства слегка приподнялась. Палач насторожился – совсем не похоже, что это было разрешение на казнь. Но на всякий случай он придвинулся к колоде и поудобнее ухватился за топор.

Епископ сделал протестующий знак кистью. Значит, графу умирать еще рановато. А на помост, легко взбежав по лестнице, взошел худенький монах, держа какую-то картину. Вытянув шею, палач увидел из-за плеча монаха Мадонну, в красивых тонких руках она держала младенца.

– Правда, она хороша? – посмотрел граф на удивленного палача.

Епископ опустил руку, и палач, потеряв интерес к полотну, слегка подтолкнул графа к колоде. Почти год он служил палачом, за это время достаточно успел узнать людей, причем с неожиданной стороны, с какой суждено заглянуть немногим из смертных. Поначалу его удивляло полнейшее безразличие приговоренных к собственной судьбе. Укладывая голову на окровавленную колоду, они напоминали безмозглых куриц, что подставляют шею под хозяйский нож. Но потом он вдруг понял, что приговоренные уже давно смирились с незавидной участью и ждут кончины как освобождения от мучений.

Граф Мазарин повел себя по-иному. Приблизившись к колоде, он с брезгливостью посмотрел на окровавленный срез. Краем рубахи он вытер шершавый неровный срез, словно опасался испачкаться, и, посмотрев на палача, потребовал:

– Рубаху мне убери. Кровью зальешь!

Палач отложил топор в сторонку и, взяв ворот рубахи графа обеими руками, дернул его, обнажив мускулистое тело.

– Тебя так устроит?

– Да, – коротко отвечал граф, положив голову на колоду, и тотчас почувствовал, как мелкие неприятные занозы впились в щеку.

Примерившись, палач сделал широкий замах и обрушил топор на подставленную шею. Раздался глухой удар – на помост скатилась буйная голова графа. Палач поднял ее за волосы и показал на четыре стороны.

Глава 10

Остыньте, мой друг, я не ваша!

Позади, за океаном, Америка. Впереди – Россия, точнее, Одесса. Через неделю Георгий Чернопятов был на месте. Добравшись до Молдаванки, он разыскал обувную мастерскую, над дверью которой висела восторженная вывеска: «Господа – штиблеты!»

В небольшой каморке с сапожным молоточком в руках на низеньком стульчике сидел тучный неопрятный мужчина лет сорока пяти, и Чернопятов всерьез засомневался: не ошибся ли он адресом?

– Вы хотели поставить подковки? – посмотрел сапожник на башмаки Чернопятова. – Уверяю вас, у нас самые лучшие подковки во всей империи! Вы пришли туда, куда надо!

Лицо его выглядело вполне серьезным, похоже, что он не издевался. Придется его разочаровать.

– Я, собственно, вот по какому делу, – как бы случайно Георгий Чернопятов сцепил указательные пальцы. Посвященный человек должен сразу заметить этот жест.

– Господи, – просиял сапожник во всю свою широкую физиономию, – мы вас ждали еще три дня назад. У вас все в порядке? – участливо поинтересовался он.

– Да, – коротко отвечал Чернопятов. – Вот, возьмите это письмо, в нем я все объяснил, – протянул он запечатанный конверт. – Мне известно, что такое конспирация... Но все-таки я хотел бы переговорить с ним лично. Вы должны мне верить!

– Хорошо, – удовлетворенно протянул толстяк, забирая конверт. – Я передам вашу просьбу. А вот это вам, – передал он конверт поменьше, – здесь все написано, и постарайтесь не отходить от инструкций.

– Мне не сложно будет сделать это.

– Но сначала вам нужно добраться до Москвы.

– Доберусь, документы у меня в порядке.

Толстяк слабо улыбнулся:

– Мы очень надеемся на это.


Георгий Чернопятов никак не ожидал, что это будет женщина. Да еще такая привлекательная. В своем воображении он рисовал какого-нибудь аскетического юношу с бледным лицом от непосильных нагрузок, связанных с революционной деятельностью. С человеком, который не способен говорить ни о чем, кроме как о предстоящих терактах. Рассчитывал, что он будет с длинными волосами и при реденькой бородке, непременно в студенческой потертой тужурке, из рукавов которой без конца вываливается самодельная бомба. Но вместо юноши он увидел молодую и весьма привлекательную особу, одетую по моде и с безукоризненными манерами.

О себе барышня не сказала ничего, назвалась лишь Дуняшей. Но Чернопятов не сомневался, что ее детство прошло в батюшкином имении под присмотром строгой француженки-гувернантки. Сколько же подобных барышень повстречалось на его пути? С пяток? А может быть, полтора десятка? И все они, некогда воодушевленные революционными идеями, в конце концов влюблялись без памяти в прыщавых юношей, теряли в любовных страстях революционный задор и совсем скоро превращались в обыкновенных домохозяек, способных лишь на вытирание носов сопливым отпрыскам.

Но мужская интуиция подсказывала Чернопятову, что перед ним сидела женщина неординарная. Пожалуй, она сумела бы пойти на самопожертвование. Например, в многолюдной толпе, не страшась последствий, пальнуть в жандармского офицера или в театре подложить сумку с динамитом в губернаторскую ложу. И ради какой-нибудь революционной перспективы переспать с целым взводом мужчин. А на следующее утро подправить примятые перышки, подчистить клювиком поистертые места и с новым азартом приняться будить дремлющие людские массы.

Занятно, конечно, но мужчинам как раз нравятся именно такие увлеченные натуры, способные не только брать, но и отдаваться без остатка.

Как бы невзначай ладонь Чернопятова коснулась пальчиков Дуни. Барышня не отдернула руку, а даже, наоборот, смущенно улыбнулась. Очень обнадеживающий знак. Лицо у Дуняши было необыкновенно чистым, без малейшего намека на морщины. У Чернопятова появилось твердое намерение переночевать с ней в номерах. Барышня не откажет, важно убедить ее в такой необходимости.

В ресторане, где проходила встреча, народу было немного. Заняты всего четыре столика у окна. Еще два у сцены и один в центре. Оно и к лучшему!

Действовать следовало предельно тонко, чтобы ни в коем случае не спугнуть. Все должно произойти само собой, как результат продолжения разговора. По своей природе женщины жалостливы. Следует вывести ее на откровенный разговор. Наверняка за ее плечами несостоявшаяся любовь, горькое разочарование (безответные чувства случаются и у красивых женщин). Повздыхать, поохать за компанию, даже где-то дать утешительный совет, поигрывая при этом ее тонюсенькими пальчиками. А там, глядишь, через полчаса она и сама намекнет продолжить начатое знакомство в более интимной обстановке.

Чернопятов посмотрел на колени Дуняши. Под длинным темно-серым платьем они выглядели необыкновенно круглыми и вызывали в его душе новый восторг. Интересно, сколько мужчин поглаживало эти волнующие бедра?

– Вы даже не представляете, что я пережил, – продолжал рассказывать Чернопятов и с удовольствием отметил, как лицо девушки приняло страдальческое выражение. – Меня чуть было не убили на этом проклятом судне! Мне повезло, отыскалась... спасительница, – воровато посмотрел Чернопятов на Дуняшу. Слава богу, обошлось, – дрогнувшего голоса барышня не заметила. – Потом мне пришлось добираться до Москвы на перекладных. Вы даже представить себе не можете, какая это была долгая и чудовищная дорога!

Откинувшись на высокую спинку, Дуняша курила. Сигарета была тонкой, с каким-то черным мелким табаком, и притом необыкновенно длинной.

Барышня держала сигарету за длинный золотой мундштук, и тоненькая извилистая струйка дыма поднималась к самому потолку, растворяясь где-то на высоте подвешенных люстр. Дуняша сидела чуть откинувшись в кресле, закинув ногу за ногу. Сейчас она выглядела ближе, доступнее. Чернопятов знал, что на верхних этажах «Яра» размещаются номера, и если половому предложить неплохое вознаграждение, то он может отвести в кабинет с зеркалами. Обнаженная Дуняша в отражении будет смотреться ничуть не хуже лесной нимфы. Чернопятов едва не взвыл от наслаждения, представив, как будет потягиваться Дуняша на хрустящих от крахмала простынях.

Его рука опустилась еще ниже и осторожно легла на ее круглое колено.

Барышня, слегка откинув голову, пыхнула в люстру дымком и остановила строгий взгляд на ладони Чернопятова. Георгий смущенно улыбнулся. Конечно, пока еще не время, нужно обождать самую малость. А уж когда барышня отведает шампанского, тогда можно будет сполна насладиться ее телом. Георгий, закрыв глаза, представил ее ноги, белые и стройные, как стволы берез.

Есть на что посмотреть. Эх, такую красоту и скрывать под длиннющим платьем!

– Простите, – чуть смешался под ее строгим взглядом Чернопятов.

С барышней все ясно, пока она предпочитает не смешивать личных отношений с делами. Дуняша даже не улыбнулась, что было хуже всего.

– Давайте поговорим с вами о деле.

– С такой очаровательной девушкой приятно говорить о чем угодно, – нашелся Чернопятов.

– Картина при вас? – стряхнула Дуня пепел на край тарелки.

Чернопятов нахмурился.

– Мы так не договаривались. Речь шла исключительно о камнях. А потом, откуда вы знаете о картине? – не сумел он скрыть удивления.

Наконец ему удалось выжать из нее улыбку. Пускай небольшая, но все-таки это была победа.

– У нас имеются свои источники. Я вам даже скажу, что картин было две.

Чернопятов похолодел, такого поворота он не ожидал. Умна. Опасна. Коварна. Стерва, одним словом! А кто говорил, что все красивые женщины в подавляющем большинстве бестолковы? Это надо же – придумать такую сказку!

– Я ничего не знаю о еще одной картине, – сказал Чернопятов, собираясь с мыслями.

Дуняша продолжала наступать.

– Нас интересует вторая картина. Может, вы ее хотите продать? – Слегка пожав плечами, она добавила: – У вас ничего не выйдет. Ее у вас никто не купит. Единственный вариант, так это перевезти ее за океан. И продать в Америке какому-нибудь толстосуму в частную коллекцию за хорошие деньги. Но для этого нужно знать рынок и людей, занимающихся этими вопросами. У вас же нет связей.

– Вы хотите мне посодействовать? – с некоторой надеждой спросил Чернопятов.

Возникла недолгая пауза. Вести разговор с барышней было не просто. Умеет создавать напряжение милая стервочка!

– Я не занимаюсь такими вещами, – необыкновенно холодно произнесла Дуняша. – Но я могу найти людей, которым она очень нужна.

Барышня потеряла интерес к сигарете, но тушить ее не стала – положила на краешек стеклянной пепельницы. Упираться было бессмысленно. Барышня знала много, но вот вопрос – откуда?

– Я еще не решил. Пускай пока полежит.

– Так картина не у вас?

В глазах девушки Чернопятов увидел разочарование.

– Разумеется, нет, – хмыкнул он. – Картина хранится в очень надежном месте... И далеко от Москвы, – добавил он после паузы. – Но у нас речь шла о камушках.

– Камни при вас?

Для более откровенного разговора не хватало полумрака. Яркое освещение высвечивало малейшее изменение лица собеседника, отражая тончайшие душевные переживания. Брови Дуняши слегка дрогнули – к чему бы это?

– Только небольшая часть, – вздохнул Чернопятов, – остальное я тоже припрятал. Сами понимаете, в наше время приходится быть очень осторожным. – Чернопятов достал спичечную коробку и, открыв ее, положил на стол перед Дуней несколько переливающихся камней. – Здесь четыре сапфира, три бриллианта и два изумруда. А вот это рубин... Не правда ли, они хороши? Особенно вот эти два бриллиантика? Кроме того, что они крупные, они еще совершенно без изъянов.

К барышне вновь вернулась безмятежность.

– Они и вправду впечатляют, – ледяным тоном ответила Дуня. – Знаете, что я вам предлагаю, – теперь ее голос звучал заговорщицки. – Давайте поднимемся на верхний этаж и обсудим все по порядку. Там имеются отдельные комнаты, где нам никто не помешает.

Чернопятов расплылся в довольной улыбке.

– Именно это я и хотел предложить вам. Да как-то все не решался, – голос Георгия сделался страстным.

В возбуждении Чернопятов коснулся коленей Дуни, но в этот раз девушка лишь сдержанно улыбнулась. Ага, пришло время и для личных отношений.

– Оказывается, вы очень скромный, – ее рука нежно погладила его по щеке.

Чернопятов попытался задержать руку, но пальцы выскользнули из его ладоней.

– Здесь есть очень хорошие кабинеты, – с жаром воскликнул Чернопятов, пытаясь дотянуться до руки Дуни. С опозданием заметил, что рукав рубашки угодил в салат. Черт бы его побрал! Взяв салфетку, он аккуратно промокнул испачканное место. На губах девушки мелькнуло нечто похожее на улыбку. – Я обещаю вам лучшее шампанское, – продолжал Чернопятов с прежним жаром. Рука Дуняши теперь была далеко, и нужно было бы перегнуться через стол, чтобы дотянуться до нее.

– Вы думаете, мне не приходилось бывать в этих кабинетах? Какие вы все, мужчины, наивные, ну, право, как дети! – произнесла Дуня, слегка прогнувшись, отчего ее упругая грудь обрисовалась еще четче.

Чернопятов слегка отстранился, – а вот это уже новость! Он непонимающе захлопал глазами, а потом произнес:

– А, ну да, понимаю! Конспирация. Революционный долг и все такое прочее.

Дуня лишь отмахнулась:

– Какой там долг! Просто мне нравится проводить время в компании с понравившимися мужчинами.

Эта женщина могла шокировать.

Чернопятов неопределенно хмыкнул. А может быть, так оно даже и лучше.

– Ну, так что, мы идем?

– О, да, конечно! – встрепенулся Чернопятов, поднимаясь.

Дуня первой вышла из зала. Платье у нее было длинное, суженное книзу, отчего она мелко перебирала ногами и напоминала русалку.

Дуня энергично устремилась вверх по лестнице. Стук каблучков затих в середине коридора. Взявшись за бронзовую ручку, она терпеливо поджидала Чернопятова, как бы всем своим видом спрашивая: «Ну, что же это вы, мой друг, припозднились?»

Георгий невольно сглотнул слюну. Девица была необыкновенно хороша. Тесное приталенное платье обтягивало ее, выгодно подчеркивая ее стать. Чернопятов не без удовольствия отметил, что у Дуни был отменный вкус, это был едва ли не самый лучший кабинет в «Яре». И он не без удовольствия вспомнил, как несколько дней назад угощал в этом же самом номере дорогим шампанским молодую женщину. Мать очаровательной малышки и строгая классная дама, она позволяла себе раз в месяц пообедать в дорогом ресторане и не особенно капризничала, если ухажер оплачивал ее ужин. В этот раз таким человеком оказался Чернопятов, и последующие несколько часов он ни разу не пожалел об этом.

– Вы заставляете себя ждать, – с улыбкой укорила его Дуня.

– Господи, я все еще не могу поверить в свое счастье, – вдруг растрогался Георгий.

Она представлялась ему небесным созданием. Глядя на нее, охотно верилось в существование богинь. Но нет, барышня не воспарила к небесам, оставалась рядышком и обжигающим взглядом смотрела прямо ему в глаза.

– Остыньте, мой друг, – неожиданно холодно произнесла Дуня, – я такая же, как все. – И, задумавшись на секундочку, поправилась: – Ну, может быть, чуточку красивее большинства.

– Вы себя недооцениваете... Прошу вас, – толкнул Георгий дверь.

В углу комнаты стояла необыкновенно широкая кровать. На ней свободно могло бы разместиться с десяток человек. Но он будет с Дуняшей наедине, а следовательно, имеется хорошая возможность для разного рода экспериментов и постельных маневров.

Чернопятов вошел в комнату и обернулся к Дуне.

– Это он и есть? – вдруг услышал Чернопятов глухой старческий голос.

– Вы кто? – перепугался Чернопятов, резко повернувшись.

– А ты по карманам-то не шарь, – ласково урезонил его старик, – успокойся... Если, конечно, не хочешь, чтобы тебя отсюда вперед ногами вынесли. А зовут меня Парамон. – И, заметно приосанившись, добавил: – Для тебя Парамон Миронович. – Повернувшись к Дуне, старик заметил: – А ты, Душечка, молодец. Все в точности выполнила. Какого знатного карася в сети заманила. Так и хочется его на сковородке зажарить. Хе-хе-хе! Ничего, еще успеется.

– Позвольте!.. – взвизгнул Чернопятов.

– А ну, усадите-ка его, – приказал Парамон Миронович, обращаясь к кому-то за спину Чернопятова. – Не понимает наш гость!

Георгий обернулся. Он успел разглядеть огромного мужчину, буквально подпирающего макушкой потолок, и его темные немигающие глаза. Вот тот поднял руку и стремительно нанес удар. Чернопятов успел заметить, как кулак, подобно пушечному ядру, надвигается на него с молниеносной быстротой, закрывая собой окружающее пространство. Голова от страшного удара откинулась назад, а ноги, подброшенные высоко вверх, устремились за телом. В угасающем сознании промелькнула ядовитая мысль: «Повеселился, значит!»

Открыв глаза, Георгий увидел над собой склонившееся лицо старика: седая ухоженная борода, длинные белые волосы. Он напоминал Деда Мороза с рождественских открыток. Даже улыбался точно так же – весело, но с заметной хитринкой, дескать, чем же вы меня встречать будете?

– Никак очухался, – удовлетворенно протянул Парамон Миронович. – А ты говоришь, убил ненароком. Ему, молодцу, еще жить да жить! – И, помолчав, добавил со значением: – Если, конечно, благоразумно будет вести себя. Только прошу тебя, родимый, не огорчай меня и ответь честно, где картина-то? Она ведь большущих денег стоит, а потом, тебе и не принадлежит.

Обстановка незнакомая. Стены красного кирпича, напрочь лишенные штукатурки. Это не меблированные комнаты, а какой-то жуткий подвал. Не исключено, что погреба «Яра». Стащили на носилках вниз, как смертельно пьяного, да запрятали от людского глаза в подземелье.

В помещении горела лампа, тускло освещая стены.

– Кто вы такие? – спросил Чернопятов.

– Запамятовал? – посочувствовал Парамон Миронович. – Вот что с человеком-то делается. Ты вот его стукнул в лоб, не спросясь, – обратился он с явной укоризной к человеку, стоящему за спиной, – а у него, может быть, голова того... слабая! Он ведь может так и рассудка лишиться, как же потом тогда с человеком-то разговаривать? Ты все лыбишься, – заворчал он, – а мне-то не до шуток. – И, примешав к своему голосу меда, заговорил, напоминая заботливого деда: – Вот как тебя угораздило! Эхе-хе! А зовут меня Парамон Миронович, хозяин я Хитровки. А в «Яр» захожу для того, чтобы щец откушать. Уж больно славно их здесь готовят! Хотя повар-то и французик, но уж больно силен в русской стряпне. Да посадите вы его! – громко распорядился старик. – Что я, изверг, что ли, чтобы с распластанным беседовать.

Чьи-то сильные руки подхватили Чернопятова с двух сторон и усадили на крепкий стул с низенькой спинкой. В голове зашумело. Но ничего, состояние привычное, не в первый раз по голове получал.

Старикашка оказался мерзкий. Злое ехидство так и струилось из его прищуренных глаз. А рядом, в том же длинном обтягивающем платье, сидела Дуняша и покуривала все ту же длиннющую сигарету.

У дверей стояли еще два ломовых хлопца. Не жандармы, это точно! Кулаки пудовые – стукнут таким по темечку, так макушку в самые пятки вобьют!

– Я ведь на тебя в большой обиде, Жорж, – ласково напевал Парамон Миронович. – Воспитанника ты моего обидел, банк его подстрекал взять да камушками поделиться. А что в итоге? На Савелия моего всяких лихих людей навел. Почему же ты ему не признался, что, кроме камушков, там еще две картины хранятся, которые дороже всех этих безделушек будут? Теперь хозяин этих картин за моим Савельюшкой по всей Европе гоняется. Не верит, что он не крал их, этих картин. А ведь он у меня доверчивый малый, ну прямо весь в меня, – едва ли не пускал слезу Парамон Миронович. – Верит людям, а они его все время обманывают.

Жестко скомкав сигарету о край блюдечка, Дуняша сказала:

– В общем, так, у нас нет времени тебя уговаривать. Даем тебе сутки. Если за это время ты не вспомнишь, куда подевал картины... пеняй на себя.

Поднявшись, она решительно направилась к двери.

– Извини, но тогда мы вынесем тебя отсюда по частям, – миролюбиво хихикнул Парамон Миронович и, показав взглядом на груду ящиков, аккуратно стоящих в углу, добавил: – Вот в этой таре. Ну что, добры молодцы, – повернулся старик к молчаливым мужчинам, угрюмо стоявшим в дверях, – пойдемте отсюда. Пускай наш гость покумекает как следует.

* * *

Пропищав, крыса выбралась на середину помещения, обнюхала вокруг себя воздух острым, словно шило, рыльцем и устремилась прямиком к Чернопятову.

– Пошла к черту! – выругался Георгий, попытавшись поддеть крысу носком ботинка. Но животное проворно отскочило в сторону и с нескрываемым интересом воззрилось на незнакомца.

В черных блестящих глазах, напоминающих агатовые бусинки, проснулось нешуточное любопытство. Чернопятов готов был поклясться, что рассмотрел в них самый настоящий укор, дескать, что же ты делаешь, дорогой товарищ, давай с тобой жить по-доброму, по-соседски, ты мне корочку хлеба, и я к тебе с уваженьицем!

Чернопятов решительно шагнул к застывшему грызуну. А когда между ними оставался всего лишь метр и Георгий приподнял ногу, чтобы поддеть наглого зверька пинком, крыса вдруг проявила прыть и юркнула в угол. Помешкав секунду, она исчезла в небольшом черном проеме. Снаружи оставался только хвост, длинный, безволосый, он никак не желал помещаться в норе. Чернопятов, преодолевая отвращение, уже хотел придавить его каблуком, но крыса, как будто почувствовав его злое намерение, втянула хвост в спасительную дыру.

С соседями ему не повезло, это надо признать. Следует выбираться отсюда, и чем раньше, тем лучше.

Георгий подошел к двери и забарабанил в нее кулаками:

– Открывайте! У меня есть что сказать Парамону!

Дверь отворилась неожиданно быстро, и в проеме подобно глыбе – ни откатить которую, ни даже сдвинуть с места, – появился все тот же исполинский детина с бритой головой.

Недружелюбно глянув на пленника, он хмуро поинтересовался:

– Чего тебе? – И уверенно шагнул в комнату.

В небольшом помещении он выглядел настолько необъятным, что казалось: достаточно ему сделать еще один крошечный шажок, и громила легко втиснет Чернопятова в кирпичную стену.

На всякий случай Георгий малость отступил.

– Парамона мне увидеть надо, скажу, где картина.

Соображая, детина почесал бритый затылок, подслеповато прищурился на огонь и изрек, чуток помедлив:

– Ну, ежели так, сообщу о тебе Парамону Мироновичу.

Огромный, будто состоящий из одних шаров, дядька напоминал своим обликом мифического циклопа. Вот сейчас заграбастает Георгия огромной ручищей и начнет поедать заживо. С минуту он пристально рассматривал Георгия, а не начать ли прямо сейчас, но, махнув рукой, повернул к двери. Чернопятов испытал неподдельное облегчение, когда «циклоп» вдруг потерял к нему интерес и, наклонив мускулистую шею, довольно проворно нырнул обратно в проем.

Дверь с грохотом захлопнулась. Фу-ты, кажись, пронесло на этот раз!

Парамон Миронович выслушал пленника, не перебив ни разу. Только иной раз старчески крякал и натужно покашливал. И поди тут разберись, какие лукавые мысли бродят в эту минуту в его сморщенной, словно печеное яблоко, голове. Рядом со стариком выстаивал все тот же огромный детина и почти любовно, с глуповатой улыбкой, посматривал на своего благодетеля. Наклонившись и оттого потеряв в росте, сейчас он уподобился доброму джинну, что готов немедленно исполнить любое, даже самое необыкновенное, желание старика.

И оно последовало!..

– Вот что, милок, – самый чуток повернулся Парамон Миронович к своему слуге, – ты все слышал, что он мне сказал?

– А то! – обрадованно протянул громила, да так громко, что непроизвольный возглас, ударившись в кирпичную кладку, отколол от нее самую малость. Красная крошка, шурша, обрушилась к ногам старика. – Говорит, будто бы утопла у него картинка-то в море.

Старик брезгливо отряхнул кирпичную крошку и молвил глуховатым старческим фальцетом:

– Похоже, что мои слова его никак не проняли. Ты это вот что... Двинь-ка ему по зубам, авось поумнеет.

Детина будто бы только того и ждал. Мгновенно вынырнул из-за спины старика, закрыв собой не только вольготно разместившегося на стуле Парамона, но и дверь, и проем, всю комнату, оставив для обзора лишь крохотное пространство с тусклой лампой в самом углу.

Хрясь!

Голова, будто отделившись от тела, откинулась назад, увлекая за собой ноги. Рот мгновенно наполнился кровью, затруднив дыхание. А над Георгием, склонившись, стоял улыбающийся детина, причем лицо его выглядело настолько располагающим, будто вместо тумаков он только что угостил Чернопятова мягким кренделем.

Язык наткнулся на что-то острое и колючее. «Осколки зубов!» – в тоске догадался Чернопятов. Выплюнув, он увидел на полу два обломанных зуба. Обидно, зубы всегда были главным предметом его гордости, и за раскрошенный резец он готов был отдать половину жизни.

Посмотрев наверх, Георгий натолкнулся на сочувствующий взгляд.

– Ой, милок, как же тебя пришибло-то, – голос Парамона Мироновича был переполнен состраданием. Еще секунда – и из глаз брызнут крупные слезы. – Вон и губу как разворотило. Зубов вот теперь лишился! Долго еще сухарей жрать не будешь. Э-хе-хе! – вздохнул тяжко старик. – Людям хорошего желаешь, а они постоянно упрямятся. Сказал бы, где картину запрятал, да и пошел бы своей дорогой... здоровьице поправлять. Мы тебя не знаем, и ты про нас ничего не ведаешь. Что ты скажешь, милок, на такой расклад?

Кровь, казалось, хлестала, как из крана, не успел сплюнуть, а она вновь заполнила собой весь рот.

– Все бы вам чужими руками жар загребать! – прошепелявил Георгий. – Нет у меня картин.

Старый Парамон обескураженно взглянул на детину, продолжавшего невинно лыбиться.

– Что-то я его не понимаю, тогда на кой ляд звал-то? Ты вот что, милейший... – Голос у старика был ласковый, глаза переполнены нешуточной добротой. – Топорик-то приберег? – повернулся он к громиле. – Устал я с ним возиться.

– А как же? – не на шутку обиделся громила, шевельнув покатыми плечами. – У дверей он прислоненный. И тазик там стоит приготовленный, куда кровищу потом сливать.

Громила говорил просто, безо всяких интонаций, как о чем-то самом обыкновенном. И возможно, оттого его слова произвели на Чернопятова нешуточное впечатление.

– Позвольте, это что же такое получается?!

Старик уже не обращал на пленника внимания, будто речь велась о чем-то постороннем.

– Дело! – одобрительно кивнул он, крякнув. – Главное – кровищу не расплескать. А то потом вонища поднимется, а ее ой как трудно вытравить. Разве что хлоркой. – По его сосредоточенному лицу было заметно, что опыт в этом деле он имеет немалый и с удовольствием готов поделиться им. – Только чтобы все путем было! – строго наказал старик, помахав скрюченным перстом. – Беспорядок я не люблю! Давеча что произошло? – укорил он.

– А что же, Парамон Миронович? – плечи детины удивленно взмыли вверх.

– А то, лапоть ты серый! В прошлый раз топор в кровище оставил! А за тебя, дурья твоя башка, Дуняша его отмывала! Каково это бабе-то!

– Виноват-с, – по-лакейски протянул верзила, невзначай покосившись на побелевшего Чернопятова. – В другой раз не повторится. Сам все помою.

– Ну, уж ты постарайся. Учишь, учишь их, – ворчливо проговорил старик, – и все не впрок. А ежели кто увидит? Заподозрит, чем мы здесь занимаемся. Тогда беды не миновать!

– Послушайте!! – вскричал Чернопятов. – Я все расскажу! Все, что знаю, только, ради всего святого, не убивайте меня!

Старик выглядел малость озадаченным.

– Не убивать, говоришь?

– Да! Да! Я все расскажу!

– Так мы вроде бы все решили, – кивнул Парамон в сторону двери, где стоял огромный топор с широким и массивным лезвием, таким впору разрубать смерзшиеся мясные туши. Кто бы мог подумать, что он предназначен совершенно для других целей. – Ты-то что, Василек, скажешь? – обратился Парамон к верзиле.

Детина лишь неопределенно хмыкнул, как бы демонстрируя свою полнейшую нейтральность. Дескать, дело-то хозяйское, а мы люди привычные. Скажут простить – простим, а ежели нет, тогда уж не обессудьте, – разрубим на куски да по мусорным кучам разбросаем.

– Эх! – обреченно махнул рукой старый Парамон в сторону застывшего в ожидании Василька. – Поддержал бы человека, молвил бы чего-нибудь доброе. Может быть, ему жить охота. Ты посмотри, как его всего колотит! Будто бы лихоманкой какой болеет. Ты бы не переживал так шибко, родимый, так ведь и помереть можно со страха. – Парамон Миронович заговорил каким-то трогательным голосом: – Добрый я человек, меня всяк уговорить может. Человека затрясло от страха, а мне его уже жалко. Милосердие во мне немерено, это мой крест! Вот через него всю жизнь и страдаю. Я людям доброе делаю, а они мне все гадости норовят преподнести. Ну, так слушаю я тебя, мил человек, ты бы присел-то, разговор у нас с тобой, чует мое сердце, долгий будет. – И когда Чернопятов разместился на подставленном табурете, он вытянул из кармана платок и, припустив в голос жалости, проговорил: – На, мил человек, утрись. А то кровища-то из тебя хлещет, как из порося. Не побрезгуй, платок-то совсем новенький. Моя Дуняша его за три рублика купила. Дорогущий! Но разве для хорошего человека что-нибудь жалко? – отчаянно рубанул он рукой.

Георгий взял платок и бережно промокнул им разбитый рот. И тотчас скривился от боли:

– Ыыыы!

– Видал? – показал старик Васильку на скукожившегося Чернопятова, который продолжал вытирать кровь. – Как ему теперь говорить? Небось все зубы выбил.

– Парамон Миронович, – жалостливо протянул громила, – так ведь для пользы дела.

Теперь на лице Василька отразилось неподдельное участие. Такое впечатление, что он готов был отдать на благое дело собственные зубы.

– Ну, сказывай! – приказал Парамон, когда Георгий, скомкав платок, швырнул его в угол комнаты.

– Картину... я уже отдал! – И, стараясь погасить возможное неудовольствие старика, Чернопятов быстро продолжал: – Я не знаю, к кому она попала, но мне известен человек, который заказывал мне украсть их.

– Кто он и где его можно найти? – светились добротой глаза старого Парамона.

Чернопятов невольно посмотрел в угол, где стоял топор.

– Кто этот человек, я не знаю... точнее, я знаю его ненастоящее имя. В коммерческом банке в Париже, где я работал, он имел ячейку. Именно от него я и узнал, что там находятся картины. Он приходил два раза в месяц, чтобы удостовериться в том, что все в порядке. Хотя зачем ему это было нужно, не знаю! Ведь наш банк был самым надежным во всей Франции. Однажды он со мной разговорился и сказал, что стоимость каждой из этих картин составляет пять миллионов долларов. Признался, что эти картины не его, а очень серьезного человека, который не должен светиться и поэтому не приходит в банк. Он мне предложил украсть эти картины...

– За сколько? – тотчас спросил Парамон.

Чернопятов слегка помедлил с ответом, а потом произнес:

– Пятьдесят тысяч долларов.

– Однако... Твой знакомый скуповат... Хорошо. И что было потом?

Помявшись, Чернопятов продолжал:

– Я привлек Савелия Родионова...

– Ага, понятно для чего... Чтоб вся полиция Франции, включая хозяина этих картин, бегала за Савельюшкой, а ты, мерзкий тип, чтобы оставался в стороне! Я правильно тебя понял? – Старик выглядел суровым.

– Нет, это совсем не так...

– Кто этот человек, которому ты отдал картину?

– Некто господин Барановский... Я не мог ему отказать, он страшный человек. А о судьбе второй картины я ничего не знаю. Она просто исчезла!

– Ты отдал ему лично?

Чернопятов отрицательно покачал головой:

– Нет. Когда мы встретились с ним в последний раз, он разорвал открытку, одну половинку дал мне и сказал, что картину я должен передать человеку, который отдаст мне вторую половину открытки... Ну, что же вы на меня так смотрите?! Можете проверить, если это не так, тогда режьте меня на куски! – неожиданно вскричал Чернопятов.

– Еще успеем, – глубокомысленно пообещал старик. – Где нам найти этого человека с открыткой?

Чернопятов на секунду задумался.

– Сейчас он в России. Он как-то случайно обмолвился, что эти картины ему нужны для какого-то крупного коллекционера. Для кого именно, не сказал. Но не у многих найдутся такие большие деньги.

– Возможно, – невесело подтвердил Парамон Миронович. – Так где же живет тот человек?

– Он содержит галерею на Мясницкой улице, а его апартаменты размещаются этажом выше. Это некто господин Бабаев Вениамин Петрович.

– Ладно, выясним. – Старый Парамон выглядел задумчивым: – Не очень-то мне верится во все то, что ты наплел. Вот что я тебе скажу, пока мы не проверим всего того, что ты нам напел, ты останешься здесь!

– Это несправедливо! – в отчаянии вскричал Чернопятов. – Я сказал вам все!

– Ой, не все! – посетовал Парамон Миронович. – После тебя у Савельюшки большие неприятности начались. Людишки к нему какие-то подходят, угрожают. – Старик ненадолго замолчал и, закусив нижнюю губу, о чем-то размышлял. – Так и быть, отпущу я тебя, – смилостивился наконец старик. – Только ответь мне на один вопрос: что это за люди были, которые к Савельюшке подходили?

Лицо Чернопятова перекосилось от страха:

– Это очень страшные люди. Они ничего не боятся, и у них везде имеются свои агенты. Он не сумеет от них откупиться, даже если отдаст все свои деньги.

Старик заметно загрустил. На пергаментной коже углубились морщины. Парамон Миронович принимал решение:

– Ишь ты!.. И где же тогда спрятаться Савелию?

Георгий Чернопятов отрицательно покачал головой:

– Нигде!.. Впрочем, есть одно место... Каталажка! Добраться в тюрьму они не сумеют. Посидит год-другой, авось все забудется.

Старик вновь надолго замолчал, размышляя. За его спиной, застыв гигантской глыбой, невозмутимо стоял Василий, почти по-ребячьи шмыгая крупным вздернутым носом.

Наконец старик кивнул:

– Хорошо... Вот что, Василек, – сказал он, поднимаясь со стула, – проводи нашего гостя, а то здесь заблудиться можно ненароком, место-то глухое. – И, серьезно погрозив пальцем, добавил: – Чтобы без глупостей, а то я тебя, бедового, знаю!

Сказанное гигант воспринял едва ли не как похвалу, широко улыбнувшись, прогудел:

– Парамон Миронович, что я, не понимаю, что ли? Дело-то обыкновенное. – А когда старик вышел, скрипнув дверью, он подошел к пленнику и подтолкнул его к порогу: – А ну пошел, вражина, коли Парамон Миронович велел.

Чернопятов посмотрел снизу вверх на громилу. Нельзя сказать, что его круглые поросячьи глаза дышали теплотой, просто сейчас он стал напоминать отобедавшего циклопа. Пошамкал немного человечины, хлопнул от души полную кружку кровушки, вот и подобрел малость.

Коридоры оказались длинными, полутемными, и у Чернопятова невольно закрадывалось сомнение, в ту ли сторону они идут. С каждым пройденным шагом света становилось все меньше, а коридоры становились все более узкими, да и грязи поприбавилось. И когда Чернопятов открыл было рот, чтобы высказать свои мысли относительно конечного маршрута, в лицо ему ударило свежестью.

Это был двор.

Совсем небольшой, глухой. Несмотря на сгустившуюся мглу, можно было рассмотреть по углам кучи мусора, испускавшие тошнотворно-приторный запах. В общем, обыкновенный дворик, каких в Москве наберется не одна сотня. Скорее всего, какая-то окраина, слишком все здесь было уныло и загажено.

На одной из мусорных куч что-то зашуршало, а потом Чернопятов услышал громкое мяуканье. Ага! В куче мусора кот отыскал что-то потребное и теперь звал подругу разделить с ним трапезу.

– Погодь, не спеши! – услышал Чернопятов за спиной строгий голос Василия.

– Что такое? – обернулся он и прямо перед собой увидел шальные глаза громилы.

– Вот мы и пришли. Чего же смрадом-то подвал портить, – по-хозяйски заметил детина, – он ведь еще и послужить может. Парамон Миронович думает склад в нем разместить.

– Позвольте! – перепугался Чернопятов, невольно взглянув на руки громилы, сжимающие финку. Страх мгновенно парализовал его волю, а ноги, еще минуту назад полные сил, вдруг стали неподъемными. – Но как же уговор с Парамоном Мироновичем?

Василек улыбнулся плотоядной улыбкой, словно уже высмотрел на его теле лакомый кусочек.

– С Парамоном Мироновичем один договор, а ведь только к тебе еще другой имеется, и по нему ты никак не должен жить! – просветил Чернопятова громила.

Взгляд у Василия был спокойным, ничего не выражающим. Разве могут быть какие-то эмоции у палача, исполняющего привычную работу? Так... Дело-то обыкновенное. Срубил головушку да и побрел себе дальше.

«А что, если броситься на этого гиганта и попытаться сбить его с ног?» – посетила Чернопятова бесшабашная мысль. Но, посмотрев на огромные руки, сжимавшие в руках финку, он тут же отказался от нее – чистое самоубийство.

Один нырок в темноту, и тогда его уже не достать! Осуществить намеченное мешала финка, посверкивавшая рядом. Громилы управляются с ними так же легко, как аристократы серебряной вилкой во время званого ужина. Стоит ему сделать шаг в сторону, и устремившийся вдогонку клинок угодит куда-то между лопаток.

– У меня есть деньги, – быстро сказал Чернопятов, стараясь не отводить взгляда от страшных глаз детины. – Много денег. Я отдам все, только отпусти меня!

Чернопятов пытался отыскать в его взгляде нечто похожее на милосердие. Какое там! Разве волк способен сострадать зайцу, угодившему ему в лапы? Василий сделал два уверенных шага, стараясь оттеснить Чернопятова к мусорной куче, где с хозяйским видом ковырялся огромный кот. Вдруг из темноты вынырнула чья-то фигура. Короткий взмах руки – в воздухе сверкнуло нечто длинное и узкое, – и Василек, тяжко охнув, рухнул на землю подрубленным могучим стволом.

– Ну, чего встал! – прикрикнул незнакомец на застывшего Чернопятова. – Идем отсюда. Ненароком кто-нибудь еще объявится!

– Да, да, сейчас! – закачал головой Чернопятов. – Вы из организации? Я знал, что меня не оставят!

И сделал первый шаг – неуверенный, короткий, будто бы и впрямь врос в землю.

– Не беги, – предостерег неведомый спаситель, – на нас могут обратить внимание. Вот так, безо всякой суеты, – подсказывал он в спину. – И только не надо озираться, иначе нас сцапает первый встретившийся полицейский, и тогда я уже ничем не смогу вам помочь.

– Да, да, – охотно кивал головой Чернопятов, ощущая затылком жестковатый взгляд незнакомца. – Вы даже не представляете, как я вам благодарен. – Он шел по узенькой улице и никак не мог разобраться, в каком же именно районе Москвы находится. Георгий всегда считал, что неплохо знает Белокаменную, но сейчас переулки представлялись ему совершенно незнакомыми. А может, это все оттого, что ночная Москва просто выглядит по-другому? Или сейчас все представляется ему иначе оттого, что им целиком завладел самый настоящий животный страх? – Если бы не вы, то меня непременно бы зарезали! Вы бы видели, какие страшные глаза у этого громилы.

Позади раздался сдержанный смешок. А может быть, все-таки показалось? Чернопятов, пытаясь разобраться в собственных ощущениях, не заметил прямо перед собой огромной лужи и увесисто шлепнул в нее английскими ботинками.

– Осторожнее, – раздался насмешливый голос, – так ведь и в яму провалиться можно. Было бы глупо ломать ноги после того, как уберегся от ножа.

Сказано было верно, и Чернопятов теперь смотрел под ноги более внимательно.

– Это просто логово самых настоящих головорезов! – возмущенно причитал Чернопятов. – Я просто удивляюсь, куда смотрит полиция!

– Полностью с вами согласен.

Что-то в поведении нового знакомого Чернопятову не нравилось. Может быть, трескучий смех? Такой звук бывает, когда в металлической банке перекатываются мелкие предметы.

Чернопятов приостановился:

– Я вам, конечно, очень благодарен за свое освобождение, но позвольте спросить, а куда мы, собственно, идем?

– Скоро узнаете, – прозвучал жесткий ответ.

Теперь Чернопятов узнал окрестность. Они находились где-то неподалеку от Таганской тюрьмы. Тоже, разумеется, не ближний свет, но хоть что-то проясняется!

– Я не сделаю ни шага, пока не узнаю, чего вы от меня хотите! – взвизгнул Чернопятов.

Фонарей здесь было немного: четыре горели в конце улицы, два мерцали по центру, один, самый тусклый, тлел неподалеку. Желтое мерцающее пламя падало на узкое лицо незнакомца, отчего оно выглядело восковым. Черные тоненькие усики, вытянутые в длинную узкую ниточку, придавали его облику некоторую легкомысленность, но вот вороненая вещица в его ладони выглядела серьезно и внушительно.

Незнакомец приподнял «браунинг». Ствол был направлен точно в середину груди Чернопятова. Оружие он держал небрежно. С некоторой щеголеватостью, точно трость с костяным набалдашником. Но за небрежной манерой чувствовалось, что человек этот к оружию привычен и вряд ли промахнется с двух шагов.

– Право, мне бы не хотелось быть навязчивым, я и так чувствую себя очень неловко, – незнакомец выглядел смущенным. – Но мне бы очень хотелось, чтобы мы поладили. Прошу вас идти вперед!

– Что за денек сегодня, – чертыхнулся Георгий, – меня почему-то все хотят убить.

– Ха-ха-ха! – рассмеялся незнакомец. – Ваши дела, оказывается, не так безнадежны, если вы способны шутить.

Улица выглядела безлюдной, если не считать двух мужичков, поочередно тыкающих друг друга пальцами в грудь. Дядьки разговаривали громко, почти кричали, и, очевидно, верили, что они едва ли не единственные люди во вселенной. Потом, обнявшись, они заторопились за следующей порцией горячительного.

На углу, перекрыв почти всю проезжую часть, стояла пролетка, запряженная двумя породистыми рысаками. Жеребцы выглядели понурыми, невесело перебирали длинными ногами и, будто бы спросонья, качали головами. Неожиданно дверца пролетки распахнулась, и на дорогу, тускло освещенную уличными фонарями, вышел крепкий молодой мужчина. Эдакий полуночный мечтатель, решивший выкурить папиросу. Чернопятова передернуло, когда он узнал в полуночном романтике Михаила Архиповича, того самого господина, что подсел к нему в ресторане еще в Марселе. Он с интересом наблюдал за приближением Георгия, а когда между ними осталось всего несколько шагов, обиженно воскликнул:

– Голубчик, ну разве так можно! А еще воспитанный человек. В прошлый раз вы исчезли и не соизволили сказать даже «до свидания». Я прямо даже и не знал, что делать. Может, я вас обидел чем-нибудь, так вы скажите прямо. А то даже неловко как-то и говорить... Ушли даже не через дверь, а через окно, простите меня... сортира! Никогда бы не подумал, что вы на такое способны, а ведь вы получили образование, постигали науки в университете.

– Вы гнались за мной! – воскликнул в сердцах Чернопятов. – До самой пристани.

– Я гнался за вами? – искренне удивился Михаил Архипович и уже с некоторым укором продолжал: – Право, вы шутите, это с моим-то радикулитом. Уверяю вас, я не способен пробежать и ста метров. А вы эдак как хватили... до пирса! От того места, где мы с вами сидели, до пирса километра три будет, никак не меньше!

– Не вы лично, а ваши люди!

– Ах, вот оно что, – почти облегченно вздохнул Михаил. – Так вы в ресторане забыли шляпу, вот они и хотели вам ее вернуть. Кстати, вот она, держите, – протянул он Чернопятову шляпу.

– Шляпу, говорите! Да они стреляли в меня и едва не убили! – крикнул в гневе Чернопятов.

– Боже праведный, не так громко! – укорил его Михаил Архипович. – Вы переполошите всю улицу. Они ведь, наверное, стреляли не в вас, а просто оборонялись от преступников, – посмотрел он честными глазами прямо во взволнованное лицо Георгия Чернопятова.

– Какое там оборонялись! – воскликнул в негодовании Чернопятов. – Две пули пролетели в нескольких сантиметрах от меня. Если бы не ночь, то меня наверняка бы убили!

– Прошу вас, не так громко, – сдержанно предупредил его Михаил Архипович, – время позднее, чтобы так кричать. Могут подумать, что вас грабят, а мы вас просто хотим убить. Ха-ха-ха! – Он заливисто расхохотался. За спиной послышалось перекатывание гальки – это поддержал веселье Михаила Архиповича тип, стоящий за спиной. – Что-то вы очень побледнели. А потом вы как-то неожиданно исчезли, даже не предупредив Вольдемара, а он этого не любит. Право, вам не стоит так расстраиваться, так ведь и кондрашка может хватить. А мне бы очень не хотелось, чтобы вы загнулись раньше времени. Вы, очевидно, подзабыли, но у нас с вами существуют некоторые договоренности. Я хочу знать, где находятся картины и камушки... Поверьте мне, мы были очень терпеливы и поэтому даем вам на раздумье всего десять секунд. В вашем положении это очень много. Итак, я считаю... Раз... Два... Три...

Весь ужас заключался в том, что Михаил Архипович не кипятился, не кричал и о страшных вещах предпочитал говорить необыкновенно просто. Мужчина за спиной Чернопятова молчал, и Георгий чувствовал, как ствол «браунинга» поднялся на высоту затылка.

– Постойте!

– ...Четыре...

– Я все покажу!

– Ну, вот и славно, милейший, – нисколько не удивился скорой развязке Михаил Архипович.

– Картины и камни находятся на Мясницкой улице... Мне так велели. Дом номер четыре. Там, где картинная галерея.

– Он знает о том, что в саквояже?

– Не догадывается, – заверил Чернопятов.

– Хорошо, – кивнул Михаил Архипович. – Чего же вы стоите, милейший, прошу вас. Карета подана!

Мясницкая в этот час была безмолвной и казалась нежилой. Трудновато было поверить, что через каких-то три часа она наполнится гомоном и двери многочисленных магазинов встретят пробудившихся посетителей.

Бодрствовали только дворники, и во дворах раздавалось размеренное и неторопливое шуршание метел.

Посмотрев на окна второго этажа, Чернопятов радостно объявил:

– Он не спит.

– Он еще не ложился или просто так рано встает? – удивился Михаил Архипович.

– Он человек творческий, – усмехнулся Чернопятов. – Может не спать всю ночь, зато потом проспит до обеда.

Первым вышел из пролетки худощавый франт. Правая рука покоилась в накладном кармане. Коротким цепким взглядом он осмотрел улицу, как будто снимал с нее мерку, и, не обнаружив ничего подозрительного, едва заметно кивнул.

– Ну что ж, пойдемте, голубчик, ведите, – сказал доброжелательно Михаил Архипович, обратившись к безмолвному и напряженному Чернопятову.

– А мне что делать, барин? – грубоватым басом спросил извозчик.

– Подожди здесь немного. А если выйдет какая-нибудь неприятность... В общем, знаешь, что делать, не мне тебя учить.

Извозчик, малый лет двадцати, мгновенно приосанился, сбросив с себя полуночную дрему:

– Не впервой! Не оплошаю! – Он шевельнул вожжами.

Чернопятов обратил внимание на его руки, невероятно толстые и крепкие, словно стволы молодого дуба. Под стать рукам были и кулаки. Такими пальцами только зерна перетирать, а он ими вожжи поддерживает, обидно, такая силушка понапрасну пропадает. Но, взглянув в лицо извозчика, Георгий сильно засомневался. А вдруг не пропадает! Сцапает этими ручищами за шкирку да вытряхнет из бренного тела душу.

– Чего же ты застыл, голубчик? – поторопил его вкрадчивым голосом Михаил Архипович. – Веди нас!

Взявшись за массивную медную ручку, Чернопятов уверенно распахнул дверь и, словно укол, ощутил между лопаток колючий взгляд франта.

Чернопятов неожиданно остановился.

– Уж не думаешь ли ты повернуть назад, голубчик? – раздраженно спросил Михаил Архипович и, не дождавшись ответа, чуток подтолкнул оробевшего молодца вперед.

– Вы ничего не видите, – едва шевелил побелевшими губами Чернопятов.

– А что я, собственно, должен видеть, голубчик? – недовольно буркнул Михаил Архипович, подозрительно посмотрев на помертвевшее лицо Чернопятова.

– Дверь... Она открыта.

Действительно, дверь оказалась слегка приоткрытой, и через узенькую щелочку на лестничную площадку сочился мягкий свет, оставляя на темно-серых мраморных ступенях желтые мерцающие блики.

– А ваш знакомый неаккуратен, что же это он за собой дверь-то не закрывает? – И, повернувшись к франту с усиками, Михаил Архипович приказал: – А ну, проверь!

Мужчина мгновенно извлек из кармана «браунинг», нешироко открыл дверь и ящеркой юркнул в комнату. Отсутствовал он не более трех минут, – время, показавшееся Чернопятову вечностью. Он вернулся, сунул пистолет в карман, давая понять, что все опасности остались за порогом, и негромко изрек:

– Однако здесь уже кто-то побывал.

– Хм, – невесело протянул Михаил Архипович и несильно подтолкнул Чернопятова. – Так где, вы говорите, камушки?

Равнодушным взглядом он скользнул по китайским вазам, по старинным золоченым канделябрам и уверенно прошел в комнату. Чего ради размениваться на мелочовку, когда всего лишь в нескольких шагах его ожидают настоящие сокровища?

– Они вот в этой комнате... Боже...

На полу, у стены, лежал мужчина лет тридцати – тридцати пяти. На гладком, без единой морщины лбу – аккуратная небольшая дырочка, вокруг которой багровыми разводами запеклась кровь.

– Оставьте его, – услышал Чернопятов голос Михаила Архиповича, – ему теперь уже ничего не поможет.

– Что вы такое говорите, – взвизгнул Чернопятов. – Нужно вызвать полицию!

– Вы что, сдурели, что ли, милейший, или только притворяетесь? – повысил голос Михаил Архипович. – Какая, к черту, полиция? Где камни? Ну?!

Чернопятов сделал два нерешительных шага к несгораемому шкафу и, повернувшись, сказал:

– Саквояж был в этом шкафу. В нем камни.

– У вас имеется ключ от этого шкафа?

– Да, но...

Михаил Архипович плотоядно улыбнулся:

– Никаких «но», милейший, если не желаете прилечь с пулей в башке рядом со своим знакомым.

– Возьмите, – после некоторых колебаний сказал Чернопятов, стараясь не смотреть на распластанное на полу тело.

– Да дайте же сюда наконец! – Михаил Архипович резко вырвал ключ. Пальцы его заметно подрагивали. – Боже мой, неужели пришли... Почему же ко мне все приходит с таким запозданием... Если бы хотя бы на несколько дней раньше! Да что же это такое, – не мог попасть он ключом в замочную скважину. – Ага, вот!

Дверца распахнулась с мягким скрипом. Глубина шкафа показала неприятное нутро, выкрашенное в ярко-красный цвет. На полке стоял обыкновенный потертый саквояж, каким обычно пользуются земские врачи. Здесь же, на одной из полок, упакованная в тугую холщовую трубку, лежала картина.

Губы у Михаила Архиповича заметно подрагивали, – он как будто постарел на два десятка лет. Он вытащил картину, положил ее на стол. Взяв саквояж, щелкнул замком и решительно раскрыл. Саквояж был заполнен маленькими бархатными коробочками. Сколько же их здесь? Три десятка? Четыре? А может быть, полсотни? На дне несколько тугих мешочков. Один из них был слегка надорван, и через прореху разноцветным ручейком сбежали камушки. Белые, красные, синие, они, смешавшись между собой, полыхали всеми цветами радуги. Все трое, завороженные зрелищем, на мгновение позабыли о покойнике, лежавшем всего лишь в нескольких метрах от шкафа, и, казалось, даже о том, для чего пришли сюда.

Свет лампы достиг дна саквояжа и, отражаясь от многочисленных граней, разбивался на тысячи лучей. Зарывшись ромбическими гранями в прозрачные камушки, блестел синий сапфир. Кадык Михаила Архиповича невольно дернулся при мысли о том, сколько может стоить этот камень! А что тогда говорить о тех прозрачных камушках, которыми выстлано все дно саквояжа. Расфасованные в маленькие холщовые мешочки, они колюче торчали, стараясь прорвать ткань. Не удержавшись, Михаил Архипович взял горстку камней. С минуту он молчал, перекатывая камешки пальцами. А потом неожиданно с силой швырнул их в стену.

– Это обыкновенное стекло! – рявкнул он в ярости. – Где бриллианты?!

– Я ничего не знаю, – попятился в страхе Чернопятов. – Именно эти камни я взял в банке.

Михаил Архипович взял следующий мешочек. Толстые, поросшие короткими и жесткими волосами пальцы проворно расшнуровали горловину и уверенно ссыпали на стол блестящие разноцветные камушки. С минуту он рылся в искрящейся горке, разглядывая камни на свет, а потом рассерженно смахнул их на пол.

– Где драгоценности, я тебя спрашиваю?! – взревел Михаил Архипович, уставившись в перепуганное лицо Чернопятова. – Может, их подменил твой знакомый? – махнул он рукой на покойника. – А картина у тебя такая же фальшивая, как и камушки? Ну?! – Пальцы Михаила Архиповича вцепились в горло Чернопятова. – Когда ты их подменил?! Говори!

Франт с ухоженными усиками стоял в шаге от Чернопятова. Правая рука, как и прежде, пряталась в кармане. Он с интересом наблюдал за тем, как блестящие камушки, скатившись со стола, с мелким шорохом рассыпались по полу. Ухватившись за край стола, Чернопятов резко оторвал его от пола и, развернувшись, ударил углом в пах франту. Георгий заметил его расширенные глаза, едва не выскочившие из орбит. Франт сделал несколько неровных шажков, а потом, ткнувшись лбом в угол, стал медленно сползать на пол, кривясь от боли. Михаил Архипович поднял руки и медленно попятился:

– Не балуй, не балуй!

Ноги его зацепились за ковер, и он тяжело осел на пол.

Георгий схватил с полки картину и рванулся к двери. Через парадный выход не проскочить – там извозчик. Вот кто настоящий убивец! Выскочив в коридор, Чернопятов устремился к узкой двери, она вела к черному ходу, выходящему на смежную улицу.

Оглянувшись на миг, Чернопятов успел заметить, что франт, согнувшись, вывалился в коридор.

Стараясь не споткнуться о нагромождения разного барахла на лестнице черного хода, Чернопятов, грохоча каблуками по ступеням, быстро спускался вниз. Темно. Можно оступиться.

Где-то наверху ахнул оглушительно выстрел. Так же громко отозвался другой. Что же там происходит? Может, это Парамон со своими людьми наткнулся на франта с Михаилом Архиповичем? Не исключено, что стрельбу затеял франт. Легче от этих мыслей не стало. «А, хрен их всех разберет!» – отворил Чернопятов дверь, ведущую во двор, и уже через несколько секунд был на улице.

Глава 11

Подделка картин – прибыльный бизнес

Савелия всегда удивляла привычка парижан развешивать белье во дворах, причем в самых неожиданных местах. Даже странно, что хозяйки до сих пор не завесили простынями скульптуры Лувра и не перекрыли стираными рубахами и юбками Елисейские поля.

Вот и сейчас – всего восемь часов утра, а двор завешан бельем, словно парижские кумушки вместо занятий любовью всю ночь стирали.

Пробираясь развешенное белье, словно через лабиринт, Савелий Родионов добрался наконец до подвала. Дверь была открыта, и он уверенно, громко постукивая тростью, принялся спускаться вниз.

А вот в подвале его ожидал сюрприз: дверь в мастерскую была закрыта. Он остановился и прислушался. За дверью тишина. Хотя... нет, кто-то ходит, половица скрипнула, словно вздохнула. В комнате кто-то находился. И гостей явно не ожидал.

Постояв немного, Савелий постучал в дверь тростью. Получилось громко. Оно и понятно – арочные своды, а они очень хорошо проводят звук. Никто не отозвался. Савелий решил побеспокоить хозяина еще раз, еще более громким стуком. Размеренные ритмичные удары, не уместившись в тесном пространстве, радостно вылетели наружу.

– Мсье, – громко произнес Родионов. – У меня к вам есть разговор. Я знаю, что вы находитесь в комнате. Откройте, пожалуйста, дверь. Это очень важно для вас.

Раздался скрип, осторожный и продолжительный. Хозяин комнаты топтался у порога и, очевидно, терзался сомнениями, стоит ли открывать дверь незваному гостю.

– Право, мсье, вы такой нерешительный, – удивленно сказал Савелий. – Мне даже слышно ваше дыхание. Я к вам приехал с противоположного конца города.

Негромко щелкнул замок, и через щель Родионов увидел испуганную физиономию. Его глаза никак не желали сконцентрироваться в одном месте и блуждали от одного предмета к другому.

– Чем могу быть полезен?

На мгновение взгляд незнакомца задержался на трости, которую Савелий сжимал в правой руке, а потом вновь куда-то воспарил.

– Мне бы хотелось, чтобы вы написали для меня картину.

Лицо художника, еще минуту назад растерянное, теперь покрылось болезненной бледностью. Это продолжалось всего лишь мгновение, он все-таки сумел совладать с собой и, проглотив горькую слюну, сдержанно поинтересовался:

– Мсье, с чего вы взяли, что я художник?

Теперь его взгляд был нацелен в переносицу Савелия. Он разглядывал его с таким интересом, как будто хотел запечатлеть его в памяти навечно.

Родионов усмехнулся, не спрашивая разрешения, перешагнул порог, как бы случайно потеснив художника, и ответил:

– А вы взгляните на свои руки! На них же остались следы краски.

– Верно, но...

– Никто в округе не знает, что вы художник, и сами вы сюда перебрались совсем недавно. Вы это хотели сказать?

Художник уже полностью овладел собой. Взяв со стола перепачканную ветошь, он старательно, не пропуская ни одного пальца, вытер краску.

– Предположим... Так какую картину вы бы предпочли? У меня в наличии имеются некоторые невостребованные экземпляры. Могу предложить их вам. Прошу вас. – Художник широко взмахнул рукой, как если бы приглашал не в тесную комнату с ободранными обоями, а в знаменитую галерею, стены которой украшены шедеврами.

Подрамник, чистые холсты, тюбики краски, кисти...

Вдоль стен небольшие эскизы, выполненные маслом. И еще устойчивый запах краски, которым, казалось, был пропитан не только воздух мастерской, но даже ее стены.

Савелий долгим взглядом обвел помещение.

– Значит, это и есть ваша мастерская?

При этом в его глазах было столько понимания, что и без слов становилось ясно, что он проникся осознанием того, что находится в святая святых художника. Для постороннего взгляда увиденное выглядело хаосом: нагромождение холстов, обломков каких-то предметов, множество выжатых тюбиков из-под краски, разбросанных по всему полу. Но художнику, с его воображением, все это видится совершенно другими глазами. Постороннему наблюдателю совершенно невдомек, что художник не способен творить без подобного хаоса. Для него это что-то вроде творческой подпитки. Настоящий художник не может творить без продуманного беспорядка, который является дополнением к его картинам.

А возможно, и источником вдохновения!

Савелий прекрасно понимал это, а потому на его лице застыла печать искреннего восхищения перед талантом и деяниями настоящего мастера.

– Да, – продолжил художник, – можно было бы присмотреть что-нибудь получше, но сейчас я испытываю некоторые финансовые затруднения. – Взгляд его снова вильнул. Он рассеянно улыбнулся: – Но в ближайшие дни мое положение значительно поправится. Итак, что вы желаете? – перешел он на официальный тон.

– Для начала позвольте представиться... Савелий Родионов, меценат.

– Жан Дидро. – Художник слегка наклонил голову. – У вас в роду русские корни, мсье?

Савелий Родионов сдержанно улыбнулся:

– Я и сам русский.

– Вот как? – искренне удивился француз. – У вас совершенно нет акцента.

На этот раз его взгляд не блуждал. Савелий готов был поклясться, что в этот момент Дидро внимательно изучает его. Слегка улыбнувшись, Савелий сказал:

– Просто я очень стараюсь. Знаете, мне нужна картина со сценами Страшного суда.

– Это какая же, мсье? – пожал плечами художник. – Их много, назовите мне автора, и я постараюсь скопировать ее для вас.

Разговор предстоял долгий. Жаль, если Жан Дидро этого не почувствовал. Глянув в угол, Савелий увидел стул. Придирчиво осмотрел его на предмет краски и, заметив, что он чист, не считая обыкновенной пыли, что обязательно присутствует в подобных помещениях, отряхнул сиденье и удобно расположился, закинув ногу за ногу.

Взгляд Дидро, и без того шальной, выглядел теперь и вовсе затравленным. Тем не менее художник сделал вид, что ровным счетом ничего не произошло. Устроился на свободном стуле, правда, не таком чистом, – Савелий был уверен, что на штанах Дидро отпечаталась оранжевая масляная краска.

– Желаете чай, кофе? – спросил Дидро несколько рассеянно, не сделав даже малейшей попытки дотянуться до чайника.

Савелий невольно улыбнулся этой формальной любезности.

– Нет, спасибо... Я не помню, кто автор этого полотна, но именно такую вам заказывал господин Барановский. Вы наверняка должны ее помнить.

На лице Дидро застыл самый настоящий ужас.

– Вы ничего не путаете, мсье? – пошевелил он деревянными губами.

Родионов отрицательно покачал головой.

– Совсем нет. Сначала он велел вам написать какую-то картину, на которой была изображена женщина, а когда вы выполнили его заказ, то он заказал картину Страшного суда.

– Откуда вам это известно? – едва пошевелил губами художник.

– Мне много чего известно о вас. Неужели вы думаете, что я пришел бы заказывать картину человеку, о котором совершенно ничего не знаю?

– Что ж, просветите.

– Извольте... Вы учились в художественной академии Парижа. Все преподаватели пророчили вам блестящее будущее. Но на третьем курсе вы завели роман с женой ректора, а именно мадам Папье. Вас можно понять, – Савелий изобразил на лице сочувствие, – она молодая, красивая особа, весьма вольных взглядов, а к тому же ей хотелось всяческих развлечений. Все-таки она моложе своего супруга на целых тридцать лет! Не исключаю, что ректор закрыл бы глаза на некоторые ваши шалости, если бы вы не злоупотребляли его добродушием и не стали бы использовать его супругу в качестве обнаженной натуры для своих картин. Поверьте мне, – приложил Савелий руку к груди, – это слишком для такого милого человека, каким был доктор Папье. Мало того, что вы запечатлели ее на полотне в виде Венеры, держащей оливковую ветвь, так вы еще представили эту картину в качестве курсовой работы! Это уже верх наглости! И так о ваших отношениях с женой ректора по академии ходили самые неприятные слухи!

Дидро приподнялся:

– Да знаете ли вы...

– Я понимаю ваше возмущение, картина была выполнена великолепно. Ее не стыдно было бы выставить даже в Лувре! Но всему же есть предел...

– Что вам нужно?! – вскричал Дидро.

Савелий, будто не замечая гнева художника, продолжал все тем же бесстрастным голосом:

– И с этого времени господин ректор сделался вашим злым гением. Вас изгнали из академии. Где бы вы ни работали, он добивался того, чтобы вас изгоняли. Вы устроились реставратором в Лувр, он добился, чтобы вас уволили без содержания. Вы стали работать по протекции в Национальном музее, и тут же вмешался господин ректор! Там вы проработали, кажется, всего лишь один месяц... Потом вы предприняли попытку восстановиться в академии, но вам сразу сказали, что дорога в это учебное заведение для вас закрыта навсегда. После этого вы пристрастились к выпивке, проводили время с бродягами, ночевали под мостами...

– Хватит!

– ...Потом вы предприняли попытку устроиться реставратором в Версаль. Что поделаешь! В вашу судьбу снова вмешался господин Папье. Вас опять уволили. Потом вы стали писать виды Парижа. Эта тема благодарная во всех отношениях, – слегка раскачивал ногой Савелий. И Жан Дидро внимательно следил за носком его башмака. Нечто подобное можно наблюдать во время представления укротителя змей, когда он плавно, из стороны в сторону, покачивает флейтой, а кобра, вытянувшись, медленно раскачивается в такт. – Ваши картины пользовались небывалым успехом, их покупали иностранцы, приобретали зажиточные парижане. Вы понемногу начали вставать на ноги, сумели даже купить себе квартиру неподалеку от Лувра. Потом вас снова постигла неудача. Вы написали картину и выдали ее за подлинник Рембрандта. У человека, который приобрел эту картину, впоследствии возникли сомнения в ее подлинности, и он обратился к эксперту. И кто же был экспертом? Наш уважаемый господин ректор! Он вынес жесткий и увы! – справедливый вердикт, а вас прилюдно заклеймил, назвав мошенником! С этого момента ваши дела пошли очень плохо. От вас отвернулись постоянные клиенты, вас стали избегать приятели, перед вами закрылись двери многих домов и престижных салонов, где вы когда-то были желанным гостем. Вся ваша жизнь вновь пошла наперекосяк. Но тут вам нежданно повезло. На вас обратил внимание некто господин Барановский. Человек с весьма темным прошлым и сомнительным настоящим. Впрочем, он выдает себя за мецената. Говорят, что приторговывает ворованными картинами. Но главный его бизнес – это изготовление фальшивок. И, насколько я сумел убедиться, вы тоже причастны к изготовлению фальшивок. Это с вашим-то талантом!

Жан Дидро оторвал взгляд от башмака Савелия и процедил сквозь стиснутые челюсти:

– Насколько я понимаю, картину вы заказывать не собираетесь. Тогда что же вам от меня нужно?

Родионов расхохотался:

– А вы, мой друг, проницательны, как я вижу. Ваши картины мне совершенно без надобности. Вы мне интересны как источник информации. Меня интересует все, что вы знаете о Барановском и о тех людях, что стоят за ним. Меня интересует организация, на которую вы работаете. Мне важно знать, какое место занимает в ней Барановский. В общем, меня интересует все! – подытожил Савелий.

Жан Дидро скривился в злой усмешке:

– Откуда у вас такая самонадеянность? Вы уверены, что я расскажу вам все?

– Я в этом нисколько не сомневаюсь. Нам с вами не стоит ссориться. Я же вам сказал, что знаю о вас все... или, скажем, почти все. Мне известно, что вы встречались с господином Папье накануне его смерти. На следующий день его нашли мертвым. Вскрытие установило, что он был отравлен. Как вы поднимались к нему, видела консьержка.

– Я к нему приходил лишь затем, чтобы сказать, чтоб он прекратил свои преследования! – в негодовании выкрикнул художник. – Для того чтобы подсыпать ему яд в бокал вина, нужно хотя бы сесть с ним за один стол! А он просто продержал меня у двери, усмехаясь!

Родионов поднялся, сделав вид, что заинтересовался натюрмортом. Он отступил от картины и с минуту рассматривал иссиня-черный виноград, небрежно свисающий с красной узорчатой вазы, а потом дал оценку:

– Прекрасные краски!.. Твердая рука! Безусловно, такую картину мог нарисовать только человек, наделенный неуемной божьей искрой. Кажется, я видел такой натюрморт в Лувре, похоже, что эта картина кисти Луи Ленена. – Взгляд у Савелия был испытующий, холодный. Он попытался отыскать глаза Жана Дидро. Не получилось. Скользнув по фигуре Савелия, художник пугливо запрятал взгляд куда-то в глубину комнаты. – Возможно, так оно и есть в действительности. Но вам опять придется иметь дело с французской полицией, а сейчас уголовную полицию Парижа возглавляет мсье Лазар. – Савелий неприязненно поморщился. – Весьма скверная личность! А если бы вы знали, какой он въедливый. С ним можно сойти с ума!

– Какое отношение все это может иметь ко мне?!

– А вот послушайте, – терпеливо произнес Савелий. – Насколько мне известно, вы не прекратили своих отношений с мадам Папье. А это очень эксцентричная особа. Дело в том, что она тоже посетила в тот день своего бывшего супруга. И я не исключаю, что именно она его и отравила...

– Вы забываетесь, господин Родионов! – выкрикнул Дидро.

– ...Во всяком случае, у полиции будет возможность выяснить это совершенно точно. Так что вы скажете на это?

Дидро взял тряпку и без всякой надобности вновь стал протирать руки. Темно-синее пятно на тыльной стороне ладони поддавалось плохо. Смочив тряпку слюной, он попытался оттереть его, но не тут-то было – просто растер кожу до красноты.

– Хорошо, – он отшвырнул тряпку, – я расскажу вам все! Мои неприятности начались с того, что я влез в очень большие долги. Действительно, моя жизнь на некоторое время наладилась, я стал получать очень крупные заказы. Деньги тратил бездумно направо и налево. Но однажды я проиграл в карты крупную сумму денег. И тогда мне в голову пришла идея написать «картину Рембрандта». Для меня это было просто, я учился в академии и целые сутки проводил в Лувре, пытаясь перенять его манеру. Его манера письма была мне очень близка. Однажды я даже попытался изобразить нечто похожее. За основу я взял библейский сюжет «Тайная вечеря» и выдал эту картину за кисть Рембрандта. Как это ни странно, но большинство сокурсников мне поверило. А когда я все-таки признался, что картину написал я, то удивлению друзей не было предела. Позже я совершил непростительную глупость: когда мне понадобились деньги, я попытался продать картину одному состоятельному немцу, выдав ее за полотно Рембрандта. Немец оказался недоверчивым, ну, а дальше вы знаете...

– Понятно, – кивнул Савелий. – А что вы делаете у господина Барановского?

– Вы себе представить не можете, насколько все это серьезно, – заволновался Жан Дидро. – Подделка картин – это очень прибыльный бизнес. И во главе него стоит господин Барановский. В этом бизнесе задействовано очень много людей. Это антиквары, искусствоведы, полицейские, художники. Антиквары, как правило, очень тесно связаны с криминалом и являются самыми настоящими наводчиками. Если к ним попадает стоящая картина, они тут же дают знать о ней господину Барановскому, который организует ее похищение или заказывает копию, которую впоследствии обменивают на оригинал. Кроме того, господином Барановским прикормлено несколько видных экспертов, которые дают положительные заключения на фальшивки. Они выписывают сертификат, удостоверяющий ценность картины, а потом она продается за очень большие деньги. С господином Барановским связаны самым тесным образом директора крупных галерей, где выставляются эти картины. И выставляются они, как подлинники, наряду с другими самыми настоящими шедеврами. За эту небольшую услугу каждый из директоров получает свой процент. Как только картина появляется в галереях, к ней начинают относиться очень серьезно коллекционеры – потенциальные покупатели. Если вы не знаете, то у каждого выдающегося произведения искусства имеется сертификат, это что-то вроде паспорта, в котором отмечается, где, когда, в каких музеях и галереях выставлялась, например, данная картина. И чем больше ее «послужной список», тем ценнее считается картина, тем меньше шансов, что со временем она попадет в разряд фальшивок.

Савелий с интересом наблюдал за Жаном Дидро. Лицо его в эту минуту выглядело одухотворенным. В Савелии он отыскал благодарного слушателя. Тайны, что он сдерживал в себе на протяжении последних месяцев, невозможно было уже укрывать, и он разразился бурным потоком откровенности.

– Поэтому фальшивую картину стараются пристроить на некоторое время в самые престижные галереи и лучшие музеи мира. Дальше идет аукцион. Руководители аукционов точно так же теснейшим образом связаны с господином Барановским. Они выставляют фальшивку на торги и тоже получают от этого доход. Дальше идут полицейские, которые закрывают глаза на дела господина Барановского, и всем он щедро платит. У него всюду имеются свои люди, не только здесь, во Франции, но и в Англии, Германии, Италии, Испании, России.

Пальцы Савелия сцепились в замок.

– Хорошо. С этим делом немного разобрались. Но какова во всей этой истории ваша роль? Не могли бы рассказать?

Жан Дидро нахмурился:

– Самая скверная... Как вы, наверное, догадались, я и изготавливаю эти фальшивки. Теперь они расходятся по всему миру. Вы ведь говорили, мсье, что я талантлив? – серьезно спросил Дидро.

Савелий слегка улыбнулся. – ну как же, все понятно, любому художнику требуется признание, даже если он копирует чужие картины.

– Я могу повторить это. Вы действительно очень одаренный человек.

– Так вот, я сумел перенять манеру письма не только Рембрандта, но и Дюрера, Леонардо да Винчи, Рафаэля, Ван Дейка и многих других. Правда, на это у меня ушло очень много времени. Ведь манера их письма очень отличается друг от друга. Да и краски они предпочитают разные. Одни отдают предпочтение желтому цвету, другие художники, наоборот, стараются его избегать и предпочитают темные тона. Одни тщательно выписывают лица и передний план, а другие стараются детализировать проекцию. Секретов очень много, обо всех и не расскажешь, и я пытался вникнуть в каждый из них. Одни мастера пытаются тщательно растирать краски, другие, наоборот, только размельчают. Все очень индивидуально.

– Сколько времени у вас уходит на написание картины? – спросил Савелий.

Художник прервал монолог, а потом неожиданно расхохотался:

– Последнего своего «Рембрандта» я писал всего лишь десять дней. А на аукционе в Амстердаме он ушел за пятьсот тысяч марок!

Жан Дидро вытер проступившие слезы.

– И сколько же вы изготовили картин?

– Одних только «Рембрандтов» около двух десятков.

Родионов неприязненно хмыкнул:

– Судя по тому, что рассказали, вы, наверное, самый богатый человек во Франции и с ног до головы ходите в золоте!

Глаза художника сверкнули злобой:

– Если бы так! Что вы мне ответите, если я вам скажу, что у меня иногда даже не хватает на кусок мяса?

Савелий оставался серьезен:

– Наверняка у вас очень большие траты, и вы живете на широкую ногу. Бывает!

Дидро нахмурился:

– На деньги, которые я получаю от господина Барановского, я не могу даже наскрести на маленькую квартирку где-нибудь на Монмартре. Так сложились обстоятельства, что я должен был уехать из Парижа и жить на берегу моря в лачуге. Именно там я и писал свои картины!

– Что-то я не все понимаю. Но для этого нужны холсты той эпохи. Как же вы их умудрились изготовить? – удивился Савелий.

Жан Дидро отрицательно покачал головой.

– Изготовить такие холсты просто невозможно. В каждом веке полотна делали по-разному, во многих случаях технология просто утеряна. Даже состав ткани в них несколько иной, – горячо заверил художник. Глаза его блестели нешуточным азартом, похоже, что он знал, о чем говорил. – Поэтому господин Барановский поступал по-другому, он скупал картины пятнадцатого-шестнадцатого веков, не представляющие художественной ценности. Я смывал с них краску, тщательнейшим образом высушивал холсты и создавал на них новые творения. – Его глаза вспыхнули искрой вдохновения. – Поверьте, мсье Родионов, некоторые из моих картин были так хороши, что сделали бы честь даже художникам, под которых я работал. А когда я появляюсь в Лувре, то всегда останавливаюсь перед картинами, которые я создал и которые теперь считаются полотнами Рембрандта, Ван Дейка, Микеланджело. Если бы эти художники были живы, они с удовольствием поставили бы под ними свою подпись. – В голосе художника послышалась самая настоящая гордость. – Барановский же приезжал только раз в неделю, чтобы привезти мне продукты.

– Но ведь современные полотна значительно отличаются от тех, что были написаны несколько столетий назад. Совершенно другие краски, они покрыты мелкими трещинами, – стал перечислять Родионов. Разговор с Дидро всерьез увлек его.

Художник печально улыбнулся:

– Сразу видно, что я разговариваю с дилетантом. После того как картина написана, ее просушивают при температуре более ста градусов. После этого она покрывается мелкими трещинами. Так старят картину. Потом все эти трещины затирают тушью. Еще я использую крепко заваренный чай. Им я смачиваю картину, от чего на ней образуется темный налет древности. Мне остается только смеяться, когда моя картина попадает на реставрацию и художники пинцетом и ватой оттирают чай, который я использовал. И после всего этого считается, что картина прошла реставрацию. – Смеха не получилось, на его губах обозначилась всего лишь жалкая улыбка. – Заварку смывают, а картину выставляют в музее. Поверьте, мне всегда жаль расставаться со своими картинами, они для меня словно дети. Ведь я их создал!

– Как же так получилось, что вы оказались в Париже?

– Наконец мне все это надоело, и я сказал господину Барановскому, что устал от моря, что мне осточертел постоянный насморк! Что мне надоело мое безденежье, и я хочу в Париж! Вы можете представить француза, который хотя бы раз в неделю не сходил в ресторан? – серьезно спросил Жан Дидро.

Подумав, Савелий отвечал с должной откровенностью:

– Нет.

– Вот видите! Однако я был тем самым несчастным французом! – в голосе Дидро прозвучала нешуточная боль. – А потом, в Париже на каждом шагу есть масса всяких других развлечений. В конце концов, есть просто красивые женщины! – В голосе художника послышался вызов.

– И вы оказались в Париже?

– Не сразу, конечно, – признался Жан Дидро, – а после многих препирательств с господином Барановским. Но все-таки я здесь и поэтому шикую!

– Он вам прибавил вознаграждение?

Жан Дидро подозрительно посмотрел на Савелия.

– Вас тоже интересует, сколько я сейчас получаю?

– Разве кто-то еще интересовался?

– Не важно! У меня появилась своя клиентура. Это очень состоятельные люди... Сейчас, во всяком случае, я могу позволить себе сходить куда-нибудь в ресторан и пригласить в номер понравившуюся мне девушку. Я человек не жадный, это тот самый минимум, без которого не может обойтись настоящий мужчина. Не хочу сказать, что я безумно счастлив от того, что я делаю, но нынешнее положение меня вполне устраивает. Я рисую картины, а господин Барановский их пристраивает. Я живу не богато, но иногда мне удается отложить что-нибудь на старость.

– А у меня создается впечатление, что господин Барановский крепко держит вас за горло.

На лице Жана Дидро отразилась горечь:

– Вы драматизируете. Если бы я хотел от него убежать, то меня бы ничего не остановило.

– Не уверен. А что случилось с полотном «Страшный суд»?

Дидро усмехнулся:

– Вот мы добрались и до главного. Но сначала была другая картина.

– Какая именно?

– Однажды он мне принес картину пятнадцатого века. И сказал, чтобы я смыл с нее краску и написал на холсте Яна Вермеера Делфтского. В тот период я как раз осваивал манеру его письма и могу с уверенностью сказать, что у меня это получилось. Во всяком случае, две картины, что я написал, были проданы на аукционе в Париже за пятьсот тысяч франков. – В голосе Жана Дидро прозвучала самая настоящая гордость. – Его живопись очень близка мне по духу. Картины Вермеера какие-то очень светлые, наполненные лиризмом. Иногда мне даже кажется, что в прошлой жизни я был именно Яном Вермеером Делфтским...

– Мы отвлеклись, – ненавязчиво напомнил Савелий. – Что было потом?

Жан Дидро неприязненно скривился:

– Что интересно, на картине, которую принес мне Барановский, был изображен какой-то восточный паша. Необыкновенно надменного вида. Барановский рассказал, что купил эту картину у разорившейся графини, которая утверждала, что на полотне запечатлен ее предок и будто бы несколько столетий назад он был очень известным пиратом. В общем, всего лишь красивая авантюрная история, которыми переполнен каждый аристократический дом. Она будто бы даже хотела продать Барановскому записи, которые подтверждают эту легенду, но он только отмахнулся от этого... Так вот, когда я начал смывать первый слой краски, то вдруг неожиданно обнаружил, что под ним скрывается другая картина. Даже по небольшому открывшемуся кусочку было видно, что писал ее настоящий мастер. Мне стало интересно, что же на ней изображено. Когда я удалил первую картину, то увидел женщину. Три дня я не мог работать, картина поразила меня! Так писать мог только гениальный художник. Я впервые осознал, что мне никогда не удастся сотворить нечто подобное. Через неделю приехал Барановский и, когда узнал, что я не смыл холст, был страшно взбешен. Но когда я показал ему полотно и объяснил, что эта картина, скорее всего, была создана в конце двенадцатого века или в начале тринадцатого, он согласился со мной, что это величайшее творение, которое ему когда-либо приходилось видеть.

– Значит, вы его убедили?

– Тут совсем другое. Барановский уже давно занимается картинами и научился в них разбираться. По большому счету он сам уже эксперт. А эта картина выглядит практически совершенством. Очень точно подобраны краски, превосходно передана проекция, изящно выполнены тона и полутона. Да и женщина на полотне была прекрасна!

– Кто же автор этой картины?

– Не знаю, – отрицательно покачал головой Жан Дидро. – Прежде мне не доводилось встречать картин этого художника. Какой-то неизвестный... И Барановский осознал, что это нечто большее, чем было до этого. Ведь картин двенадцатого-тринадцатого веков во Франции практически нет. А те немногие, что имеются, значительно уступают в мастерстве этому художнику.

– Что было потом?

– Барановский настоял, чтобы я сделал копию. Я сделал... Хотя копировать ее было очень непросто. Его техника рисования совсем не походила на те, с которыми я сталкивался раньше. Копию и подлинник он унес, и больше я их уже никогда не встречал.

– Где же может быть эта картина?

– Скорее всего, он ее где-то прячет и хочет продать за очень большие деньги. Не исключено, что хранит в банке, там у него есть ячейка. Во всяком случае, он ни разу не выставлял ее на аукционе.

– Кто может приобрести эту картину?

Художник задумался.

– Я и сам не однажды думал над этим вопросом, – честно ответил он. – Но даже в Париже не у многих найдутся такие сумасшедшие деньги, чтобы купить картину. Впрочем, есть один человек, – неожиданно твердо произнес он. – Это граф д'Артуа. Вот кто не жалеет денег на произведения искусства.

– Понятно. И что, больше вы ни разу не встречали полотен этого художника?

Савелий заметно напрягся. В лице Дидро что-то дрогнуло, а это уже неспроста.

– Здесь как раз и выплыла картина «Страшный суд»! Она тоже была написана тем же автором. Это я понял сразу, как только смыл первый слой краски...

– Ее тоже принес Барановский?

– Да, – не сразу ответил художник. – И, как он сказал, взял он ее у той же самой старухи.

– Что же на ней было изображено?

– Молодая женщина, очень красивая.

– Может быть, ее не стоило смывать? Кто знает, что там под слоем краски? – высказал свое сомнение Савелий.

– Я тоже мучился этим вопросом, – признался художник, но когда все же убрал первый слой, то не пожалел. Передо мной была сцена Страшного суда. Ужасы были нарисованы настолько реалистично, что я на минуту засомневался: а может быть, автор лично спускался в ад, чтобы посмотреть на мучения грешников?

– Вы с нее тоже сделали копию?

– Да, – сдержанно кивнул Дидро, вновь спрятав взгляд. – Так распорядился господин Барановский. Я сделал одну копию. Картины он забрал с собой. Мсье, вы на меня не заявите в полицию? Я сразу понял, что с этими картинами что-то неладно. Что они принесут мне неприятности. И я не ошибся!

Родионов поднялся:

– Надеюсь, что это не последняя наша встреча.

– Мсье, вы не заявите на меня в полицию? – взмолился Жан Дидро. – Вы же видите, что я просто попал в безвыходное положение. Во всем виноват господин Барановский!

– Не переживайте, мсье, я вам верю, – кивнул Савельев Дидро, устремившемуся следом. – Этот разговор останется между нами.

Савелий, помахивая тросточкой, стал подниматься по лестнице. Где-то наверху, за поворотом, скрипнула ступенька. Остановившись, Савелий прислушался. Нет, показалось. И уверенно стал подниматься дальше. В следующую минуту шорох раздался более отчетливо, но уже у выхода. Савелий, перепрыгивая сразу через две ступеньки, устремился к выходу.

Не успел! В глубине двора колыхнулось потревоженное белье, а потом раздался стук закрываемой калитки.

Часть III

Французское масонство

Глава 12

На поле брани я не умру

Только когда стали делить добро графа Джулио Мазарина, стало ясно, что если бы он вернулся после Крестового похода к себе в Нормандию, то сделался бы едва ли не самым богатым рыцарем страны. Одно лишь золото размещалось на десяти подводах. Большую часть добра забрали себе монахи Тевтонского ордена, но даже то, что оставалось, сделало состоятельными людьми целую дюжину рыцарей. Каждый из них понимал, что этих сокровищ с лихвой хватит на то, чтобы отремонтировать обветшавшие замки, расширить земельные владения и оставить отпрыскам немалое наследство.

Оруженосцу графа, рыцарю д'Эсте, досталось четыре золотых шлема, два серебряных панциря какого-то знатного сельджукского вельможи и три мешка различных украшений.

Но не было главного!

Д'Эсте с трудом дождался началa аудиенции, а когда часы показали полдень, рыцарь, надев свою лучшую броню, направился к апартаментам епископа.

Епископ Марк был неприхотлив в быту, в общем-то, как и все рыцари Тевтонского ордена. Порой казалось, что для жизни воинствующим монахам достаточно молитвы и меча. Даже сутану он предпочитал не фиолетового цвета, какую подобает носить епископу, а обыкновенную – черную. Такую, что носят рядовые монахи. И лишь массивный золотой крест на широкой груди, украшенный многими драгоценными каменьями, свидетельствовал о том, что он иерарх, наделенный немалой властью.

Правую щеку епископа рассекал большой широкий шрам. Многие полагали, что Марк получил его в одном из походов за Гробом Господним. Но действительность была иной. Это был след кинжала ревнивца-мужа, когда тот однажды ночью застал свою супругу в объятиях юноши. Схватка была недолгой, и перевес сил остался на стороне молодости, но после того поединка Марк стал очень религиозным, а вскоре и вовсе постригся в монахи.

Епископ не принадлежал к знатному роду, не было у него и богатств. А следовательно, путь в иерархи церкви для него был закрыт, и лишь доблесть и мужество – качества, наиболее ценные во время войны, – позволили ему подняться почти на самую вершину церковной власти. Даже сейчас, добившись почти всего, о чем мог бы мечтать простой смертный, Марк одевался в рубище обыкновенного монаха и сражался с сельджуками, как обычный воин.

Епископ Марк был достоин уважения.

Допустив рыцаря к руке, епископ терпеливо подождал, пока тот наконец разогнется, и, когда д'Эсте отступил на два шага, негромко спросил:

– Что тебя привело ко мне?

– Ваше преосвященство, – набрался рыцарь храбрости, – у графа Мазарина были две картины: одна из них «Мадонна с младенцем», а другая – «Страшный суд». Я бы отдал за них все золото, которое досталось мне после графа. – И, заметив недовольный взгляд иерарха, поспешно добавил: – Кроме того, я бы отдал три золотые булавы и два серебряных топора. Их рукояти украшены рубинами величиной с ноготь. У меня еще есть камни, я готов отдать и их.

Епископ на секунду задумался. Сокровища для него ничего не значили. Он обладал куда большими ценностями – властью над людьми. И не упускал случая, чтобы выразить свое презрение к благородному металлу. Совсем иное дело – католическая церковь, она обязана быть богатой, для того чтобы своим могуществом соперничать со светской властью. А он, епископ Марк, всего лишь ее слуга, который обязан не только оберегать церковные сокровища, но и преумножать их.

– Значит, говоришь, рубины?

– Да, ваше преосвященство, рубины. Камни такой величины мне никогда не доводилось видеть.

Рубины были в особом почете, потому что напоминали застывшую кровь Христа, только она единственная способна застывать в камень и переливаться огнями радуги.

– Это интересно, – неожиданно согласился епископ. – Ты можешь показать хотя бы один из них?

– Конечно, ваше преосвященство, – рыцарь протянул ему огромный темно-красный рубин. Грани его были настолько чисты и отполированы, что в них можно было смотреться. Пальцы епископа несмело потянулись навстречу блеску, а потом, словно опасаясь осквернить Христову кровь нечистым касанием, застыли.

– Этот рубин способен украсить даже митру папы, – умело скрывая восторг, заключил Марк. – Хорошо, считай, что эти картины принадлежат тебе.

Епископ Марк, отказавшись от дворца паши, разместился в обыкновенной лачуге, еще недавно принадлежавшей горшечнику. Презирая роскошь, он не отказывал себе в хорошем оружии, и оно лежало всюду: два кинжала на столе, двуручный меч был прислонен к стенке, а в дальнем углу виднелись еще несколько мечей и три сабли. Двуручный меч епископа можно было узнать сразу по инкрустированной рукояти в виде креста, а вот сабли – трофейные и наверняка принадлежали каким-то знатным сельджукским вельможам. Словом, лачуга больше напоминала оружейную лавку, чем жилище священника.

Впрочем, трудно было понять по-настоящему, кто был епископ Марк в действительности. С оружием, как и с крестом, он не расставался никогда. И часто его долговязую фигуру можно было встретить в воинских порядках среди костров: в одной руке меч, а в другой распятие, как если бы он был божий посланник, спустившийся на землю, чтобы покарать виновных и утешить слабых.

Перед боем он надевал мантию епископа. Торжественную, в какой совершал богослужение. Яркая, темно-фиолетовая, она невольно притягивала взгляды не только крестоносцев, но и недругов. И трудно было поверить, что за все время Крестового похода он не получил ни единой царапины. Такое впечатление, что ангел-хранитель укрывал его своим крылом, оберегая от вражьих стрел.

– На поле брани я не умру, – произносил епископ Марк, первым врываясь во вражескую цитадель.

И вот сейчас, слегка уставший и, быть может, оттого не похожий на себя прежнего, он с интересом посматривал на рыцаря, пожелавшего обменять свои сокровища на две картины.

В чем-то д'Эсте был ему непонятен. Холст, сотканный из обыкновенных нитей, был тленным. Вряд ли ему уготована завидная судьба. Холст может сгореть во время пожара, его могут изрубить на куски неприятели, он может погибнуть во время переправы. Но если допустить, что картину ждет более счастливая судьба, то уже через год холст потеряет свою привлекательность, потемнеют даже сочные краски. Иное дело камень! С возрастом он становится только интереснее, потому что за каждым из них тянется собственная история.

– Хорошо, я согласен, – склонил голову епископ, сделав вид, что решение дается ему не без труда.

Картины находились в его лачуге, свернутые безо всякого почтения в обыкновенные рулоны. Они перешли к нему почти со всем имуществом графа Джулио Мазарина. Он видел их однажды, мельком, не оценив в суете по достоинству. И вот сейчас решил удостовериться, действительно ли они стоят тех сокровищ, которые давал за них оруженосец графа. Аккуратно развернув холст, он увидел картину «Страшный суд». Несколько минут, не отрываясь, он созерцал запечатленные события, выглядевшие на холсте на редкость реалистично. Вот, значит, какие они, котлы – огромные, почерневшие от копоти, едва ли не полностью скрываемые огнем. В просвете между языками пламени просматривались головы грешников с перекошенными от ужаса физиономиями. Поддавшись какому-то внутреннему порыву, епископ Марк потянулся ладонью к одному из грешников, пытаясь вытащить его из огненной геенны. Это был совсем еще молодой мученик, и трудно было предположить, за что он оказался в одной компании с нечестивцами и антихристами. Неожиданно его рука уперлась во что-то раскаленное. «Обжегся о котел!» – догадался он и резко отдернул руку. Но было уже поздно – на фалангах пальцев остался заметный темно-красный цвет. Через минуту кожа вздуется неприятным белым пузырем.

– Господи! Да это же всего лишь картина, – выдохнул епископ.

Но пальцы болели, как будто он и вправду обжег кожу обо что-то раскаленное.

– Я вижу, что она вам понравилась, – сдержанно произнес рыцарь, – но вы дали слово.

Епископ Марк не отвечал. Он едва взглянул на говорившего и принялся разворачивать следующую картину.

Несколько минут он разглядывал портрет неизвестной женщины, а потом глухо проговорил, скрывая нахлынувшие чувства:

– Боже, как она хороша!

Подобные слова в устах священника звучали почти богохульством, и, видно устыдившись произнесенных слов, он отвернулся, укрывшись от пристального взгляда рыцаря.

– Ваше преосвященство, – негромко напомнил о себе д'Эсте, – вы обещали отдать мне картины.

Епископ Марк повернулся:

– Я никогда не нарушаю данных обещаний. Обе эти картины твои. Только у меня к тебе есть одна просьба, рыцарь.

Интересно, о чем может попросить его преосвященство обыкновенного рыцаря?

– Какая? – насторожился д'Эсте.

Теперь на него смотрел не епископ, а великовозрастный мальчишка, оказавшийся в угоду слепому случаю на вершине власти. И рыцарь готов был поклясться, что в уголках глаз священника блеснули слезы. Интересно, что он думал в этот момент? Может быть, вспоминал любимую, с которой пришлось расстаться, или, быть может, мать, терпеливо дожидавшуюся сына из похода. Но уже в следующую секунду д'Эсте понял, что ему просто померещилось, – голос епископа прозвучал необыкновенно жестко. Так может разговаривать полковник со своим легионером. Но уж никак не священник со смиренной паствой.

– Ты должен сберечь эти картины... Чего бы это ни стоило. Даже ценой собственной жизни.

На лице рыцаря мелькнула улыбка облегчения:

– Мне нетрудно дать это обещание, ваше преосвященство. Я сделаю все, что в моих силах.

– А теперь ступай, – протянул ему епископ картины.

И вновь рыцарь удивился превращению. Оказывается, епископ был еще совсем молодой человек – самое время мять девок на душистых полях. Его лицо сейчас выглядело необыкновенно мягким. Оставалось только гадать, какие мысли копошились в его черепе. Об этом было известно одному только Господу Богу.

– Слушаюсь, ваше преосвященство, – не сразу ответил рыцарь, завороженный произошедшей с епископом переменой.

После ухода рыцаря епископ долго не мог прийти в себя. Некоторое время он стоял посредине комнаты с закрытыми глазами, стараясь избавиться от навалившихся дум. Картины самым неожиданным образом всколыхнули в нем былые переживания, которые осели на дне его души. Боже мой, ведь и он когда-то любил и был любимым, но все это было так далеко. Как будто происходило даже не с ним.

Епископ Марк стиснул челюсти. Нет, он божий воин, а стало быть, не должен поддаваться слабостям и отвлекаться от главного дела. Вот сейчас он возьмет свой меч и обретет спокойствие. На столе стояло четыре глиняных кувшина, следует начать именно с них. Епископ Марк весело улыбнулся, представив, как черепки разлетятся в разные стороны.

Вот она, потеха!

Епископ потянулся к рукояти и вдруг увидел, что лезвие оплела огромная темно-зеленая кобра. Приподняв плоскую голову, она неподвижным взглядом смотрела прямо на него. Вот кому не грозит преисподняя, хотя бы потому, что змеи никогда не умирают и становятся молодыми всякий раз, сбросив с себя старую кожу.

Кобра вдруг предупреждающе раздула капюшон и, изогнувшись, плюнула ядом в епископа. Священник почувствовал в глазах жгучее жжение. Ухватившись ладонями за лицо, он взвыл.

– Глаза! Глаза!!

Боль становилась нестерпимой. Она раздирала его на части, превратив все тело в один пульсирующий нерв, и, уже более не справляясь с нею, епископ рухнул на пол. Вот хлопнула дверь, совсем рядом звякнуло железо, и он услышал голос оруженосца, полный сострадания:

– Ваше преосвященство, что с вами?

– Мои глаза, – убрал руки с лица Марк. И, набравшись мужества, разлепил веки. С минуту он смотрел прямо перед собой, прислушиваясь к посторонним звукам, а потом произнес, объявляя себе приговор: – Я ничего не вижу!

* * *

Во Францию отряд д'Эсте возвращался морем на двух кораблях.

Неделю крестоносцы плыли в жуткую непогоду, которая вдруг сменилась абсолютным безветрием, и паруса, провиснув, вызывали у команды лишь уныние. Стояла жара, и матросы, спасаясь от зноя, разбрелись по кубрикам.

Д'Эсте занимал лучшую каюту. За последние три дня он лишь дважды выходил на палубу. Вместе с рыцарем была молодая креолка из гарема паши. И, как поговаривали пленные евнухи, она была его любимой наложницей, и если бы над пашой не навис злой рок, то он наверняка сделал бы ее первой женой. Потом эта женщина, которую звали Зульфией, досталась Джулио Мазарину. А покойный граф знал в женщинах толк и отдавал ей предпочтение. И д'Эсте, оставшись однажды с красоткой наедине, понял, насколько прав был Джулио Мазарин.

Во всех восточных женщинах было нечто такое, что отсутствовало в христианках. Закрывшись платочком, они выглядели необычайно робкими, словно спугнутые газели, и совершенно недоступными, словно были предназначены не обыкновенным мужикам, а ангелам, сошедшим с неба. Но следовало с них снять многочисленные покрывала, чтобы понять, что в слово «господин» они вкладывают нечто большее, чем это принято в Европе. Ни одна из христианских женщин не отваживалась бы на подобную нескромность. А в гареме паши такое поведение выглядело нормой. Наложницы вели себя с мужчинами на редкость раскованно, будто бы владели всем многовековым опытом жриц Вавилона. Уже после первой ночи, проведенной в обществе наложниц, д'Эсте понял, что желание графа Джулио Мазарина принять магометанскую веру не выглядело таким уж кощунственным.

Епископ Марк находился в соседней каюте. Ослепнув, он никого к себе не допускал и большую часть пути страстно молился. На палубу иерарх поднимался в сопровождении личного оруженосца, и то исключительно глубокой ночью, когда почти все крепко спали. У каждого, кто случайно встречал глаза епископа, устремленные в вечность, невольно в душе скользким неприятным гадом ворошился нешуточный страх.

Рыцарь посмотрел на Зульфию. В каюте было жарко, и девушка, едва прикрывшись простыней, тихо спала. С тонкими восточными чертами, с подведенными бровями, она казалась воплощением добродетелей. Если невинность и существовала, то она должна была выглядеть именно так. Через смуглую кожу пробивался румянец, что делало наложницу еще краше. Он едва удержался от соблазна стянуть с Зульфии простыню. Отказа бы не последовало. Женщина воспринимала д'Эсте как своего господина и отдавалась по малейшему его желанию. Не далее как вчера ночью он пристроился к ней и, воспаленный близостью молодого и жаркого тела, вошел в нее безо всякого усилия. Женщина совсем не удивилась этому вторжению и, не размыкая глаз, принялась совершать вращательные движения бедрами, доставляя тем самым ему еще большее наслаждение.

Рыцарь д'Эсте подошел поближе и слегка приподнял покрывало, обнажив великолепную грудь женщины. А хороша! Конечно, прелюбодеяние очень большой грех, а если совокупление произошло с женщиной чуждой веры, то он тяжек вдвойне. Но справиться с чувствами д'Эсте не мог. «Ничего, господь милостив, – рассуждал он, – для прощения придется слезно покаяться, поразбивать лоб в многочасовых молитвах, а может быть, сделать какое-нибудь крупное пожертвование во благо католической церкви».

Рыцарь д'Эсте был не безгрешен и, уподобившись покойному графу, едва ли не в каждом поселении, где они устраивались на ночлег, разбивал женские сердца. Но ни одна из этих женщин ни в какое сравнение не шла с этой, которая, казалось, была создана для сплошного вожделения.

Рыцарь задержал взгляд на красивой груди Зульфии. Аккуратной, в меру выпуклой, совсем еще девичьей, полной живительных соков. Нога девушки как бы невзначай согнулась, обнажилось гладкое бедро. Ее кожа напоминала итальянский мрамор, из которого скульпторы античности высекали свои скульптуры. Может быть, Зульфия живое воплощение уже давно канувшей в небытие плоти?

Сейчас поза наложницы была еще более соблазнительна: ноги выглядели необыкновенно длинными, почти уходящими в бесконечность, а раздвинутые бедра с открывшимся лоном – едва ли не центром мироздания. По лицу девушки скользнула легкая лукавая улыбка. Она не могла его видеть, это точно! Глаза у нее были закрыты, скорее всего, присутствие вожделеющего мужчины она почувствовала разгоряченной кожей. Желание вспыхнуло с еще большей силой. Он снял камзол, принялся распоясывать панталоны, но в дверь неожиданно постучали, негромко, но настойчиво.

– Кто там? – раздраженно спросил д'Эсте.

– Я по очень важному делу, – послышался голос капитана.

Капитан галеры находился в подчинении епископа Марка, но сейчас, не имея возможности влиять на ситуацию, владыка передоверил власть д'Эсте, который сделался глазами и ушами церковного иерарха.

Д'Эсте набросил камзол. За месяц пути капитан постучался в его каюту лишь трижды: первый раз, когда галера зацепилась дном o риф и дала небольшую течь; второй раз это произошло десять дней назад – следовало немного отклониться от курса и пополнить запасы питьевой воды. И вот сегодня – третий.

Д'Эсте не без сожаления посмотрел на Зульфию, которая, натянув простыню на лицо, с опаской посматривала на дверь, блестели лишь ее темно-карие глазенки. Трудно было поверить, что это пугливое создание каких-то пару минут назад было воплощением соблазна.

– Хорошо, капитан, – не без колебаний ответил рыцарь, – обождите минуту.

– О, я понимаю! – послышался ответ.

Наконец рыцарь открыл дверь и увидел встревоженного капитана.

– Что произошло?

– Все эти последние дни я не хотел вас беспокоить. Думал, что это всего лишь случайность...

– Не тяните, капитан, в чем дело? – потерял терпение рыцарь.

Наложница натянула покрывало на глаза. Виднелась лишь узенькая полоска лба, украшенная цепочкой жемчуга.

– Дело в том, что все это время параллельным с нами курсом следовала еще одна галера.

– И что это значит?

– Этот район очень неспокойный, и у меня есть подозрения, что это могут быть пираты.

– Нам нечего бояться, – несколько высокомерно отвечал рыцарь д'Эсте. – Наш корабль находится под покровительством папы римского.

Капитан едва заметно улыбнулся:

– Не хотелось бы вас разочаровывать, но это... важное обстоятельство пиратов совсем не остановит. А даже наоборот, они убеждены, что в таких кораблях золотом набиты все трюмы.

– Откуда им это знать! – запальчиво воскликнул рыцарь.

Капитан сдержанно пожал плечами:

– На это имеются весьма веские основания, ведь галера возвращается с войны.

– Они не рискнут, за нами идет вторая галера!

Капитан отрицательно покачал головой:

– Этой галеры уже нет третьи сутки. Разыгравшийся шторм раскидал нас в разные стороны. Я пробовал найти вторую галеру, но у меня ничего не вышло.

Рыцарь д'Эсте с сожалением посмотрел на девушку. Вряд ли она понимала содержание их разговора, но интуиция подсказывала ей, что происходит нечто важное. Голос господина сделался заметно взволнованным, а взгляд очень строгим. Д'Эсте услышал, как женщина что-то произнесла, но этот возглас больше напоминал вскрик разбуженной птицы.

– А если все же это не пираты?

Капитан пожал плечами:

– Будем надеяться, что это так... Но в это мне уже мало верится. Слишком навязчивое соседство.

– С пиратами можно договориться? – с надеждой спросил рыцарь. – Все-таки на нашем корабле находится епископ Марк.

Капитан отрицательно покачал головой:

– Для них нет ничего святого, хозяин, главная их религия – это золото!

Д'Эсте вновь перевел взгляд на наложницу. Его вдруг охватила непонятная тоска. Не однажды приходилось слышать, как перед боем рыцари делились предчувствием близкой смерти. Он лишь улыбался на подобные предположения, считая их никчемной выдумкой. Но сейчас, к своему немалому удивлению, вдруг ощутил нечто подобное, словно птица Сирин уже коснулась крылом его лица. А капитан был не кем иным, как посланником темных сил.

Дыхание у д'Эсте перехватило, он вдруг вспомнил, что ни один из рыцарей, почувствовавших близкую кончину, так и не вернулся с поля брани. А следовательно, их предчувствия были оправданны.

Д'Эсте посмотрел на наложницу. С такой женщиной, как Зульфия, можно было провести остаток жизни: нежна, покорна, красива. Есть, конечно, неприятный момент – она мусульманка. Но ничего! Ее можно крестить. К ее красивой шейке очень подойдет золотое распятие, украшенное рубинами.

Наконец рыцарь произнес:

– Хорошо... Какие ваши предложения?

– Нужно защищаться. Я уже предупредил команду. А еще мой совет... Я бы посоветовал помолиться... так, на всякий случай. – Капитан закрыл дверь. И уже из коридора раздался его глуховатый простуженный голос: – Они дерутся, как черти!

Глава 13

Пират Бахтияр

С высоты мачты галера была видна как на ладони. Бахтияр мог точно сказать, сколько футов она в длину. Крупный боевой корабль, приспособленный к долгим переходам. Как правило, экипаж у такого судна отменный, закаленный во многих баталиях. Единственным слабым звеном являются гребцы, которых, как правило, набирают из каторжан.

Галеры никогда не идут в одиночку. Они следуют друг за другом в пределах видимости. А следовательно, где-то на расстоянии двадцати миль двигалась вторая галера, копия первой, груженная золотом. Три дня кряду корабль Бахтияра следовал за папскими галерами. Нападать в этих условиях было бессмысленно, на выручку тут же бросится вторая галера, и тогда пиратский корабль, зажатый с двух сторон, раздавят в два счета. Следовало выждать, и Бахтияр, совершая хитрые маневры, появлялся то с правой, то с левой стороны, надеясь, что поднимающийся ветер разведет корабли в разные стороны.

И не ошибся!

Шторм забушевал на третий день совместного плавания. Под вечер. Дважды он едва не перевернул его галеру, и только мастерство гребцов позволило кораблю остаться на плаву.

А когда стихия улеглась и на горизонте забрезжил рассвет, впередсмотрящий переполошил уставший экипаж криком:

– Я вижу галеру! Она находится от нас на расстоянии полумили!

Усталости как не бывало. Поднявшись на палубу, Бахтияр увидел папскую галеру. Потрепанная штормом, накренившаяся на один борт, с поломанными мачтами, она продолжала плыть. В одном из трюмов наверняка была течь, и сейчас большая часть каторжан выкачивали из трюмов воду.

Вряд ли они продержатся на плаву хотя бы пару суток, и пускай воспринимают нападение как освобождение от мучений. Вместе с капитаном Бахтияром за агонизирующим судном наблюдала почти вся команда.

– Посмотрите на этот корабль. Эта галера папы Иннокентия III. Ее трюмы набиты золотом. Через сутки она пойдет на дно, но мы не можем допустить того, чтобы все золото досталось Посейдону. Спустить на воду баркасы! – распорядился капитан, и когда лодка, громыхая тяжелыми цепями, шумно плюхнулась на воду, Бахтияр приказал: – Никого не жалеть! – И первым прыгнул в баркас.

Двадцать весел одновременно погрузились в воду. Мощный гребок, и тяжелый баркас устремился навстречу накренившемуся судну. Бахтияр видел, как на палубе собрались люди, они что-то отчаянно кричали, размахивая руками. Вскоре стали различимы лица – разгневанные, злые. Среди них выделялся крупный мужчина в золоченом панцире, что сверкал на фоне восходящего солнца, подобно начищенной монете. Наверняка на судне он был главным. Рыцарь отступил в сторону и тут же вернулся с арбалетом в руках. Несколько секунд он медлил, выбирая цель. А потом спустил курок арбалета. Бахтияр видел, как пущенная стрела хищно устремилась вперед и врезалась в борт лодки, издав упругий неприятный звук. Похоже, что они предпочитают утонуть в море, чем угодить в руки к пиратам. Следом с борта судна, видно по команде, посыпался целый ворох стрел. Большая их часть попадала в воду. Четыре – уткнулись в борта баркаса, и только одна прострелила шею гребцу, кровавым наконечником выглянув наружу. Беспомощно взмахнув руками, раненый провалился в прозрачную глубину.

Тонущий корабль напоминал подраненного кита, которого со всех сторон атакуют хищные касатки. Когда до корабля оставалось несколько гребков, Бахтияр, приподнявшись, громко крикнул:

– На абордаж!

С баркасов на галеру полетели тросы с крюками.

– Аллах акбар!

– Хвала всевышнему!

Цепляясь крюками с трех сторон одновременно, пираты атаковали тонущий корабль, едва не пробивая крепкими носами баркасов его борта.

Бой завязался в носовой части судна, рядом с капитанской рубкой. Бахтияр яростно размахивал булавой, пытаясь пробиться в каюты. На корме тоже высадились пираты, и один за другим матросы падали, сраженные ударами мечей и булав.

Уже через полчаса все было кончено. Золота и вправду оказалось немало. Погрузив его в шесть огромных сундуков, пираты переправили его на свое судно. Некоторое время израненная галера, едва покачиваясь на волнах, жила, а потом сгинула в темно-зеленой пучине.

Это была первая папская галера.

На второй корабль Бахтияр натолкнулся совершенно случайно, почти у острова Эльба. Выходит, что они двигались одним и тем же курсом. Два дня кряду корабль Бахтияра следовал за ней на почтительном расстоянии, как бы примериваясь. А на третьи сутки он прибавил ход и оказался в опасной близости. Эта папская галера тоже была изрядно потрепана. Грот-мачта почти вырвана с корнем, и теперь, расщепленная, она торчала из палубы, словно подгнивший зуб. Форштевень поврежден, киль обломан, а бизань-мачта, накренившись, готова была рухнуть в воду.

Папская галера следовала на Эльбу для ремонта, чтобы потом отправиться в плавание далее.

Судно было обречено. Казалось, это понимали и на самой папской галере. Несмотря на все старания, она никак не могла оторваться от преследователей и напоминала огромного раненого зверя, истекающего кровью, по следу которого уже устремились хищники. Пока у пиратов не было отваги и сил, чтобы напасть на сильное, но обескровленное животное, но пройдет совсем немного времени, и жажда легкой добычи вскружит им голову, и они напрочь позабудут об осторожности.

На четвертый день пути на море упал густой желтый туман. Он казался настолько вязким, что создавалось впечатление, будто галера вязла в нем словно в вате. Невозможно было рассмотреть даже собственную руку. А когда на шестой день пути туман вдруг неожиданно рассеялся, то оказалось, что галеры отстоят друг от друга на расстоянии нескольких сотен метров. Шок для обоих экипажей был настолько велик, что несколько долгих минут противники рассматривали друг друга в полнейшей немоте. А потом с пиратского судна раздался отчаянный крик Бахтияра:

– На абордаж! Алла! Смерть неверным!

Взмахнули веслами гребцы, пытаясь уйти от преследования, но было поздно – в борта папской галеры уже вцепились брошенные крюки, и пираты, ухватившись за канаты, яростно принялись тянуть судно на себя. Поначалу корабль не хотел двигаться. Так бывает с заарканенным животным, не желающим смириться с потерей свободы. А уже потом, поддаваясь могучей силе, судно обреченно стало приближаться.

Рыцари обрубали канаты с крючьями. Но на их место тут же забрасывались другие, и суда медленно, но неуклонно продолжали двигаться навстречу друг другу, все более сокращая расстояние.

Пираты яростно размахивали шестоперами и булавами, у многих в руках сверкали боевые топоры. Рыцари в легких доспехах, выстроившись в шеренгу вдоль бортов и обнажив мечи, в угрюмом молчании ожидали неприятеля.

Суда встретились с громким ударом, опрокинув стоящих на палубе. А еще через несколько секунд на папскую галеру посыпались пираты. Одетые в шаровары и кафтаны, презирая доспехи, они яростно набрасывались на рыцарей, закованных в броню.

Бахтияр спрыгнул на палубу папской галеры одним из первых. В правой руке он держал боевой топор, в левой – булаву. Прямо перед ним оказался высокий рыцарь в легких доспехах. Взмахнув тяжелым мечом, он попытался раскроить пирату голову, но конец меча зацепился за корабельный канат. Потерянное мгновение стоило рыцарю жизни. Коротким замахом Бахтияр рубанул топором прямо в открытое забрало. И христианин, потеряв интерес к противнику, опрокинулся спиной на палубу. В трех метрах от Бахтияра сражался Хазар, с которым он пять лет назад бежал с мантильских каменоломен. У парня имелся личный счет к крестоносцам. Ударом копья он проткнул подбежавшего матроса, а саблей зарубил священника, закрывшегося огромным крестом.

Бахтияр не оглядывался, но слышал, как через борт перепрыгивают пираты. В воздухе стояла несусветная брань, и призывное «Алла» сливалось с криками умирающих. Рыцари не желали сдаваться, предпочитая смерть плену. Неповоротливые, в тяжелых латах, они выглядели на палубе корабля неуклюже, но в мужестве им отказать было нельзя. Из них могли бы получиться хорошие пираты.

Бахтияр обратил внимание на высокого широкоплечего человека в черной сутане. На могучей выпуклой груди два золотых креста. С лицом, лишенным всяких эмоций, он смотрел поверх голов дерущихся каким-то застывшим взглядом. И лишь всмотревшись, можно было понять, что он слеп.

Рядом, в метре от Бахтияра, упал сраженный кинжалом Омар. Еще один мантильский каторжанин. Бахтияр видел, как он, придерживая внутренности обеими руками, отполз к борту. Здесь же, оглушенный тяжелой булавой, лежал рыцарь, закованный в тяжелый панцирь.

Вдруг из трюма прямо на Бахтияра выскочил крестоносец с коротким мечом в руках. Пират успел отскочить в сторону, и меч угодил в основание фок-мачты, отколов от нее огромную длинную щепу. Бахтияр, предупреждая следующий удар, взмахнул топором, пытаясь дотянуться до рыцаря. Но тот, ловко отскочив, отбил топор и уже в следующую секунду атаковал сам, пытаясь точным и коротким ударом вышибить булаву. Удар оказался неожиданным и одновременно необычайно мощным. Бахтияр, обороняясь, отступил на шаг, а рыцарь, развивая натиск, продвигался медленными шажками. Размахнувшись, он ударил по топорищу, и оно, не выдержав удара, хрустнуло. Булава металлическим яблоком загрохотала по палубе. Бахтияр отвлекся всего лишь на мгновение, провожая взглядом укатившееся ядро. Вот оно угодило под ноги одному из рыцарей, стукнулось о металлический башмак и отлетело в сторону. Бахтияр потерял равновесие, зацепившись за брошенный канат, и в этот же самый момент увидел, что над его головой завис меч рыцаря. Следовало бы закрыть глаза, но жить оставалось всего лишь миг и хотелось насладиться светом, сверкнувшим на заточенной поверхности меча. Именно его предстояло забрать с собой в преисподнюю. Но, подобно молнии, в воздухе сверкнул шар и со всего размаха обрушился прямо на голову рыцаря. Под металлическими шипами мелко хрустнула человеческая плоть, и рыцарь упал на заляпанную кровью палубу.

Бахтияр лишь глазами поблагодарил своего спасителя – крупного мавра, примкнувшего к его отряду в прошлом году, и вновь бросился в самую гущу боя.

Неожиданно на палубу выскочила молодая женщина в белых шароварах и в длинной шелковой рубахе. По одежде мусульманка, но вот лицо открыто – непростительная вольность для правоверной (а хороша!), и, посмотрев на убитого рыцаря, завизжала в голос.

Выходит, в трюмах еще и женщины! В походных условиях они такой же желанный товар, как еда и питье. Крик женщины будто бы подхлестнул пиратов. Их натиск усилился, и рыцари один за другим падали на палубу.

Гребцы галеры безучастно наблюдали за сражением – они уже сделали свой выбор.

Один из оставшихся в живых рыцарей, верткий и красивый юноша, продолжал неустанно размахивать длинным двуручным мечом, яростно сокрушая наседавших пиратов. Крестоносец не уставал и выглядел заговоренным. Такое напряжение мог выдержать только молодой здоровый организм, тренированный и закаленный в бесконечных сражениях. С тяжеленным мечом он справлялся с такой завидной легкостью, будто размахивал всего лишь тоненькой хворостиной.

Свободное пространство вокруг него все более сокращалось. Рыцарь не устал, просто атакующих пиратов стало больше. Морские разбойники шаг за шагом теснили молодого воина. Так поступают волки, загоняя сохатого в болото. Действуют сообща, стаей, и в то же время каждый из них прекрасно знает свою собственную роль.

Молодой рыцарь был настоящим бойцом. Он сражался искусно и уверенно. Охотно верилось, что с обнаженным мечом крестоносец прошел всю Палестину и был готов освободить Гроб Господень.

Пираты прижимали юношу к борту. Отсюда у него один путь – в море или под клинки пиратов, что, в общем-то, равноценно. Вот один из пиратов, рыжебородый Хамза, выскочил вперед, пытаясь зайти юноше в тыл. Но тут же напоролся на меч, и, харкнув кровавой пеной, ухватился за рану и неловко повалился на палубу.

Из доспехов на юноше была только невесомая кольчуга. Она защищала лишь от стрел, да и то отправленных с большого расстояния. А стрела, пущенная из арбалета, легко пригвоздит его к борту.

Бахтияр увидел, как Хамза, приподняв арбалет, уже направил его точно в грудь юноши. Мгновение – и стрела, хищно раздвинув ребра, войдет в сердце. Бахтияр, мгновенно отреагировав, толкнул Хамзу. И стрела, зацепив русый хохолок на макушке рыцаря, проткнула паруса и со смачным звуком впилась в мачту.

– Не надо! – выкрикнул Бахтияр. – Он мне нужен живым!

Как будто бы ничего не изменилось, юноша все так же активно оборонялся и часто делал резкие выпады вперед, всякий раз доставая мечом одного из пиратов. Но вот он сделал совсем незаметный шажок назад, а это значит, что перелом в схватке уже произошел. Что поделаешь, человеческие силы не беспредельны. Потом еще один шаг, такой же крохотный. Отчаянная попытка пробиться вперед, в центр палубы. Но тут, ощетинившись саблями, его встретила стена из пиратов.

Не пройти!

Следующий выпад, более отчаянный, в сторону. Не получилось – алебарды разодрали камзол. Один из пиратов попытался дотянуться до юноши крюком, но рыцарь, отбив тяжелое оружие, лишь слегка прогнулся. Вновь отступил еще на один небольшой шаг. Он совершил его как бы нехотя, с трудом соглашаясь с явным преимуществом пиратов. А дальше – борт, отступать некуда!

Еще один выпад алебардой – более назойливый. Не увернись рыцарь – и острый конец воткнулся бы точно в его шею. Коротко размахнувшись, рыцарь ударил по алебарде, и меч, не выдержав удара, сломался у основания. В крепкой ладони юноша держал всего лишь рукоять. Одновременно три копья мгновенно застыли у горла рыцаря, не давая ему возможности сопротивляться. Четвертым оружием был бердыш. Он запоздало уперся в живот крестоносца, и на рубахе ослепительно белого цвета остались темно-красные следы.

– Он мне нужен живым! – закричал Бахтияр, оттолкнув в сторону мавра.

Сельджукам приходилось очень непросто, если полки крестоносцев состоят из таких доблестных воинов. Крестоносец не выглядел подавленным. Наоборот, держался достойно, как будто окружавшие его пираты были его подданными. Даже неискушенному зрителю было очевидно, что он был бойцом до самого последнего волоска, привыкшим к ратной чести и не желавшим от врага милости. Наверняка все предки рыцаря, до десятого колена, были доблестными вояками, преуспевшими в ремесле смерти. Но этот юноша наверняка отличался даже от них, природа сконцентрировала в его крови все самое лучшее, чем желали бы порадовать наследника суровые пращуры.

Стань он пиратом, так с его отвагой ему не нашлось бы на море равных.

Бахтияр подошел к нему. Юноша ему нравился. Но вряд ли получится обратить его в свою веру. Рыцари несказанно гордятся своей кровью, словно в их тела вдохнул жизнь сам создатель. Его следовало бы убить, из таких людей получаются никчемные рабы. И вряд ли он будет полезен даже в качестве гребца на одной из пиратских галер. Что ж, можно немного поговорить с ним, потешить собственное самолюбие, вряд ли такой чести Бахтияр удостоился бы при других обстоятельствах. Все эти рыцари неимоверно спесивы, во взглядах надменность и тупое величие, как будто солнце на востоке поднимается для каждого из них в отдельности.

Бахтияр движением пальца подозвал к себе Хамзу:

– Переведи ему... Знает ли он, кто я такой?

Для всех присутствующих юноша уже был мертвец. Пускай он еще дышал, полыхал ненавистью, но джаханна уже отворилась, а джинны раскинули руки для объятий, чтобы принять к себе нового грешника. С мертвецом разговаривать было неинтересно, только Бахтияр был способен на такое праздное любопытство. Все-таки интересно знать, что думает человек, стоя у последней черты.

Хамза четыре года провел на каторге в каменоломнях у неверных и за это время успел выучить их язык.

Юноша презрительно дернул подбородком и неожиданно заговорил по-арабски:

– Ты – Бахтияр! Мятежник и бандит. Жаль, что мне не удалось встретиться с тобой в бою.

Бахтияр улыбнулся. За подобную дерзость полагалось отрезать язык. Но что возьмешь с покойника! Юноша как будто бы знал об этом. Будет джиннам работа!

– Я рад... Вижу, что моя слава шагнула далеко за море. Кто ты такой?

Рыцарь с сожалением посмотрел на обломок меча. Перевел взгляд на валявшееся лезвие, поверхность которого хранила множество отметин и вмятин. Жаль, что жить ему оставалось недолго.

– Я оруженосец графа Джулио Мазарина. – Подбородок рыцаря приподнялся чуть выше прежнего.

Бахтияр слегка усмехнулся. Веселье предводителя осознали и пираты, закатившись веселым смехом. Рыбам совершенно все равно, чье мясо они будут есть, – благородного рыцаря или каторжанина без роду и племени.

– Того самого графа, что завел гарем из наложниц паши? – спросил Бахтияр, посмотрев на женщину в шароварах, в длинной белой рубашке. На этот раз на ее голове был платок. Даже прикрыв лицо, она не сумела скрыть своей красоты. Темно-карие глаза смотрели необыкновенно живо и остро. – Я вижу, что тебе тоже перепало. – Пираты мгновенно оценили юмор – весело расхохотались. Рыцарь, уязвленный насмешкой, дернулся было вперед, но натолкнулся на два подставленных копья. – Все хочу спросить у вас... рыцарей. Да все не представлялся случай, почему это вы так любите наших женщин? Они что, какие-то особенные? Может быть, как-то иначе устроены? Объясни мне, рыцарь. Чего же ты молчишь? А может, все очень просто, ваши белокурые женщины не умеют любить? – Юноша вновь, с отчаянностью самоубийцы, подался вперед на выставленную алебарду. И если бы стоявшие по обе стороны от него пираты не ухватили вовремя его за плечи, то он напоролся бы прямиком на выставленную алебарду. – Тебе еще рано умирать, мы с тобой не договорили, – сдержанно напомнил Бахтияр.

– Можешь меня убить, но я не стану с тобой больше разговаривать.

– Может, ты вольешься в мою команду? Из тебя получился бы очень хороший пират... Ты не хочешь ответить мне даже отказом? – Юноша хранил молчание. – Ты мне нравишься, юноша... Можешь заказать себе вина, а если хочешь, – пират выразительно посмотрел на женщину, продолжавшую со страхом взирать на Бахтияра, – можешь в последний раз отведать наложницу. Даже по одним ее глазам видно, насколько она хороша в постели!

– Оставьте его! – услышал Бахтияр чей-то громкий голос.

Повернувшись, пират увидел, что прямо на него, сжав в руках длинный двуручный меч, неровными шажками движется высокий священник. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: меч для него так же привычен, как и четки.

– Оставьте его!

Пираты легко уходили от размашистых, свистящих ударов и снисходительно посматривали в сторону епископа. Яростно размахивая мечом, он цеплялся за выступы, свисающие канаты, его удары не достигали цели.

– Да он же слепой!

Хамза, под смех приятелей, подкрался к священнику совсем близко. Он мог легко выбить у него из рук оружие, но не делал этого, продолжая гримасничать. Священник шел прямо на голоса пиратов, которые, смеясь, расходились в стороны, пропуская его к борту. Шутка была знакомой. Так они играли с пленными: завязывали им глаза, обещая, что если кому-нибудь удастся поймать кого-либо из команды, то в этом случае счастливчик обретет свободу. Игра заключалась в том, что, как только пленный подходил к борту, его подхватывали и с хохотом скидывали в океан. Сейчас происходило то же самое, с той лишь разницей, что у священника был двуручный меч. Но тем интереснее игра, тем острее ощущения.

До борта оставалось каких-то метра три. Слепец, размахивая мечом, преодолеет их за шесть неторопливых шажков. Предвкушая интереснейшее зрелище, пираты заметно угомонились, лишь всхлипывала женщина. Доски палубы скрипнули, и священник, вдруг неожиданно развернувшись, срезал мечом голову Хамзе. Голова, заляпав кровью доски, покатилась по палубе, словно срубленный с грядки кочан.

Наложница истошно завизжала, а тело Хамзы, вытянувшись на палубе, забилось в мелких судорогах.

– Оставьте его! – закричал капитан на пиратов, бросившихся на священника с саблями. – Это говорю вам я! Капитан Бахтияр! Священник мне нужен живым!

– Он убил Хамзу! – гневно выкрикнул мавр. – Неужели ты простишь ему это?

– Напоминаю, Хамза был и моим другом, – строго произнес Бахтияр.

Он обвел взглядом присутствующих. Пленных было около четырех десятков. Сбившись в центре палубы в пугливую толпу, они со страхом взирали на капитана. Часть пленных можно посадить на галеры, другую часть – продать (сейчас за рабов дают хорошие деньги), за некоторых можно получить приличный выкуп...

Бахтияр улыбнулся неожиданно пришедшей мысли.

– Вы слышали, как нас называют? Бандиты! А ведь мы грабим только тех, у кого есть деньги... Народ должен любить нас и доверять нам. Всех пленных мы отпустим на свободу! – Пираты по достоинству оценили юмор капитана, дружно расхохотавшись. – Я не шучу, – нахмурился Бахтияр, – мы отпустим их всех до одного. В каждом городе мы будем высаживать по одному пленному, пускай они расскажут о нашем великодушии всему побережью.

Мавр сделал к нему два шага:

– Послушай, Бахтияр, этот юноша убил много наших. Он должен поплатиться за это!

– Своих решений я не меняю! – гневно выкрикнул капитан, глядя на примолкших пиратов.

Мавру следовало согнуться, отступив на шаг назад, как это случалось прежде. Но неожиданно он проявил редкое упрямство, сверля капитана колючим неприязненным взглядом:

– Он не будет жить, я зарублю его!

Сабля в длинных и могучих руках мавра в подтверждение сказанных слов слегка приподнялась. На кривую полоску стали упал солнечный луч, блеснув, он на мгновение ослепил Бахтияра. Капитан неожиданно улыбнулся.

– Неужели мы будем ссориться с тобой из-за какого-то презренного гяура? – мягко укорил его капитан. – Мы же с тобой столько всего пережили... Плен, каторгу, каменоломни, – напомнил Бахтияр, – всего и не перечислишь. Неужели ты хочешь обидеть своего старинного друга?

В голосе Бахтияра слышался укор. Мавр потупился. Даже сквозь темную кожу было заметно, как на его мрачном лице проступил румянец.

– Бахтияр, возможно, я немного и погорячился, но неужели тебе этот юнец дороже, чем мы? – презрительно кивнул он в сторону крестоносца, которого продолжали сдерживать три копья.

– Прости меня, Ахмет, я тоже виноват. Разве существуют вещи, которые могут нарушить нашу дружбу? Дай же я тебя обниму, как прежде, – раскинул он руки в стороны. Булава и сабля в его руках теперь выглядели совершенно ненужными предметами.

Стараясь скрасить неловкость, Ахмет сделал шаг навстречу.

Он уже давно начал тяготиться обществом Бахтияра. Четыре года назад все они были каторжанами с металлическими обручами на шеях. А сейчас Бахтияр вел себя так, как будто всю жизнь был капитаном галеры. За эти четыре года каждый из них успел набраться опыта и способен был возглавить команду из нескольких десятков головорезов, но Бахтияр пресекал любую попытку к самостоятельности. Он оказался очень жестким и требовательным капитаном, не способным прощать даже малейшие провинности. Но все его недостатки покрывала необыкновенная везучесть. Не было случая, чтобы с моря он вернулся без добычи. И трудно было сказать, что это – невероятная прозорливость Бахтияра или покровительство самого всевышнего.

Бахтияр обладал еще одной важной чертой характера – он умел ладить с сильными и едва ли не в каждом городе на побережье имел людей, которые в случае опасности могли спрятать не только пиратский корабль, но укрыть от неприятностей целую флотилию. Подобная услуга стоила дорого, но на дружбу он денег не жалел, понимая, что она окупится сторицей. А потому капитану многое прощали: неоправданную грубость, высокомерное поведение и даже приступы жадности, которые случались с ним во время дележа крупной добычи.

У мавра имелись серьезные основания недолюбливать капитана. Еще два года назад, после удачного похода на Египет, Бахтияр обещал ему, что следующий захваченный корабль будет его. Однако свое обещание не сдержал. Корабль был продан за очень хорошие деньги в Мавританию.

До объятия оставался единственный шаг. Через мгновение обиды будут забыты. Но неожиданно Бахтияр взметнул саблю... Ахнули стоявшие рядом пираты. Ухватив отрубленную голову мавра за волосы, он зло прокричал прямо в их побелевшие лица:

– Кто сказал, что Ахмет мой друг? – Суровый взгляд поочередно останавливался на каждом. Неожиданно его колючие глаза задержались на белокуром рыцаре. – Сейчас мой друг вот он! – ткнул Бахтияр в юношу булавой. – И не только мой, но и ваш! – В эту минуту его голос звучал торжественно. – Потому что мы попросим за этого рыцаря большие деньги! А что касается Ахмета, – голос его сделался значительно ниже, – он был непочтителен, за это и поплатился. – С отрубленной шеи тоненькой струйкой стекала на палубу кровь, брызгала на башмаки пиратов. – Сколько же тоски в твоем взгляде! – горестно заметил Бахтияр и, швырнув голову за борт, произнес: – Прощай, мой друг. Может быть, кто-нибудь еще хочет быть капитаном? – Бахтияр превратился в прежнего вождя – волевого, цельного, трудно было поверить, что он был способен даже на минутную слабость. – А теперь вышвырните все трупы за борт. Сегодня акул ожидает славный обед.

Немногих рыцарей и большую часть экипажа заперли в трюмах. А остальных, тех, что изъявили желание влиться в ряды «джентльменов удачи», щедро напоили ромом.

Установив порядок, Бахтияр в сопровождении нескольких пиратов отправился осматривать корабль. Кроме золота, которое обнаружилось едва ли не в каждой каюте, интерес представляло и само судно. Оно выглядело совсем новым, не считая поломанных мачт и некоторых повреждений на палубе. Если его хорошо отремонтировать, то оно способно прослужить еще не менее десятка лет. Корабль следовало продать, он стоит немалых денег. Но Бахтияр решил поступить по-иному – отдать этот корабль одному из своих приближенных. Разумеется, не ближайшим друзьям! Ни один из них не способен отблагодарить за такой подарок, наоборот, воспримет его как должное. Корабль нужно передать человеку, который навсегда останется обязан ему своим возвышением. Выбор Бахтияра пал на араба Масхуда, юношу с крепкими и длинными руками, привычными к любому виду оружия.

– Тебе нравится эта галера? – повернулся Бахтияр к Масхуду, неотступно следовавшему за ним.

– Да, Бахтияр, – тотчас отозвался юноша, еще не понимая, куда клонит капитан.

– Как ты сумеешь меня отблагодарить, если я сделаю тебя капитаном этого судна?

Масхуд никогда не смотрел в глаза Бахтияру. Его глаза боязливо блуждали где-то между губами и подбородком капитана, но сейчас его взгляд показался Бахтияру необыкновенно колючим. Черные, с какой-то искрящей бесинкой в зрачках, глаза с легкостью парализовывали волю. Единственное желание, которое возникало у собеседника при разговоре с ним, так это склонить голову. Скорее всего, юноша догадывался о силе своих глаз, вот потому никогда прямо не смотрел на Бахтияра, опасаясь, что тот способен расценить его взгляд как вызов собственному могуществу.

Свита Бахтияра примолкла, ожидая, что ответит Масхуд на предложение капитана. И будто бы не выдержав направленных в его сторону взглядов, гордец дрогнул и, приподняв правую ступню капитана, поцеловал загнутую туфлю.

– Я никогда не забуду твоей щедрости, – негромко произнес Масхуд.

– Считай себя капитаном этой галеры, – громогласно объявил Бахтияр. – В экипаж можешь взять вот этих, – показал он на матросов папской галеры, изъявивших желание остаться с пиратами.

– Я не подведу тебя, капитан, – отвечал Масхуд.

Бахтияр попытался поймать взгляд юноши, но не получилось. Масхуд вновь превратился в покорного слугу, не смевшего смущать откровенным взглядом своего повелителя.

– Надеюсь, что ты меня не разочаруешь. – И, не дожидаясь ответа, Бахтияр распахнул дверь следующей каюты.

Небогато: две кровати, укрепленные рядом, в центре – небольшой стол, но вполне достаточный для того, чтобы без тесноты за ним расположились двое. В углу – небольшой сундук, вряд ли в нем могло содержаться что-то ценное. Скорее всего – вещи. Бахтияр сделал знак рукой, и тотчас один из сопровождавших его матросов подскочил к сундуку и приподнял крышку. Так оно и есть – одежда. Вместе с мужскими панталонами и камзолом здесь лежала женская чадра. А это что? Бахтияр приподнял тряпицу, аккуратно уложенную в углу – женский кафтан. Еще один предмет, подтверждающий, что в каюте жила женщина. Драгоценности можно было обнаружить в каюте капитана, где по заведенной традиции складывали все самое ценное. Капитанская каюта находилась в конце коридора, но Бахтияр не любил есть сладкое в начале обеда и приберег его под конец.

В углу, перевязанные грязноватой лентой, лежали два непримечательных холста, свернутых в трубку. Может быть, карта с нанесенными на ней морскими путями? Уже интересно! Случается, что на таких картах помечают места, где пираты прячут золото.

Бахтияр посмотрел на дверь. У порога застыли трое матросов. Один из них, широкоплечий Тагир, даже вытянул шею, чтобы получше рассмотреть предмет, находящийся в руках капитана. Алчный блеск в глазах доказывал, что они думали об одном и том же.

Неплохо было бы завладеть сокровищами. Стараясь не показать своего волнения, Бахтияр развязал ленту и принялся медленно развертывать холст. Его разочарование было сильнейшим, он с трудом удержался, чтобы не запустить холстом в стену. Но, когда полотно открылось во всей своей полноте, он осознал, что это нечто особенное, с чем ему не приходилось сталкиваться ранее. На холсте была изображена женщина с правильными чертами лица. Вроде бы не было ничего особенного в ее внешности, таких, как она, можно встретить в любом морском порту. Наверняка их немало и в гаремах эмиров, но, в отличие от других женщин, в ней совмещались кротость и бунт одновременно. Большие глаза выглядели необыкновенно притягательными.

Вторая картина изображала сцену из Страшного суда. Она была настолько живой, что стоящие рядом пираты невольно поежились, – каждый из них представил собственное тело, раздираемое джиннами.

Поразглядывав картины с минуту, Бахтияр вдруг осознал, что здесь более ценного ему не найти, даже если каюта капитана будет заставлена сундуками, заполненными до самой крышки золотом.

– Свернуть холсты и отнести ко мне на корабль, – распорядился Бахтияр, повернувшись к Масхуду, который теперь стал его правой рукой.

Глава 14

Заведение «Ад»

Этим адресом Георгию разрешалось воспользоваться только в крайнем случае. И вот, кажется, такой момент настал!

А что поделаешь, если едва ли не каждый встречный думает о том, чтобы прирезать тебя или, в крайнем случае, пристрелить! Ох, нелегкие пошли нынче времена. Возможно, в чем-то господа эсеры и правы, страх ведь тоже не возникает на пустом месте.

А вот и Грачевка.

Улица встретила могучими раскатистыми аккордами расстроенного баяна. И кто-то совсем не в такт, пьяно и голосисто затянул матерные частушки. С противоположной стороны улицы отозвался другой голос, такой же молодой и задиристый. А где-то в соседней подворотне раздался нешуточный бабий визг, а следом за ним прозвучало громкое обещание убить при случае.

Грачевка жила обыкновенно. Привычно. И уж бабьим визгом удивить здесь кого-то было невозможно.

Чернопятов осмотрелся и неприязненно поморщился. Улица выглядела на редкость грязной, повсюду, в несколько слоев, валялся мусор, стены домов обшарпаны и облуплены, а на тротуарах непролазная грязь. Такое впечатление, что эта часть Москвы испытала нешуточное землетрясение, и жители района, зная, что катастрофа должна повториться, решили пуститься во все тяжкие: выпить все имеющиеся запасы спиртного, передраться со всеми соседями и перепортить всех баб в округе. Невольно создавалось впечатление, что сам черт отправляется сюда справлять большую нужду, причем не очень-то выбирая для этих целей укромные места.

А почему бы не назначить господину конспиратору встречу в каком-нибудь местечке поприличнее, например в «Эрмитаже», где можно не только послушать песни цыган, но и посидеть с понравившейся дамой. А если симпатия будет обоюдной, то остаток вечера можно будет провести с ней в роскошных номерах. Здесь же, шагая по улице, остается думать только о том, чтобы не наступить ногой на что-нибудь непотребное и не быть ушибленным насмерть каким-нибудь пьянчужкой, выбежавшим из-за угла с колуном в руках.

Единственным положительным местом на Грачевке была булочная, затерявшаяся среди полусотни кабаков и размещавшаяся в полуподвальном помещении. Через ее узкие оконца, напоминающие бойницы крепости, можно было рассмотреть разве что пятки прохожих. Хозяином булочной был маленький человечек с необыкновенно рыжей шевелюрой. Настолько яркой, что в полумраке ее можно было бы принять за полыхающий фонарь. Он с интересом посмотрел на вошедшего и тотчас определил, что посетитель приезжий. Во всяком случае, местные не признают костюмов французского покроя, вряд ли способны отличить штиблеты от простых ботинок и уж совсем не жалуют тростей с костяными набалдашниками. А уж если все-таки пользуются палками, так только для того, чтобы раскроить череп обидчику.

В общем, залетная птица. А следовательно, и обхождение должно быть иным. Не следует предлагать ему черный хлеб, дешевый и простой, смахивающий по вкусу на отруби и используемый местными мужиками в качестве ядреной закуси. А нужно предложить пшеничный батон.

Чернопятов с трудом сдержал улыбку, заметив, какой нешуточный интерес вызвал он у хозяина булочной. В его небольшой головке, работающей, как счетная машина, шел подсчет возможной прибыли. И по тому, как блеснули его глаза, Чернопятов догадался, что результат был получен.

Хозяин заведения, еврей Иосиф Рабин, чуть тряхнул рыжей головой и уверенно устремился навстречу вошедшему. Еще секунда – и он раскроет объятия и примет Чернопятова, как родного сына.

– Вы не прогадали, молодой человек, – поздоровавшись, начал Рабин. – В моем заведении самые лучшие булки с маком. Если бы вы знали, с каким чувством я выпекаю каждую из них. Заботливая мамаша так не пестует свое дитя, как я свои булки! Вы пробовали булки купца Епифанова? – поморщился Рабин. – Их даже невозможно взять в рот. Они пахнут прелым навозом. А знаете почему?

– Любопытно услышать, – улыбнувшись, поинтересовался Чернопятов, подумав о том, что булочный король Епифанов от подобного сравнения в восторг бы не пришел.

– А потому, что он необычайно жаден. Он экономит на сахаре, на маке, даже на первосортной муке! А вы можете себе представить, что это будет за булка, если в нее не добавляют мака и сахарной пудры?! – с горечью выкрикивал Рабин.

Чернопятов лишь сдержанно улыбнулся – представить этого он не мог.

– Все это, конечно, весьма замечательно, но дело в том, что я пришел к вам по поручению господина... Лаврентьева, – назвал Чернопятов ключевое слово.

Перемены в бакалейщике произошли молниеносно. Лицо, еще минуту назад излучавшее угодливость, вмиг изменилось. Теперь на нем появилось выражение истового революционного восторга. Напрочь была забыта сахарная пудра вместе с маком. Чернопятов был уверен, что попроси он в эту минуту дюжину сдобных булок, то сумел бы сторговаться даже в четверть копейки за штуку. В глазах булочника аршинными буквами было написано, что ради революционной борьбы он готов отказаться даже от семейного бизнеса.

– Господин Лаврентьев будет ждать вас в заведении «Ад» ровно в час.

Поблагодарив, Чернопятов вышел, но затылком ощущал, с каким интересом старый еврей рассматривает его французский костюм.

Булочный бизнес не для него. Право, ему следовало родиться портным.

Трактир «Ад» обнаружился на левой стороне, в конце Грачевки. Точнее, это был огромный дом, где размещалось десятка полтора ночлежек, столько же притонов и один трактир, располагавшийся с торца здания. Если бес приходит испражняться в Грачевку, то в этом заведении он изволит почивать. Оно было настолько грязным, что полчища мух чувствовали себя на столах так же вольготно, словно это была их родная дворовая помойка. Из-за многих столов на Чернопятова с любопытством взирали пьяные глаза.

Если господа революционеры захотят его убить, то лучше места, чем это, трудно будет подобрать. Чернопятов пожалел о том, что не захватил револьвера. Если интерес постояльцев «Ада» будет к нему неуклонно повышаться, то придется обороняться тростью с костяным набалдашником.

До начала встречи оставалось не более получаса, и Чернопятов, чтобы не терять времени, решил отведать местного зелья. Он едва приподнял палец, как к нему подскочил долговязый половой. Рука согнута, неряшливо свисает грязное полотенце.

– Чего изволите?

– Водочки, голубчик... Да чтобы без мух! – напутствовал Чернопятов.

Половой выразил на лице оскорбленность, но отвечал доброжелательно:

– Сделаем все в лучшем виде. – И, покосившись на трость, предупреждающе лежавшую на столе, добавил: – Ведь такие господа к нам не всякий раз захаживают.

Заказ был разумен. Следовало проспиртоваться как следует, а то, не ровен час, в таком заведении подхватишь какую-нибудь заразу.

В ожидании водки Чернопятов осторожно осмотрелся. И с неудовольствием отметил, что для подавляющего большинства завсегдатаев трактира он сделался предметом изучения. За ним наблюдали не таясь, каждый из своего угла, и Чернопятов не без тоски подумал о том, что, будь сейчас потемнее, его растащили бы на сотню кусков.

Господи, из огня да в полымя! Да-с, господа эсеры не могут обойтись без сюрпризов.

Особенно откровенными взгляды были у четырех мужчин, сидящих за соседним столиком. Со спутанными длинными волосами, неряшливо свисающими на плечи, с густыми темными бородами и косматыми, торчащими во все стороны бровями, они производили жутковатое впечатление. Хмельные и говорливые, они напоминали расстриг, выгнанных из духовной семинарии за пьянство и блуд. И сейчас, оставшись без бога, но с дьяволом в кармане, промышляли на темных улицах заурядным разбоем. Похоже, что жертва уже была определена. Даже взгляд их отрезвел, сделался более осмысленным. Каждый из них решал для себя задачу, сколько же серебра может содержаться в карманах залетного господина. По огонькам, вспыхнувшим в их глазах, чувствовалось, что они рассчитывают на изрядную сумму. Оставалось немного выждать, чтобы убедиться в правильности собственных прогнозов.

Чернопятов невольно поежился от дурного предчувствия. Заведение «Ад» напоминало самую настоящую западню: и сидеть невмоготу, и выйти опасно, невольно закрадывалась мысль, что следующую жизнь он проведет в кипящем котле.

А вот и водочка! В графинчике – не умерла традиция!

– Прошу вас, господин, – изогнулся половой вопросительным знаком и, смахнув полотенцем со стола стайку мух, торжественно установил графинчик в самую середину. – А вот это хрусталь-с, – поставил он рядом с Чернопятовым рюмку, – для особо важных гостей! И в знак того, что в этом заведении все происходит без обмана, ударил ложечкой по прозрачному боку рюмки.

Небольшой зал наполнился тонким звенящим звуком. Соседи напряглись и, приподняв тяжелые головы от стола, с еще большим интересом принялись рассматривать гостя. Подобный звук мог быть воспринят ими как некий призыв к действию, смущала лишь длинная трость, что угрожающе покоилась на столе.

– Стакан бы мне, – хмуро обронил Чернопятов.

– Сей момент, – произнес официант, исчезая.

Уже через минуту половой возвращался со стаканом в руках, на ходу протирая его полотенцем.

– Пожалте!

Громилы, подобно изголодавшимся волкам, с неприязнью посматривали в сторону Чернопятова. Они будто бы проверяли его на слабость и, удостоверившись, что трость крепка, а под мышками может прятаться по парочке бомб (а так чего же заходить в такое гиблое место?), сумели сделать вид, что гость им без надобности.

Неожиданно рядом нарисовалась женщина. Такая же неопрятная, как и само заведение.

– Молодой человек, даму водочкой угостите?

– Послушайте, у меня сейчас свидание...

– Свидание с женщиной? И вы, молодой человек, хотите сказать, что на Грачевке найдете женщину лучше, чем Валька Стопка? Режьте меня на куски, никогда не поверю! Женщина я знойная, а потом, у меня все при себе, – самоуверенно заявила пятидесятилетняя тетка. – Ежели не веришь, так можешь пощупать, – подалась она вперед, выставив вперед изрядно увядшую грудь.

– Мадам, вы просто прекрасны! – вполне искренне заверил Чернопятов. – Но сейчас я очень занят.

– Эх, господин, – перебила мадам, присаживаясь. – Вы не знаете, от чего отказываетесь!

Избавиться от нее оказалось труднее, чем от громил с большой дороги.

Возможно, лет тридцать назад она и была привлекательной особой, и многие мужчины, оглядываясь ей вслед, мечтали провести с ней ночь. Но сейчас она напоминала обыкновенную швабру с болтавшейся на ней половой тряпкой.

– Уважаемая, – прошипел Чернопятов, злобно зыркнув глазами по сторонам. На них уже пялились вполне откровенно. Похоже, что женщина была в трактире личностью очень известной, и теперь все присутствующие с нетерпением ожидали продолжения спектакля. – Мадам, – прибавил в свой голос пылкости Чернопятов, – ваши прелести сводят меня с ума, считайте, что вы получили еще одного верного поклонника. Как только я закончу свои дела, то непременно разыщу вас.

– Ох, не обмани! – погрозила пальчиком женщина. – У меня ведь бабка была колдуньей. Я ведь на тебя такую порчу могу навести, что ты потом на баб вообще смотреть перестанешь!

Чернопятов попытался улыбнуться:

– Уважаемая Валька Стопка, вы необыкновенно привлекательны и сочны. Вряд ли найдется хотя бы единственный мужчина в Москве, способный устоять перед вашими чарами.

– Ну, коли так... Ты вот что, ухажер, налил бы даме стопку, а то без нее у меня и не жизнь, – пожаловалась несчастная. – А там я сразу за порог и тебя буду ждать!

Громилы откровенно ухмылялись, попивая из мутноватых стаканов какое-то винцо. Диалог забавлял их. Может быть, поэтому они не ввязывались в драку, а лишь скалили беззубые рты.

Чернопятов, не скупясь, налил водки в стакан, выставленный на стол расторопным половым, и протянул его женщине.

– А ты, милок, не скуп, – Валька Стопка взяла стакан в дрогнувшую ладонь. – Эх, давно же я так не бражничала! – И, перекосившись от удовольствия, в три глотка выпила. А потом, поднявшись, сердито погрозила кулачком Чернопятову: – Ты меня, барин, не забывай! – После чего неровной походкой направилась к двери.

Чернопятов усмехнулся и произнес в ее ссутулившуюся спину:

– Мадам, да разве вас возможно позабыть?

Протяжно растянулись пружины, и дверь, громко хлопнув, закрылась.

– Черт бы ее побрал! – в сердцах выругался Чернопятов и, взяв графин, налил себе полстакана водки.

Нет, такую знаменательную встречу следует запить как следует. И, жахнув водку одним глотком, с громким стуком поставил стакан на край стола.

Занюхав водку куском хлеба, Чернопятов посмотрел на часы. В ожидании он уже провел десять минут. Если связной не подойдет в ближайшее время, то останется только допить штоф и подаваться восвояси.

Протяжно, напоминая крик лесной птицы, заскрипела пружина двери. У порога стоял молодой франт лет двадцати пяти. Нагловатым самоуверенным взглядом он осмотрел всех присутствующих. Заметно поморщился, встретившись взглядом с квартетом громил, сидящих за соседним столиком; чуть улыбнулся, взглянув в настороженные глаза Чернопятова, и, отпустив дверь, уверенно шагнул в кабак. Ахнув о косяк с громким стуком, дверь затворилась. Осмотревшись, мужчина направился прямиком к Чернопятову. Несмотря на огромный рост и широкие плечи, он шел осторожно, даже с какой-то скрытой опаской. Так идет по тонкому льду разве что кошка, опасаясь провалиться в мутную и холодную глубину.

Не здешний, безо всяких сомнений. Изящный, в дорогом темно-сером костюме, он в этом грязном кабачке выглядел столь же инородно, как золотой перстень в ворохе ржавых гвоздей. Чернопятов испытал невероятное облегчение – именно этого человека он и ждал. Встав из-за стола, он сделал навстречу незнакомцу шаг.

Слава тебе господи, еще одна головная боль позади!

Неожиданно мужчина отвернул полу пиджака, и Чернопятов увидел в его руке револьвер. «Бульдог»! Игрушка небольшая, но убойная, начинка в ее стволе смертоносная. Чернопятов выставил руки, пытаясь укрыться от пули. Хотя понимал тщетность предпринятого. Пуля мгновенно пробьет кисти, не ощутив даже малейшего сопротивления. Горячий свинец перемешает кишечник и, потеряв скорость, запрячется где-нибудь в желудке, остывать. Теперь лицо незнакомца выглядело необычайно враждебным, а гримаса, которую он принял за улыбку, была всего лишь хищным оскалом.

Глупо было умирать в грязном кабаке с заплеванным полом, где-то в трущобах Москвы. И это после всего, что ему удалось избежать!

Самое обидное, что он будет одним из многих неопознанных трупов, каких в Москве каждый день находят не менее десятка. И студенты-медики, не особенно вдаваясь в личность усопшего, будут неумело кромсать его тело нетвердыми боязливыми ручонками.

Брр!

Ну, не везет ему с этими злачными заведениями!

У самого уха бахнул выстрел. Чернопятов увидел, как незнакомец, сделав нетвердый шаг, стал заваливаться на правый бок. Неровно, пытаясь сохранить равновесие, он качнулся еще раз, выпрямляясь, а потом неудержимо, будто подгоняемый какой-то неведомой силой, попятился назад к двери. Стукнувшись спиной о косяк, принялся медленно, как бы неохотно, сползать на пол.

Застыв, Чернопятов никак не мог оторвать взгляда от красного пятна в середине груди, которое, просачиваясь через ткань, все более расплывалось, заливая белую рубашку.

– Ну, чего встал?! – услышал Чернопятов возглас над самым ухом. – Беги! Народ набежит!

Повернувшись на голос, Чернопятов увидел одного из громил, сидевших за столом. Он выглядел совершенно трезвым. Трудно было поверить, что он выпил целый литр «белоголовки». «А может, в бутыли была вовсе и не водка?» – неожиданно осенило Чернопятова.

– Бегу! – метнулся Чернопятов к двери.

– Да не сюда! – ухватил громила Чернопятова за плечо. – Во двор, через кухню!

«Черт бы побрал все эти злачные заведения», – обернулся через плечо Чернопятов.

Громила бежал быстро по узкому коридорчику, увлекая за собой Чернопятова. В одном месте он чуть было не упал, споткнувшись об огромную кастрюлю.

Выбежали во двор, малость отдышались.

– Туда, – указал громила на забор. – Там проем. И дворами на соседнюю улицу. Только ты не меньжуйся да поторапливайся!

– А с трупом-то что делать? – спросил Чернопятов, нырнув в проем.

– Не переживай, не залежится, – успокаивал громила, устремившись следом. – Без присмотра не останется. Парамон своих людей не оставляет, даже мертвых... Найдутся добрые люди, позаботятся о нем. Свалят в овражек, присыпят землицей, и дело с концом. – И, широко улыбнувшись, добавил: – Грачевка район особенный, полиция сюда заглядывает редко. Здесь чуть ли не каждый день убивают. – И, окончательно отдышавшись, добавил: – Привет тебе от Вольдемара.

Глава 15

Оставьте нас наедине!

С Вольдемаром Георгий Чернопятов познакомился полгода назад...

На улице Риволи был отличный ресторан. Трудно было встретить в Париже русского, который не побывал бы здесь хотя бы однажды. Изюминка заведения заключалась в том, что кроме отменных поваров в ресторане играли скрипачи-мадьяры, почти не отличимые от цыган. А танцовщицы в длинных платьях, с головы до ног увешанные золотыми украшениями, были в точности такие же, к каким купцы привыкли в прославленном «Яре». А потому, несмотря на французские разносолы, ресторан был насквозь пропитан русским духом.

Еще он был знаменит тем, что в нем любили посидеть российские революционеры. Ужинали они всегда с размахом, в больших и шумных компаниях. Создавалось впечатление, что в Российской империи они занимались правонарушениями лишь затем, чтобы уехать в Париж, где вдали от царской охранки и батенькиной опеки можно спокойно наслаждаться сытной кухней и таскаться по изысканным борделям.

Как правило, молодые, задорные и жизнерадостные, они устраивали в ресторанах такие представления, от которых становилось весело даже официантам, привыкшим за время работы к диковинным выходкам посетителей. Самая невинная шутка революционеров состояла в том, что графин с водкой, под громкие хлопки и одобрительные выкрики, выливался за шиворот малопьющему товарищу.

Жили они весело и, в общем-то, интересно. Некая маленькая колония в центре Парижа со своим бытом и нормами поведения. И, глядя на этих, подчас очень милых и приятных людей, трудно было поверить, что они, рискуя жизнью, подкладывали бомбы под кареты великих князей и столичных градоначальников. В обществе молодых людей всегда вертелось несколько девушек весьма недурной наружности. С мужчинами они вели себя необыкновенно раскованно, легко впитав в себя атмосферу такого свободного города, каким был Париж. Девушки не обременяли себя светскими условностями, их частенько можно было встретить в обществе разных мужчин. Чернопятов не удивился бы, если б услышал о том, что революционеры, поправ мораль, проживают в повальном грехе.

А собственно, какое ему до всего этого дело!

Среди революционеров выделялся молодой эсер с благородной осанкой и чертами лица настоящего аристократа. Несмотря на молодость, он отпустил густую бороду и усы. Звали его Вольдемаром. Спокойный, надменный взгляд. Возможно, на женщин он и производил впечатление, но у мужчин вызывал невольный и понятный протест. Поговаривали, что он отпрыск одного из московских князей. Возможно, что слух имел под собой основания.

Именно Вольдемар и возглавлял группу революционеров. Георгий успел заметить, что молодые люди постоянно нуждаются в деньгах. Что, в общем-то, неудивительно при такой жизни, – развлечения всегда требуют немалых средств. Присмотревшись повнимательнее к образу жизни Вольдемара, Чернопятов сделал для себя невероятное открытие: молодой эсер немногим отличался от медвежатников: он не только разрабатывал операции по захвату наличности в банках, но и частенько лично участвовал в подобных экспроприациях рядовым боевиком. Конечно, некоторая часть средств шла на распространение партийной литературы, но подавляющая доля оседала в бездонных карманах Вольдемара, который, не проявляя особой фантазии, умудрялся спускать деньги с приятелями в многочисленных ресторанах Парижа. Судя по тому, как он одаривал многочисленных пассий огромными букетами роз, в деньгах он не нуждался. А если все-таки безденежье настигало его, то он, не выбирая выражений, подступал к российским толстосумам, безмятежно разгуливающим по Елисейским полям, и требовал деньги на революционное движение. Для пущей убедительности он заверял, что лично знает имена некоторых отказчиков, которых после подобного разговора находили на дне Сены.

Глядя в холодные глаза Вольдемара, не поверить в грозное обещание было невозможно. И купцы облегчали свою мошну с такой радостью, с какой бросали букеты цветов к ногам танцовщиц в «Мулен Руж».

Профессиональным революционером Вольдемар сделался не сразу.

С помощью частных сыщиков Чернопятову удалось узнать, что господин Вольдемар появился в Париже пять лет назад, сбежав от опеки строгого папеньки, который никак не хотел разделять его революционных настроений. При этом сынуля прихватил с собой часть фамильных драгоценностей.

Жизнь во французской столице настолько увлекла и закружила его, что от денег, которых хватило бы на целое десятилетие, он умудрился избавиться в ближайшие полгода. Следующие два месяца он перебивался у приятелей и ночевал в третьеразрядных гостиницах. Позже он перебрался к одной пожилой итальянской княгине, которая с помощью русского мальчика вознамерилась продлить угасающую молодость.

С год он повсюду следовал за графиней послушной собачонкой. Ее престарелые подруги с интересом разглядывали высокого молодого человека, в жилах которого, по словам княгини, текла кровь Рюриковичей.

Все эти месяцы Вольдемар вел себя, как настоящий жиголо, сумев выкачать из скуповатой княгини почти полмиллиона. А когда ему надоела роль пай-мальчика, он сбежал от похотливой особы, прихватив с собой большую шкатулку с бриллиантами.

Именно княгиня была его первой настоящей жертвой. Следующие два года сиятельный князь промышлял тем, что разъезжал по всей Европе, знакомился с богатыми пожилыми дамами, изнывающими от скуки и тоскующими по крепкой мужской ласке, и находил в их дворцах желанное тепло и уют. Женщины, не веря в свалившееся на их голову счастье, относились к юному Вольдемару с трепетом, крепко замешанным на материнском инстинкте.

Впрочем, Вольдемар умел нравиться, этого у него было не отнять. Кроме способности вести тонкие разговоры во время долгих прогулок и таланта грубовато, но чувственно шутить в постели, он обладал даром настоящего рассказчика и мог заполнить паузы во время званых обедов весьма занимательными рассказами. Женщины, заметив его природное очарование, старались непременно заполучить его в собственность, пусть даже ненадолго. Он же останавливался на одной даме, как правило, на самой богатой, хотя и не всегда молодой и привлекательной. Вольдемар с месяц терпеливо отрабатывал сытый белый хлеб. А потом, прихватив золото, драгоценности, благополучно перебирался в очередную европейскую столицу.

Когда уже не осталось крупного города, в который он не наведался бы, Вольдемар начал всерьез задумываться о собственном будущем, понимая, что роль жиголо не для него. Тогда-то и произошла его встреча с одной из революционерок, которая вместе с французскими открытками вольного содержания подсовывала ему брошюрки о классовой борьбе. И уже совсем скоро его заела революционная бацилла, с легкостью отыскавшая в его мятежной душе благодатную почву.

Брошенное семя проросло необыкновенно бурно!

На следующий год он сумел организовать почти три дюжины ограблений, чем значительно пополнил революционную кассу. Причем большая часть пострадавших состояла из его прежних возлюбленных. Полиция всей Европы недоумевала над задачей, каким это образом злоумышленникам удавалось преодолевать все запоры, сторожей и собак.

Вольдемар, обосновавшись в Париже, вел весьма праздный образ жизни, а потому его можно было встретить как в Гранд-опера, так и в сомнительных притонах на Монмартре, куда не отваживался заглянуть коренной парижанин.

В последнее время Вольдемар сошелся с княгиней Анной Викторовной Гагариной, которая тратила на молодого любовника немалые средства, не подозревая, что является далеко не самой блестящей звездой в его многочисленном гареме. Чернопятов сумел накопить о Вольдемаре изрядный материал. Такому полному архиву позавидовали бы ищейки в России. Если в процессе беседы не удастся договориться с Вольдемаром, тогда досье можно будет продать за хорошие деньги во французскую жандармерию.

Чернопятов даже не подозревал, что фактически он не узнал о Вольдемаре ничего. А все его досье представляло из себя свод фальшивок. Это был типичный ложный след, который ему подсунули...

Зал ресторана находился на первом этаже. На втором располагались шикарные помещения, где господа революционеры не только расслаблялись в обществе барышень, но и вдумчиво выкристаллизовывали революционные идеи.

Вольдемар сидел за лучшим столиком, почти у сцены, на которой танцевали мадьяры. Приложив руки к пышному бюсту, красивым грудным сопрано пела высокая остроносенькая женщина с тонким овальным лицом. Чернопятов с усмешкой подумал о том, что неплохо было бы поменять собственное амплуа и стать революционером, если их жизнь проходит именно так.

Причем Вольдемар совсем не замечал своей спутницы, сидящей рядом, зато на певицу смотрел с такой страстью, как если бы в следующую минуту между ними должна была состояться необыкновенно жаркая близость.

Певица умолкла, одарив Вольдемара очаровательной улыбкой. Русские революционеры – ребята щедрые, и наверняка как-нибудь кроме обыкновенной корзины цветов он преподнесет ей золотое колечко с крупным бриллиантом.

В зале заработали вилки. В углу кто-то сдержанно хохотнул, а у входа круглый господин что-то нашептывал юной девушке ушко. По тому, как светились ее глазки, чувствовалось, что слова его приятны ей и достигают цели все до единого.

Ни на кого более не оглядываясь, Чернопятов уверенно пересек зал и направился к Вольдемару.

С минуту Чернопятов стоял около стола, стараясь обратить на себя внимание, а потом произнес громким голосом:

– Разрешите представиться... Георгий Чернопятов. – Рассмотрев в глазах Вольдемара удивление, так же бойко продолжил: – У меня имеется к вам очень дельное предложение. Надеюсь, что оно вас заинтересует.

По светским меркам подобный поступок выглядел изрядным нахальством. Чтобы не вызывать недоумения, следовало искать общих знакомых, которые смогли бы представить его Вольдемару. Или, на крайний случай, разместиться за соседним столиком и через официанта передать Вольдемару записку со своим предложением.

Вольдемар взял со стола салфетку, тщательно вытер рот и коротко представился:

– Вольдемар... Чем могу быть полезен?

– У меня к вам очень выгодное предложение.

– Прошу садиться, – показал Вольдемар глазами на соседний стул. Его взгляд так и говорил: каких только чудаков не встретить в революционных рядах! И когда Чернопятов присел, слегка подтянув натянувшиеся на коленях штанины, спросил, стараясь скрыть интерес: – Так в чем, собственно, дело?

Чернопятов посмотрел на спутницу Вольдемара и приветливо улыбнулся. В картотеке и для нее имелось место, так, на всякий случай. Кто знает, как может повернуться жизнь. Ее звали Луизой, скорее всего, имя не настоящее, а партийная кличка. У революционеров с артистами много общего, те тоже любят придумывать себе красивые псевдонимы. Луиза, гонимая нешуточным чувством, была первой, кто поддержал молодого революционера, и Вольдемар, видно, в знак благодарности, несмотря на огромное количество любовниц, связи с ней не прерывал. Все это время Луиза тоже не оставалась без поклонников, но похоже, что такое положение устраивало обоих. Почему бы не встретиться где-нибудь на нейтральной территории, не послушать музыку, а потом, уединившись в тиши, не вспомнить былое?

Дело-то житейское!

– Все настолько серьезно, – вновь повернулся Георгий к Вольдемару, – что мне хотелось бы поговорить с вами наедине.

Вольдемар с минуту пытливо изучал нового знакомого: «Не провокатор ли вы, батенька?» А потом обратился к Луизе, виновато улыбнувшись:

– Мой ангел, оставь нас, пожалуйста, наедине!

Дескать, я из тех мужчин, что не объединяют постель и служебные дела.

Луиза не протестовала, улыбнувшись уголками губ, она направилась к соседнему столику, за которым, взявшись за руки, сидела молодая красивая пара. Тоже, видать, революционеры. – Хочу полюбопытствовать, вы, часом, не из охранки? – поморщился Вольдемар и добавил со значением: – Со мной этот номер не пройдет.

– Вам не о чем беспокоиться. Вот мои документы. – Георгий выложил на стол паспорт.

– Чернопятов, – в задумчивости произнес Вольдемар. – Странная фамилия.

Георгий улыбнулся:

– Скорее всего, это прозвище. Я побочный сын Строганова... Того самого.

– Ах, вот как, – вернул документы Вольдемар, нахмурившись. – И вы не стесняетесь?

Георгий зло усмехнулся:

– Стесняться должен не я, а граф!

– Так что, собственно, вам от меня нужно?

– В Париже я уже около пяти лет, работаю в коммерческом банке...

– Вы обратились точно по адресу, – широко улыбнулся Вольдемар, – уж не хотите ли вы мне предложить ограбить банк? Ха-ха-ха!

Чернопятов лишь сдержанно улыбнулся. Терпеливо подождал, пока Вольдемар отсмеется, и очень серьезно произнес:

– Именно это я и хочу вам предложить.

– Поясните, – заметно напрягся Вольдемар.

– Дело в том, что сейчас в Париже проживает известный медвежатник, некто Савелий Родионов. Может быть, слышали о таком?

Вольдемар слегка качнул головой и сдержанно произнес:

– Приходилось... Продолжайте.

– Это очень состоятельный человек. Но он из той породы людей, что не могут не грабить. В этом его призвание. Если хотите, образ жизни. Так вот, у меня есть план, благодаря которому он будет грабить для вас банки. Меня же интересует только первый банк, в котором я сейчас работаю.

– И в чем же суть вашего плана? – Вольдемар старался выглядеть равнодушным. Для вида он даже поковырялся вилкой в салате, но его выдавал азарт, какой обычно наблюдается у охотника, взирающего через прицел на бегущую косулю.

– Мой банк, в котором я работаю, один из самых надежных во Франции, – продолжал Чернопятов. Вольдемар лишь слегка кивнул, дескать, революционерам это известно. – И если его взять, то вы сумеете значительно пополнить... революционную кассу.

– Мы найдем применение деньгам, – на лице Вольдемара мелькнула легкая улыбка.

– У меня на Родионова имеется некоторое досье, против которого он не сумеет возразить...

– Шантаж? – неожиданно скривился Вольдемар.

Чернопятов нахмурился:

– Называйте это как хотите. Ему некуда будет деться, если он не желает встречаться с французской полицией. А потом, он не из тех людей, что откажутся от больших денег.

Вольдемар отпил глоток шампанского и слегка усмехнулся:

– Что-то я не совсем понимаю. Ну, хорошо, господин Савельев возьмет банк. А какой нам от этого прок, если мы не будем держать в руках эти деньги?

Чернопятов выждал паузу, после чего победно улыбнулся:

– То-то и оно, что Савельев не получит ничего! Вместо денег он возьмет обыкновенную мишуру!

– А где же тогда, позвольте вас спросить, будут деньги?

– У меня есть доступ в хранилище. Незадолго до ограбления я подменю мешки, так что он возьмет всего лишь фантики от конфет. Но полиция будет думать, что ограбление совершил именно он. Деньги же будут находиться у меня. Я даже предлагаю сфотографировать Савелия Родионова, когда он будет выходить из банка. А потом при случае его можно будет ткнуть в эти фотографии. Как только вы это сделаете, он возьмет для вас еще один банк... А может быть, даже и не один! Вы будете у него требовать деньги, которые якобы лежали в хранилище. Он будет откупаться, валить на случай, говорить, что у него этих денег нет. Вы будете настаивать, предоставите ему время, чтобы он подумал. Пригрозите убить, скажете, что это деньги партии. Никуда не денется! Ведь за вашими плечами стоит огромная и сильная организация. А если он ограбит один раз, то пойдет на это и во второй раз.

Вольдемар задумался. Его перестала интересовать даже певица, которая уже затянула какую-то плавную песню на французском языке. Вращая в холеных пальцах пустой бокал, эсер сосредоточенно размышлял.

– Хорошо. Предположим, что в ваших словах есть разумная мысль. Какой процент в этом случае принадлежит нам?

– Двадцать процентов, – уверенно отвечал Чернопятов.

– Нас устроят семьдесят.

Брови Чернопятова возмущенно дрогнули:

– Послушайте. Ведь в этом деле практически нет никакого вашего участия. Я бы мог предложить его кому-то другому. А потом, я вам предлагаю такую интересную комбинацию и подвожу такого опытного медвежатника, как Савелий Родионов!..

– Хорошо, пятьдесят процентов! – решительно произнес Вольдемар. – Это мое последнее слово. В конце концов, это справедливо, мы сделаем вам прикрытие. Мало ли что может случиться. А потом, у нас имеются свои люди даже в полиции.

– Согласен, – после некоторого колебания согласился Чернопятов.

– Кроме денег в хранилище будет еще что-нибудь?

– Ничего, уверяю вас, – заверил его Георгий Чернопятов. – Надеюсь, мы договорились?

– Разумеется. Вы действительно больше никому не говорили об ограблении? – вдруг спросил Вольдемар.

– Нет, – как можно безмятежнее произнес Георгий. Улыбка у него получилась слегка виноватой.

– Что ж, хорошо, – задумчиво протянул Вольдемар.

– Тогда честь имею откланяться, – поднялся со своего места Чернопятов. – Как я понимаю, найти я вас могу здесь?

– Да. Еще один вопрос, – негромко сказал Вольдемар. – Вы говорили, что собирали на Савельева досье. Так вот, я хочу спросить, нет ли у вас такого досье на меня?

Георгий приостановился и равнодушно ответил вопросом на вопрос:

– Вы меня в чем-то подозреваете?

– Нет... Это я так, к слову.

Глава 16

У вас ко мне дело, господин комиссар?

Слегка отодвинув занавеску, Савелий посмотрел на улицу. В общем-то ничего примечательного, если не считать молодого человека, стоящего напротив дома. Причем забавно то, что он даже не делал вида, что смотрит куда-то в сторону. Самое большее, что он себе позволял, так это слегка прогуливаться. Да и то в этом случае была какая-нибудь уважительная причина, вроде молоденькой девушки. Слегка поволочившись, он как будто спохватывался и вновь возвращался, помня о том, что служба превыше всего.

В десяти метрах от него стояла пролетка, в которой, подремывая с кнутом в руках, сидел немолодой извозчик. На тот случай, если Савелий надумает улизнуть на подвернувшемся экипаже. Все продумано до мелочей, в фантазии им не откажешь.

А неделю назад под его окнами дежурил другой шпик, чем-то напоминающий этого, такой же лощеный и тонкий. Но вот только кому в голову пришла идея сажать к нему на хвост филеров?

Господин комиссар?

Вряд ли. Он умен и не позволил бы себе столь явных демонстраций. Его стратегия больше напоминает поведение матерой щуки, которая терпеливо, спрятавшись в мутную заводь, будет дожидаться жирного карася, пропуская восвояси худосочную плотву. А еще у комиссара предостаточно возможностей, чтобы действовать куда более радикальным образом, например, пригласить его в полицейский участок.

Может быть, это филеры господина Барановского?

Весьма темная личность, и к тому же успел доказать, что обладает немалыми возможностями. Ему вполне по силам нанять полдюжины топтунов, способных караулить каждое движение Савелия.

А что, если это проделки того типа, с которым он однажды столкнулся в Гранд-опера? Революционеры вообще народ очень бесшабашный, и опять же, у них очень строгая дисциплина, так что организовать слежку для них не составит большого труда.

А молодой человек между тем не терялся, он проворно вертел головой, выискивая привлекательные ножки. И если бы не такая досадная нелепица, как выстаивание под окнами, так он наверняка поволочился бы за одной из хорошеньких прелестниц.

Елизавета подошла почти неслышно, будто подкралась, и положила свои тонкие ладошки на плечи Савелию.

– Может быть, это шпик? – встревоженно спросила она.

Савелий аккуратно накрыл ладонью ее крохотные пальчики. Они успели настолько врасти друг в друга, что уже начали думать об одном и том же одновременно.

– Не уверен, – отрицательно покачал головой Савелий. – Филеры так себя не ведут. Чаще всего они предпочитают не светиться, а этот ведет себя демонстративно. Скорее всего, хотят показать, мол, мы тебя подозреваем и контролируем каждый твой шаг. И если ты будешь от нас скрываться, то жди очень больших неприятностей.

– Кто же это может быть?

– Думаю, что скоро мы это узнаем.

– А знаешь, когда я выходила из дома, то он меня проводил таким взглядом, словно я шла в неглиже.

– Ты не залепила ему пощечину? – улыбнулся Савелий.

– Этот шпик вовремя отвернулся! – заверила его Елизавета.

– А тебе не показалось, что, как только мы приехали в Париж, мы все время находимся под наблюдением? У меня такое ощущение, что кто-то постоянно смотрит мне в спину. А вчера куда-то пропала моя трость. Ты же знаешь, как я ею дорожу, – в сердцах произнес Савелий. – Это ведь подарок Парамона!

– Может быть, ты ее где-то оставил? – предположила Елизавета. Савелий отрицательно покачал головой:

– Я хорошо помню, что поставил трость у двери. А сейчас ее нет! Значит, кто-то открыл нашу дверь и забрал мою трость! – убежденно произнес Родионов. – Для кого-то другого она, возможно, и не представляет особой ценности, но мне она очень дорога!

– Я понимаю тебя, милый! – с лаской в голосе сказала Елизавета.

В последний год Лиза по-настоящему расцвела. Из привлекательной барышни она превратилась в очень красивую молодую женщину. Сейчас, глядя на нее, такую тихую и покорную, почти домашнюю, трудно было поверить, что своей страстью она могла бы свободно затмить самую жаркую ведьму на Лысой горе. В подобную покорность может поверить лишь тот, кто никогда не знал женщин.

Гибкая, жаркая Елизавета одним только своим видом вызывала страсть. Интересно, как же это будет смотреться, если он возьмет ее здесь, сейчас, у окошка? Впрочем, спешить не стоит, соседи-пуритане могут не оценить подобного порыва.

Неожиданно к дому подкатили, один за другим, два экипажа. Из первого, тяжело переваливаясь с одного бока на другой, выкатился комиссар Лазар. А следом, точно из такой же пролетки, повыскакивали двое крупных мужчин. Перемолвившись о чем-то между собой, они уверенно направились к калитке.

Комиссар, скользнув взглядом по окнам, заметил Савелия и приветливо улыбнулся. В знак наивысшего расположения он даже слегка приподнял трость. Родионов, не выказывая особой радости, лишь сдержанно улыбнулся и отошел от окна.

– Только его не хватало на нашу голову.

– Может, не пускать его? – спросила Елизавета.

– А куда денешься? Мы ведь здесь все на птичьих правах. Открывай!

Елизавета слегка повела плечом и направилась к двери. Длинное сужающееся платье только добавляло ей очарования и делало похожей на японскую гейшу.

– Прошу вас, господин комиссар...

– Спасибо за приглашение, – шумно перешагнул порог комиссар. – Ох, тяжело, знаете... все хочу сбросить лишний вес, да как-то не получается. Все эти излишества – жирная еда, пиво – так портят фигуру! Вы даже не представляете, каким я был стройным в молодости!

Комиссар Лазар задержал взгляд на бедрах Елизаветы.

Девушка отвернулась, сделав вид, что не замечает изучающего и заинтересованного взгляда.

– Вы к нам с приятелями?

– На этот раз не один, – согласился Лазар, без приглашения расположившись на свободном стуле. – Это мои помощники. А вы, я вижу, господин Родионов, совсем мне не рады? – повернулся он к Савелию.

– Как вам сказать помягче... Не то чтобы не рад, просто наша встреча не добавляет мне веселья.

– А я, признаюсь, мсье Родионов, даже немного соскучился. В последнее время мне очень не хватало нашего общения. Честно говоря, я даже думал, что, может быть, вы куда-нибудь уехали из Парижа. А то в последнее время такая тишина в городе – ни взрывов, ни мордобоев...

– У вас есть ко мне какое-то дело, господин комиссар? Если так, тогда прошу вас задавать вопросы. Дело в том, что я очень занят.

– Однако вы очень нетерпеливы, – вздохнул Лазар. – А я-то думал, поговорю с вами о пустяках, как-то развеюсь... Полюбуюсь вашей красивой женой, а вы сразу о деле. Ну что ж, если дело складывается именно таким образом... Вы ничего не узнали о пропавших картинах?

– Я понятия не имею, о каких картинах идет речь, – холодно ответил Савелий, улыбнувшись уголками губ.

– О тех самых, что были украдены из «Коммерческого банка». А они, как мне удалось узнать, представляют весьма большую ценность. Где же это он у меня, – похлопал Лазар себя по карманам. – Когда нужно, ну никогда не отыщешь! А, вот, нашел! – Комиссар развернул бумагу, изрядно затертую на сгибах. – У меня постоянная путаница с этими цифрами. Та-ак... Ого! Каждая картина стоит примерно по пять миллионов франков! А вообще, как меня заверили, этим картинам нет цены. Вы ничего не хотите мне сказать?

– Нет.

– А вот у меня к вам есть разговор. Мне стало известно, что сейчас в Париже подделками картин занимаются русские. Точнее, фальшивки им рисуют французы, но вот русские заказывают и продают. Хотя, честно говоря, для меня это немного странно. Обычно такими делами всегда занимались итальянцы. И знаете, почему?

– Не имею понятия, – скупо улыбнулся Родионов.

– Просто у них это получается лучше, чем у других. Все-таки за ними многовековая история! А вы более молодая нация. Вот тут один умелец на днях попался... Он так наловчился старить мрамор, что его совсем не отличишь от античного! Даже гениальный Леонардо да Винчи не удержался от соблазна фальсификации.

– Неужели? – изумился Савелий.

– Представьте себе! Он изваял статую и продал ее епископу как античную! Позже обман вскрылся. Конечно же, репутация художника пострадала, но не настолько, чтобы его позабыли потомки. Но ваша, уверяю вас, пострадает очень сильно! И я, при всей своей симпатии к вам, ничем не смогу вам помочь.

– И при чем же здесь я во всей этой истории?

– А при том, уважаемый мсье Родионов. Дело в том, что у меня есть сведения, что это именно вы возглавляете преступную группу фальсификаторов.

– Право, это уже не смешно, – отрицательно покачал головой Родионов. – Как только у вас что-то происходит, так вы тут же во всех бедах начинаете подозревать меня. – Голос Савелия звучал обиженно. – Вы бы лучше занялись поисками настоящих преступников. Или у вас в Париже повывелись все грабители и убийцы?

Лазар сдержанно расхохотался:

– А вы не без юмора. Ценю! Вам ничего не говорит имя графа д'Артуа?

– И его я тоже ограбил? – удивленно вскинул брови Савелий. – А может быть, убил?

На сей раз юмора Савелия комиссар не разделял:

– Нет, не убили... Смею вас заверить, он жив. Но вот кто-то его действительно ограбил. У него была весьма редкая картина, которая, к сожалению, пропала. Точнее, ее подменили, и сделали это очень искусно. Человек, который это проделал, в искусстве разбирается и, очевидно, бывал в доме графа.

– В его доме мне бывать не приходилось.

– Ну да, конечно, – задумчиво протянул комиссар. – Но вам же приходилось бывать на выставке, которую он организовал?

– Послушайте, бывать на выставке и грабить – это совершенно разные вещи.

– Вот вы уже и раздражаетесь. Что же это вы так раскипятились? – примирительно загудел комиссар. – Я ведь вас пока ни в чем не обвиняю. Кстати, а где ваша трость?

Родионова не раз удивляла манера комиссара вести беседу. Он мгновенно переключался с одной темы на другую. Такое поведение кого угодно могло сбить с толку.

Рассеянно пожав плечами, Савелий сказал:

– Честно говоря, не знаю. Я ее оставил у двери, а потом она самым неожиданным образом исчезла. Это подарок... Другой такой трости нет!

Повернувшись к одному из мужчин, стоящих у двери, Лазар произнес:

– Дайте ее сюда, голубчик. – Мужчина сделал один шаг и протянул трость, которую все время держал за спиной: – Узнаете?

Действительно, в руках у Лазара была трость Савелия. Он помнил каждую щербинку на ее полированной поверхности, каждую царапинку. Вот и набалдашник из темно-желтой слоновой кости, на которой выгравированы его инициалы.

– Очень признателен, где вы ее нашли?

– Пустяки, – безразлично отмахнулся комиссар, – около одного покойника. Лежит так себе смирненько с раскроенным черепом, а рядом с ним ваша трость валяется. И по всему выходит, что ударили его по затылку именно этим костяным набалдашником.

– Кто это был? – глухо спросил Савелий. Хотя можно было и не спрашивать, он уже заранее угадывал ответ.

– Один молодой художник. В его мастерской все перерыто. Очевидно, грабители что-то искали и не нашли. Зато оставили вот эту трость. Что вы на это скажете?

Савелий взглянул на Елизавету. В самообладании барышне не откажешь. На ее спокойном и красивом лице не дрогнул и мускул. Вот разве что она слегка побледнела, но постороннему это незаметно.

– Как звали этого художника?

– Жан Дидро. Вы знали его? – строго спросил комиссар.

Савелий заметил, что мужчины слегка подались вперед. Внешне они продолжали выглядеть вполне беспечно. Один из них немного позевывает, наверное, от смертельной скуки. Но это для вида! Стоит лишь господину комиссару подать команду «фас!», и они рассерженными бульдогами вцепятся в его горло.

Савелий пожал плечами:

– Я знал одного художника, вот только никак не могу припомнить его имени.

– А у меня имеются основания полагать, что вы с ним встречались. Дело в том, что вас незадолго до его смерти видели у него в мастерской. А если к этому добавить вот эту трость, то все сходится. Что вы на это скажете?

Горький ком заложил горло, и Савелию пришлось сделать над собой некоторое усилие, чтобы проглотить его.

– Действительно, кажется, его звали Дидро... Я был у него два дня назад, но я его не убивал. Зачем мне это нужно? А потом еще оставлять трость? Это просто глупость!

– Трость могла быть оставлена в состоянии аффекта. Вы его убили, а потом подумали о возможном наказании и убежали из мастерской сломя голову.

– Еще раз повторяю вам, я никогда не расстаюсь со своей тростью!

Комиссар нахмурился:

– Я верю фактам, мсье Родионов. Вы знаете, что это была за мастерская?

– В ней не было ничего особенного. Обычная мастерская художника!

– Как сказать. Дело в том, что это была не просто мастерская, – Лазар сделал заметную паузу. – В ней изготавливали фальшивки. И причем весьма приличного качества. А покойный художник, как мне думается, был одним из тех, кто изготавливал эти фальшивки. Вот только непонятен мотив его убийства. У русских есть такая пословица: зачем убивать курицу, которая несет золотые яйца?

Савелий молчал.

Не дождавшись ответа, комиссар продолжал:

– Вам не кажется странным, что там, где вы бываете, обязательно обнаруживается покойник. Весьма настораживающая закономерность... Вам не приходило в голову, что следующим можете быть вы?

– Не приходило, – сквозь стиснутые челюсти ответил Савелий.

– Признаюсь откровенно, я не думаю, что вы можете пойти на убийство. Это не ваш стиль. Только прошу не перебивать меня... Ограбить банк – это да! Здесь вы непревзойденный мастер и сделаете это настолько чисто, что после себя не оставите и малейших следов. Но вас совершенно невозможно представить в образе «мокрушника». Впрочем, вы можете убить человека, если лично вам будет угрожать какая-нибудь смертельная опасность. Как говорится, в этом случае у вас рука не дрогнет. Но здесь особый случай, художник был убит ударом по затылку, очень коварно и жестоко. Это не ваш стиль! Скорее всего, вы пристрелили бы его...

– Спасибо за лестный отзыв, – усмехнулся Савелий Родионов.

– ...По тому, что произошло в этой мастерской, можно сразу сказать, что своему гостю он доверял. Может быть, вы меня просветите, что за личность был покойный художник?

Савелий поморщился:

– Не имею ни малейшего понятия.

Пальцы комиссара беспокойно забарабанили по столу. Было похоже, что он принимал какое-то решение.

– А по моему мнению, вы очень много знаете. Если с вами произойдет какая-нибудь неприятность... то вы потеряете для меня интерес как свидетель. – Савелий сдержанно улыбнулся. – А мне бы этого очень не хотелось. Знаете, как мы поступим... – Лицо комиссара приняло задумчивое выражение. – Мы вас просто изолируем.

Савелий невольно хмыкнул:

– Вы что же, решили посадить меня под домашний арест?

Комиссар безнадежно махнул рукой:

– Все это хлопотно! Для этих целей нужно специально держать штат людей, которых у меня попросту нет. Опять же, это дополнительные траты, которые мне никто не позволит. Это на первый взгляд кажется, что наша криминальная полиция очень богата, а на самом деле мы бережем каждый сантим. Уж поверьте мне! – Комиссар горестно вздохнул. – Вы просто не представляете, какие траты происходят в нашей системе. Ну, представьте, жалованье выплатить нужно, – принялся загибать он пальцы, – филерам тоже нужно платить. Иначе они просто перестанут работать! Агенты тоже хотят кушать. Для своих нужд мы пользуемся экипажами и поездами, а это опять дополнительные расходы. А если мы станем держать вас под домашним арестом, следовательно, при вашей особе должны находиться двое, а то и трое наших инспекторов. Столоваться они будут отдельно. Опять траты! Поймите, мсье Родионов! И поэтому мы поступим гораздо проще, мы вас арестуем! Именно для этой цели я привел с собой вот этих милых господ, – кивнул он в сторону двери, где стояли громилы. – Только, пожалуйста, ради бога! – сцепил он в замок ладони, – не делайте глупостей. В карманах у каждого из них по огромному пистолету. Поверьте мне, они не растеряются, если вы попытаетесь бежать или тем более захотите придушить их.

Стараясь сохранять спокойствие, Савелий спросил:

– И куда же вы меня отправите?

– О, мсье Родионов, вам очень повезло! – восторженно воскликнул комиссар Лазар. – Для задержанных там просто великолепные условия. Где-то я вам даже завидую, – мелко хихикнул комиссар. – Я изрядно наслышан о ваших российских тюрьмах. Говорят, что заключенным у вас надевают ошейники с длинными шипами наружу. В них невозможно не то что спать, даже прислониться куда-нибудь. Это просто какой-то кошмар!

– Не знаю, – поморщился Савелий, – мне не приходилось бывать в российских казематах!

Комиссар, не замечая ироничного тона Родионова, продолжал:

– А я вот знаю, что арестантам у вас бреют половину головы. – Он вновь мелко захихикал. – Представляю, какая это прическа!

– К чему вы мне все это рассказываете?

– Еще у вас прикрепляют к лодыжке цепь с чугунным двухпудовым ядром. Вот заключенный и таскает всюду с собой эту ношу. У нас во Франции все как-то по-простому, что не так, сразу под гильотину! Хе-хе-хе!

Юмор комиссара Савелий оценил скупо, едва лишь улыбнувшись.

– А вы, оказывается, шутник.

– Как и все французы, – честно признался комиссар Лазар. – Люблю посмеяться, хорошо поесть, ну и, конечно, выпить. Но с вами я совершенно искренен, – приложил он ладонь к груди. – Камера настолько замечательная, что я бы и сам там провел с недельку. Спрятался бы от жены. Хе-хе-хе! Но не могу, – вдруг мгновенно собрался он, сделавшись необыкновенно серьезным. – Дела! – Комиссар Лазар поднялся: – Прошу вас, мсье Родионов, нам пора в тюрьму!

* * *

Странно, конечно, но, пока они бежали, громила выглядел значительно ниже. А теперь, распрямившись, он показался Георгию необычайно высоким. Сросшиеся черные брови, густая щетина на широких скулах делали его лицо зловещим. В общем, настоящий российский уголовный типаж, какой можно встретить в любой подворотне. Вот сейчас тюкнет кирпичиком по темечку, вывернет карманы и сгинет в неизвестность.

Неприятно было осознавать это, но Чернопятов почувствовал, как кожа на его скулах натянулась, и лицо вдруг предательски застыло.

– Значит, вы... от организации? – выдавил Чернопятов, жалко улыбнувшись.

Следовало бы прибавить в голос побольше живости, но язык сделался неповоротливым и больше напоминал неподъемное бревно.

Громила улыбнулся:

– А что это у тебя лицо-то перекосило, барин? Уж не со страха ли?

Шутку полагалось оценить и улыбнуться во весь рот, но это получилось у Георгия скверно. И все-таки повод для оптимизма есть. Хотя бы потому, что он пока жив. И резать его как будто не собирались. А может быть, просто хлопотное дело откладывалось на неопределенное время?

– Вам показалось.

Громила поднял палец, внушительно потряс им перед носом у Чернопятова, после чего веско изрек:

– Мне никогда и ничего не кажется, барин. А ты хитер! – восхищенно протянул он.

– О чем это вы? – испуганно протянул Чернопятов, отступив на полшага.

– Ну, прямо как тот колобок, «я от бабушки ушел, я от дедушки ушел, я и от тебя уйду!» – Неожиданно лицо его, еще минуту назад светившееся доброжелательностью, скривилось в злобную гримасу. Слепив кукиш, он смачно плюнул на него, после чего сунул под нос Чернопятову. – Видал?! А? Какой он у меня красавец! – любовно со всех сторон осмотрел детина фигу. – Ишь чего надумал. От меня не уйдешь!

– О чем это вы? – возмущенно спросил Георгий, отступая шаг за шагом. Вот только идти уже больше было некуда. Спина уперлась в стену.

– Где деньги, спрашиваю, гнида ты подколодная?!

Громила был откровенно некрасив. Огромный нос, с крупными порами, выглядел верхом безобразия. Из ноздрей, широких, словно печи, торчали рыжеватые кустики волос, а из ушей, напоминавших створки крупных морских раковин, торчала длинная густая растительность, такая же отвратительная. Обыкновенный лешак, забредший в город с целью попугать беспечных горожан.

Улицу понемногу обволакивала тьма, и контуры зданий выглядели слегка размазанными. Георгий отступил еще на полшага, пытаясь слиться с темно-желтой стеной, но не получилась.

– Только прошу вас не делать глупостей, о которых вы потом можете пожалеть.

– Ты что, угрожаешь мне, вошь ползучая?! – раздался звериный рык.

Спасся, называется!

– Нет!.. Просто давайте разберемся... как следует, – примирительно выставил Чернопятов ладони. – Это просто какое-то чудовищное недоразумение!

– Где деньги спрятал?! – заорал лешак, широко раздув безобразные ноздри.

– Только поверьте мне, прошу, – все сильнее вжимался Чернопятов в стену. – Действительно, я унес камни из банка, но можете мне поверить, меня кто-то опередил. Кто-то забрал драгоценности раньше меня, так что мне достались всего лишь одни стекляшки. Меня обманули! Я стал жертвой!

Громила приблизился еще на полшага. Бледный свет сделал его лицо почти неживым. Раздался щелчок, совсем негромкий, как будто под чьей-то осторожной ногой треснула сухая ветка. Возможно, Чернопятов и поверил бы в это, если бы у самого горла не увидел длинный нож с узким лезвием. Таким «перышком» невозможно даже нарезать кусок колбасы. Оно просто для этого не приспособлено. Но вот проткнуть человека можно запросто. Скорее всего, оно было изготовлено именно для уличных драк, чтобы насаживать неприятеля на лезвие, как кусок селедки на острую вилку. Пальцы вдеты в спаянные между собой на рукояти кольца, так что при случае нож можно было использовать как кастет.

Громила двигался уверенно, ступая всей поверхностью стопы. Ни одного лишнего движения. Точно так ведет себя тигр, разглядев в густых зарослях добычу. Один точный бросок – и жертва обречена!

Чернопятов не мог оторвать пристального взгляда от лезвия. Оно на миг заворожило его. Более опасного зрелища ему не доводилось встречать за всю свою жизнь. В центре лезвия он рассмотрел аккуратный желобок, по которому должна стекать кровь. Чернопятов невольно сглотнул горькую слюну, представив, как на его скрюченное тело натолкнется через пару часов какой-нибудь бродяга. И с каким смешанным чувством брезгливости и омерзения он будет заглядывать в его застывшее посиневшее лицо. Наверняка начнет выворачивать карманы в надежде отыскать хотя бы пятак.

– Постойте!

– Ну? – недружелюбно протянул громила.

– Я все скажу! – в страхе выкрикнул Чернопятов и рукавом вытер со лба пот.

– Так-то оно лучше будет, – хмыкнул разбойник.

Раздался щелчок, и лезвие быстро, словно жало змеи, спряталось в глубине рукояти.

Глава 17

Дела государевы

Для встречи с государем Святополк-Мирский прибыл в Царское Село загодя до назначенного часа и терпеливо ожидал аудиенции, разгуливая по парку. Государь находился на Детском острове, стараясь позабыть о неприятностях, которые приносили ему в последние месяцы венценосные родственники. Одна из них была связана с великим князем Кириллом Владимировичем, который тайно обвенчался со своей двоюродной сестрой Викторией-Мелитой, или, как ее называли в семье, – Даки, – и это несмотря на высочайший запрет! Причем у принцессы это уже был второй брак. С первым мужем, великим герцогом Гессенским, Эрнстом-Людвигом, братом Александры Федоровны, она разошлась не без скандала, обвинив муженька в противоестественных половых отношениях с кавалергардами, хотя и сама была не без греха, и весь двор осуждал ее за слишком свободные отношения с мужчинами.

Другая неприятность была связана уже с родным братом царя, Михаилом. Имея пылкую натуру, он только тем и занимался, что бегал за фрейлинами Ольги – родной сестры, ни одна из которых ни при каких обстоятельствах не могла стать его женой.

Одной из недавних жертв Михаила была Александра Коссиковская, необыкновенно красивая барышня. Впрочем, здесь не было ничего удивительного – великий князь предпочитал все самое великолепное. Отношения молодых людей зашли настолько далеко, что Михаил Александрович всерьез вознамерился жениться на фрейлине, и только вмешательство самого государя не дало свершиться этому безрассудному браку.

– Извините, Петр Дмитриевич, я немного задержался, – услышал за спиной Святополк-Мирский голос государя. – Девочки требуют к себе внимания.

Святополк-Мирский повернулся. Государь был в форме полковника русской армии, как и обычно, на груди крест Георгиевского кавалера.

– Разумеется, ваше величество, я понимаю, – горячо заверил министр.

– И как там продвигаются наши парижские дела? – с нескрываемым интересом спросил Николай.

Заложив руки за спину, он размеренным шагом направился вдоль по аллее, Петр Дмитриевич устремился следом, отставая от государя на полшага.

– Операция переходит в завершающую фазу, – сообщил он. – Наша заграничная агентура работает выше всяких похвал. Уже есть предположение о том, кто скрывается под именем Янычар.

Николай приостановился и с любопытством посмотрел на министра:

– Вот как, очень интересно, и кто же это?

– Имя его точно пока не установлено, я бы не хотел вводить ваше величество в заблуждение... Но однозначно могу сказать, что он русский и принадлежит к одной из блестящих фамилий России. В Париже вступил в масонскую ложу «Разум». Есть основание полагать, что аналогичные ложи он уже успел создать и в России.

– И чем же занимаются нынешние господа масоны? – спросил Николай.

– Главная их задача – это ниспровержение существующего политического и социального строя во всех странах Европы. Искоренение всех национальностей, религий, а также уничтожение всех национальных армий.

– Ого! – невольно ахнул государь. – Я вижу, что они настоящие революционеры и задачи перед собой ставят по-настоящему грандиозные. Это действительно так серьезно?

– Более чем, Николай Александрович, – горячо заверил его Святополк-Мирский. – Об этом можно судить даже по одной Франции. Если еще два года назад в республике была какая-то горстка масонов, то сейчас они имеют своих людей не только в различных партиях и движениях, но и на очень высоком государственном уровне. Многие даже не подозревают, что они служат масонам.

– Вы считаете, что масоны занимают руководящие позиции и в России?

– Вне всякого сомнения! – заверил министр. – У меня имеются весьма существенные причины полагать так.

– Например?

– Некоторые наши решения, направленные на искоренение масонства в России, блокируются на самом высоком уровне.

– Это еще не доказательство. Вы же знаете, какие у нас неповоротливые чиновники, – мягко возразил Николай. – Увы, в этом отношении Россию не переделать!

– Ваше императорское величество, если бы только это... Наши действия против масонов ни разу не увенчались успехом, о наших решениях они узнают задолго до того, как мы успеваем что-либо предпринять.

– Если вы кого-то подозреваете, так почему бы вам не арестовать этих людей?

– Это не так просто, чаще всего они действуют под псевдонимами.

Государь остановился.

– И что вы предлагаете сделать?

Святополк-Мирский открыл папку:

– Здесь подробнейшая записка... Нужно создать «Антимасонскую лигу» по типу той, какая сейчас существует во Франции. Мы очень плотно сотрудничаем с полицией Франции по этому вопросу и находим полнейшее понимание... Нужно провести тщательнейшее расследование на предмет выявления масонских лож в России. Следует искоренить всякий масонский дух. Действовать нужно очень жестко. И, конечно же, финансовая сторона дела. Широкое наступление на масонство потребует немалых расходов. Сюда входит просветительская работа, внедрение агентуры, подкуп высокопоставленных масонов... Работы невпроворот! Мне бы хотелось, чтобы этот проект получил ваше одобрение.

Государь надолго задумался.

– Очень неожиданный разговор. Никак не думал, что поимка Янычара выльется в столь серьезное дело. И все-таки, почему он называет себя Янычаром?

– Я могу только предполагать... Очень надеюсь, что скоро задам этот вопрос ему лично. Русское масонство ХVIII века являлось преемником Великой английской ложи. Современное же масонство идет от ложи «Великого Востока Франции», которая с точки зрения Английской ложи является порочной, за что и была отлучена в свое время. Символом французской ложи признан зеленый цвет, а, как мы знаем, это цвет мусульманства. Под зеленым знаменем янычары завоевали половину Европы.

– Хм... Занятно... Вы, я вижу, вопрос знаете глубоко, – сдержанно заметил государь. – Давайте мне вашу папку, я ознакомлюсь с ней поподробнее. В общем, считайте, что санкцию вы получили. Можете действовать сообразно ситуации, – слегка наклонил голову Николай, давая понять, что аудиенция закончена.

Покидая Царское Село, Святополк-Мирский увидел экипаж великого князя Кирилла Владимировича. А вот и он сам в беседке, сидит в полнейшем одиночестве. Женившись на Даки, опальный князь прибыл из-за границы, чтобы объясниться с государем, но царь его не принял.

Святополк-Мирский знал о том, что Николай Александрович уже подписал приказ о лишении Кирилла Владимировича звания флигель-адъютанта (звание члена императорской свиты), и уже завтра ему передадут приказ государя немедленно покинуть Россию. А кроме того, Николай всерьез обсуждал вопрос о лишении двоюродного брата великокняжеского достоинства.

Министр внутренних дел должен быть в курсе даже семейных государевых тайн.

* * *

– Вы не представляете, господин Родионов, как я рад вас видеть... живым! – широко улыбался Лазар. – Преступники такого масштаба, как вы, к нам попадают крайне редко. – Губы комиссара довольно разомкнулись, и в уголках их образовались мягкие, но неприятные складки.

Савелий нахмурился:

– Определенно, вы меня принимаете за кого-то другого. Я всего лишь обыкновенный предприниматель. Меценат, если хотите! Об этом знает весь Париж.

– Полноте! – отмахнулся Лазар. – Не будем разыгрывать комедию. О ваших «чудачествах» ходят целые легенды. Сейчас даже нелегко понять, где правда, а где – откровенный вымысел. Глядя на ваши пальцы, трудно поверить, что все эти подвиги приписывают именно вам, – задержал комиссар взгляд на кистях Савелия. – Они больше напоминают руки скрипача-виртуоза! Если б вы в свое время занялись музыкой, то, я уверен, вас ожидала бы блестящая музыкальная карьера. Да и слухом вы не обижены. Мне как-то рассказывали, что однажды вы приставили фонендоскоп к бронированной двери сейфа и таким образом сумели открыть цифровой замок.

Савелий сдержанно улыбнулся:

– Чего только не наговорят... недоброжелатели!

– Я ведь давно занимаюсь вами, – улыбка комиссара выглядела, как всегда, очень располагающей, – только вот никак не думал, что придется с вами общаться вот так – через стол. У меня ведь на вас собрано пухлое досье. – Ладонь комиссара опустилась на толстую папку. – В нем содержится масса занимательных вещей.

– Странно все это слышать... Откуда же у вас такой интерес к моей скромной персоне? – спокойно спросил Родионов, сцепив пальцы в замок.

Хорошо хоть, что наручники не нацепили, могло быть и похуже. Родионов успел уже убедиться, что с преступным элементом во Франции не особенно церемонятся.

– Профессиональный! – с азартом отозвался Лазар. – Где-то я даже восхищаюсь вами. Медвежатники такого масштаба, как вы, встречаются раз в пятьдесят лет. И хочу вам сказать, что каждый сыщик мечтает поймать такого крупного преступника, как вы.

Родионов едко усмехнулся:

– Вы хотите сказать, что вам крупно повезло?

– Безо всякого сомнения, – довольно протянул Лазар. – В какой-то степени вашу поимку я воспринимаю как свой звездный час, если хотите... Вы не просто какой-то грабитель, который стремится к заурядному обогащению, а самый настоящий художник своего дела! Вы ведь человек состоятельный, и деньги, по большому счету, для вас ничего не значат. А вот кураж! Вот в этом вы необыкновенно сильны. Я все вспоминаю международную выставку сейфов, проходившую два года назад в Лондоне. Немецкая компания «Крафт и сыновья» пообещала полмиллиона марок тому, кто сумеет открыть сейф их фирмы.

– Чек на эту сумму был положен внутрь сейфа, – рассеянно обронил Родионов. – И только он был не на полмиллиона марок, а на полтора!

– Мне воспринимать это как признание, господин Родионов? – подозрительно посмотрел комиссар.

– Я знаю не больше, чем другие, – улыбнувшись, отвечал Савелий, – об этом тоже писали в газетах. На то время эти сейфы считались лучшими в мире. И компании было чем гордиться. Замки сумели противостоять сотням ограблений!

– Вы правы... В первый день желающих открыть сейф выстроилась целая очередь, во второй день народу было значительно меньше. Выдохлись, понимаете ли! На третий день подходили уже только единицы. Само собой разумеется, что это были не профессионалы, а мелкие авантюристы, которые больше рассчитывали на случайную удачу. Вы же появились только на шестой день, в сопровождении вашей хорошенькой спутницы. На нее невозможно было не обратить внимания. В дальнейшем это сыграло вам только на руку. Как мне потом рассказывали, вы производили впечатление этакого самовлюбленного хлыща. Если бы господа служащие знали, насколько они были не правы! – покачал головой комиссар Лазар. – Вы тогда все спрашивали про сейфы, задавали разные идиотские вопросы, как они устроены, хотя об этом вам было известно куда больше, чем их создателям.

Улыбка Савелия сделалась вялой:

– У вас богатая фантазия, комиссар.

– Это вовсе не фантазия, господин Родионов, – комиссар Лазар не утратил жизнелюбия. – Было опрошено с десяток свидетелей, которые без труда описали вашу внешность! А что касается фантазии, то здесь вы совершенно правы, без нее тоже никак нельзя. Для того чтобы выстраивать версии, одних фактов будет маловато. – Комиссар постучал себя пальцем по виску и произнес: – Здесь и фантазия должна работать. Так вот, я не договорил, пока ваша хорошенькая супруга разговаривала со служащим, отвлекая его, вы сумели открыть сейф и взять из него чек на сумму полтора миллиона марок! Об этом тогда много писали.

Улыбнувшись, Савелий сказал:

– Право, вы меня наделяете какими-то магическими способностями.

– Полноте вам! – небрежно махнул рукой комиссар Лазар. – Это вы и никто больше! Кому еще под силу такой подвиг?! Но меня в этой истории удивило совсем другое.

Савелий небрежно усмехнулся:

– И что же могло удивить такого проницательного сыщика?

– Как вы сумели открыть дверцу сейфа, умудрившись при этом отключить сигнализацию?

– Право, я всего лишь обыкновенный меценат, который интересуется живописью.

– Об этой страстишке мне тоже известно, – любовно похлопал комиссар по толстой папке. – Кстати, а что вы знаете о Барановском?

– Я уже вам, кажется, говорил, что не знаю этого человека!

– Вы напрасно упрямитесь, господин Родионов. Я же сказал, что мы о вас знаем гораздо больше, чем вы думаете. Мне известно, например, что вы с ним недавно встречались. Не надо делать удивленное лицо, мои люди следили за вами. Так вот, хочу вас просветить: по нашим данным, он руководит международной бандой...

– И чем же она занимается?

– О! – закатил глаза к небу Жан Лазар. – Очень многим! Банда ведет весьма доходный бизнес. Подделывает картины.

– Вот как? Очень интересно!

– В распоряжении Барановского несколько первоклассных художников, которые в короткие сроки изготавливают подделки в манере того или иного художника. Их выдают за подлинники. А произведения искусства, как известно, всегда приносят очень хорошие деньги.

– Вы меня удивляете, господин комиссар, неужели толстосумы так глупы, что отдадут большие деньги за подделку?

– Здесь все не так-то просто, как кажется на первый взгляд. В этом деле действует хорошо отлаженная система, которая позволяет выдать фальшивку за подлинник. Сначала в прессе мелькает сообщение, что где-нибудь на одном чердаке, у какой-нибудь столетней бабки, найдена неизвестная ранее картина Рубенса. Потом эту картину ваш друг Барановский пристраивает куда-нибудь на выставку, где зритель знакомится с ней поближе и где она получает сертификат. И как только картина станет достаточно известной, так ее тут же продают богачу за большие деньги. А еще добавьте к этому заключение искусствоведов, которые за звонкую монету готовы признать фальшивку за подлинник. Кроме того, ваш знакомый господин Барановский не брезгует самыми настоящими грабежами. В музеях у него свои осведомители, которые указывают ему на картины. Грабил он и под заказ.

Небольшое окно было зарешечено. Двора не рассмотреть, но вот гильотина, установленная в центре, видна хорошо. Беседа в этом кабинете, с видом на плаху, проводилась далеко не случайно, некий психологический прием, способствующий предельному откровению.

Не на того напали, господин комиссар. Не из слабонервных!

– Если он такой преступник, так почему же вы его не арестуете? – спросил Савелий.

Жан Лазар развел руками:

– Нет прямых доказательств, и я бы хотел получить их с вашей помощью.

– А вы упрямы, комиссар, – нахмурился Родионов, – я уже вам сказал, что не знаю никакого Барановского!

– А вот это напрасно. Я бы советовал вам поберечься. У меня есть предположение, что вы тоже каким-то образом замешаны в этом деле. Не исключено, что он уговорил вас украсть какую-нибудь картину. Хотя это вовсе не ваш профиль. Ваше дело – это сейфы и банки! А следовательно, вы можете стать следующей жертвой. И потом, сейчас идет какая-то неприятная тенденция убирать всех тех, кто хоть как-то связан с фальшивками. В их числе и художников, и экспертов. У меня впечатление, что эти люди просто обрубают концы. Вы не находите?

– Не нахожу, – процедил сквозь зубы Савелий.

– Кстати, в квартире Барановского перерыли все вверх дном. Что-то искали. Вы не могли бы подсказать, что именно?

– Я вам в сотый раз говорю, что к этому делу я не имею никакого отношения.

– Ну да, конечно... А вам не кажется, господин Савельев, что, несмотря на все ваши способности, в этой комбинации вы всего лишь разменная пешка! Вы попались на самый заурядный шантаж, в результате которого стрелки были переведены на вас. А настоящие организаторы преступления остались в стороне. Вас использовали! Вы думаете, что вы украли драгоценности? Нет! Это были всего лишь обыкновенные стекляшки! Камни уже были перепрятаны, и их вынесли значительно позже. – Савелий старался сохранить спокойствие. – У вас хорошая выдержка, господин Родионов. Любой другой в вашем положении давно бы взвыл, а вы держитесь. Даже улыбаетесь. У вас сильный характер. Такое не каждому дано. Если говорить откровенно, то мне и привлекать-то вас не за что. Из банка вы ничего не украли. За вас это сделали другие, но вот сидеть предстоит именно вам. А наше законодательство не очень-то щадит эмигрантов, – поморщился комиссар. – Так что вам придется поработать на рудниках.

– Вы меня не за того принимаете!

Комиссар Лазар безнадежно махнул рукой:

– Вы прекрасно знаете, что я вас принимаю за того, кого надо. Но я не уверен, что господин Барановский главное действующее лицо. – Задумавшись, он продолжил: – Я предполагаю, что за ним стоит фигура куда крупнее. Вот только кто он? – Неожиданно комиссар мелко рассмеялся: – А может быть, это вы и есть, господин Родионов?

– Я уже вам говорил, что не имею к этому делу никакого отношения!

– Ладно, ладно, я пошутил. А насчет господина Барановского у меня имеются кое-какие предположения. Возможно, он чем-то не угодил своему хозяину, и тот просто пожелал от него избавиться. Вы не знаете, кто мог быть этим человеком?

Савелий отвернулся.

Комиссар Лазар печально покачал головой:

– Вижу, что сегодня вы не намерены вести откровенные разговоры. Жаль! Придется продолжить в следующий раз. Андре! – громко крикнул комиссар. И когда на его зов вошел мрачноватого вида тюремщик, проговорил: – Проводи нашего гостя в его камеру. Она хоть и холодная, но думаю, что ему не будет там скучно. Там такие общительные жильцы, что скучать ему не дадут.

– Это уж точно! – хохотнул надзиратель, слегка подтолкнув Савелия к выходу. – Ты бы уж здесь не спотыкался, мсье, ступенька у нас в этом месте низкая. Беречь себя нужно, как-никак лет двадцать пять сидеть придется, – выразил участие тюремщик.

И громко захохотал, довольный собственной шуткой.

Камера оказалась недалеко, всего-то этажом ниже. Едва Савелий переступил порог нового жилища, как в лицо ударило застоявшейся сыростью. Через небольшое решетчатое оконце, находившееся почти под самым потолком, скупо пробивались сумерки. Родионов рассмотрел в углу небольшой топчан, прикрытый тонким одеялом, и, уныло окинув камеру взглядом, тяжело присел. Да-с, сколько же здесь придется куковать! И тотчас к нему на колени бесцеремонно прыгнула огромная крыса с коричневой короткой шерсткой. Задрав острую отвратительную морду, она с интересом уставилась на Савелия.

Родионов, поморщившись, с отвращением смахнул с колен мерзкую тварь. Теперь понятно, о каких жильцах шла речь.

Крыса обиженно пискнула, но удаляться не спешила. Отскочив на пару шажков, она стала с любопытством поглядывать на Родионова издалека и, насмотревшись, скрылась в небольшом проеме в углу камеры.

Савелий невольно улыбнулся: может, он и зря обиделся на божью тварь. Посидишь тут в одиночестве с пяток лет, одичаешь вконец, так даже крыса милым другом покажется. А ведь эта тварь человека совсем не боится, и чувствуется, что вскормлена рукой узника.

От этих дум Савелию немного полегчало. Ладно, никуда она не денется, придет, помиримся!

* * *

С неделю Родионова никто не тревожил. Молчаливый охранник наведывался к нему раз в сутки, чтобы принести жидкую похлебку и небольшой кусок хлеба.

Крыса, зная распорядок тюрьмы, вылезла из норы ровно за пять минут до появления надзирателя. И, остановившись от Савелия на расстоянии вытянутой руки, с нетерпением поглядывала на дверь.

Как только тюремщик ставил миску с варевом на крохотный стол у входа, крыса осторожно приближалась и, задрав длинную узкую морду, с надеждой посматривала на Савелия. В своих надеждах животное не ошиблось ни разу. Родионов отламывал кусок хлеба и бросал его грызуну. Крысу он назвал Аркашей. Какими-то своими повадками животное напоминало ему знакомого хитрованца, промышлявшего мелкими кражами на рынках. Что удивительно, но крыса охотно реагировала на свое новое прозвище и уже на четвертые сутки подходила совсем близко. И, как показалось Савелию, в знак признательности даже слегка шевелила длинным хвостом.

Вопреки своим сородичам она никогда не накидывалась на угощение сразу. Подходила к куску хлеба степенно, мелко семеня лапками. Долго вдыхала пряный запах, как бы размышляя, а стоит ли принимать угощение? И только после этого, взяв в зубы кусок хлеба, достойно удалялась в нору.

За время пребывания в камере Савелий успел привыкнуть к крысе и вполне понимал всех тюремных сидельцев, что скармливают свой провиант животным. Какая-никакая, но живая душа рядом!

На восьмые сутки дверь открылась, и, стуча тростью о каменный пол, в камеру вошел молодой человек.

– Спасибо, голубчик, – небрежно бросил он через плечо надзирателю, – откроешь минут через десять. Я не задержусь надолго. Воздух здесь сыроват, – поморщился щеголь. – Для здоровья очень вреден.

Надзиратель что-то неопределенное буркнул в ответ, и дверь, тяжело бухнув, закрылась.

Всмотревшись, Савелий узнал в госте человека, который разговаривал с Елизаветой в Гранд-опера. Кажется, Вольдемар отрекомендовал его как профессионального убийцу.

Посетитель между тем не терялся. Откинув полы пиджака, он грациозно присел. Как если бы это были не тюремные нары, а мягкое кресло. После чего указательным пальцем провел по засаленной поверхности стола и вынес беспощадный вердикт.

– Да-с, прямо хочу сказать, французские тюрьмы не «Метрополь». Ба-а! – протянул он восторженно, заприметив в метре от ботинок попискивающего Аркадия. – Да здесь у вас и звери даже имеются! Вижу, что скучать они вам не дают. Похвально!

Крыса восприняла появление нового человека совершенно безбоязненно, даже с заметным интересом. Черные блестящие глазки впились во франта: а не подбросит ли он горсть сухариков? Не дождавшись подношения, крыса обиженно пискнула и спряталась в свою нору.

– Собственно... чем обязан?

Франт грациозно снял шляпу и аккуратно положил ее на колени.

Родионов посмотрел в лицо незнакомца. Оно ровным счетом ничего не выражало! Цвета глаз не рассмотреть – темновато. Может быть, поэтому они выглядели совершенно безжизненными. И оттого казались такими же бесстрастными и страшными, как стоящая во дворе тюрьмы гильотина.

Савелий сидел напротив гостя на таких же узеньких нарах. Их отделяло всего лишь метра полтора. Свет, падающий из окна, осветил узкое лицо гостя, выглядевшее сейчас необыкновенно бледно.

– Позвольте полюбопытствовать, как вы попали в эту тюрьму?

Визитер слегка удивился:

– Вас волнует такой пустячок? Вам разве не известно, что французская Фемида столь же продажна, как и российская? Стоило только сыпануть горсть монет, как открываются любые двери. И даже двери тюрьмы! Мне тут сказали, мол, вы бы, мсье, насыпали нам франков побольше. Тогда, глядишь, мы бы вас оставили в тюрьме на недельку, а то и на пару лет. Знаете ли, такой своеобразный французский юмор.

– Не валяйте дурака! Как вас там... господин жандарм. Да у вас просто на лбу написано, что вы из царской охранки! А потом, о французской полиции я гораздо более высокого мнения, нежели вы. Если бы вы им не были нужны, то они не пустили бы вас даже за порог! Разве я не прав? Как к вам там обращаются в охранном отделении?

Гость обезоруживающе улыбнулся:

– А вы, оказывается, не так просты. Только не охранное отделение... Это не по нашему ведомству. Я служу в заграничной агентуре. Знаете ли, народец здесь самый разный, частенько неблагонадежный, так что прелестями французских барышень и шедеврами Лувра мне наслаждаться некогда. Да и лично вы мне добавили работы.

– Это кто же вы тогда получаетесь по военному чину? Никак не меньше штабс-капитана? – криво улыбнулся Савелий.

Новый знакомый остался серьезен:

– Берите выше...

– Даже так! И как же вас позволите величать?

– Можете просто... Виталий. Я человек без амбиций. Фамилия... Вам ни к чему.

– И что же нужно от меня такому уважаемому ведомству, позвольте спросить?

– Я не шутил, когда сказал вам, что могу добиться для вас полного освобождения. У меня есть полномочия на это. Дело в том, что в последние два года в России грабят весьма уважаемых и состоятельных коллекционеров. Пострадали Рябушинские, Морозовы, Аксаковы. Из их коллекций пропадают наиболее ценные картины. След привел сюда... Некоторые из полотен были выставлены на аукционе в Сотби. Нам так и не удалось вернуть их настоящим хозяевам. Но последнее дело выдалось на редкость серьезным. У Строганова пропали две картины, каждая из которых содержит тайну. На первой был изображен паша. Но под слоем краски обнаружилась еще одна картина... женщина редкой красоты. Вторая картина – «Страшный суд». Весьма реалистичная! Но поверх нее была изображена девушка в богатой восточной одежде. Обе картины специалисты относят к двенадцатому веку, и исполнены они были неизвестным французским художником.

– Как же они попали к Строганову?

– Это весьма непростая история. Обе картины принадлежали роду Артуа. Так вот, прабабушка Строганова вышла замуж за французского вельможу, который и подарил ей эти картины. После смерти мужа она вернулась в Россию, и картины передавались в роду по наследству. Но после смерти Строганова его коллекция была разграблена, а картины исчезли. Следы ведут сюда, в Париж! Мне известно, что практически каждый, кто сталкивался с этими картинами, пострадал в той или иной степени. Вам случайно не встречалась эти картины?

– Нет, – уверенно ответил Савелий.

– Это очень важно. Мы имеем дело не только с коллекционером, а с настоящим маньяком, который ради достижения своей цели готов пойти на самые низкие преступления.

– И что же вам о нем известно?

– Известно немного... прямо хочу сказать. Сейчас очень большой спрос на картины одиннадцатого и двенадцатого веков. С ними связаны самые кровавые ограбления.

– А может, просто выйти на коллекционеров и провести расследование среди них.

Виталий печально улыбнулся:

– Если бы все было так просто. По существу все коллекционеры – это некий закрытый клуб, в который невозможно проникнуть. А потом, кто же из них признается в том, что он убийца? Здесь нужно действовать похитрее.

– И как же вы будете действовать, разрешите полюбопытствовать?

– У меня имеется некоторый план, но мне бы хотелось заручиться вашей поддержкой.

Савелий сдержанно улыбнулся:

– Смотря что вы имеете в виду. Если вы предлагаете стукнуть кого-то по темечку, так увольте! Не мой профиль! А потом, хлопотно это.

– Вы не слышали о том, что Парамон Миронович убит?

Савелий побледнел:

– Убит?

– Да. Я знаю, что он заменил вам отца. Так что примите мои самые искренние соболезнования. Так вот, у меня имеется информация, что убил его тот человек, который крадет картины.

– С чего вы это взяли?

– Потому что старик тоже был ограблен. Насколько мне известно, в последние годы он занимался коллекционированием. У него была одна из тех картин, что интересовала грабителей. Вы не могли бы сказать, какая именно?

– Скорее всего икона, – глухо ответил Савелий. – Георгий Победоносец. Она была написана одним мальтийским монахом во времена Крестового похода.

– Эта икона пропала... Может, старика убили для того, чтобы досадить вам. Так или иначе, вы находитесь в поле зрения убийцы.

– Парамон был славный человек, – горестно вздохнул Савелий.

– Я не сомневаюсь, – сказал Виталий. – Послушайте, убийца не остановится ни перед каким преступлением. У меня есть основания полагать, что Парамон что-то знал и хотел вас предупредить, вот потому его и убрали. Так вы согласны нам помочь?

Савелий выглядел раздавленным, но, когда он заговорил, голос его звучал, как и прежде, уверенно:

– Что я должен сделать?

Виталий облегченно улыбнулся:

– Схема проста. Все знают о том, что вы известный медвежатник и что вам не составляет большого труда открыть сложнейший замок. Об этом сейчас пишут все газеты Парижа. Некоторые из них вами восторгаются. Чтобы открывать нынешние сейфы, требуется незаурядный ум... Так вот, мы организуем вам побег! Вскоре должна будет выставляться картина одиннадцатого века, на которой изображена простая женщина. Картина эта будет выставлена в Национальном музее, под усиленной охраной. На ночь ее будут запирать в сейф с сигнализацией. Украсть ее невозможно. Но вы должны будете украсть ее!

– Это подлинник? – как можно безмятежнее спросил Савелий.

– Копия, весьма искусная. Но об этом мало кто знает. Строганов был большой путаник и заказал несколько копий, которые должны были отвлечь от настоящей картины.

– Вы думаете, у меня получится?

– Только не надо пугаться... все обговорено. От себя хочу добавить, что побег должен выглядеть убедительно, только тогда вам поверят и захотят связаться с вами. Иначе наша акция просто провалится. Разумеется, кое-кого из охраны придется предупредить, но на этих людей я могу целиком положиться. Этим займется французская полиция. У нас традиционно неплохие связи.

– А с чего вы взяли, что они должны пойти со мной на контакт? – недоверчиво спросил Родионов.

– В своей следственной практике мне приходилось встречать людей такого сорта. Они просто одержимы собственными идеями и для достижения цели способны пойти на все.

– Какова же моя роль во всем этом деле? – несколько раздраженно спросил Савелий.

– А вы не догадываетесь? – удивленно спросил новый знакомый. – Как только преступники узнают, что вы на свободе, они непременно обратятся к вам с просьбой украсть эту картину. Именно эти люди убили вашего наставника Парамона. Царствие ему небесное... Не безгрешный, конечно, был человек, ну да бог ему судья!

– А если у меня ничего не выйдет?

– Выйдет! Только у меня к вам одна просьба...

– Какая же?

– Надеюсь, вы не попытаетесь исчезнуть с картиной? Как только вы ее вытащите из сейфа, то сразу же должны будете передать ее лично мне. Повторяю, лично! Я никому больше не доверяю.

– Но это же копия? – удивился Савелий.

– Неважно, – чуть смутившись, ответил Виталий.

– Хорошо. Это меня устраивает.

– У вас есть здесь человек, которому вы доверяете?

– Да, – кивнул Савелий.

– Можете черкнуть ему несколько строчек. Завтра вас повезут в банк, который вы ограбили...

– Это еще не доказано, – вставил Савелий.

– Да бросьте вы, – небрежно отмахнулся Виталий. – Не о том сейчас речь. А потом, в вашей вине никто не сомневается. Вас будут сопровождать два экипажа. – И, заметив удивленное лицо Родионова, добавил: – А вы что думаете? Вы теперь у нас знаменитость! И на меньшее сопровождение не рассчитывайте. Одна из улочек будет перегорожена. Двум каретам развернуться на ней будет чрезвычайно сложно, тем более что тротуары заставлены цветочными лотками. Вас должны будут пересадить в другую карету. И как только вы выйдете из кареты, мы откроем стрельбу. Все должно выглядеть очень натурально. Мои люди отведут вас на квартиру. Потом вам придется прогуляться по галереям. Вас увидят и придут к вам.

– У вас есть карандаш и листок бумаги? – спросил Савелий.

– Найдется. – Виталий порылся в карманах и вытащил блокнот. – Держите. Вот и карандаш.

– Спасибо, – кивнул Родионов. Набросав несколько строк, он передал гостю свернутый листок. – Вы можете передать эту записку в кафе «Шантан» хозяину? Для моей женщины...

– Хорошо, – взял клочок бумаги Виталий. – Дознание должно состояться завтра в десять часов утра. Ну что ж... Голова разболелась. Что-то тюремные стены на меня неблагоприятно влияют. Он трижды постучал в дверь, и она тотчас распахнулась.

Глава 18

Выручайте, батенька!

– Предупреждаю вас, мсье Савельев, никаких неожиданностей. Меня уверили, что вы согласились ответить на все наши вопросы.

Взгляд у комиссара Лазара был чуть сонным, он напоминал кота, разнежившегося на солнышке. Родионов прекрасно знал, что подобное впечатление обманчиво. Комиссар, несмотря на кажущуюся медлительность, обладал редкой реакцией и быстротой мышления. Интересно, он не знает о том, что должно произойти, или просто искусно играет в неведение?

– Разумеется, господин комиссар, – согласно кивнул Савелий, решив подыграть комиссару.

– Не надо пугаться, господин Родионов, – несколько мягче проговорил Лазар, стараясь сгладить свою прежнюю жесткость. – Если вы будете с нами предельно откровенны, я постараюсь уберечь вас от каменоломен. Самый большой срок, который вас ожидает, это два года. Надеюсь, это достаточная плата за откровенность?

– Вполне, – усмехнулся Савелий. – За все то, что вы пытаетесь на меня свалить, в России меня ожидала бы пожизненная каторга.

Комиссар Лазар позвонил в колокольчик, и тут же на его зов явились двое надзирателей. Один высокий, с длинными рыжими усами, очень напоминающими бутафорские, а другой – плотный коротышка с соломенными волосами.

– Проводите его до кареты, – распорядился Лазар.

– Как всегда, господин комиссар? – спросил рыжий, доставая наручники.

– Ну что вы, – махнул рукой Лазар, – он у нас человек смирный. Думаю, ничего дурного не выкинет. А потом, ведь мы передаем его жандармам. А они очень строгие господа.

Лазар направился к выходу. Первым вышел худощавый, затем – Савелий, слегка подталкиваемый коротышкой. А уже потом кабинет покинул господин Лазар.

Полицейское учреждение, расположенное в самом центре Парижа, с толстыми стенами и арочными сводами, с низкими потолками, больше напоминало средневековую крепость времен Крестовых походов. Охотно верилось, что в подвалах содержатся горемыки, подвешенные цепями к потолку.

У крыльца выстроилась шеренга жандармов. Савелий поморщился:

– Право, это лишнее, к чему такие китайские церемонии? Я в этом совсем не нуждаюсь.

Комиссар Лазар хохотнул, его пухлые щеки мелко задрожали, словно свиной студень.

– А вы весельчак. Надеюсь, вы не подумали, что этот караул в вашу честь?

– Отчего ж...

– Просто с минуты на минуту должен подъехать министр, вот потому-то такие приготовления. А вам вот в эту карету, мсье!

– Надеюсь, вы не будете скучать без меня, господин Лазар.

Комиссар заметно нахмурился:

– Вы думаете, что у меня мало работы, господин Родионов? Кроме вашего дела я занимаюсь еще дюжиной убийств.

Комиссар направился к своей пролетке.

Дверь кареты распахнулась, глухо брякнула разложенная лестница, и в проеме показалась круглая голова жандарма. Коротышка нетерпеливо толкнул Савелия в спину:

– Поднимайтесь... Теперь это ваше место!

Савелий посмотрел на жандармов: не похоже, чтобы они были в сговоре с господином Виталием. Уж слишком казенными выглядели их физиономии, да и «браунинг», направленный в его сторону, не располагал к излишнему благодушию.

– Вы очень любезны, господа, – натянуто улыбнулся Савелий.

Карета, дернувшись, покатилась из внутреннего двора на улицу.

Напротив, на расстоянии вытянутой руки, сидел жандарм с ухоженной бородкой и бесцеремонно разглядывал узника. Его лицо показалось Савелию знакомым. Где же он мог его видеть? Он заметил, что карета свернула с улицы в узкий переулок и, грохоча коваными ободьями о брусчатку, заторопилась в противоположную от «Коммерческого банка» сторону.

– Куда вы меня везете?! – стараясь скрыть беспокойство, спросил Савелий.

– Савелий Николаевич, не узнал? – улыбаясь, спросил жандарм.

– Бог ты мой! – выдохнул Родионов. – Мамай!

Карету весело подбрасывало, кидало на поворотах из одной стороны в другую. Вдруг позади запоздало ахнул револьверный выстрел. За ним еще один, уже глуше. И в следующую минуту карета свернула в еще более узенький переулок.

Переулок был заполнен людьми. Женщины продавали с лотков розы и гвоздики, а почти на мостовой, разложив старинные монеты на куске материи, небритый старик громко зазывал покупателей. Здесь же какой-то худощавый юноша торговал помятыми медными кувшинами. Обыкновенный парижский квартал.

Из-за угла за ними вынырнула точно такая же карета. Савелий приник к окну и разглядел, как извозчик, стиснув зубы, яростно нахлестывал лошадку, стараясь догнать их карету. Хлестнул выстрел. Еще один. Стреляли по карете, увозившей Савелия.

– Погоняй! – рявкнул Мамай извозчику.

Карету развернуло, и ось, зацепившись за лоток, опрокинула его. На мостовую, громыхая, полетели медные кувшины, а прямо под ноги приближающейся упряжке неторопливо покатился огромный самовар с потертым боком. Конь заржал и растоптал его копытами.

– Погоняй, достанет! – крикнул Савелий, напрягаясь.

Кареты почти поравнялись, еще несколько секунд, и задняя карета отбросит их прямиком на тележки с цветами, выстроившиеся вдоль переулка. Когда уже казалось, что столкновения не избежать, навстречу выкатила подвода, груженная каким-то тряпьем. Савелий успел заметить испуганные глаза старьевщика, затем раздалось ржание коней, отчаянный вопль возницы, треск поломанных осей и удар о булыжник опрокинувшейся кареты, которая их преследовала.

– Все, ушли! – ликовал Савелий. – Сворачивай в переулок. Ну, ты, Мамай, молодец, не ожидал! Как же это тебе удалось-то?!

– Без мокрого дела не обошлось, – честно признался слуга. – Больно уж упрямые они оказались. А потом в форму переоделись и сразу сюда. А возница этот, – кивнул он на кучера, восседавшего на козлах, – наш человек. Сделал все как нужно. Мы-то знали, Савелий Николаевич, что тебя сюда ссаживать будут. Дело было только за ценой. Ну, мы и не поскупились.

Возница уверенно правил лошадьми, все круче забираясь на Монмартр, и когда белоснежная шапка Сакре-Кер оказалась совсем рядом, Мамай распорядился:

– Останови. Дальше мы пойдем пешком.

Возница весело натянул поводья:

– Как скажете, мсье.

– Куда же ты теперь отправишься? – полюбопытствовал Мамай.

Возница, бесшабашный парень, хитро прищурившись, ответил:

– Да с такими деньгами, мсье, я могу лавку цветочную открыть. – И, погоняя коня, заторопился прочь.

– Куда мы сейчас? – спросил Савелий, когда они остались вдвоем.

– Возвращаться домой вам нельзя. Дом под наблюдением, – сказал Мамай. – Я кое-что придумал. Здесь недалеко я снял квартиру, можно пожить там некоторое время, а потом, когда все уляжется, придумать еще что-нибудь. В рабочих кварталах легче затеряться, сюда не так часто заглядывает полиция.

Родионов отрицательно покачал головой:

– Я не могу уехать просто так. У меня остались кое-какие... дела.

– И правильно, Савелий Николаевич, – неожиданно легко согласился Мамай. – Я ведь для вас сюрприз приготовил. Пойдем, – повел он Савелия проходным двором в соседний переулок. – Здесь нас никто не найдет. Об этом месте никто не знает!

Пересекли небольшой пустынный дворик. Впереди показался двухподъездный четырехэтажный дом с балконами и с застекленными мансардами. Верхние этажи, вследствие их дешевизны, любят снимать художники. А потом, с высоты мансард открывается весьма неплохой вид. Савелий невольно задрал голову под крышу – так оно и есть, в одном из окон он заметил женский силуэт. Наверняка какая-нибудь натурщица.

– Нам сюда, на первый этаж, – подсказал Мамай и, осмотревшись, уверенно юркнул в подъезд.

Оказавшись перед дверью, он постучал о косяк костяшками пальцев условным стуком. Дверь тотчас открылась, и Савелий увидел Елизавету. Лицо девушки было взволнованно, на щеках полыхал румянец. Внутри у Савелия заныло. Сейчас как никогда остро он осознал, что никого и никогда не любил сильнее ее.

– Господи, как же я тебя ждала!

– Мамай, твой сюрприз удался, – кивнул Савелий, прижав Елизавету к себе.

Мамай неловко кашлянул в кулак и, явно смущаясь, проговорил:

– Только я ведь не это имел в виду, Савелий Николаевич... Мой сюрприз вон по лестнице спускается! – Он кивнул куда-то за спину.

Савелий обернулся и невольно выдохнул:

– Господин Аристов! А вы-то как здесь!

– Вижу, что не забыли, – здороваясь, приподнял шляпу Григорий Васильевич. – Признаюсь, польщен.

– Вас трудно забыть, – усмехнулся Савелий и сделал приглашающий жест. – Прошу вас.

– Благодарю, – и генерал Аристов шагнул в небольшую комнату.

Мамай остался на лестнице, от его внимания не укроется даже бродячий пес.

Тесновато, однако: кровать, стол, небольшое трюмо, да вот еще пара стульев. Не дожидаясь приглашения, генерал опустился на один из них. Савелий последовал его примеру.

– А вспомните, Савелий Николаевич, ведь неплохое было время. Вы убегали, а я вас догонял. Вы опять убегали, а я снова за вами по пятам.

– Помню, – сдержанно кивнул Савелий, давая понять, что ностальгии по тем временам не испытывает, но чувства генерала разделяет.

Григорий Васильевич заметно изменился. Вот даже волосы поредели. Померк как-то, обесцветился. От прежнего московского лоска мало что осталось.

Генерал, похоже, никуда не торопился и не прочь был предаться воспоминаниям.

– Я почему-то очень часто вспоминаю это время... Был ведь период, когда мы с вами даже приятельствовали.

Савелий улыбнулся через силу:

– Да... Что-то такое припоминаю.

– Ну, вот видите, – искренне обрадовался Аристов. – А я уж думал, вы позабудете, станете открещиваться от старинных... друзей.

Лиза не принимала участия в разговоре смотрела через окно во двор. Фигура у нее, как и прежде, великолепна, а талия настолько тонка, что ее можно обхватить двумя пальцами. Уж не ее ли силуэт Савелий видел всего лишь несколько минут назад в одном из окон здания? Такая женщина, как Елизавета, создана для того, чтобы ее запечатлели на холсте. Если бы он был художником, то наверняка увековечил бы ее такой, какая она сейчас. В профиль, слегка задумавшуюся, в темно-синем платье, обтягивающем гибкое, стройное тело.

А чего лукавить перед самим собой? Запечатлел бы ее без платья, в образе Венеры Милосской, стыдливо прикрывающейся ладошкой.

– Вы ведь знаете, как я к вам отношусь.

Савелий вымучил улыбку:

– Догадываюсь.

– Вот вы все хмуритесь, а я пришел сюда сообщить вам, что вы находитесь в большой опасности.

– С чего вы это взяли? – как можно спокойнее отозвался Савелий.

– Я думаю, что для вас не будет большой новостью, если я скажу, что бывших генералов сыска не бывает. Пускай я и не служу теперь в этом ведомстве, но я всегда в курсе самых важных дел. Мне стало известно, что у вас находится картина, которая стоит очень больших денег. А если это известно мне, то известно и другим. За ней охотятся очень серьезные люди, они ни перед чем не остановятся, чтобы забрать ее. Я даже допускаю, что ваш побег тоже не случаен. Они хотят выследить вас и узнать, где вы прячете картину. Может быть, сейчас в это самое время они стоят под окнами и ждут вас.

– Вы шутите? – спросил Родионов.

Генерал Аристов отрицательно покачал головой:

– Мне не до шуток! Посмотрите в окно, может, что-нибудь увидите. Знаете, у меня такое ощущение, что мы выбрали не самое лучшее место для беседы.

– Лиза, отойди от окна, – попросил Савелий, и, когда девушка отступила в глубину комнаты, он поднялся со стула и осторожно отодвинул занавеску.

Окна выходили на улочку Габриэль, в этот час совершенно тихую. Ничего такого, что могло бы насторожить. Торговка, продающая с лотка булки; вот прошла молодая пара в обнимку, тоже не в счет. У входа в скверик раскуривал трубку старик. Тоже ничего примечательного. Судя по его довольному лицу, он находился в прекрасном расположении духа. Пыхнул струйкой дыма в небо и с удовольствием проследил взглядом за красивой девушкой. Близоруко прищурившись, задержал взгляд на ее красивых ногах и вновь затянулся душистым табаком.

Зато рядом стоял закрытый экипаж, на козлах которого подремывал молодой возница. Оконце в карете закрыто плотной желтой занавеской, так что пассажиров не рассмотреть. Неожиданно занавеска дрогнула, и в окне экипажа Родионов увидел чью-то усатую физиономию. Неизвестный смотрел прямо в их окно. На мгновение их взгляды встретились, и Родионов рассмотрел во внимательных глазах недоумение. Лицо усатого исчезло, как если бы его не было вовсе. Лишь колыхавшаяся занавеска указывала на то, что это Савелию не привиделось.

Странно, но он уже видел где-то этого человека. Может, в полиции?

Дверца кареты распахнулась, и из нее один за другим вышли четыре человека. Уже не скрываясь, они быстрым шагом пересекли мостовую и направились прямиком к дому. Через минуту подкатила пролетка, из которой выскочили еще трое. Для тихой улочки такое количество молодых людей явный перебор. Среди них выделялся мужчина с коротко стриженной бородкой, чувствовалось, что он в этой компании за главного. Бородатый что-то крикнул мужчинам, торопливо следовавшим за ним, махнул тростью и почти бегом устремился к калитке.

Савелий отпрянул от окна:

– Уходим! Через две минуты они будут здесь!

– Ну, вот видите, – поднялся генерал, – я же сказал, что они просто так вас не оставят! Быстро выходим в коридор. Я тоже кое-что приготовил... Так, на всякий случай, знаете ли. Как чувствовал!

Спотыкаясь, в комнату ввалился Мамай.

– Хозяин! У дверей какие-то люди! Сейчас станут ломиться!

– Двери выдержат? – по-деловому осведомился Савелий, пропуская Елизавету в коридор.

– Минуты на три их хватит, это точно. А там как Аллах рассудит!

– Давайте сюда по коридору, – твердым голосом приказал генерал. И, разглядев на лице Савелия недоумение, так же жестко добавил: – Не надо спорить! Я же вас предупреждал! Вы находитесь в опасности. Скорее всего, эти люди знают, что произошло. Они следовали за вами от самой тюрьмы.

Генерал уверенно шел по длинному коридору, оглядываясь лишь для того, чтобы проверить, не отстал ли Савелий со спутниками. Перед одной из дверей он остановился и негромко постучал.

Со двора раздавались глухие удары в дверь, потом послышался треск сломанных досок.

– Кто там? – спросил из-за двери женский голос.

– Это я, Севилья, открывай!

– Господин генерал пожаловал... Только не Севилья, а мадам Севилья, – сдержанно и с некоторой гордостью поправил Аристова все тот же голос. Дверь распахнулась, и Савелий увидел заметно потрепанную женщину лет тридцати пяти. Ее можно было бы назвать привлекательной, если бы не мешки под глазами, да еще благоприятное впечатление портили невероятно накрашенные губы. Похоже, что она была слегка пьяна.

– Хорошо... Мадам Севилья! Ты не позабыла про наш уговор?

Раздался громкий стук, нежданные «гости» продолжали штурмовать здание.

– Господа, помилуйте! – неожиданно возмутилась Севилья. – Я ведь сегодня не на работе. Я, конечно, особа популярная, но должна же я когда-нибудь отдыхать! А потом, сразу всех я не выдержу. Я ведь уже не молоденькая, силы у меня уже не те, – с чувством заметила мадам.

– Севилья, о чем ты говоришь?! – с негодованием воскликнул Григорий Васильевич. – У нас же с тобой был договор.

– Ну, хорошо! Хорошо! – несколько растерянно согласилась Севилья. И, оценив Родионова долгим взглядом, кокетливо подправив прическу, произнесла: – Вижу, что вы господа приличные, много с вас не возьму, по обычной таксе. – Рассмотрев за спиной Савелия Елизавету, негодующе протянула: – Что это за мадам? Работать я буду одна!

– Севилья, у тебя только одно на уме! Ты и вправду забыла, о чем мы с тобой договаривались?!

– Ах, ты об этом, красавчик? Заходи! – словно вдруг прозрела женщина. – Я все устрою. – И, указав на дверь в глубине комнаты, властно сказала: – По этой лестнице и вниз. Об этом выходе мало кто знает. Держим так... для некоторых солидных клиентов. Ведь к нам и министры захаживают!

– Не сомневаюсь!

Выскочив в коридор, Севилья забарабанила в двери:

– Девочки, девочки! К нам спешат клиенты! Давайте встретим их как полагается!

Захлопали двери, коридор наполнился женским смехом, разговорами. Кто-то из девушек отчаянно завизжал. Савелий невольно обернулся и увидел, как из комнат повыскакивали женщины. Их было много. Разных возрастов. Легко одетые и просто едва прикрытые, они уверенно шли за Севильей.

Внизу, видимо, рухнули последние преграды, металлическая лестница загудела под топотом множества ног.

– Быстрее, господа, они могут уйти! – послышался снизу отчаянный крик.

Аристов прикрыл дверь. Голоса сделались глуше, как будто раздавались откуда-то издалека.

– Никуда мы не уйдем! Мы в вашем распоряжении! Все для клиентов! – задорно выкрикнуло сразу несколько женских голосов.

– Кто к нам пришел! Господа, мы рады видеть вас всех! Вы не ошиблись, заглянув в наше заведение! – восклицала Севилья. – У нас лучшие девочки во всем Париже!

– Ты посмотри, какой красавчик! Интересно, кого он выберет? Мсье, остановитесь на мне, – восклицал веселый девичий голос, – я много не запрошу!

– Дамы! Мы непременно навестим ваше заведение в следующий раз. Даю вам слово джентльмена. Вы все необыкновенно обворожительны и очаровательны, но сейчас нам просто некогда этим заниматься!

– Послушайте, дамы, вы не подскажете, куда побежали трое мужчин?

– Фи, какой противный! Мы его соблазняем своими прелестями, а они его совершенно не интересуют. А может, ему мальчиков подавай? Девочки, расходитесь, это, оказывается, не наши клиенты!

– А может, он еще подумает? – не сдавался все тот же звонкий голос. – Ты посмотри, что у меня под халатиком... А-а, видал?! Неужели не понравилось?

Мужской голос довольно крякнул:

– Собственно, почему бы и нет... У вас очень аппетитное тело, мадемуазель... Но как-нибудь в следующий раз.

Продолжения разговора Аристов уже не слышал, стараясь не греметь по металлическим ступеням, он стал спускаться вниз. Дохнуло сыростью и еще какой-то плесенью, которая бывает только в старых непроветриваемых подвалах.

– Господа, чтобы не упасть, держитесь за перила! – строго предупредил Аристов. – Здесь тридцать четыре ступени... Осталось совсем немного.

После его слов никто уже не сомневался, что в этом заведении отставной генерал частый гость.

Елизавета спускалась сразу за Аристовым впереди. Фигуры ее не разглядеть, лишь неотчетливый силуэт. Вот она приостановилась и жалобно попросила:

– Савелий, руку!

Родионов сделал полшага и почувствовал ее горячее дыхание. Оказывается, девушка была рядом. Чуть поотстав, сопел Мамай. Вот он зацепился за поручень, и потревоженный металл сердито и одновременно жалобно завибрировал.

– Господа, прошу поаккуратнее! Если они услышат, то не выпустят нас отсюда живыми.

Мамай что-то приглушенно забормотал в свое оправдание, а генерал уже где-то в самом низу радостно воскликнул:

– Вот и выход, господа! Прошу двигаться побыстрее!

Выход из подвала вел в соседний дворик. Такой же, как и первый. Только вместо ворот – проем! У ворот на зеленой скамейке сидел дядька. Обыкновенный монмартровский персонаж, таких можно встретить почти в каждом дворике.

– Мсье, у вас не найдется для меня десяти сантимов?

– Зачем они тебе?

Бродяга широко улыбнулся и, кивнув на публичный дом, жизнерадостно сообщил:

– На удовольствие не хватает.

– Держи! – протянул Аристов монету, разрубленную наполовину. – Годится?

Тот достал из кармана точно такую же, приложил к половинке и кивнул:

– Годится!

– А теперь выручай, голубчик! А то, чего доброго... прибьют нас здесь!

Бродяга мгновенно поднялся и заторопился в глубину двора:

– Пойдемте сюда, здесь проходной двор.

– Куда он нас выведет? – старался не отставать от него генерал.

– На соседнюю улицу.

Савелий чертыхнулся, зацепившись локтем за торчащий в заборе гвоздь. Но уж лучше рваный костюм, чем драная шкура.

– Куда теперь? – спросил генерал, когда они вышли на соседнюю улицу.

Бродяга дважды заливисто свистнул, и тут же на его зов подкатил экипаж, запряженный двумя серыми лошадьми.

– Он вас отвезет, куда скажете!

– Хорошо, – направился к пролет