Book: Утерянный Горизонт



Хилтон Джеймс

Утерянный Горизонт

Джеймс Хилтон

Утерянный Горизонт

На пороге к святилищу.

"Я лишь в том уверен, что этот Шангри-Ла, если направление верно, должна быть еще несколько миль прочь от цивилизации. Я был бы более счастлив, если б мы уменьшали расстояние, а не увеличивали. Проклятие, ты же собирался вывести нас отсюда?"

Кануэй терпеливо отвечал: "Ты неверно оцениваешь ситуацию, Мэллинсон. Мы в той части света о которой известно лишь то, что здесь опасно и трудно даже для полностью снаряженной экспедиции. Если взять во внимание сотни миль подобного склада, которые наверняка окружают нас с обеих сторон, предложение идти обратно в Пешавар кажется мне совсем необещающим."

Барнард кивнул в подтверждение. "Похоже, однако, на чертово везение, если этот ламазери находится где-то рядом."

"Сравнительное везение, может," согласился Кануэй. "После всего, припасы кончились, как вы уже знаете, а местность не из тех где легко выжить."

"А что если это ловушка?" спросил Мэллинсон, но Барнард тут же ответил. "Теплая, милая ловушка," он сказал, "c куском сыра внутри, удовлетворила бы меня вполне."

Утерянный Горизонт.

Джеймс Хилтон.

Пролог.

Сигары почти догорели, и мы начинали испытывать вкус того разочарования что обычно причиняет боль старым школьным друзьям которые возмужав, встретились снова и нашли друг во друге меньше общего чем ожидалось. Разерфорд писал новеллы; Уайлэнд был одним из секретарей при Посольстве; он только что угостил нас ужином в Тэмпэлхофе -- я думаю, без особой радости, хотя с тем хладнокровием которое любой дипломат должен держать наготове в таких случаях. Создалось впечатление, что ничто не могло сблизить нас кроме того единственного факта, что мы были три холостых англичанина в чужой столице; и я уже порешил что в Уайлэнде Тертиусе не смотря на годы и MVO, так и остался знакомый душок самодовольства. Разерфорд мне нравился больше; он здорово вырос из худого, скороспелого младенца, которого я в свое время попеременно то бил то защищал. Вероятность того, что он зарабытывает больше нас и что жизнь его куда интереснее чем наша, сблизило меня и Уайлэнда одним общим чувством -- привкусом зависти.

Вечер, однако, был совсем не скучный. Прекрасный вид огромных, прибывающих в аэропорт со всех сторон Центральной Европы Люфт- Ханза машин, разворачивался перед нами, и ближе к сумеркам, когда зажглись дуговые сигнальные ракеты, сцена пробрела богатое, театральное великолепие. Один из самолетов был английский, и его пилот, в полном летном обмундировании, прошел мимо нашего столика и поздоровался с Уайлэндом, который поначалу не узнал его. Потом вспомнил, и последовало всеобщее представление, и незнакомец был приглашен присоединиться к нам. Он был приятный, веселый юноша которого звали Сэндерс. Уайлэнд сделал несколько извиняющихся замечаний о том как трудно опознавать людей когда они разодеты в Сиблисы и летающие шлемы; на что Сэндерс рассмеялся и ответил: "Да, конечно, это очень знакомо. Не забывайте что я был в Баскуле." Уайлэнд тоже рассмеялся, правда не так спонтанно, и разговор принял другой оборот.

Сэндерс был приятным добавлением к нашей небольшой компании, и все вместе мы выпили довольно много пива. Около десяти Уайлэнд на мгновение оставил нас чтобы переговорить с кем-то за соседним столиком, и Разерфорд, в неожиданном всплеске красноречия заметил: "А кстати, вы недавно вспомнили Баскул. Мне это место немного знакомо. О чем вы говорили упоминая его?"

Сэндерс скромно заулыбался. "А, всего лишь небольшое развлечение, случившееся когда я служил." Но будучи юношей который долго не в силах сдерживать признания, он скоро продолжил: "Дело в том, что афганец или африканец, или еще кто-то увел одну из наших машин, и последствия, как вы можете себе представить, были дьявольские. Самая дерзкая вещь о которой я когда-либо слышал. Паразит подстерег и нокаутировал пилота, украл обмундирование, и влез в кабину так, что ни душа его не заметила. Потом, тоже, отдал механику правильные команды, и был таков, в лучшем виде. Проблема в том, что он никогда не вернулся."

Разерфорд заинтересовался. "Когда это случилось?"

"О, должно быть около года назад. Май, тридцать первое. Мы эвакуировали мирное население из Баскула в Пешавар из-за революции -- может Вы помните это. Все было в некотором беспорядке, иначе, я не думаю чтобы подобное могло случиться. Хотя, случилось же -- и в какой-то мере опять доказывает, что судят о человеке по одежке, не так ли?"

Разерфорд все еще был заинтересован. "Я полагаю, что в подобной ситуации за самолет отвечал не один человек?"

"Безусловно, в обычных, для перевозки войск, но этот был особенный, выстроенный в оригинале для какого-то махариши -- своего рода конструкция для трюков. Индийские обозреватели использовали его для высотных полетов в Кашмире."

"И Вы говорите, он так и не достиг Пешавара?"

"Ни Пешавара, ни чего-либо другого, насколько нам известно. В этом-то и загвоздка. Конечно, если парень был из какого-нибудь племени, он мог направиться прямо в горы, предполагая удерживать пассажиров за выкуп. Однако, я думаю все погибли. На границе целая куча мест где можно разбиться и пропасть без следа."

"Да, подобная местность мне знакома. Сколько пассажиров там было?"

"Четверо, кажется. Трое мужчин и какая-то женщина, миссионерка."

"А одного из мужчин случайно не звали Кануэй?"

Сэндерс удивился. "Да, вообще-то. 'Великолепный' Кануэй -- Вы знали его?"

"Мы учились в одной школе," сказал Разерфорд с некоторой застенчивостью, ибо не смотря на то, что это была правда, замечание, он знал, совсем ему не шло.

"Он был отличный парень, судя по его поведению в Баскуле," продолжал Сэндерс.

Разерфорд кивнул. "Без сомнения...но как удивительно...удивительно..." Наконец он собрался после тумана умоблуждания. "В газетах ничего об этом не писали, или я не думаю чтобы такое прошло мимо меня. Как на этот счет?"

Сэндерсу по всей видимости стало неудобно, и мне показалось что он даже покраснел. "Сказать по правде," он ответил, "я кажется болтаю больше чем следовало бы. Или сейчас это уже не имеет значения -- несвежие новости для каждой столовой, не говоря уже о базарах. Видите ли, об этом молчали, в смысле о том как это случилось. Выглядело бы нехорошо. Люди из правительства выдали лишь то, что пропала одна из машин, да упомянули имена. То есть, то, что не обратило бы на себя внимания посторонних."

В этот момент к нам присоединился Уайлэнд, и Сэндерс повернулся к нему наполовину извиняясь. "Я и говорю, Уайлэнд, ребята тут вспоминали 'Великолепного' Кануэйя. И я, кажется, проболтался насчет Баскульской истории -- надеюсь Вы не думаете что это так важно?"

Уайлэнд на мгновение помрачнел и ничего не ответил. Было ясно что в нем боролись требования вежливости к соотечественникам и официальная честность. "Я не могу перебороть чувство сожаления о том, что все это свелось к обычной истории," сказал он наконец. "Я всегда думал что среди вас, летчиков, это долг чести хранить случившееся в пределах школы." И осадив таким образом юнца, он повернулся к Разерфорду более тактично. "В твоем случае, конечно, нет ничего зазорного, но я надеюсь, ты понимаешь что на границе есть такие ситуации которые нуждаются в некоторой тайне."

"С другой стороны," сухо ответил Разерфорд, "каждому любопытно знать правду."

"Для тех у кого для этого были настоящие причины, никто ничего и не скрывал. Я сам был в Пешаваре в это время, и могу поручиться. Ты хорошо знал Кануэйя -- после школы, я имею в виду?"

"Немного в Оксфорде, да несколько случайных встреч. А ты, ты сталкивался с ним часто?"

"В Ангоре, когда нас там разместили, мы встретились раз или два."

"Тебе он нравился?"

"Я считал его умным, но каким-то несобранным."

Разерфорд улыбался. "Он, без сомнения, был умен. Его университетская карьера была одна из самых захватывающих -- до той поры пока не вспыхнула война. Cиний чемпион по гребле, ведущее лицо Союза, призы за то, и за это, и еще что-то -- и кроме того, я считаю его одним из лучших пианистов любителей, которых я когда-либо слышал. Удивительно одаренный человек, один из тех, кажется, кого Джоуэтт1 подкупил бы для премьер будущего. Хотя, надо заметить, что после Оксфорда о нем мало что было известно. Конечно, война вмешалась в его карьеру. Он был так юн, и я думаю, прошел почти через все.

"Он подорвался или что-то в этом роде," ответил Уайлэнд, "но ничего серьезного. Отошел, получил D.S.O.2 во Франции. Потом, если я не ошибаюсь, вернулся в Оксфорд увлеченный кажется, преподавательством. Я знаю, что в двадцать первом он попал на Восток. Благодаря знанию языков получил работу минуя обычную подготовку. Занимал несколько постов."

Разерфорд улыбался все шире. "Этим, конечно, покрывается все. История никогда не раскроет количество бесспорного таланта утерянного в рутинных расшифровках бумаг F.O. да в разливании чая на дипломатических боях за булочки.

"Он был на консульской, а не дипломатической службе," свысока заметил Уайлэнд. Он не реагировал на шутки Разерфорда, и не выразил и тени протеста когда тот, после небольшой очереди подобных высказываний, поднялся уходить. Так или иначе становилось поздно, и я тоже сказал что пойду. Во время нашего прощания Уайлэнд так и не сменил своей позы, оставаясь молчать в страдании официального приличия, но Сэндерс был очень мил и выразил надежду когда-нибудь снова нас увидеть.

Мне нужно было успеть на трансконтинентальный поезд в довольно мрачном часу рано утром, и когда мы ожидали такси, Разерфорд спросил, не хочу ли я скоротать время у него в готеле. Там была сидячая комната, где, по его словам, мы могли бы поговорить. Я согласился, заметив что это подходило мне замечательно, на что он ответил: "Прекрасно. Мы можем поболтать о Кануэйе, если ты, конечно, не устал от этой темы."

Я сказал что нет, ничуть, не смотря на то что едва знал его. "Он уехал в конце моего первого срока, и я больше никогда не встречал его. Но однажды он был удивительно добр со мной. Я был новичком, и у него не было никаких причин для того чтобы поступать так. Пустяковая вещь, но всегда помнится."

Разерфорд согласился. "Мне тоже он очень нравился, хотя видились мы совсем мало, если судить по времени."

Последовало неожиданное молчание. И на протяжении его чувствовалось что мы оба поглощены мыслью об одном человеке, значение которого покрывало краткость наших случайных встреч с ним. И с тех пор я часто замечал что и другие, будучи знакомы с ним пусть кратко и официально, очень отчетливо помнили его. Кануэй, бесспорно, был неординарным в юности, и для меня, познакомившегося с ним в возрасте боготворения героев, память о нем была все еще романтически ясна. Он был высок и удивительно хорош собой, не только отличался в играх, но и уходил с любым возможным призом предоставленным школой. Директор школы, несколько сентиментальный человек, однажды прозвал его подвиги "велоколепными," что и дало основу его будущему прозвищу, которое только Кануэй, я думаю, был в состоянии хранить. Его речь в День Выступлений была на греческом, а на школьных спектаклях, помню, он затмевал собою всех. В нем было что-то Элизабетинское3 -- небрежная уступчивость, замечательная внешность, и это пылкое соединение умственной и физической энергии. Что-то от Филип Сидни.4 Цивилизация в наши дни не часто порождает на свет таких людей. Что-то подобное я сказал Разерфорду, и он тут же ответил: "Это правда, и в нашем обществе для них всегда находится пренебрежительное словцо. В случае Кануэйя, это -- дилетант. Я полагаю, были те кто звал его дилетантом, такие как Уайлэнд, например. Уайлэнда не выношу. Вообще, людей подобного склада -- вся эта чопорность, огромное самомнение. И ты заметил, абсолютно учительский склад ума? Все эти фразки о "долгах чести" да "сохранении случившегося в пределах школы" -- как если бы круглая Империя была Пятой Формой в Св. Доминике! Хотя с другой стороны, я всегда сцепливаюсь с этими сахибскими5 дипломатами."

Несколько кварталов мы проехали молча, потом он продолжил: "И все же я рад что вечер состоялся. Эта история Сэндерса о том, что произошло в Баскуле, произвела на меня особое впечатление. Видишь ли, я уже слышал ее до этого, но никогда до конца не мог поверить. Она скорее была одной из тех невероятных историй, в которые совсем не хочется верить, разве по одному тривиальному поводу. Но сейчас таких повода два. Я осмелюсь заметить, что по-твоему, я не совсем легковерный человек. Приличная часть моей жизни прошла в путешествиях, и я знаком с тем, что в мире существуют весьма странные вещи -- если, конечно, самому сталкиваться с ними, реже когда это доходит через вторые руки. И все же..."

Неожиданно, как мне показалось, он решил что все эти рассуждения значат для меня очень мало, и оборвался смехом. "Но одно остается определенным -Уайлэнд не из тех кому я бы доверился. Это было бы как попытка продать эпическую поэму Тит - Битсу. Я уж лучше попытаю счастья с тобой."

"Не прельщай себя," ответил я.

"Твоя книга обещает совсем другое."

Своей книги, скорей специального труда (неврология, после всего, "лавочка" не для каждого) я до этого не упоминал вовсе, и потому был приятно удивлен тем что Разерфорд слышал о ней. После моего признание он ответил: "Видишь ли, мне было интересно, по той причине, что в одно время Кануэй страдал амнезией."

Мы уже были в готеле и он отправился к бюро за ключом. Поднимаясь на пятый этаж он продолжил:"Все это лишь прыгание вокруг да около. Дело в том, что Кануэй жив. Был, во всяком случае, несколько месяцев назад."

В ограниченном пространстве во время подъема лифта это было превыше любых комментариев. В корридоре, несколько секунд спустя, я отреагировал: "Ты уверен? Откуда ты знаешь?"

Открывая дверь, он ответил: "Потому что прошлым ноябрем я путешествовал с ним из Шанхая в Хонолулу на японском лайнере." Больше он ничего не сказал до того, как мы расположились в креслах с напитками и при сигарах. "Видишь ли, осенью, на праздник, я был в Китае. С Кануэйем мы не виделись годы. Мы никогда не переписывались, и я не могу сказать что часто вспоминал его, хотя лицо Кануэйя было одним из тех немногих, которые всегда легко приходят ко мне если я хочу их вспомнить. Я был у друга в Ханкое и возвращался Пекинским экспрессом. В поезде я случайно разговорился с очаровательной Матерью Наставницей каких-то французких сестер милосердия. Она направлялась в ЧангКайанг, в свой монастырь, и благодаря моему небольшому знанию французкого, для нее, кажется, было удовольствием поговорить со мной о своей работе и основных делах. Кстати сказать, большой симпатии по отношению к обычным миссионерским предприятиям я не испытываю, но готов признать, как многие в наши дни, что Римские Католики -- это отдельная статья, так как они, по крайней мере, тяжело трудятся и не выставляют себя за уполномоченных офицеров в мире, где и так хватает различных чинов. Хотя, все относительно. Факт тот, что эта лэди, рассказывая мне о миссии в Чанг-Кайангском госпитале, упомянула один из случаев лихорадки, произошедший несколько недель назад с человеком, по их мнению, европейского происхождения, не смотря на то, что он ничего не помнил и был без документов. Его одежда была местной, в ужасном состоянии, и когда он попал к сестрам, то, без сомнения, был очень болен. Он бегло говорил на китайском, и хорошо знал французкий, и если верить моей компаньонке по поезду, так же обращался к монахиням на английском с изящным акцентом, пока не понял их национальности. Я сказал, что не могу представить такого феномена, и немного поддразнил ее насчет распознания акцентов незнакомого ей языка. Так мы шутили о том и об этом, и все закончилось тем, что она пригласила меня посетить их миссию, если я буду где-нибудь поблизости. Это, конечно, казалось тогда таким же вероятным как и мои покорения Эвереста, и когда поезд достиг Чанг-Кайанга, мы расстались с рукопожатием и искренним сожалением о том, что наша встреча подошла к концу. Однако несколько часов спустя я снова оказался в этом городе. Две или три мили после отправления наш поезд сломался, и после того как он с большим трудом оттащил нас обратно к станции, мы выяснили, что сменный паровоз будет не раньше чем через двенадцать часов. Такие вещи нередки на Китайских железных дорогах. С перспективой двенадцати-часового пребывания в Чанг-Кайанге я решил словить милую даму за слово и остановиться у миссионеров.

"Что я и сделал, и был тепло, хотя и с некоторым удивлением, принят. Я думаю, что для некатолика сложнее всего представить, каким образом в католике могут легко совмещаться жесткость служащего и неофициальная широта взглядов. Я понятно выражаюсь? Не обращай внимания. Итак, эти миссионеры оказались довольно приятной компанией. Не успев пробыть там и часу, меня удостоили обеда, и молодой христианский доктор китаец сел со мной разделить трапезу и развлекал меня болтовней на веселой смеси французкого и английского. После этого он и Мать Наставница пошли показывать мне госпиталь, которым они очень гордились. Я сказал им что я писатель, и они были несколько польщены этим, решив, по простоте души, что я помещу их всех в свою книгу. Мы проходили мимо коек, и доктор объяснял причины каждой болезни. Все было безукоризнено чисто и, кажется, в надежных руках. Я полностью забыл о загадочном пациенте с утонченным английским до той поры пока Наставница не сказала, что мы подходим к его койке. Все что я сначала увидел был мужской затылок; по-видимому, он спал. Было предложено окликнуть его по-английски, и я промолвил "Добрый день," первое что пришло в голову, не очень оригинально, конечно. Внезапно мужчина приподнялся и ответил "Добрый день." Наставница была права -- его акцент действительно говорил об образовании. Но удивиться этому у меня не оказалось возможности, так как я тут же узнал его, не смотря на бороду, общие изменения во внешности и тот факт что мы так долго не видились. Это был Кануэй. Я был абсолютно уверен в этом, хотя, с другой стороны, проанализируй я ситуацию, заключение бы было, что это просто нереально. К счастью, я действовал импульсивно. Я назвал его и собственное имена, и не смотря на то, что он смотрел на меня совершенно не узнавая, был уверен что не ошибся. В нем было то особенное небольшое подергивание лицевых мускул, которое я заметил раньше, и глаза были такие же как в Баллиоле, когда мы говорили что в них больше синевы Кэмбриджа чем Оксфорда. Но кроме этого, он был человек в котором просто нельзя ошибаться -- тот, кто однажды был с ним знаком, будет всегда знать его. Конечно же, доктор и Наставница были очень возбуждены. Я сказал им, что я его знаю, он англичанин, и мой друг, и тот факт, что он не узнал меня, объясняется лишь его частичной потерей памяти. Они согласились, правда с удивлением, и у нас состоялся длительный разговор о его болезни. То, каким образом Кануэй попал в Чанг - Кайанг в таком виде, для них было неизвестно.



"Одним словом, я пробыл там более двух недель в надежде что каким-то образом я смогу побудить его все вспомнить. В этом я не преуспел, хотя он вернулся в здоровое состояние, и мы могли подолгу разговаривать. В те моменты когда я открыто говорил ему о том кто был он и кто я, он лишь послушно соглашался. Был он довольно весел, даже в какой-то неясной манере, и кажется, с удовольствием принимал мою компанию. Когда я предложил отвезти его домой, он просто ответил что не возражает. Меня немного волновало это очевидное отсутствие воли. К отъезду же я начал готовиться не откладывая. Доверившись одному из знакомых в консульском оффисе в Ханкое, я сумел сделать пасспорт и все необходимое без той возни что сопутствует подобным ситуациям. Ради Кануэйя я решил держаться подальше от прессы, и с удовольствием замечу, что преуспел в этом. Для газетчиков такая новость была бы большой дракой.

"Из Китая выехали мы по-нормальному. Под парусом прошли по Янг-тцы до Нанкинга, и потом поездом добрались до Шанхая. Там был японский лайнер отчаливающий во 'Фриско6 той же ночью, и поторопившись, мы успели к посадке."

"Ты столько для него сделал," заметил я.

Разерфорд не отрицал. "Но не думаю я бы так беспокоился о ком - либо другом," он добавил. "В нем всегда было что-то особенное, -- трудно объяснить, то, что превращало все эти хлопоты в удовольствие."

"Да," согласился я. "Странное очарование, обаяние, которое приятно вспомить даже сейчас, не смотря на то что в моем воображении он так и остался школьником в костюме для крикета."

"Жаль, что ты не знал его в Оксфорде. Он был просто блестящим -другого слова не найти. После войны, говорят, здорово изменился. Я и сам так считаю. Однако ничего не могу поделать с мыслью, что со всем этим дарованием он должен был заниматься чем-то более достойным. Все эти понятия о Британском Величии не в моем лексиконе мужской карьеры. А Кануэй был -- или должен был быть -- выдающимся. Мы оба, ты и я, знали его, и я думаю не преувеличиваю говоря, что это было время которое забыть невозможно. И даже тогда, когда я повстречал его в глубине Китая, с поврежденным мозгом и мистическим прошлым, в нем была та изюминка которая всех притягивала."

Разерфорд остановился отдавшись воспоминаниям, потом продолжил: "На корабле, как ты уже догадался, мы возобновили старую дружбу. Я рассказывал ему о себе, и он слушал с таким вниманием, что в какой-то мере казалось абсурдным. Он хорошо помнил события с того момента как попал в Чанг Кайанг, и еще, что наверняка заинтересует тебя, его знание языков осталось. Например, он сказал, что должно быть, какое-то время он пребывал в Индии, так как мог говорить на хиндустани.

"В Йокохама пароход пополнился, и среди новых пассажиров был Сивекинг, пианист, на пути в Штаты с концертным туром. Он сидел с нами за обеденным столиком и время от времени переговаривался с Кануэйем по-немецки. Это еще раз доказывает насколько внешне тот был нормален. Кроме частичной потери памяти, которая не проявлялась в обыденной обстановке, никаких аномалий, кажется, за ним не было.

"Несколько дней спустя нашего отплытия из Японии, Сивекинга уговорили дать пиано--концерт на борту, и мы с Кануэйем отправились его послушать. Конечно, играл он замечательно, чуть из Брамса и Скарлатти, и очень много Шопена. Раз или два я глянул на Кануэйя и решил что ему очень нравилось, совершенно нормальная реакция человека с музыкальным прошлым. В самом конце программы представление продолжилось в форме неформальной серии игры на бис, которой Сивекинг очень любезно, на мой взгляд, одарил группу энтузиастов собравшихся вокруг пианино. Снова он играл в основном Шопена; по-видимому, это был его конек. В конце концов покинув инструмент, он направился к двери, все еще в окружении поклонников, но с чувством, что он уже достаточно для них сделал. И в это время начала происходить скорее странная штука. Кануэй сел за пианино и заиграл какую-то быструю, красивую вещь, которую я не узнал, и тем заставил Сивекинга в большом возбуждении вернуться и спросить что это было. После долгой, неловкой паузы Кануэй ответил лишь то, что он не знал. Сивекинг воскликнул что это невероятно, и разгорелся еще больше. После сильного физического и умственного усилия вспомнить, Кануэй наконец сказал, что это был этюд Шопена. Я с этим не согласился, и не был удивлен тому, что Сивекинг отрицал это полностью. Кануэй вдруг начал возмущаться, что ужасно удивило меня, так как до этого он не проявлял особых эмоций ни по какому поводу. "Мой дорогой друг," увещал Сивекинг, "мне известно каждое из существующих произведений Шопена, и уверяю Вас, то что Вы играли им никогда написано не было. Конечно, это полностью его стиль, и он мог бы, но нет. Нет. Покажите мне ноты где это публиковалось." В конце концов Кануэй ответил: "Ах, да, сейчас помню, эта вещь никогда не публиковалась. Мне она известна лишь по той причине, что я знал бывшего ученика Шопена...Вот еще одна вещица я у него выучил.'"

Продолжая, Разерфорд остановился на мне взглядом: "Я не знаю о твоих музыкальных способностях, но думаю ты можешь представить то возбуждение что одолело нас с Сивекингом когда Кануэй продолжил игру. Для меня это был неожиданный взгляд в его прошлое, конечно, озадачивающий -- первая искорка того, что уцелело. Сивекинг, понятно, был поглощен музыкальной стороной, что имело свои проблемы, Шопен, если ты помнишь, умер в 1849.

"Случай этот был в какой-то мере настолько непостижимым, что я должен добавить что существовало около дюжины свидетелей, включая университетского профессора из Калифорнии с неплохой репутацией. Конечно, легко было сказать, что объяснение Кануэйя хронологически абсурдно, почти что так; но музыка, сама музыка нуждалась в объяснении. Если Кануэй не был прав, то что тогда это было? Сивекинг уверил меня, что если бы те два этюда имелись в печати, их копии были бы в репертуаре каждого виртуозо в течении шести месяцев. Даже если это и преувеличение, можно судить о том, как высоко Сивекинг ценил их. После долгого спора мы так ничего и не добились, так как Кануэй настаивал на своем, и мне не терпелось поскорее забрать его и уложить спать, так как выглядел он очень усталым. Последний эпизод был насчет будущей фонографической записи. Сивекинг сказал, что как только он достигнет Америки, то для этого все устроит, а Кануэй, в свою очередь, пообещал выступить перед микрофоном. Я до сих пор жалею, с любой точки зрения, что он никогда не сдержал своего слова."

Разерфорд глянул на часы и дал мне понять, что еще достаточно времени чтобы успеть на поезд, так как его история подходила к концу. "Дело в том что той ночью -- ночью после концерта -- к нему вернулась память. Мы оба отправились спать, и я еще не уснул, когда он пришел ко мне в каюту и сказал об этом. Его лицо сжалось в то, что только могу описать как выражение переполняющей грусти -- какой-то всеохватывающей грусти, если ты понимаешь что я хочу этим выразить -- что-то отдаленное и безличное, Wehmut или Weltschmerz, или как там немцы называют это. Он сказал что может вспомнить все, и что память стала возвращаться к нему во время выступления Сивекинга, правда, поначалу кусками. Очень долго он сидел так на краю моей постели, и я дал ему возможность сосредоточиться и медленно, по-своему рассказать мне все. Я сказал, что был очень рад восстановлению памяти, хотя и раскаивался в том, что для него это было сожалением. Тогда он приподнял голову и наградил меня комплиментом который я всегда буду считать удивительно высоким. "Слава Богу, Разерфорд," он сказал, "что ты обладаешь воображением." Через некоторое время я оделся и уговорил его сделать то же самое, и мы вышли на палубу и стали прогуливаться вдоль, туда и обратно. Ночь была тихая, звездная, и очень теплая, и у моря было бледное, липкое обличье, вроде сгущенного молока. За исключением вибрации моторов, мы могли бы гулять по эспланаде. Я не задавал Кануэйю никаких вопросов, давая возможность начать рассказ самому. Где--то перед рассветом он стал говорить последовательно, и закончил лишь во время завтрака, под палящими солнечными лучами. Говоря "закончил," я не имею в виду, что не оставалось ничего после этого первого признания. В течении последующих двадцати четырех часов он пополнил еще несколько важных пробелов. Мы говорили почти постоянно, так как его переполняло какое-то огромное счастье и потому спать он не мог. Где-то в середине следующей ночи пароход прибыл в Хонолулу. До этого вечером мы выпили у меня в каюте; около десяти он оставил меня, и я больше никогда его не видел."

"Ты не говоришь что - " в моей голове тут же выросла картина тихого, спланированного самоубийства, которое мне однажды пришлось увидеть на почтовом параходе Холилэнд - Кингстаун.

Разерфорд рассмеялся. "О, Лорд, нет -- он был не из тех. Он просто ускользнул от меня. После высадки все было достаточно просто, хотя, я думаю, у него были сложности со слежкой, которую я, конечно, за ним приставил. После всего я узнал, что он поступил на банановый параход идущий на Фиджи."

"Каким образом ты это выяснил?"

"Совершенно прямым. Три месяца спустя он написал мне из Бангкока и вложил копию платежа за все оказанные мною услуги. Он благодарил меня и уверял что находится в хорошей форме. Он так же заметил, что собирается в дальнее путешествие -- северо-восток. И все."

"Что он имел в виду?"

"То-то и оно. На северо-востоке от Бангкока лежит приличное количество разных мест. Даже Берлин, если хочешь."

Разерфорд остановился и наполнил бокалы. История была странная -- или он представил ее в таком свете; мне трудно было судить. Музыкальная часть, не смотря на свою загадочность, не волновала меня так, как вопрос того каким образом Кануэй попал в Китайский госпиталь к миссионерам; я отметил это Разерфорду. Он ответил что в сущности, они обе были составляющие одной проблемы. "Хорошо, но как он попал в Чанг-Кайанг?" я спросил. "Я думаю это он рассказал тебе той ночью на корабле?"

"Он рассказал мне кое-что из этого, и с моей стороны было бы глупо умалчивать после всего того о чем я уже успел поведать. Только скажу сразу, это долгая история, и даже если вкратце набрасывать, у тебя не будет времени успеть на поезд. И кроме того, существует более удобный путь. Мне несколько неловко выдавать секреты своей позорной профессии, но факт тот, что история Кануэйя, после моих долгих над ней размышлений, больше и больше привлекала меня. Я начал с кратких заметок во время наших разговоров на корабле, дабы не забыть детали; позднее, после того как некоторые ее аспекты начали овладевать мной, я не мог удержаться от того, чтобы не вылепить из отрывочных фрагментов целый рассказ. Этим я не говорю, что я что-либо придумал или переправил. В том что он мне рассказал было достаточно материала: он был беглый рассказчик с врожденным умением полноценного общения. Так же, я думаю, я начал понимать его как человека." Он полез в портфель, и вынул стопку печатного манускрипта. "Что ж, все перед тобой, а дальнейшее уже не мне решать."

"То есть ты не думаешь чтобы я этому поверил?"

"О, вряд ли такие категоричные предостережения. Но знай, если ты действительно поверишь, это будет в пользу знаменитого вывода Тертуллина7 -помнишь? quia impossibile est."[8] Не плохой аргумент, возможно. В любом случае, я бы хотел знать твой мнение."

Я взял манускрипт с собой и прочел большую его часть в Остендском экспрессе. Достигнув Англии, я думал вернуть его, но до того как успел отправить, пришло краткое сообщение от Разерфорда, в котором он говорил что опять отправляется в путешествие и в течении нескольких месяцев не будет иметь постоянного адреса. Он собирался в Кашмир, говорилось в послании, а оттуда "на восток." Я не удивился.

Примечания переводчика

1 Бенжамин Джоуэтт (1817 -- 1893) английский просветитель и греческий школяр; вице-президент и преподаватель Оксфордского Унивесрситета (1870-1893).

2 DSO -- Офицерское звание.

3 Имеется в виду королева Элизабэт 1, (1558 -- 1603) отличавшаяся некоторым непостоянством и предрассудками, но удивительно успешная в годы правления.

4 Сидни Филип, (1554-1586) английский автор и придворный, один из ведущих членов двора королевы Элизабет, модель рыцарства эпохи Возрождения.

5 Сахиб, с арабского господин, популярное обращение Мусульман и Индусов в колониальной Индии к должностным лицам европейского происхождения.

6 Сан-Франциско

7 Тертуллиан, (160-220), христианский богослов, лидер секты Монтанистов.

8 "Certum est, quia impossibile" - это определённо потому что невозможно (De carne Christi ч. 5, 4).

Часть первая

В течении той третей недели мая ситуация в Баскуле ухудшилась, и 20 числа были высланы авиационные машины из Пешавара для эвакуации белого населения. Всего насчитывалось около восьмидесяти человек, и большинство были благополучно переправлены через горы в военных транспортировщиках. Так же были задействованы несколько смешанных машин, среди которых был кабинный самолет предоставленный Махариши из Чандапора. В нем, около 10 утра, находилось четверо пассажиров: мисс Роберта Бринклоу, из Восточной Миссии; Гэнри Д. Барнард, американец; Хью Кануэй, H.M. Консул; и капитан Чарлз Мэллинсон, Н.М. Вице-Консул.

Таковыми были имена выданные позднее Индийской и Британской прессой.

Кануэйю было тридцать семь лет. В Баскуле он находился в течении двухгодичного периода, занимая позицию которая, в свете событий, могла бы показаться настойчивой ставкой на дурного коня. Этап этот был прожит; после нескольких недель, может месяцев в Англии, он снова куда-нибудь будет выслан. Токио ли Тегеран, Манила или Мускат; люди его профессии никогда не знали что им предстояло. На Консульской службе он находился в течении десяти лет, достаточный период для того, чтобы оценить собственные шансы так же проницательно, как он это делал для других. То, что сливок отведать ему не придется, он знал, и искренно утешал себя тем, что никогда и не любил их. Благодаря своему предпочтению красочных должностей более формальным -выбор, в большинстве случаев, не из лучших -- он, среди своего окружения, прослыл чем-то вроде плохого игрока. Для него, однако, игра шла неплохо: декада была разнообразной и довольно приятной.

Высокого роста, с глубоким бронзовым загаром, коротко остриженными каштановыми волосами и сланцево - синими глазами, он производил впечатление несколько мрачного, задумчивого человека, но стоило ему рассмеяться, (хоть и случалось это не часто) в нем тут же вспыхивало что-то мальчишеское. Существовало легкое нервное подергивание у его левого глаза, которое обычно становилось заметным когда он слишком много работал или слишком сильно пил, и когда сутки напролет он паковал и уничтожал документы перед эвакуацией, и позднее, во время посадки на самолет, подергивание это очень сильно давало о себе знать. Кануэй был измотан, и потому неизмеримо радовался, что вместо одного из переполненных военных транспортировщиков ему удалось устроиться в роскошный лайнер махариши. Самолет взмывал в небо, и он мягко раскинулся на заднем сидении. Он принадлежал к тому типу людей, которые привыкая к большим неудобствам, ожидают комфорта от мелочей, в виде компексации. Так, с радостью пройдя через все трудности дороги в Самарканд, он из Лондона в Париж летел бы в Золотой Стреле, выкинув на нее последние деньги.

Это произошло после того как полет длился более часа; Мэллисон сказал, что, по его мнению, пилот сбился с курса. Он тут же пересел на переднее сидение. Розовощекий, смышленный юноша за двадцать пять, он, не смотря на отсутствие высшего образования, имел отличный диплом школы. Неудача с экзаменами была основной причиной его высылки в Баскул, где Кануэй и встретил его, и после шести месяцев знакомства, успел полюбить его общество.

Беседа в самолете вымагала усилий, и прикладывать их Кануэйю не хотелось совсем. Он сонно открыл глаза, и сказал, что какой бы курс взят ни был, пилоту виднее всех.

Еще через пол-часа, во время которых усталость и рокот мотора почти его усыпили, Мэллисон снова потревожил его. "Послушай, Кануэй, Феннер должен был быть нашим пилотом, не так ли?"

"Ну да, а что?"

"Только что малый обернулся, и я готов поклясться, что это не он."

"Трудно судить через стеклянный щит."

"Лицо Феннера я везде узнаю."

"В таком случае это кто-то другой. Я не понимаю, какая разница."

"Но Феннер определенно сказал мне, что берет эту машину."

"В таком случае они передумали и дали ему что-нибудь другое."

"Кто же это тогда?"

"Мой милый мальчик, откуда я знаю? Ты что думаешь, я знаю лицо каждого лейтенанта авиации на память?"

"Я знаю многих, но как бы то ни было, этот человек мне не знаком."

"Значит он принадлежит к тому меньшинству, которых ты не знаешь." Кануэй улыбнулся и добавил: "Как только мы прибудем в Пешавар, что очень скоро, ты можешь с ним познакомиться и узнать все, что тебя интересует."

"В таком случае, мы никогда в Пешавар не попадем. Он абсолютно сбился с пути. И не удивительно -- летит проклятый, до того высоко, что не видит, где он находится."



Кануэй не обращал внимания. Он привык путешествовать по воздуху и считал, что так и должно быть. Кроме того, в Пешаваре ничего особенного его не ожидало, и потому он был безразличен займет ли путешествие четыре часа или все шесть. Он был холост; по прибытию не ожидалось никаких нежных встреч. Были друзья, и некоторые из них, возможно, потянут его в клуб и угостят спиртным; приятная перспектива, но не из тех, о которой вздыхают в предвкушении.

Вздохов так же не было, когда перед ним раскидывалось приятное, но в чем-то упущенное прошлое десятилетие. Перемены, приличные интервалы, приход неустройства, наверное; метеорологическая сводка мира и его собственной жизни. Он вспомнил Баскул, Пекин, Макао, другие места -- переезжал он довольно часто. Дальше всего был Оксфорд, где он преподавал около двух лет после войны: лекции по истории Востока, солнечные библиотеки с привкусом пыли, велосипедный спуск по шоссе. Видение притягивало, но не трогало; частица того, кем он мог бы стать, все еще витала где-то внутри.

Знакомый желудочный крен дал понять, что самолет шел на посадку. На него нашло желание отчитать Мэллисона за беспокойство, и он, пожалуй, сделал бы это, если бы юноша не вскочил, и ударившись головой о крышу, не разбудил Барнарда, американца, посапывающего в своем сидении по другую сторону узкого прохода. "Боже мой!" вскрикнул Мэллисон выглядывая в окно. "Вы только посмотрите!"

Кануэй выглянул. Вид был далеко не тот, что он ожидал увидеть, если, конечно, он вообще чего-нибудь ожидал. Вместо аккуратных, геометрически выложенных кантонментов и больших продолговатостей ангаров, простиралась неясная дымка, покрывающая безмерное, выжженое солнцем запустение. Самолет, не смотря на стремительный спуск, был все еще на высоте неприемлимой для обычных полетов. Длинные, рифленные хребты гор могли быть задеты через милю или около того, будучи ближе чем облачное пятно равнины. Это был типичный сценарий границы, не смотря на то, что Кануэйю никогда не случалось видеть его с подобной высоты. Так же, что показалось довольно странным, все это находилось совсем не там, где, по его представлению, должен был быть Пешавар. "Я не узнаю эту часть света," он заметил. Потом, более конфиденциально, чтобы не расстревожить остальных, он добавил прямо на ухо Мэллисону: "Похоже ты прав. Парень действительно сбился с пути."

Самолет устремлялся вниз с бешеной скоростью, и по мере этого, температура воздуха быстро росла; палящая под ним земля напоминала духовку с неожиданно распахнувшейся дверцей. Вершины гор, одна за другой, поднимались над горизонтом зубчатыми силуэтами; теперь полет шел над изгибающейся внизу долиной, сплошь укрытой камнями и остатками высохших водных русел. Картина напоминала пол, засоренный ореховой скорлупой. Самолет подбрасывало и ударяло в воздушных ямах с тем же неудобством, как если он был гребной лодкой воюющей с морем. Все четверо пассажиров были вынуждены держаться за сидения.

"Кажется, он вздумал садится," хрипло крикнул американец.

"Он не сможет!" резко ответил Мэллисон. "Надо быть сумасшедшим чтобы даже пытаться! Он разобьется и после - "

Не смотря ни на что пилот таки приземлился. Небольшое чистое пространство открылось у одной стороны оврага, и с замечательным умением машина была подброшена и остановлена полностью. Последующие события, однако, ситуацию не улучшили, а наоборот, намного ее усложнили. Толпы бородатых туземцев в тюрбанах подступили со всех сторон, окружая самолет и успешно предотвращая высадку кого-либо за исключением пилота. Последний выкарабкался на землю и вступил с ними в оживленную беседу из которой выяснилось, что он не только не Феннер, но и совсем не англичанин, и скорее всего, даже не европеец. В это время канистры с бензином были принесены из близлежащей свалки и опустошены в исключительно вместительные цистерны. Крики четырех заточенных пассажиров были встеречены усмешками и пренебрежительным молчанием, тогда как малейшая попытка высадки вызывала угрожающее движение множества винтовок. Кануэй, немного знающий Пэшто, пытался обратиться к туземцам насколько позволяло ему знание языка, но безуспешно; в то время как пилот на любое замечание любого наречия лишь многозначительно размахивал пистолетом. Полуденное солнце, пылающее на крыше кабины, накалило воздух внутри до такой степени, что находящиеся там люди почти теряли сознание от жары и усилий протеста. Но, по сути, они были бессильны; условием эвакуации было полное отсутствие оружия.

Когда, наконец, цистерны были закручены, через одно из кабинных окон была передана канистра из под бензина наполненная тепловатой водой. Ни один из вопросов не получил ответа, не смотря на то, что персональной вражды никем высказано не было. После дальнейшей беседы пилот снова забрался в кабину, пэтен[1] неуклюже крутанул пропеллер, и полет был продолжен. Взлет с этого ограниченного пространства при дополнительной нагрузке бензина, был еще более внушителен чем приземление. Самолет взмыл вверх, в глубь туманных паров; затем повернул на восток, как если бы устанавливая курс. Была середина дня.

Удивительнейшее, загадочное дело! Не успела прохлада воздуха освежить их, как пассажиры с трудом верили, что подобное действительно имело место; беззаконие, которому среди всего бурного архива границы никто не мог провести параллели или вспомнить прецедента. Это было бы, безусловно, невероятно, если бы они сами не были потерпевшими. Глубокое, исчерпавшее себя возмущение сменилось, как это обычно бывает, недоверием и тревожными мыслями. Тогда Мэллисон выработал теорию, и она, за отсутствием других вариантов, была принята как самая доступная. Их похищение было ради выкупа. Сама выходка не была новинкой, однако особая манера исполнения могла быть названа оригинальной. Успокаивало то, что историю они не писали; после всего, столько похищений случалось до этого, и многие из них имели счастливый конец. Люди из племени держали тебя в своем логове, пока правительство не заплатило, и тебя не выпустили. Отношение было приличным, и так как выплаченные деньги не были твоими собственными, все непрятности заканчивались с освобождением. После всего, конечно, авиация высылала бомбардировку, а у тебя оставалась приличная история до конца твоих дней. Мэллисон несколько нервно сформулировал все это; но Барнард, американец, среагировал очень шутливо. "Что ж, джентельмены, я позволю себе заметить, что с одной стороны это довольно милая история, хотя то, каким образом она венчает вашу авиацию лавровыми венками, представить мне трудно. Вы, британцы, шутите о грабежах в Чикаго и всем остальном, а я не припомню случая чтобы вооруженный человек так вот увел самолет Дядюшки Сэма. И кстати, хотелось бы знать, что этот красавец сделал с настощим пилотом. Небось, обвел его вокруг пальца." Он зевнул. Большой, мясистый мужчина, он имел жесткое лицо на котором морщинки хорошего юмора еще не вытерлись прикосновением пессимизма. В Баскуле о нем было мало что известно, кроме того что он прибыл из Персии, где, предполагалось, имел дело с нефтью.

Кануэй тем временем занимался очень практичным делом. Он собрал каждый клочок имеющихся у всех документов, и составлял послания на различных местных наречиях чтобы с интервалами сбросить их на землю. В такой скудно населенной местности это был шаткий шанс, но все же достойный внимания.

Четвертый пассажир, мисс Бринклоу, сидела с плотно сжатыми губами и выпрямленной спиной, отпуская некоторые замечания и ни одной жалобы. Небольшая, сухая женщина, она сквозила тем неодобрительным чувством, как если бы силком попала на вечеринку с фокусами которые ей совсем не нравились.

Кануэй говорил меньше чем двое других мужчин, так как перевод посланий SOS на местные диалекты был своего рода умственным упражнением и требовал концентрации. Хотя на вопросы он отвечал, и с осторожностью согласился с теорией Мэллисона. Он так же частично поддержал Барнарда в его критичном взгляде на авиацию. "Хотя можно, конечно, представить как это случилось. В той неразберихе что там царила, люди в летных костюмах похожи друг на друга. Никто бы не подумал ставить под вопрос bona fides[2] человека в надлежащей форме и с видимым знанием дела. И этот парень должен был знать это -- сигналы, и все остальное. Определенно то, что летать он умеет...но все же, я должен согласиться с тем, что за подобные штуки кому-то обязаны выписать по заслугам. И выпишут, только я не уверен тому ли, кому бы следовало."

"Не дурно, сэр," ответил Барнард, "должен признаться, что восхищен Вашим умением видеть обе стороны вопроса. Верное расположение духа, сомнений нет, даже в том случае если сами изволили быть добычей."

Американцы, подумал Кануэй, обладают умением преподносить покровительственные вещи без того чтобы оскорбить человека. Он толерантно улыбнулся, но беседы не продолжил. Его усталость была такого качества что затмить ее было не в силах ни одной опасности. Ближе к середине дня, когда Барнард и Мэллисон в своем споре обратились к нему, выяснилось что он уснул.

"Мертво," прокомментировал Мэллисон. "После последних нескольких недель это и неудивительно."

"Вы его друг?"

"Мы вместе работали в Консульстве. Насколько мне известно, последние четыре ночи он вообще не ложился. Нам, кстати, крупно повезло что в этой западне Кануэй оказался с нами. Кроме знания языков, в нем есть та особенная черта, что помогает иметь дело с людьми. Если существует кто-нибудь, кто вытянет нас отсюда, это будет ни кто иной как он. Он знает толк во многих вещах."

"Что ж, в таком случае, пусть он выспится," согласился Барнард.

Мисс Бринклоу выпустила одно из своих редких замечаний. "На мой взгляд, он выглядит как человек большой смелости."

Кануэй был менее уверен в том что он был человеком большой смелости. Его глаза сомкнулись под тяжестью действительной физической усталости, но без того чтобы опуститься в сон. Он отчетливо ощущал каждое движение самолета, и не мог не услышать, в некотором замешательстве, панегирик Мэллисона в его честь. Именно в этот момент на него нашли сомнения, давая о себе знать сжатым внутренним чувством -- реакцией тела на беспокойный умственный допрос. Из своего опыта ему было прекрасно известно, что он не был одним из тех, кто кидается в опасность из-за одной только любви к приключениям. Существовало нечто, временами приносившее ему удовольствие, возбуждение, эффект слабительного на замедленные эмоции, но сказать, что он рад был рисковать собственной жизнью, было нельзя. Двенадцать лет назад он выучился ненавидеть опасности военных окопов Французкого фронта, и несколько раз избежал смерти уменьшая число попыток блестнуть доблестью. Даже его D.S.O. было выиграно не столько физической храбростью, сколько определенной, тяжело выработанной техникой выносливости. И после войны, каждый раз сталкиваясь с опасностью, он встречал ее с растущей потерей удовольствия, если волнение не обещало преувеличенных дивидентов.

Глаза его все еще были закрыты. Он был тронут и где-то испуган словами Мэллисона. Благодаря какому-то року его хладнокровие всегда принималось за мужество, не смотря на то, что в жизни он был куда менее храбр, чем того могло обещать его спокойствие. Все они, кажется, были в проклятом, щекотливом положении, и к настоящему моменту, вместо того чтобы чувствовать переполняющую смелость, его одолевало отвращение ко всем тем тревогам что ожидались впереди. Взять, к примеру, мисс Бринклоу. Он предвидел, что определенные обстоятельства могут заставить его действовать по тому принципу, что будучи женщиной, она значила много больше чем все остальные вместе взятые; и его покоробило от мысли что подобная ситуация, вымагающая диспропорционального поведения, может быть неизбежна.

Не смотря на это, не успев показать признаков борости, он первым делом обратился к мисс Бринклоу. Тут же оценив что была она ни молодой ни красивой -- качества хоть и негативные, неоценимо полезные в тех трудностях которые скоро на них обрушатся, он в какой-то мере даже пожалел ее, так как ни Мэллисон ни американец миссионеров не любили, и особенно женщин. У него самого предрассудков не было, но он боялся что его широкое мировоззрение покажется ей непонятным и потому еще более обескураживающим феноменом. "Мы, кажется попали в неприятную ситуацию," он сказал, наклоняясь к ней на ухо, "но я рад Вашему спокойствию. Честно говоря, я не думаю чтобы с нами случилось что-нибудь ужасное."

"Конечно нет, если в Ваших силах это предотвратить," она ответила; ответ его не успокоил.

"Будьте добры, дайте мне знать если Вам что-нибудь понадобиться для удобства."

Барнард поймал его на слове. "Удобства?" хрипло повторил он. "Нам вполне хорошо и удобно. Мы пытаемся, насколько это возможно, получать удовольствие от полета. Жаль, что не нашлось колоды карт -- можно было бы в бридж сыграть."

Замечание было тепло встречено Кануэйем не смотря на то, что бридж он не любил. "Я не думаю мисс Бринклоу играет," сказал он улыбаясь.

Но миссионерка тут же повернулась к нему и возразила: "Очень даже играю, и не вижу в картах никакого вреда. В Библии ничего об этом не сказано."

Все рассмеялись с благодарностью за ее удачную отговорку. В любом случае, подумал Кануэй, она хотя бы не истеричка.

На протяжении целого дня самолет летел сквозь тонкие туманы высокой атмосферы, слишком высоко для того, чтобы отчетливо представить что простиралось внизу. Временами, в продолжительных интервалах, завеса на мгновение разрывалась, и выростало зубчатое очертание горы или вспышка незнакомого водного потока. Направление можно было грубо определить по солнцу; все еще летели на восток с частичными поворотами на север; но куда это вело зависело от скорости полета, которую Кануэй не мог определить с точностью. Однако казалось вероятным то, что достаточно бензина уже было вытрачено; хотя опять же, все зависило от неопределенных факторов. Кануэй не обладал техническим знанием самолета, зато пилот, без сомнения, был совершенный эксперт. Остановка в укрытой камнями долине была тому демонстрацией, и после этого были еще несколько инцидентов. И Кануэй не мог подавить чувство, сопровождающее его в присутствии любого великолепного, бесспорного умения. К нему столько раз обращались за помощью, что само сознание, что существует тот, кто не только не просит, но и не нуждается в его поддержке, было немного успокаивающим, даже на пол-пути к растущим бедствиям будущего. Но от своих компаньонов он не ожидал таких тонких эмоций. И потом, у них, по его мнению, было больше своих причин для волнений. Мэллисон, например, был обручен с девушкой в Англии; Барнард мог быть женат; у мисс Бринклоу - ее работа или призвание, или как там она это называет. Случилось, что Мэллисон волновался намного сильнее чем другие; по ходу времени его возбуждение росло и даже появилось некоторое негодование по отношению к Кануэйю за то холодное спокойствие, что он совсем недавно восхвалял. Однажды, пересиливая гудение мотора, вспыхнула резкой бурей ссора. "Вот что," со злостью кричал Мэллисон, "мы не привязаны здесь играть в пальцы, пока этот маньяк поступает так, как ему, черт возьми, хочется! Что нас сдерживает от того, чтобы разбить этот щит и расправиться с ним?"

"Ничего абсолютно," ответил Кануэй, "кроме того, что он вооружен, а мы нет, и потом, ни один из нас не имеет малейшего понятия, как после всего посадить эту машину на землю."

"Это то совсем не сложно. Ручаюсь, тебе это под силу."

"Мой дорогой Мэллисон, отчего всегда я, по твоим понятиям, должен показывать чудеса?"

"Ну, в любом случае, все это до чертиков действует мне на нервы. Можем мы заставить этого парня успокоиться?"

"Каким образом ты это представляешь?"

Мэллисон раздражался все больше. "Ну как же, он же тут, не так ли? В шести футах от нас, и мы, трое мужчин, против его одного! Сколько можно глазеть на его проклятую спину? В крайнем случае мы хотя бы добьемся от него в чем дело."

"Что ж, замечательно. Давайте посмотрим." Кануэй сделал несколько шагов по направлению к кабине и к тому месту где находился пилот -- небольшая возвышенность ближе к носу. Существовала стеклянная задвижка, через которую пилот, поворачивая голову и немного нагибаясь, мог общаться с пассажирами. Кануэй постучал в нее костяшками пальцев. Ответ был почти что комический, как он и предполагал. Дверца отъехала в сторону, и молча высунулось пистолетное дуло и ничего больше. Кануэй отступил без единого слова, задвижка снова закрылась.

Мэллисон, наблюдавший происшествие, был лишь частично удовлетворен. "Я не думаю, у него бы хватило наглости выстрелить," он прокоментировал. "Это всего лишь блефф."

"Возможно," согласился Кануэй, "но я позволю тебе удостовериться в этом."

"Я считаю, что нам просто необходимо что-нибудь сделать до того как самим даться в руки."

Кануэй был полон сочувствия. Солдаты покрытые кровью, учебники истории, клич того, что англичане никогда не проигрывают и не сдаются, традиция была хорошо ему знакома. Он сказал: "Затевать драку с крошечным шансом на победу -- идея не из лучших, и я не из тех, кто пойдет в нее."

"Мои одобрения, сэр," сердечно вмешался Барнард. "Оказавшись на крючке, лучше всего признать это и сдасться с приличием. А что касается меня, то пока моя жизнь длится, я предпочитаю вкушать ее с удовольствием и потому закурить сигару. Я надеюсь, вы не думаете, что немного добавочной опасности может нам помешать?"

"На мой взгляд, нисколько, разве что мисс Бринклоу это не по вкусу."

Барнард поспешил загладить вину. "Прошу прощения, мадам, Вы не будете возражать если я закурю?"

"Совершенно нет," любезно ответила она. "Сама я не курю, но люблю запах хорошей сигары."

Кануэй подумал, что из всех женщин способных на подобное замечание, она была самой типичной. В любом случае, возбуждение Мэллисона немного утихло, и чтобы показать свое дружеское к нему расположение, он предложил ему сигарету, не смотря на то, что сам не закурил. "Мне знакомо твое состояние," он мягко сказал. "Ситуация не из лучших, и в какой-то мере то, что мы ничего не можем сделать, ухудшает ее."

"Хотя с другой стороны, в этом есть и свои плюсы," не удержался он от того чтобы не добавить самому себе, так как все еще был ужасно усталым. Так же в его природе была черта, которую другие назвали бы ленью, не смотря на то, что это было нечто другое. Как никто он был способен к усердной работе если она должна была быть выполнена, и редкий мог сравниться с ним когда дело касалось ответственности; но факт был тот, что он никогда не жаждал деятельности, и совсем не любил ответственность. И то и другое были частью его работы, и он исправно исполнял ее, но всегда был рад уступить любому, кто мог функционировать не хуже его. Без сомнения, это частично было виной того, что его успех на службе был менее поразителен чем мог бы быть. У него не хватало амбиций пробить себе дорогу через других, или устроить важный парад занятости когда по-настоящему делать было нечего. Его донесения порой были лаконичны до сухости, и его спокойствие в экстремальных ситуациях, хоть и вызывающее восхищение, часто обличало его в излишней искренности. Начальство любит чувствовать, что человек прилагает старания, и что видимое его безразличие есть всего навсего предлог для сокрытия ряда хороших эмоций. Но внешняя невозмутимость Кануэйя вызывала порой мрачные подозрения, что он действительно был таков, и что независимо от того что случилось, ему было все равно. Хотя это, точно так же как и лень, было несовершенной интерпретацией. Что многим наблюдателям не удавалось увидеть было до смеху просто -- желание покоя, размышления и одиночества.

В настоящий момент, благодаря своей предрасположенности и тому, что заняться было нечем, он откинулся на заднем сидении и определенно уснул. Когда он проснулся, то заметил что и другие, не смотря на свои разнообразные волнения, так же предались сну. Мисс Бринклоу сидела прямо, с закрытыми глазами, словно какой темный, устаревший идол; Мэллисон, развалившись в своем кресле, упадал вперед, держа подбородок кистью руки. Американец даже похрапывал. Очень благоразумно с их стороны, подумал Кануэй; не было никакого смысла изводить себя криком. Но в самом себе он немедленно ощутил особые физические ощущения, легкое головокружение и бой сердца, тенденцию вдыхать резко и с усилием. Подобные симптомы однажды являлись к нему до этого -- в Швейцарских Альпах.

Он повернулся к окну и выглянул наружу. Небо вокруг полностью прояснилось, и озаренное вечернем солнцем, к нему явилось видение от которого на миг оборвалось дыхание. В самой дали, насколько возможно было охватить взглядом, простирались одна за одной цепи снежных вершин, украшенные ледниковыми гирляндами, и плывущие, при появлении, над бесконечной равниной облаков. Они охватывали целую круговую дугу, сливаясь к востоку, у горизонта злобной, почти кричащей окраски, словно декорация в стиле импрессионизма, выполненная полу-сумасшедшим гением. В то время как самолет на этой изумительной сцене, гудел над пропастью в лице отвесной белой стены, которая сама казалась частицей неба до того как солнце не поймало ее. И тогда, словно дюжина наваленных друг на друга Йоангфроу[3] увиденных из Меррен, она вспыхнула великолепным, ослепительным сиянием.

Кануэй был не из тех кого можно легко поразить, и как правило, оставался равнодушен к "видам," особенно самым знаменитым, для которых предусмотрительный муниципалитет предоставлял садовые ложи. Однажды, приглашенный на Тигровый Холм, недалеко от Даржилинга, созерцать рассвет над Эверестом, он нашел высочайшую в мире вершину определенным разочарованием. Но это устрашающее зрелище за оконной панелью было другого качества; в нем отсутствовала та поза которой восхищались. Существовало что-то сырое, чудовищное в этих непреклонных ледяных утесах, что рождало дух странной, возывышенной дерзости в приближении к ним. Он отдался раздумиям, представляя карты, подсчитывая расстояния, оценивая времена и расстояния. Затем, заметив что Мэллисон проснулся тоже, он тронул юношу за руку.

Часть вторая.

Не изменяя себе, Кануэй позволил остальным проснуться без его помощи, и на всеобщие возгласы удивления прореагировал без особой реакции; однако, позже, когда Барнард поинтересовался его мнением, он пустился в объяснения с той беглостью, что могла быть присуща профессору университета при толковании проблемы. По его словам, они, скорей всего, все еще были в Индии; полет на протяжении нескольких часов имел восточное направление, и не смотря на то, что высота не позволяла многого увидеть, курс, похоже, был взят вдоль одной из речных долин, простиравшейся грубо с запада на восток. "Жаль, что я вынужден полагаться на свою память, но впечатление таково, что, наверное, это долина верхнего Индуса. Из чего следует, что к настоящему моменту, она должна привести нас в одну их самых изумительных частей света, и как вы уже заметили, так и случилось."

"В таком случае, Вам известно где мы находимся?" перебил Барнард.

"Нет, наверное -- я сам до этого никогда здесь не был, однако не удивлюсь, если эта гора окажется Нанга Парбат, та самая на которой погиб Маммери. По структуре и общему виду она сходится со всем тем, что я о ней слышал. "

"Вы альпинист?"

"В юности здорово увлекался. Только, конечно, обычные Швейцарские подъемы."

Мэллинсон с раздражением вмешался: "Было бы куда умнее обсудить куда мы летим. Бога ради, может ли кто-нибудь нам сказать?"

"На мой взгляд, мы приближаемся к вон той горной цепи," сказал Барнард. "Как Вы считаете, Кануэй? Я очень извиняюсь за это обращение, но раз уж нам всем выпало делить предстоящие приключения, было бы жаль не отбросить церемоний."

Кануэй посчитал вполне естественным обращаться к нему по имени и принял извинения Барнарда за пустячное излишество. "Да конечно," он согласился, и добавил: "я думаю, эта цепь - не что иное как Каракорамы. Существует несколько проходов если наш дружище вздумает пересечь их."

"Наш дружище?" воскликнул Мэллинсон. "Ты имеешь в виду наш манияк! Я считаю сейчас самое время отбросить теорию похищения. Мы достаточно далеко от границы, и никаких племен тут не существует. По-моему, единственное объяснение то, что парень - лунатик в бреду. Кто кроме сумасшедшего будет летать в подобной местности?"

"Я знаю что никто, кроме чертовски искусного летчика, и не смог бы," возразил Барнард. "Я никогда не был силен в географии, но насколько мне известно, горы эти имеют репутацию одних из самых высоких в мире, и если это так, переход через них будет представлением первого класса."

"И так же велением Бога," неожиданно вставила Мисс Бринклоу.

Кануэй мнения своего не высказал. Веление Бога ли, сумасшедствие лунатика -- для объяснения большинства вещей, ему казалось, у каждого был свой выбор. Или, альтернативно (и размышляя, он окинул нехитрый порядок кабины на фоне окна с безумным природным сценарием), воля человека и сумасшествие Бога. Какое удовлетворение, должно быть, в полной уверенности знать с какой стороны смотреть на эти вещи. Во время его наблюдений и сравнений произошла странная трансформация. Освещение повернулось под таким углом, что обдало синеватым оттенком всю гору, тогда как нижние ее склоны потемнели до фиолетового. Что-то глубже обычного равнодушия поднялось в нем -- не совсем возбуждение, но и не страх, а острая напряженность ожидания. Он сказал: "Вы правы, Барнард, дело становится все более и более замечательным."

"Замечательное или нет, я не из тех кто считает себя облагодетельствованным," настаивал Мэллинсон. "Мы не просили чтобы нас сюда доставили, и одному Богу известно что случится когда мы попадем туда, где бы то ни было. Я не понимаю каким образом факт того, что пилот вдруг вдруг выявился удивительным летчиком, смягчает его преступление. И потом, даже при всем при этом ничего не мешает ему так же быть сумасшедшим. Я однажды слыхал о пилоте который сходил с ума поднимаясь в воздух. Этот же, однако, сумасшедший с самого начала. Вот тебе и вся моя теория, Кануэй."

Кануэй хранил молчание. Его раздражало постоянное перекрикивание гудения машины, и потом, смысла в споре о возможностях было мало. Но когда Мэллинсон таки настоял на его мнении, он ответил: "Очень хорошо организованное безумие, как ты сам видишь. Не забудь о приземлении за бензином, и так же тот факт, что эта единственная из всех машин способная достичь подобной высоты."

"Это не доказательство что он не сумасшедший. У него могло хватить сумасшедствия все это спланировать."

"Безусловно, такое возможно."

"В таком случае нужно определить план действий. Что мы собираемся делать когда он приземлиться? Если, конечно, он не разобьет машину и всех нас не уничтожит. Что мы собираемся делать? Бежать к нему навстречу с поздравлениями о прекрасном полете, да?"

"Ну не о Вашей же жизни," ответил Барнард. "Хотя я оставлю на Вас все попытки поздравлений."

И снова Кануэйю не хотелось продолжать спор, тем более что американец своим уравновешенным юмором был в состоянии сам держать все под контролем. Кануэй уже успел подумать о том, что компания могла бы быть собрана менее удачно. Лишь Мэллинсон склонялся к придирчивости, и это отчасти, могло быть вследствие высоты. Разряженный воздух производил различные эффекты на людей; Кануэй, к примеру, под его действием погружался в смешанное состояние ясности ума и физической апатии, что было довольно приятным. И потому, вдыхая чистый холодный воздух, он ощущал легкие спазмы удовольствия. И не смотря на то, что вся ситуация была, без сомнения, ужасной, у него не хватало сил для негодования на то, что происходило с таким целеустремлением и пленяющим интересом.

Так же при виде высочайшей горы на нашло тепло удовлетворения, что на земле все еще существовали места, отдаленные, недостижимые, нетронутые человеком. Ледяной вал Каракорамов выступал сейчас более поразительно чем когда-либо на фоне северного неба, зловещего, мышинной окраски; горные пики отливали холодным блеском; глубоко величественные и далекие, они хранили достоинство в самой своей безымянности. Те несколько тысяч футов, что отделяли их от известных гигантов, могли полностью предохранить эти вершины от альпинистских экспедиций; в них было меньше заманчивого обаяния для того, кто бьет рекорды. Кануэй был антитезис подобного типа; он был склонен видеть вульгарность в западном идеале превосходства, и предложение "все возможное для наивысшего" ему казалось менее благоразумным и наверное, более избитым нежели "многое для высоты." По сути, он был равнодушен к излишним усилиям, и сами покорения нагоняли на него скуку.

Упали сумерки во время его раздумий над панорамой, окутывая глубины в густой, бархатный мрак подобно расплывающейся вверх краске. И вся горная цепь, уже намного ближе, побледнев, предстала в новом великолепии; поднялась полная луна, дотрагиваясь по очередности до каждой вершины, словно небесный фонарщик, пока весь горизонт не заблистал на фоне черно-синего неба. Воздух становился прохладнее и неприятными покачиваниями машаны заявил о себе знать ветер. Эти новые бедствия подействовали на пассажиров удручающе; никто не рассчитывал, что полет будет продолжаться после захода солнца, и теперь последняя надежда лежала в том, что топливо подходило к концу. Это, однако, должно было случиться скоро. Мэллинсон начал бурное обсуждение этого вопроса, и Кануэй, с некоторой неохотой, так как он действительно не знал, определил расстояние в тысячу миль, из которых большая половина уже была пройдена. "Ну и куда же это ведет нас?" несчастным голосом спросил юноша.

"Трудно сказать, но пожалуй, в одну из частей Тибета. Если это Каракорамы, Тибет простирается за ними. Одна из вершин, между прочим, должна быть К2, та, что обычно считается второй по высоте горой в мире."

"Следующая по списку после Эвереста," прокоментировал Барнард. "Подумать только, какой вид."

"И с точки зрения альпиниста намного сложнее чем Эверест. Герцог из Абруззи покинул ее как абсолютно невозможный пик."

"О, Боже мой," проворчал Мэллинсон c раздражением, но Барнард рассмеялся. "Я полагаю, в этом путешествии Вы выступаете в роли официального проводника, Кануэй, и признаюсь, был бы я подогрет чашечкой кофе с коньяком, и Тибет, и Теннесси предстали бы для меня в одном свете."

"Но что же мы собираемся делать?" снова стал подгонять Мэллинсон. "Зачем мы здесь? Что за смысл во всем этом? Я не понимаю как можно шутить о таких вещах."

"Это все равно что закатывать сцены по этому поводу, молодой человек. Кроме того, если парень действительно не в своем уме, как Вы изволили заявить, в этом, наверное, и нет никакого смысла."

"Он должен быть сумасшедшим. Других объяснений я не могу найти. Как ты считаешь, Кануэй?"

Кануэй покачал головой.

Мисс Бринклоу повернулась кругом так, как она могла бы сделать во время театрального антракта. "Потому как вы не поинтересовались моим мнением, я могу держать его при себе," начала она с ужасной скромностью, "но мне бы хотелось сказать, что я согласна с господином Мэллинсоном. Я уверена что у бедного человека не совсем хорошо с головой. Я имею в виду пилота, конечно. Так или иначе, если он не сумасшедший, никаких оправданий для его действий не существует." Она конфедициально добавила перекрикивая грохот мотора: "И вы знаете, это моя первая поездка по воздуху! Самая первая! До этого ничто бы не заставило меня совершить подобное, не смотря на то, что одна из моих подруг очень пыталась убедить меня лететь из Лондона в Париж."

"А сейчас, вместо этого, Вы летите из Индии в Тибет," сказал Барнард. "Так в жизни и случается."

Она продолжила:"Однажды мне довелось знать одного миссионера который побывал в Тибете. Он рассказывал что те, кто там проживают, очень странные люди. Они верят в то, что мы произошли от обезьян."

"С их стороны, очень умно."

"О, дорогой мой, я не имею в виду современную точку зрения. Их вера насчитывает столетия, это лишь одно из поверий. Конечно, я сама против таких заключений, и считаю Дарвина хуже любого жителя Тибета. Мои убеждения строятся на Библии."

"Фундаментализм, я полагаю?"

Но по всей видимости Мисс Бринклоу не поняла термина. "В свое время я принадлежала к Л.О.М.," прокричала она тонким голосом, "испытывая, однако, разногласия по вопросу баптизма младенцев."

Кануэй все еще находился под впечатлением того, что это было скорее комическое замечание, пока ему не пришло в голову что под инициалами подразумевалось Лондонское Общество Миссионеров. Все еще рисуя неудобства проведения теологического спора на Юстонской Станции, он начал подумывать, что в Мисс Бринклоу было что-то весьма интересное. Он даже пустился в размышление о том, не предложить ли ей что-нибудь из своих вещей на ночь, но решил что она, похоже, была жилистее чем он. И свернувшись калачиком, он закрыл глаза и легко, спокойно уснул.

А полет продолжался.

Их разбудил внезапный крен машины. Кануэй ударился головой об окно и на мгновение был ошеломлен; обратный крен кинул его барахтающимся между двумя рядами сидений. Значительно похолодало. Первым делом он машинально глянул на часы; пол-второго, проспал он, должно быть, прилично. В ушах стоял хлопающий громкий звук, который поначалу он принял за воображаемый, но потом сообразил что мотор был выключен и самолет двигался против ветра. Он выглянул в окно и совсем близко увидел бегущую внизу землю, смутную, улиточно-серую. "Он будет садиться!" закричал Мэллинсон; и Барнард, так же выброшенный из своего сидения, мрачно ответил: "Если ему повезет." Мисс Бринклоу, которую вся эта суматоха, казалось, волновала меньше всего, поправляла шляпку с тем же спокойствием, как если бы перед ней простиралась гавань Довера.

Вскоре самолет достигнул земли. Но в этот раз приземление было плохим -- "О, Господи, как дурно, проклятие, как дурно!" стонал Мэллинсон вцепившись за свое сидение в течении десятисекундной тряски и грохота. Было слышно как что-то натянулось и треснуло, взорвалось одно из колес. "Это добило его," он добавил в тонах страдания и пессимизма. "Поломка в хвосте, и мы застряли здесь, это уж точно."

Кануэй, неразговорчивый в ситуациях кризиса, вытянул свои отекшие ноги и пощупал голову там где он ударился об окно. Синяк, ничего страшного. Надо было что-нибудь сделать, чтобы помочь этим людям. Но когда самолет остановился, из всех четырех он встал последним. "Спокойно," обратился он к Мэллинсону когда тот, взломав дверь кабины, готовился выпрыгнуть наружу; и в относительной тишине, жутко, донесся ответ юноши: "Незачем быть спокойным -все это выглядит как конец света -- так или иначе, вокруг ни души."

Мгновение спустя, в дрожи и холоде, они все смогли убедиться что так и было. Кроме неистовых порывов ветра да поскрипывания их шагов, не доносилось ни звука, и чувство того, что они находятся во власти чего-то сурового и по-дикому меланхоличного -- настроение пропитывающее землю и вохдух вокруг -- легло на души. Луна скрылась за облаками, и звездное небо освещало громадную пустоту поднимающуюся вместе с ветром. При отсутствии знания или мысли, можно было бы подумать что этот унылый мир был вершиной горы, и что восходящие с него горы были горы на вершинах гор. Их целая цепь светилась на далеком горизонте словно ряд собачих зубов.

Мэллинсон, в горячке деятельности уже направился к кабине. "Кто бы ни был этот красавец, на земле он не вызывает страха," он кричал. "Cейчас я за него возьмусь..."

Остальные наблюдали со страхом, загипнотизированные видом такой энергии. Кануэй бросился за ним, но слишком поздно, чтобы предотвратить расследование. Однако после нескольких секунд юноша снова выпрыгнул, схватил его за руку и забормотал на хриплом сдержанном стаккато: "Кануэй, я тебе говорю, все это странно...Я думаю, парень больной, или мертвый, или еще что-нибудь...Я слова из него не смог вытащить. Пошли, посмотришь...Я взял его пистолет, на всяких случай."

"Лучше отдай его мне," сказал Кануэй, и не смотря на некоторый туман от недавнего удара в голову, собрался с силами для последующих действий. Изо всех мест, времен и ситуаций на планете, эта казалось, собрала самые отвратительные неудобства. С трудом он приподнялся так, чтобы можно было увидеть, не совсем хорошо однако, происходящее в кабине. Стоял тяжелый запах бензина, и он не решился зажечь спичку. Различимы были лишь очертания пилота, скатившегося вперед, с головой упавшей на пульт управления. Он встряхнул его, расстегнул шлем и освободил от одежды шею. Через секунду он обернулся и сообщил: "Да, с ним действительно, что-то произошло. Нам нужно вытащить его отсюда." Но наблюдатель так же мог бы отметить, что и с самим Кануэйем призошла перемена. Голос его звучал резче и суровее; он больше не казался колеблющимся на краю каких-то важных сомнений. Время, место, холод, усталость отошли на второй план; существовала задача которую нуждалась в выполнении, и та его половина что подчинялась условностям взяла верх и подготавливалась к работе.

При помощи Барнарда и Мэллинсона пилот был вытащен из своего сидения и поднят наружу. Он не был мертв, но находился без сознания. Кануэй не обладал определеными знаниями в медицине, но как и всем тем, кому приходилось жить вдали от дома, явление болезни было ему знакомо. "Возможно, сердечный приступ под влиянием высоких альтитуд," поставил он диагноз, наклоняясь над незнакомцем. "Вряд ли чем-нибудь мы можем ему сейчас помочь -- от ветра нет никакого укрытия. Лучше посадить его обратно в кабину, и самим сделать тоже самое. Мы не имеем ни малейшего представления о том где находимся, и куда-либо идти до наступления утра безнадежно."

Без обсуждений были приняты его приговор и предложение. Согласился даже Мэллинсон. Они внесли человека в кабину и положили его во весь рост вдоль прохода между сидениями. Внутри было так же холодно, однако существовал заслон от шквалов ветра. И через небольшой промежуток времени, этот ветер полностью поглотил их внимание -- как если бы превратился в лейтмотив той горестной ночи. Это не был обычный ветер. Сильный или холодный ветер. Это было какое-то безумие обитающее вокруг, хозяином говорящее и топающее в своих владениях. Оно кренило загруженную машину и дико ее трясло, и когда Кануэй выглянул сквозь окна наружу, казалось что ветром были мечущиеся осколки звездного света.

Незнакомец лежал без движения, тогда как Кануэй, насколько позволяли ему неудобства закрытого пространства и темноты, обследовал его освещая горящими спичками. Много этого не дало. "Его сердце бьется слабо," наконец он сказал, и тогда Мисс Бринклоу, порывшись в своей сумочке, вызвала небольшую сенсацию. "Я не знаю, поможет ли это бедному человеку," она снисходительно предложила. "Я сама никогда не пригубила ни капли, но всегда ношу при себе ситуаций кризиса. И это и есть ситуация кризиса, не так ли?"

"Я бы сказал, была," мрачно ответил Кануэй. Он раскрутил бутылочку, понюхал содержимое, и влил немного брэнди человеку в рот. "Как раз то, что ему нужно. Спасибо." После некоторого времени стало заметно легкое движение век. С Мэллинсоном внезапно случилась истерика. "Ничего не могу сделать," кричал он с диким смехом. "Мы все выглядим как кучка чертовых идиотов жгущих над трупом спичечки...И красоты в нем особой нет, ну не так ли? Китаяшка, кажется, и ничего больше."

"Возможно." Голос Кануэйя был уравновешен и строг. "Но трупом его еще назвать нельзя. Если нам повезет, мы сможем привести его в себя."

"Нам повезет? Ему повезет, а не нам."

"Оставь свою уверенность. И замолчи хоть на время, каким-то образом."

В Мэллинсоне еще оставалось немного от школьника чтобы заставить его послушаться краткой команды старшего, хотя, конечно, владел он собой плохо. И не смотря на то, что Кануэй испытывал к нему чувство жалости, его более беспокоила непосредственная проблема пилота, потому что он один из всех был в состоянии дать какие-нибудь объяснения их тяжелой ситуации. Кануэйю не хотелось никаких обсуждений строящихся на догадках; их было достаточно за время всего полета. Кроме продолжающейся пытливости ума на него нашло беспокойство, так как он знал, что вся ситуация, полная тревоги и опасности сейчас, грозила вылиться в испытание на выносливость и закончиться катастрофой. Оставаясь бодрствующим в течении той мучительной буйствующей ночи, он смотрел фактам прямо в лицо, так как не было необходимости раскрывать их остальным. По его предположению, полет продолжился намного дальше западных цепей Гималаев навстречу менее известным вершинам Куэн-Лан. В этом случае к настоящему моменту они достигли самую возвышенную и негостеприимную часть земной поверхности, Тибетское плато, двумя милями выше даже в своих наинизших долинах - обширная, необитаемая и широко неисследованная часть ветром выметенной гористой местности. И среди этой унылой земли где-то были брошены они, c удобствами куда более скудными чем на большинстве необитаемых островов. И в этот момент внезапно, словно в ответ любопытству неожиданным его усилением, произошла перемена вдохновляющая, скорее, страх. Луна, которая, он думал, пряталась за облаками, выкатилась над краем некой призрачной возвышенности и, все еще не показываясь, подняла покрывало уходящей в глубь темноты. Кануэй увидел очертания далекой равнины, с округленными, печально глядящими низкими хомами, по обе стороны агатово-черных на фоне глубокого, электрически синего ночного неба. Но глаза его неудержимо влекли к изголовью равнины, где, падая в открытое пространство, великолепная в свете полной луны, выступала вершина, которую он посчитал самой прекрасной на земле. Это был почти идеальный снеговой конус, нехитрый в своих очертаниях, как если бы нарисованный ребенком, невозможный для классификации по шкалам размеров, высот или близости. Он был настолько сияющим, настолько сурово поставленым, что Кануэй на мгновение не мог поверить в его реальность. Затем, прямо перед его глазами, небольшой порыв ветра омрачил края пирамиды, придавая видению образ жизни, до того как падающая лавина снега окончательно подтвердила ее.

В нем заиграло импульсивное желание разбудить всех и разделить зрелище, но после некотрого раздумья он решил, что эффект был бы неуспокаивающим. И с обычной точки зрения, так и было; подобные девственные великолепия лишь подчеркивают факты опасности и одиночества. Существовала реальная возможность того, что ближайшее человеческое поселение находилось в сотнях миль отсюда. Еды у них не было; из оружия был один пистолет; самолет был поврежден и почти не имел горючего, даже если бы кто-нибудь умел летать. Одежда, подходящая для жуткого холода и ветра, у них так же отсутствовала; автомобильной куртки Мэллинсона да его собственного Ulster[4] было совсем недостаточно, и даже Мисс Бринклоу, закутанная во все шерстяное как для полярной экспидиции (до чего же нелепо, подумал он когда в первый раз заметил ее) не будет особо счастлива. Так же все они, за исключением его, были подвержены влиянию высокой альтитуды. Даже Барнард под напряжением погрузился в меланхолию. Мэллинсон что-то про себя бормотал; становилось ясно что с ним может случиться, если эти бедствия продолжаться слишком долго. Глядя в лицо таким мрачным проспектам, Кануэй почувствовал, что не может не взглянуть на Мисс Бринклоу с восхищением. Она не была, он думал, ординарной личностью, ни одна женщина обучавшая афганцев песнопению гимнов и не могла бы быть. Но с другой стороны, после каждого бедствия, она все так же оставалось необычным человеком в пределах обычного, и он был глубоко благодарен ей за это. "Я надеюсь, Вы неплохо себя чувствуете?" спросил он с симпатией, поймав ее взгляд.

"Солдаты во время войны переживали более серьезные вещи," она ответила.

Сравнение не показалось Кануэйю слишком удачным. К слову сказано, в окопах он ни разу не провел настолько непрятной ночи, хотя другие, наверняка, испытали подобное. Его внимание было полностью сконцентрировано на пилоте, который к настоящему моменту прерывисто дышал и слегка пошевеливался. Скорей всего, Мэллинсон был прав называя его китайцем. У него было типичное монгольское лицо и скулы, не смотря на удачную имитацию Британского летчика-лейтенанта. Мэллинсон обозвал его уродливым, но Кануэй, несколько лет проживший в Китае, посчитал его весьма сносным представителем, не смотря на то, что в настоящий момент, в подгорелом кругу спичечного огня, его бледная кожа и приоткрытый рот ничего привлекательного не имели.

Ночь все тянулась, как если бы каждая ее минута была чем-то тяжелым и материальным, что нужно было протолкуть давая дорогу следующему. Лунный свет через время начал бледнеть, а с ним и отдаленный призрак горной вершины; и затем тройное зло темноты, ветра и холода усилилось до рассвета. И тогда, как будто по его сигналу, ветер исчез, оставляя мир в спокойствии сострадания. Впереди, очерченная бледным треугольником, гора показалась снова, поначалу серая, потом серебрянная, и наконец, розовая, когда первые лучи солнца дотронулись до ее вершины. В расходящемся мраке сама равнина начала принимать формы, открывая каменную поверхность покрытую покатой галькой. Картина была не из дружелюбных, но по мере того как Кануэй исследовал ее, на него нашло странное ощущение какого-то изящества в ней и тонкости, ни с точки зрения романтической привлекательности, а качества почти интеллектуального, стального. Белая пирамида в отдалении увлекала разум с такой же страстью что и теорема Евклида, и когда наконец на глубоком, delphinium синем небе взошло солнце, он почувствовал себя снова почти в полном удобстве.

Как только атмосфера начала прогреваться и другие проснулись, он предложил вынести пилота наружу, где резкий сухой воздух и солнечный свет могли бы помочь оживить его. Это было сделано, и они начали второе, более приятное бодрствование. В конце концов человек открыл глаза и начал говорить в конвульсиях. Его четверо пассажиров склонились над ним, внимательно вслушиваясь в звуки, бессмысленные для всех кроме Кануэйя, который время от времени что-то отвечал. После некоторого времени он ослаб, стал говорить с растущим затруднением, и наконец умер. Было позднее утро.

После этого Кануэй повернулся к своим спутникам. "Мне очень жаль, но рассказал он совсем мало -- мало, я имею в виду по сравнению с тем, что бы хотелось знать. Лишь то, что мы находимся в Тибете, что определенно. Он не дал никаких последовательных объяснений тому зачем он привез нас сюда, но кажется, местность была ему знакома. Он говорил на том наречии китайского, который я слабо понимаю, но по-моему, он говорил о близлежащем ламазери, вдоль этой долины, я так понимаю, где мы сможем найти убежище и еду. Он называл его Шангри-Ла. Ла в переводе с Тибетского означает горный проход. Он настаивал на том, чтобы мы шли туда."

"Что совсем не кажется мне причиной того, что мы должны," сказал Мэллинсон. "После всего, он кажется был не в своем уме. Не так ли?"

"Мне известно столько же сколько и тебе. Но если мы не отправимся в это место, куда еще можно пойти?"

"Куда хочешь, мне все равно. Я лишь в том уверен, что этот Шангри-Ла, если направление верно, должен быть еще несколько миль прочь от цивилизации. Я был бы более счастлив, если б мы уменьшали расстояние, а не увеличивали. Проклятие, ты же собирался вывести нас отсюда?"

Кануэй терпеливо отвечал: "Ты неверно оцениваешь ситуацию, Мэллинсон. Мы в той части света о которой известно лишь то, что здесь опасно и трудно даже для полностью снаряженной экспедиции. Если взять во внимание сотни миль подобного склада, которые наверняка окружают нас с обеих сторон, предложение идти обратно в Пешавар кажется мне совсем необещающим."

"Я не думаю, что практически я могла бы это осилить," серьезно сказала Мисс Бринклоу.

Барнард кивнул в подтверждение. "Похоже, однако, на чертово везение, если этот ламазери находится где-то рядом."

"Сравнительное везение, может," согласился Кануэй. После всего, припасы кончились, как вы уже знаете, а местность не из тех где легко выжить. Через несколько часов мы все будем изморены голодом. И грядущей ночью, если придется ночевать здесь, нас снова ожидает столкновение с ветром и холодом. Перспектива не из приятных. На мой взгляд, наш единственный шанс в том, чтобы отыскать каких-нибудь человеческих существ, и где по-другому начать поиски, кроме как там, где нам указали их существование?"

"А что если это ловушка?" спросил Мэллинсон, но Барнард тут же ответил. "Теплая, милая ловушка," он сказал, "c куском сыра внутри, удовлетворила бы меня вполне."

Все рассмеялись кроме Мэллинсона, у которого совсем сдали нервы и был вид обезумевшего. Наконец Кануэй продолжил: "То есть, я понимаю, мы все более или менее согласны? Существует опреленная дорога вдоль этой равнины; она не выглядит слишком покатой, однако мы должны передвигаться медленно. В любом случае, здесь делать нечего. Мы даже не можем похоронить этого человека без динамита. И кроме того, люди из ламазери будут в состоянии обеспечить нас носильщиками для обратной ходки. Они нам будут нужны. Я предлагаю двинуться сразу, так, что если мы не отыщем это место к середине дня, у нас будет время вернуться для еще одной ночи в кабине."

"Ну а если предположить, что мы таки отыщем его?" все еще непреклонный в своих подозрениях говорил Мэллинсон. "Если хоть какая-нибудь гарантия того, что нас не убьют?"

"Никакой абсолютно. Но по-моему, этот риск менее существенен и к тому же более предпочтителен тому, чтобы погибнуть здесь от голода или холода." Ощущая что подобный ход мыслей не совсем подходит ситуации, он добавил: "Кстати сказать, убийство будет самым последним делом в Буддистском монастыре. Вас скорее убьют в английском соборе чем там."

"Как Сэнт Томаса из Кантербюри," отозвалась Мисс Бринклоу, кивая в подчеркнутом согласии, и перечеркивая его мысль полностью. Мэллинсон пожал плечами и ответил в меланхоличном раздражении: "Что ж, очень хорошо. Мы отправляемся в Шангри-Ла. Когда бы, где бы это ни было, попытка не пытка. Давайте только надеяться, что это не на пол-пути в верх по этой горе."

Замечание привело к тому, что глаза всех обратились к сверкающему конусу в который упиралась долина. Абсолютно великолепной выглядела она в полном свете дня; и тут их взгляды превратились в пристальные и застыли: издали, в поле их обозрения, им навстречу двигались человеческие фигуры. "Провидение," прошептала Мисс Бринклоу.

Примечания

1 Пэтен - член одной из этнических групп в Авганистане.

2 Bona fides -- c латыни, хорошая вера, т. е. достоверность.

3 Йоангфроу - вершина в Швейцарских Альпах.

4 Ulster -- длинное, просторное пальто Ирландского происхождения сделанное из плотных иатериалов.

Часть третья.

В Кануэйе всегда присутствовал наблюдатель, независимо от того насколько активна была остальная его часть. И сейчас, в ожидании того, как незнакомцы подойдут ближе, он отбросил суетность решений что он может или не может сделать под влиянием тех или иных обстоятельств. Это была ни храбрость, и ни хладнокровие, и никакая не возвышенная уверенность в собственных силах принимать решение в зависимости от ситуации. С худшей точки зрения, это была разновидность лени, нежелание прерывать чисто наблюдательский интерес к происходящему.

По мере того как фигуры двигались вдоль долины, можно было различить, что их было около дюжины или даже больше, и вместе с собой они несли кресло с верхом в виде колпака. Чуть позже в кресле стал заметен человек облаченный в синее. Кануэй не мог представить откуда они все шли, но то, что подобный отряд должен был проходить именно здесь и в это время, определенно казалось, по выражению Мисс Бринклоу, рукой Провидения. Как только расстояние между ними снизилось до слышимости голоса, он оставил свою группу, и неторопливо пошел вперед, зная как люди Востока почитают ритуал встречи и как неспешно любят выполнять его. Остановившись от них в нескольких ярдах, Кануэй отвесил поклон с полагающей вежливостью. К его сильному удивлению, облаченная фигура поднялась со своего кресла, с величавой неторопливостью прошла вперед и протянула руку. Кануэй ответил тем же, видя перед собой китайца, пожилого или даже старого, с седыми волосами, гладко выбритого, и, скорее, не броско украшенного в шелковый вышитый наряд. В свою очередь, он казалось, тоже подверг Кануэйя подобному роду наблюдений; и затем на точном, и, пожалуй, слишком аккуратном английском языке, промолвил: "Я из ламазери Шангри-Ла."

Кануэй снова поклонился и после соответствующей паузы начал в краткости излагать обстоятельства приведшие его и трех его товарищей в столь редко посещаемую часть света. По окончанию декламации китаец подал жест понимания. "Это бесспорно замечательно," сказал он, и в размышлении глянул на поврежденный аэроплан. "Мое имя Чанг," он добавил, "если Вас не затруднит представить меня своим друзьям."

Кануэй сумел вежливо улыбнуться. Он был поражен этим последним феноменом: китаец, говорящий на идеальном английском и соблюдающий социальный этикет Бонд Стреет, посреди дикой местности Тибета. К этому времени все остальные успели подойти и в различных степенях удивления наблюдали встречу. Кануэй обернулся к ним: "Мисс Бринклоу..., господин Барнард, американец..., господин Мэллинсон...и мое имя - Кануэй. Мы все рады вас видеть, даже при том что, что встреча эта почти так же не поддается объяснению, как и сам факт нашего пребывания здесь. Это можно даже считать двойной удачей, так как прямо сейчас мы думали отправиться к Вашему ламазери. Если б Вы оказали любезность указать направление нашему пути -"

"В этом нет никакой нужды. Я буду несказанно рад служить вашим проводником."

"Я не могу позволить себе причинять Вам такое беспокойство. Это чрезвычайно любезно с Вашей стороны, но если расстояние невелико -"

"Это недалеко, но так же не так просто. Я посчитаю за честь сопровождать Вас и Ваших друзей."

"Но в самом деле -"

"Я должен настоять."

Кануэй решил что, учитывая место и обстоятельства, дискуссия принимала опасный оборот стать смешной. "Очень хорошо," он ответил. "Я уверен, что все мы крайне обязаны."

Мэллинсон, мрачно вытерпевший все эти любезности, наконец вмешался с той режущей резкостью прямотой, что встречается среди солдатов. "Наше пребывание не будет долгим," сухо объявил он. "Все, чем мы будем пользоваться, будет оплачено, и в добавок, мы бы хотели нанять несколько Ваших людей для обратного пути. Мы хотим вернуться в цивилизацию чем скорее тем лучше."

"А Вы настолько уверены, что находитесь вдали от нее?"

Вопрос, заданный очень учтиво, лишь подстегнул юношу к большей резкости. "Я полностью уверен в том, что нахожусь далеко от того места, где бы мне хотелось быть, и это касается всех нас. Мы все будем очень благодарны за временный приют, но еще большей милостью будем считать Вашу помощь в организации всех средств для нашего возвращения. Сколько, по-Вашему, возьмет дорога в Индию?"

"Я, в самом деле, затрудняюсь сказать."

"Что ж, я думаю в этом у нас не будет особых проблем. У меня есть некоторый опыт в наеме местных проводников, и мы будем надеяться, что Ваше влияние поможет заключить нам справедливую сделку."

Понимая, что большая часть этого разговора была излишне агрессивной, Кануэй уже хотел вмешаться, когда, все с тем же безграничным достоинством, последовал ответ: "Я лишь в том могу уверить Вас, господин Мэллинсон, что отношение к Вам будет достопочтенное, и в конечном итоге Вам ни о чем не придется жалеть."

"В конечном итоге?" выделяя каждое слово воскликнул Мэллинсон, но в этот момент были предложены вино и фрукты что помогло избежать сцены. Угощение было распаковано идущей группой, рослыми жителями Тибета в овчинах, меховых шапках и ботинках из кожи яка. Вино имело приятный вкус, не уступая хорошему рейнвейну, когда фрукты состояли из безупречных по спелости манго, вкусных почти боли, после стольких часов голода. Мэллинсон пил и ел с тупым наслаждением; но Кануэй, избавленный от непосредственных волнений и не желающий лелеять будущие, раздумывал каким образом можно возделывать манго на такой альтитуде. Ему так же была интересна гора за пределами долины; по любым стандартам вершина была сенсационной, и его охватывало удивление от мысли что какой-нибудь путешественник еще не использовал ее для того рода книги, что непременно вызывает поездка в Тибет. Глядя на гору, он вообразимо взбирался по ней, выбирая пути по col и couloir до того момента пока Мэллинсон не вернул его внимание обратно на землю; он оглянулся вокруг и заметил что китаец серьезно на него смотрит. "Вы созерцаете вершину, господин Кануэй?" последовал вопрос.

"Да. Это прекрасное зрелище. Я полагаю, у нее есть имя?"

"Она зовется Каракал."

"Не думаю, я когда-нибудь о ней слышал. Она очень высока?"

"Более двадцати восьми тысяч футов."

"Неужели? Я и не предполагал, что за пределами Гималаев может существовать что-либо такого масштаба. Была ли она изучена должным образом? Кому принадлежат эти измерения?"

"Кому по-Вашему они могут принадлежать, мой милый господин? Что есть несовместимого между монашеством и тригонометрией?"

Кануэй проглотил сказанное и ответил: "О, совсем ничего, совсем ничего," после чего вежливо рассмеялся. Неудачная шутка, подумал он, но та, из которой нужно было извлечь все возможное. Очень скоро начался поход в Шангри-Ла.

Медленно, под несложными наклонами, восхождение продолжалось все утро; но так как подобная высота вымагала физических усилий, энергии достаточной для разговоров ни у кого не было. Китаец путешествовал в роскоши, в своем кресле, что могло показаться неблагородным, если бы сидящая в царственном сидении Мисс Бринклоу не выглядела бы абсурдно. Разряженный воздух беспокоил Кануэйя меньше чем остальных, и он с трудом пытался уловить случайный разговор носильщиков кресла. Тибетский он знал очень слабо, достаточно для того лишь, чтобы понять, что люди были рады вернуться в монастырь. Он не мог, даже если бы ему хотелось, продолжить беседу с их лидером, так как последний, с закрытыми глазами и лицом наполовину спрятанным за занавесками, казалось, был погружен в мгновенный и хорошо спланированный сон.

Между тем солнце пригревало, голод и жажда были облегчены, если не удовлетворены, и воздух, чистейший, как с другой планеты, с каждым вдохом становился более драгоценным. Дышать нужно было обдуманно и осторожно, что, не смотря на начальное состояние замешательства, через время побуждало к почти исступленному спокойствию мозга. Все тело двигалось в едином ритме дыхания, ходьбы и мышления; легкие, более не отвлеченный автоматический орган, подчинялись дисциплине гармонии мозга и членов. Таинственное напряжение, которое охватывало Кануэйя в странном сопутствии скептицизма, как-то приятно озадачивало его над тем что он чувствовал. Пару раз он кинул веселое словцо Мэллинсону, но напряжение подъема забирало все усилия юноши. Барнард тоже астматически хватал воздух, тогда как Мисс Бринклоу была вовлечена в какую-то мрачную легочную войну, по каким-то причинам тщательно ею скрываемую. "Мы почти достигли вершины," ободряюще сказал Кануэй.

"Один раз мне пришлось бежать за поездом, и я чувствовала себя точно так же," она ответила.

Точно так же, подумал Кануэй, как существуют люди принимающие сидр за шампанское. Дело вкуса, только и всего.

Он был удивлен тем, что почти не испытывал опасений, и даже те, что были, не касались его самого, за тем исключением, что ситуация ставила в тупик. В жизни бывают моменты, когда душа раскрывается так же широко как мог бы раскрыться кошлек на неожиданно дорогих, но необыкновенных вечерних развлечениях. В то захватывающее дыхание утро при виде Каракала, Кануэй имел подобную реакцию, и на предложение новых впечатлений ответил с желанием, облегчением, но без возбуждения. После десяти лет в различных частях Азии он сделался несколько переборчивым в оценке мест и событий, и нынешняя, он должен был заметить, обещала невероятно.

Через пару миль вдоль долины подъем пошел круче, но к этому времени солнце зашло за облака и вид затуманился серебристой дымкой. Свыше, со снеговых сфер доносилось громыхание снежной лавины и удары грома; воздух похолодал, и затем, с внезапной переменчивостью горных районов, стало ужасно холодно. Поднявшийся шквал ветра и дождя со снегом всех вымочил, добавляя безмерно к их дискомфорту; в один момент даже Кануэй почувствовал, что дальше идти было невозможно. Но вскоре после этого вершина горного хребта, казалось, была достигнута, и носильщики кресла остановились, чтобы изменить позицию своей ноши. Состояние Барнарда и Мэллинсона, оба испытывающих жуткие страдания, привело к дальнейшей отсрочке; но люди Тибета были в явном возбуждении продолжить, и знаками показывали, что остаток пути будет менее утомительным.

После этих уверений было досадно видеть, как они стали разматывать веревки. "Они что уже собираются нас повесить?" сумел воскликнуть Барнард с отчаянной шутливостью; но проводники скоро дали знать, что их намерение было менее зловещим - лишь соединить группу друг с другом в обычной скалолазной манере. Заметив, что веревочное ремесло было знакомо Кануэйю, они стали оказывать ему намного больше уважения и разрешили расположить группу по-своему. Он поставил себя рядом с Мэллинсоном, при том, что люди Тибета находились впереди и по бокам, и Барнарда с Мисс Бринклоу сзади, опять же, в окружении местных жителей. Он тут же заметил, что горцы, на продолжении сна своего вождя, были склонны к тому, чтобы позволить ему заместить его. Он чувствовал знакомое оживление авторитета; если существовали какие-либо трудности, он знал, что обеспечит тем, что он него требовалось -уверенностью и командой. В свое время он был первоклассным альпинистом, и все еще, без сомнения, имел хорошие навыки. "Барнард на Вашей совести," полу-шутливо и наполовину имея это в виду, он сказал Мисс Бринклоу, на что она ответила с орлиной застенчивостью: "Я сделаю все возможное, но Вы знаете, до этого меня никогда не привязывали."

Следующий этап, не смотря на случайные волнения, оказался менее трудным чем того ожидалось, и облегчил разрывающее легкие напряжение подъема. Дорога представляла собой поперечный боковой срез вдоль каменной стены, чья высота над ними была сокрыта дымкой. Может быть по милосердию, дымка эта так же скрывала пропасть на другой стороне, хотя Кануэй, с хорошим глазом на высоту, хотел бы увидеть где он находился. Местами ширина прохода едва достигала двух футов, и умение, с которым носильщики маневрировали кресло в таких местах, восхищало его почти с той же силой, что и нервная система пользователя кресла, который на протяжении всего этого сохранял состояние сна. Люди Тибета были достаточно надежны, но когда дорога расширилась и пошла немного вниз, они, казалось, приобрели больше легкости. Потом они завели песни между собой, и пустились выводить дикие мотивы, которые Кануэй воображал оркестрированными Массене[1] в какой-нибудь Тибетский балет. Дождь перестал и воздух начал теплеть. "Что ж, определенно то, что сами мы никогда бы не отыскали сюда дорогу," пытаясь быть веселым, сказал Кануэй, но для Мэллинсона замечание не было успокаивающим. Он был по-настоящему сильно испуган, и так как самое худшее было позади, находился на грани того, чтобы все это выплеснуть. "И многое бы от этого потеряли?" ядовито возразил он. Дорога продолжалась крайне покато, и в одном месте Кануэй нашел несколько отростков эдельвейса - первое приветствие более гостеприимных уровней. Но его сообщение об этом еще меньше успокоило Мэллинсона. "Мой Бог, Кануэй, ты что думаешь, что разгуливаешь по Альпийским просторам? Каким чертовым приготовлениям мы сами же способствуем, вот что мне хотелось бы знать? И каков план действий на тот момент, когда придется действовать? Что мы собираемся делать?"

Кануэй тихо ответил: "Если б ты имел весь мой опыт, то знал бы, что существуют моменты когда самая удобная вещь - ничего не делать. Опустить руки на то, что с тобой происходит. Война, наверное, была такой. Везение в том, когда, как в этом случае, прикосновение новшества только приправляет неприятность."

"Со мной ты слишком поразительный философ. В Баскуле, во время всей этой кутерьмы, у тебя было другое настроение."

"Конечно, так как там существовала возможность изменить события с моей собственной помощью. Но сейчас, по крайней мере в настоящий момент, такой возможности нет. Мы здесь потому, что мы здесь, если ты ищешь причину. Эта для меня всегда была успокаивающей."

"Я надеюсь, ты понимаешь весь ужас того, что возвращаться назад нам придется по той же дороге которой мы пришли. И последний час, я заметил, мы провели в скатывании по поверхности перпендикулярной горы."

"Я тоже это заметил."

"Ты тоже?" Мэллинсон возбужденно откашлялся. "Я осмелюсь сказать, что человек я надоедливый, но с этим ничего не поделаешь. Мне все это подозрительно. По-моему, мы делаем черезчур много из того, что этим людям от нас хочется. Они заталкивают нас в угол."

"Даже если это так, наша единственная альтернатива выйти оттуда и погибнуть."

"Я знаю, что это логично, но от этого мне не легче. Я боюсь, что не могу смириться с ситуацией так же легко как ты. Я не могу забыть, что два дня назад мы были в консульстве в Баскуле. Почти невыносимо представить все то, что произошло с нами за это время. Я переутомлен. Я чувствую себя виноватым. Все это заставляет меня понять, как мне повезло, что я пропустил войну; должно быть, я впал бы в истерику от происходящего. Весь мир вокруг меня, кажется, сошел с ума. Я, должно быть, сам не в себе, раз говорю тебе такие вещи."

Кануэй покачал головой. "Мой дорогой мальчик, совершенно нет. Тебе двадцать четыре года, и ты находишься где-то в воздухе в двух с половиною милях от земли: это объясняет любое из тех чувств, что находят на тебя в данный момент. Я считаю, что через первое испытание ты прошел на удивление хорошо, лучше чем это бы сделал я твоем возрасте."

"Но неужели ты не ощущаешь всего этого сумасшедствия? То, как мы летели над этими горами, и это ужасное ожидание под ветром, и умирающий пилот, и потом встреча этих людей, не кажется ли тебе все это невероятным, словно кошмарный сон, когда ты оглядываешься назад?"

"Конечно кажется."

"Жаль, в таком случае, что мне не дано понять, каким образом ты остаешься таким хладнокровным к происходящему."

"В самом деле тебе хотелось бы это знать? Я скажу, если хочешь, хотя, наверное, ты посчитаешь меня циничным. Это не единственная безумная часть света, Мэллинсон. Оглядываясь назад, все остальное рисуется для меня точно таким же ночным кошмаром. После всего, если ты должен думать о Баскуле, ты помнишь как сразу перед тем, как мы вылетели, революционеры мучили своих узников выпытывая информацию? Обычная мойка-раскатка, довольно эффективная, конечно, но я вряд ли когда-нибудь видел что-либо более комически ужасное. И ты припоминаешь последнее сообщение дошедшее до нас до того, как оборвалась связь? Это был циркуляр текстильной компании из Манчестера с вопросом знаем ли мы о каких- либо торговых вакансиях по продаже корсетов в Баскуле! Неужели это не достаточно безумно по-твоему? Поверь мне, самое худшее из того, что мы сюда попали, есть обмен одного вида безумия на другое. А что касается войны, то если бы ты там был, то от меня бы ничем не отличался, выучившись бояться с прикушенной губой."

Они все еще говорили когда резкий но краткий подъем лишил их дыхания, собирая в эти несколько шагов напряжение раннего подъема. В этот момент поверхность выравнялась, и из дымки они вышли на чистый солнечный воздух. Впереди, на совсем небольшом расстоянии, простирался ламазери Шангри-Ла.

Первое впечатление, испытанное Кануэйем при виде ламазери было подобно видению, выпорхнувшему наружу из того одиночного ритма, в который отсутствие кислорода заключило все его способности. И, бесспорно, это был странный и наполовину невероятный вид. Словно цветочные лепестки наколотые на утес, группа цветных павильонов осыпала гористый склон, без какого-либо намека на строгий умышленный порядок Райнлэндского замка, а скорее, с утонченностью случая. Это было изысканно и великолепно. Скупые и суровые эмоции сопровождали взгляд вверх, с молочно-голубых крыш на серый каменный бастион над ними, громадный, как Уэттерхорн[2] над Гринделуолд[3]. За ним ослепительной пирамидой вздымались снеговые склоны Каракала. Это очень может быть, думал Кануэй, самым ужасающим горным пейзажем в мире, и он вообразил необъятное давление снега и ледника против которого скалы играли роль гиганской удерживающей стены. Однажды, наверное, в горе произойдет раскол, и половина ледяного великолепия Каракала опрокинется внутрь долины. Он пустился в раздумия над тем, насколько волнующим было сочетание незначительности самого риска и то, как он был страшен.

Перспективы идущие вниз были не менее заманчивы: почти перпендикулярно горная стена продолжала падать во внутрь ущелья, образованного только вследствие одной из катаклизм далекого прошлого. Поверхность долины, туманно отдаленная, радовала глаз зеленью; укрытая от ветров, и скорее исследованная, чем доминируемая ламазери, она показалась Кануэйю восхитительно благосклонным местом; однако, в случае того, что долина была обетованной, жители ее находились в полной изоляции за высотными, абсолютно неизмеримыми горными цепями с дальней стороны. Только к ламазери, казалось, существовал единственный достижимый проход из всех. Во время наблюдения Кануэй почувствовал легкое затмение в понимании; опасениями Мэллинсона, наверное, не нужно было пренебрегать полностью. Но чувство было мгновенным, и скоро слилось в более глубокое, наполовину мистическое и визуальное ощущение окончательности, достижения того места, что было концом.

Он так точно и не запомнил, как он и все остальные прибыли в ламазери, или с какими формальностями их встретили, развязали и завели в окрестности. Прозрачный воздух был будто мечтательным на ощупь, в согласии с фарфорово-голубым небом; с каждым вздохом и взглядом он погружался в глубокий анестетический покой, охватывающий его одинаковой непроницаемостью к беспокойству Мэллинсона, отстроумию Барнарда и образу хорошо подготовленной к самому худшему лэди - Мисс Бринклоу. Он смутно помнил удивление над тем, что внутри было просторно, приятно тепло и довольно чисто; но времени на большее чем заметить эти достоинства у них не было, так как китаец, оставив свое крытое крышей кресло, уже возглавлял дорогу сквозь различные проходные комнаты. Он был весьма любезен. "Я должен просить прощения за то, что на протяжении пути предоставил вас самим себе," он сказал, "но правда в том, что подобного рода путешествия не идут мне, и я должен беречь себя. Я верю, вас это не слишком утомило?"

"Мы справились," ответил Кануэй криво улыбаясь.

"Замечательно. А сейчас, если вы пройдете за мной, я покажу вам ваши апартаменты. Без сомнения вам бы хотелось принять ванну. Наше жилище просто, но я надеюсь, удовлетворительно."

В этот момент Барнард, который все еще страдал отышкой, выпустил астматический смешок. "Что ж," он выдохнул, "я не могу пока сказать, что ваш климат мне по душе -- воздух похоже немного застряет в груди -- но у вас определенно чертовски милый вид из фронтальных окон. В туалет по очереди, или это американский готель?"

"Я думаю, Вы все найдете весьма удовлетворительным, господин Барнард."

Мисс Бринклоу чопорно кивнула. "Я, конечно, должна надеяться."

"И после всего," продолжал китаец, "я посчитаю большой честью, если все вы присоединитесь ко мне за обедом."

Кануэй ответил вежливо. Только Мэллинсон не подал и знака своего отношения ко всем этим непредвиденным любезностям. Так же как Барнард, он страдал от влияния альтитуды, но сейчас, при усилии, он нашел воздуха чтобы воскликнуть: "И после всего, если Вы не возражаете, мы будем составлять планы нашего отбытия. Что касается меня, то чем скорее, тем лучше."

Часть четвертая.

"Итак, вы видите," говорил Чанг, "мы не такие варвары, как вы того ожидали..."

Позднее в тот вечер Кануэй и не склонялся к тому, чтобы отрицать это. Он был в наслаждении смешанного чувства физической расслабленности и ясности ума, которое одно считал действительно цивилизованным. Все, с чем к настоящему моменту он столкнулся в Шангри-Ла, было желаемым сверх любых его ожиданий. Тибетский монастырь имел систему центрального отопления, что сама по себе не была, наверное, особо примечательной в век оснастивший телефонной связью даже Лаза[4]; но что система эта соединяла приспособления западной гигиены с глубоко традициональным и восточным, поразило Кануэйя как нечто чрезвычайно необычное. Так, тончайшего зеленого фарфора ванна, которой он совсем недавно довольствовался, была сделана, согласно надписи, в Экрон, Охайо. Но прислуживающий ему человек, туземец, ухаживал за ним в Китайском стиле, очищая его уши и ноздри, и проводя тонким шелковым тампоном под его нижними веками. Интересно, он думал, получают ли три его компаньона подобное внимание, и если да, то каким образом.

Кануэй прожил в Китае около десяти лет, обитая везде, не только в больших городах, и в общем, считал это время самым счастливым периодом его жизни. Он любил китайцев, и легко принимал их законы. В особенности ему нравилась Китайская кухня, с ее утонченными полутонами вкуса, и потому первое принятие пищи в Шангри-Ла обдало его приятной близостью. Он так же подозревал, что еда могла содержать некое растение или лекарство что облегчало дыхательный процесс, так как он почувствовал разницу не только в себе, но и отметил что друзья его были в бо'льшем облегчении. Чанг, заметил Кануэй, ни к чему кроме маленькой порции зеленого салата не притрагивался, и совсем не пил вина. "Я прошу Вашего прощения," в самом начале объяснил он, "но моя диета крайне ограниченна: я должен заботиться о себе."

Это была причина, предоставленная им раньше, и Кануэй пустился в размышления что за форма индивидуализма беспокоила этого человека. Сейчас, разглядывая его вблизи, он затруднялся определить его возраст; мелковатые и как-то лишенные деталей черты его, и кожа, создающая ощущение мокрой глины, придавали ему вид либо преждевременно состарившегося юноши, либо хорошо сохранившегося старика. Привлекательности в нем, бесспорно, не было; некая стилизированная вежливость исходила от него ароматом, слишком тонким для понимания до тех пор пока о нем не задумаешься. В вышитом наряде из голубого шелка, обычной юпке с боковым разрезом оттенка акварельного неба и того же цвета штанах прилегающих к лодыжкам, он имел холодный металлический шарм, который для Кануэйя был приятен, даже при сознании что по вкусу он был не каждому.

Атмосфера, надо сказать, была больше Китайская чем Тибетская; и само это дало Кануэйю ощущение домашности, хотя, опять же, не из тех что он ожидал разделить с другими. Комната ему тоже нравилась; восхитительно пропорциональна, она была умеренно украшена гобеленами и одним или двумя образцами замечательной глазури. Свет излучали бумажные фонарики, неподвижные в застывшем воздухе. Он чувствовал успокаивающий покой ума и тела, и вновь начатые размышления о возможном зелье врядли теперь были полны страха. Что бы то ни было, если оно вообще существовало, зелье это облегчило дыхание Барнарда и ярость Мэллинсона; оба хорошо пообедали, предпочитая удовлетворение в процессе еды нежели в разговоре. Кануэй тоже был достаточно голоден, и не сожалел о том, что этикет требовал постепенности в подходе к делам значительным. Он никогда и не заботился о том, чтобы ускорить ситуацию, которая сама по себе была приятной, потому манера эта прекрасно для него подходила. И лишь тогда, когда он закурил сигарету, его любопытству была позволена мягкая инициатива: обращаясь к Чангу он заметил: "Вы создаете впечатление крайне счастливого общества и очень гостеприимного к незнакомцам. Однако, я не думаю, что встречаете вы их часто."

"Редко, бесспорно," ответил китаец с значительным величием. "Это непосещаемая часть света."

Кануэй улыбнулся на это. "Вы мягко ставите вопрос. Мне, по приезду, она показалась самым изолированным местом когда-либо выросшим перед моими глазами. Здесь может процветать самостоятельная культура вне заражения внешнего мира."

"Заражения, по-Вашему?"

"Я использую это слово имея в виду танцевальные группы, кинотеатры, электрические знаки, и все остальное. Ваш водопровод, по праву, настолько современен насколько это возможно - единственное благо, на мой взгляд, которое Восток мог бы позаимствовать у Запада. Я часто думаю как удачливы были Римляне; их цивилизация достигла того, чтобы иметь горячие ванны не прикасаясь к фатальному знанию механизмов."

Кануэй сделал паузу. Его монолог продолжался с импровизированной беглостью, которая, не смотря на свою искренность, в основном была направлена на создание и регулировку атмосферы. В этом он был мастер. И лишь желание ответить на чрезмерно утонченную вежливость было препятствием его дальнейшему любопытству.

Мисс Бринклоу, однако, подобными сомнениями не обладала. "Пожалуйста," сказала она, не смотря на то, что слово это не было смиренным ни по каким меркам, "не раскажите ли Вы нам о монастыре?"

Чанг повел бровями слегка осуждая такую поспешность. "Насколько позволит мне мое умение, мадам, это будет величайшим из наслаждений. Что в особенности Вам бы хотелось знать?"

"Прежде всего, сколько всего вас здесь и какой национальности вы принадлежите?" Было ясно что ее упорядоченный ум работал здесь не менее професионально чем в Баскульском доме миссионеров.

Чанг ответил: "Говоря о посвященных, нас полностью насчитывается около пятидесяти, и так же те, кто еще не достил полного посвящения, как я. Нужно надеяться на то, что принимать его должны мы должным порядком. До этого мы наполовину ламы, кандидаты, Вы можете сказать. Что касается наших расовых происхождений, то среди нас имеются представители очень многих наций, однако жители Тибета и Китая составляют большинство, что, наверное, естественно."

Мисс Бринклоу никогда не увиливала от заключений, пусть даже неверных. "Я понимаю. Это значит местный монастырь. А Ваш главный лама, китаец или из Тибета?"

"Нет."

"Если ли англичане?"

"Несколько."

"Боже мой, все это кажется таким замечательным." Мисс Бринклоу остановилась лишь затем чтобы передохнуть и тут же продолжила: "А сейчас расскажите мне во что Вы верите."

Кануэй откинулся назад в предвкушении некоторой забавы. Он всегда находил удовольствие наблюдая столкновения противоположных складов ума; и девиче-направленная прямота Мисс Бринклоу в обращении к ламаистской философии обещала быть занимательной. С другой стороны, ему не хотелось, чтобы хозяин дома был испуган. "Это, скорее, объемный вопрос," с медлительностью сказал он.

Но Мисс Бринклоу была не в настроении медлить. Вино, подействовшее на других успокоительно, ей, по всей видимости, придало добавочной энергии. "Конечно," с великодушным жестом сказала она, "я верю в истинную религию, но мое миропонимание достаточно широко для признания того, что и другие люди, иностранцы, то есть, довольно искренни в своих взглядах. И само собой, в монастыре я и не надеюсь найти понимание."

Ее концессия вызвала формальный поклон Чанга. "Но почему бы нет?" он ответил на своем точном, приправленном английском. "Должны мы так понять, что потому как одна религия истинна, а все другие обязаны быть фальшью?"

"Ну да, конечно, это ведь определенно, не так ли?"

Кануэй снова вмешался. "В самом деле, я думаю, нам не стоит спорить. Мисс Бринклоу лишь разделяет мое собственное любопытство относительно мотива этого уникального учреждения."

Чанг ответил довольно медленно и чуть ли не шепотом: "Если бы мне пришлось положить это в совсем несколько слов, мой дорогой господин, я бы сказал, что нашим основным убеждением есть умереннность. Мы внедряем добродетель уклонения от излишеств любого качества -- даже включая, если вы простите меня за парадокс, излишество самого добродетеля. В долине которую вы видели, и в которой насчитывается несколько тысяч жителей, обитающих под контролем наших порядков, мы пришли к заключению что сей принцип способствует значительной степени счастья. Мы правим с умеренной строгостью, и в ответ мы удовлетворены умеренным послушанием. И мне кажется, я могу утверждать, что наши люди умеренно рассудительны, умеренно сдержанны, и умеренно честны."

Кануэй улыбался. Он не только посчитал это отлично выраженным, но самы нравы в какой-то степени соответствали его собственному темпераменту. "Я думаю, что понимаю. И те люди, с которыми мы встретились в это утро принадлежат к Вашим жителям из долины, не так ли?"

"Да. Я надеюсь на продолжении пути у Вас не было на них никаких жалоб?"

"О, нет, совсем нет. Я рад, что в какой-то мере они были более чем умеренно уверенны в том, куда идти. Вы были осторожны, между прочим, заметить, что правило умеренности относилось к ним -- то есть, я понимаю, оно не касается Вашего монашества?"

Но на это Чанг лишь покачал головой. "Мне очень жаль, что Вы, господин, затронули тот вопрос, который я не могу обсуждать. Я только в силах добавить, что наше общество имеет различные веры и обычаи, но большинство из нас умеренно еретически смотрит на это. Я глубоко огорчен, что в настоящий момент не могу сказать большего."

"Пожалуйста не извиняйтесь. Вы оставили меня с приятнейшим из размышлений." Что-то в его собственном голосе так же как и в ощущениях тела, снова дало Кануэйю знать что он был немного одурманен. Мэллинсон, казалось, был под подобным влиянием, не смотря на то, что он воспользовался настоящей ситуацией чтобы заметить: "Все это было очень интересным, но я настоятельно считаю, что сейчас самое время приступить к обсуждению планов нашего отбытия. Мы хотим вернуться в Индию чем скорее тем лучше. На сколько насильщиков мы можем рассчитывать?"

Вопрос, такой практичный и бескомпромиссный, пробился сквозь толщи учтивости лишь затем чтобы не обнаружить под собой никакой почвы. После продолжительной паузы Чанг ответил: "К сожалению, господин Мэллинсон, я не тот человек к которому Вы должны обращаться. Но в любом случае, я не думаю вопрос этот может иметь немедленное решение."

"Но что-нибудь должно быть организовано! Нас всех ждет работа, волнуются друзья, родственники. Мы просто должны вернуться. Мы признательны Вам за такой прием, но в самом деле, не можем же мы шататься тут и ничего не делать. Если это возможно, нам бы хотелось пуститься в путь не позднее завтрего. Я надеюсь, найдется много Ваших людей, кто добровольно пойдет проводить нас -- само собой, это будет весьма стоящее путешествие, мы позаботимся."

Закончил Мэллинсон нервничая, как если бы надеялся, что ему ответят до того как он слишком много скажет; но из Чанга он извлек лишь тихое и почти укоризненное: "Но все это, как Вы знаете, врядли в моих полномочиях."

"Так ли? Что ж, в любом случае, может быть Вы сможете что-нибуть сделать. Поможет, если Вы достанете большую масштабную карту местности. Похоже, что путь у нас будет длинный, и потому это прибавляет к тому, чтобы тронуться рано. У вас, я думаю, есть карты?"

"Да, довольно много."

"Мы возьмем некоторые из них на время, если Вы не возражаете. После всего мы сможем вернуть их. Я полагаю, время от времени у вас должны быть связи с внешним миром. Так же хорошей мыслью будет уведомить наших друзей и успокоить их. Как далеко находится ближайшая телефонная линия?"

Морщинистым лицом Чанга, казалось, овладело безграничное терпение, но ответа он не дал.

Обождав мгновение, Мэллинсон продолжил: "Хорошо, куда вы обращаетесь когда вам что-нибудь нужно? Я имею в виду, что-нибудь цивилизованное." В его глазах и голосе чувствовалось прикосновение испуга. Внезапно он оттолкнул назад свой стул и встал. Бледный, он в утомлении провел рукой по лбу. "Я так устал," обрываясь на каждом слове, произнес юноша, глядя кругом комнаты. "Я не чувствую, что кто-нибудь из вас старается мне помочь. Я всего лишь ставлю простой вопрос. Это определенно, что Вы должены иметь на него ответ. Когда эти современные ванны были установлены, как они попали сюда?"

Последовала еще одна молчаливая пауза.

"Вы не скажите мне, значит. Частица тайны всего остального, я так понимаю. Кануэй, ты -- чертов бездельник, вот что я должен сказать тебе. Почему бы тебе не докопаться до правды? Мои карты выложены, но завтра, имей в виду -- мы должны выступить завтра -- это необходимо -"

Если бы Кануэй не подхватил его и не помог сеть на стул, Мэллинсон бы соскользнул на пол. Он немного пришел в себя после этого, но больше не говорил.

"Завтра ему будет намного лучше," мягко заметил Чанг. "Поначалу здешний воздух тяжеловат для незнакомого человека, но к нему привыкают быстро."

Кануэй сам себя чувствовал просыпающимся из транса. "Все это немного изнурило его," с несколько печальной мягкостью прокоментировал он. Потом добавил более оживленно: "Я думаю, на всех нас это влияние распространяется тем или иным образом. Будет лучшим если мы отложем эту дискуссию и все отправимся спать. Барнард, не могли бы Вы присмотреть за Мэллинсоном? А Вы, Мисс Бринклоу, я уверен, так же нуждаетесь в отдыхе." До этого были отданы какие-то сигналы, так как прислуживающий человек тот час же явился. "Да, мы присоединимся так же -- спокойной ночи -- спокойной ночи -- я последую очень скоро." Кануэй почти вытолкнул их из комнаты, и затем, с бьющим глаза контрастом своей прежней манере, повернулся к гостю почти без церемоний. Упрек Мэллинсона подстегнул его.

"Итак, господин, я не хочу Вас долго задерживать, и потому сразу приступлю к делу. Мой друг отличается пылкостью, и я не могу обвинять его в том, что он хочет все поставить на свои места. Наше обратный путь должен быть организован, и без помощи Вас или кого-либо в этом месте, сделать мы это не в силах. Само собой, я понимаю, что завтра тронуться невозможно, и с моей стороны, минимальная остановка была бы, я думаю, довольно интересной. Но это, наверное, не тот взгляд, что разделяют мои товарищи. Поэтому, если это действительно так, что Вы не в силах что-либо для нас сделать, пожалуйста, помогите нам связаться с теми кто может."

Китаец ответил: "Вы мудрее своих друзей, мой дорогой господин, и потому менее нетерпеливы. Я рад этому."

"Это не ответ."

Чанг рассмеялся дергающимся, высоким смешком, настолько натянутым, что Кануэй распознал в нем то вежливое притворство будто бы вообразимой шутки с которым китайцы "сохраняют лицо" в неловких моментах. "Я уверен, нет никаких причин волноваться по этому поводу," последовал ответ, после паузы. "Без сомнения, в должный момент у нас будет возможность предоставить вам всю ту помощь в которой вы нуждаетесь. Как Вы сами представляете, существуют трудности, но если все мы будем подходить к вопросу благоразумно, и без чрезмерной спешки - "

"Я не предлагаю спешки. Я всего лишь добиваюсь информации о носильщиках."

"Конечно, мой дорогой господин, но это поднимает другой вопрос. Я очень сомневаюсь в том, что Вы без труда сможете найти людей желающих обязать себя подобным путешествием. Они врядли пойдут на то, чтобы покинуть свои дома в долине ради длинного и сложного пути вне ее."

"Их можно уговорить, или тогда, почему и куда они сопровождали Вас сегодняшним утром?"

"Сегодняшним утром? О, это совсем другой вопрос."

"В каком смысле? Не отправлялись ли Вы в путешествие когда я со своими друзьями случайно столкнулись с Вами?"

Ответа на вопрос не последовало, и тогда Кануэй продолжил более тихим голосом: "Я понимаю. Значит это не было случайной встречей. Я, кстати, все время об этом думал. То есть, Вы умышленно пришли перехватить нас. Что говорит о том, что вы должны были знать о нашем прибытии зараннее. И интересным вопросом является, Как?"

Посреди утонченного спокойствия сцены слова эти задели напряженную ноту. Огни фонариков освещали лицо китайца; оно было спокойно и каменно. Внезапно, легким движением руки Чанг нарушил напряжение; отодвигая шелковый гобелен, он раздрапировал окно ведущее на балкон. Затем, прикасаясь к руке Кануэйя, вывел его на холодный кристальный воздух. "Вы умны," сказал он мечтательно, "но не совсем правы. Потому я должен посоветовать Вам не тревожить Ваших друзей этими абстрактными дискуссиями. Поверте мне, здесь, в Шангри-Ла, ни Вам ни им никакая опасность не угрожает."

"Нас ведь не опасность волнует. Это задержка."

"Я понимаю. И конечно, определенная задержка может быть, весьма неизбежной."

"Если это действительно неизбежно и лишь на краткий период времени, то, конечно, нам нужно приложить все старания чтобы перенести ее должным образом."

"Как очень благоразумно, мы ведь желаем только того, чтобы Вы и Ваши товарищи получили удовольствие от пребывания здесь."

"Это все замечательно, и как я Вам уже сказал, с моей стороны врядли найдется множество возражений. Новое, интересное впечатление, да и в любом случае, нам нужен отдых."

Вгляд его убегал вверх, на мерцающую пирамиду Каракала. Сейчас, при ярком свете луны, на необъятном синем фоне, она была настолько до хрупкости ясной, что казалось, протяни высоко руку и сможешь до нее дотронуться.

"Завтра," сказал Чанг, "Вы, быть может, найдете ее еще более интересной. А относительно отдыха, в мире не так много мест лучших чем это, если на Вас пало утомление."

И действительно, во время того как Кануэй продолжал смотреть, более глубокое спокойствие покрыло его, как если бы зрелище было не тольно для глаз, но и для разума. В отличие от сильных шквалов ветра нагорных уровней, тут едва проносилось дуновение; вся долина предстала его восприятию как охваченная землей гавань, с Каракалом в размышлении над ней в виде маяка. Во время этих раздумий, на лице его начинала расти улыбка, так как вершина действительно была озарена светом: синее ледяное мерцание, гармонирующее с тем великолепием что оно отражало. Что-то подтолкнуло его спросить о буквальном значении названия вершины, и ответ Чанга прозвучал шепчущим эхом его собственных мыслей. "Каракал, на наречии долины, означает Синяя Луна," сказал китаец.

Кануэй не отбросил своего заключения о том, что прибытие его и всей группы в Шангри-Ла было в какой-то мере ожидаемым ее обитателями. Принимая во внимание всю важность этого вопроса, он знал, что должен был об этом помнить; но когда пришло утро, сознание проблемы беспокоило его настолько мало, лишь в теоретическом смысле, что он уклонился от того, чтобы быть причиной бо'льших волнений для остальных. Одна его половина настоятельно говорила ему, что было что-то странное в этом месте, и отношение Чанга прошлым вечером было далеко не утешающим, и что все они, по сути, были пленниками до того момента, как власти соблаговолят сделать для них нечто большее, если это вообще случится. И его обязанностью было, бесспорно, заставить их сделать это. После всего, он был представителем Английского Правительства, если уж ничего не поможет; было бы несправедливым со стороны жителей Тибетского монастыря отказать ему в любой надлежащей просьбе... Несомненно, это было обычное официальное решение вызванное подобной ситуацией; и часть Кануэйя была официальной и вполне обычной. Никто при случае не мог лучше его изобразить человека сильной воли; во время тех заключительных дней перед эвакуацией, с мрачной иронией размышлял Кануэй, его манера поведения должна была заслужить ему не меньше как посвящение в рыцарство со школьным призом - новеллой Хэнти под названием С Кануэйем в Баскуле. Взять на себя покровительство над числом смешанных мирных жителей, включая женщин и детей, укрыть их всех в маленьком помещении консульства во время горячей вспышки революции под руководством настроеных против иностранцев агитаторов, и с помощью атак и лести добиться от них разрешения полной эвакуации по воздуху, это было, он чувствовал, не плохим достижением. Может быть c помощью интриг и бесконечных письменных отчетов, он мог бы что-нибудь из этого состряпать к Новогодним Почестям. В любом случае, завоевано было пылкое восхищение Мэллинсона. Сейчас, к сожалению, юноша, должно быть, смотрит на него с растущим разочарованием. Жаль, конечно, но Кануэй привык к тому, что люди любили его лишь потому, что неправильно понимали. В действительности он не был одним из тех решительных строителей империи с квадратными челюстями, клещами и молотками; впечатление, что производил он было лишь кратким, одноактным спектаклем, повторяемым время от времени под аранжировку судьбы и Ведомства Иностранных Дел за зарплату для которой любой бы мог появиться на страницах Уайтекера[5].

Правда была та, что загадка Шангри-Ла и его собственного прибытия сюда начинала действовать на него с некой чарующей привлекательностью. В любом случае, личных опасений у него почти не было. Служебные обязанности всегда помагали ему попасть в странные части света, и чем больше странности было в них, тем меньше, как правило, страдал он от скуки; и посему к чему роптать о том что случайность, вместо записок Уайтхолла, выслала его в это самое странное место из всех?

И в действительности, он был далек от роптания. Поднявшись с утра и увидев сквозь окна мягкую лазурную синеву неба, он почувствовал что в этот момент не выбрал бы ничего другого, будь то Пешавар или Пиккадилли. Ночной отдых имел ободряющий эффект и на всех остальных, что принесло ему радость. Барнард был в состоянии весьма весело шутить о ваннах, кроватях, завтраках, и других гостеприимных удобствах. Мисс Бринклоу призналась, что самый тщательных обыск ее апартаментов провалил выявление каких-либо недостатков к которым она была хорошо подготовлена. Даже Мэллинсон был под легким влиянием полу-угрюмой вежливости. "Я полагаю, что после всего нам не удасться сегодня выехать," бормотал он, "разве что кто-нибудь хорошенько об этом позаботиться. Эти люди -- типичные представители Востока, их ничего не заставишь сделать быстро и эффективно."

Кануэй согласился с его замечанием. Мэллинсон покинул Англию чуть меньше года назад; срок, бесспорно, достаточный для оправдания обобщения, которое, наверняка, он так же будет повторять после двадцати лет здесь. И в какой-то мере это было правдой. Однако Кануэй не считал Восточные нации медлительными до ненормальности, скорее англичане и американцы были в жару постоянной и даже нелепой лихорадки в своих метаниях по свету. Эта была точка зрения которую он врядли расчитывал разделить с кем-нибудь из своих друзей с Запада, но с возрастом и опытом склонялся к ней больше и больше. С другой стороны, было достаточно ясно, что Чанг ловко изворачивался и что нетерпению Мэллинсона существовало множество оправданий. Кануэйю где-то тoже хотелось чувствовать нетерпение, чтобы облегчить состояние мальчишки.

Он сказал: "Я считаю нам лучше выждать и посмотреть что принесет сегодняшний день. Было бы, наверное, слишком оптимистичным ожидать от них чего-либо прошлым вечером."

Мэллинсон резко на него глянул. "По-твоему, значит, я сделал из себя дурака будучи таким настоятельным, я так понимаю? Ничего не мог поделать с собой, я думал, да и до сих пор так считаю, что китаец этот ужасно подозрительный. Тебе то удалось хоть как-то понять его после того как я отправился спать?"

"Мы долго не задерживались с нашими разговорами. Он был скорее смутным и неопределенным в большинстве вопросов."

"Сегодня мы должны хорошенько его расшевелить."

"Несомненно," согласился Кануэй без особого энтузиазма насчет этой перспективы. "Между прочим, отличный завтрак." Завтрак состоял из грейпфрута, чая и безупречно приготовленных и поданных чэпатти[6]. По окончанию принятия пищи вошел Чанг и с небольшим поклоном начал обмен общепринятых вежливых приветствий которые, на английском языке, звучали немного неуклюже. Кануэй предпочел бы говорить на китайском, но к настоящему моменту не подал и знака своего знакомства с восточными языками; он чувствовал, что это могло быть хорошей картой в его руках. Он мрачно выслушал вежливые фразы Чанга, и уверил его в том, что прекрасно спал и чувствует себя намного лучше. Чанг выразил свое удовольствие и добавил: "Истинны слова Вашего национального поэта : "Cпутанный рукав тревог разглажен сном.""

Это проявление эрудиции было не очень хорошо встречено. Мэллинсон ответил с тенью презрения, той, которая должна находить на каждого здравомыслящего юного англичанина при упоминании поэзии. "Я так полагаю, Вы имеете в виду Шекспира, хотя цитаты не узнаю. Но мне известен кое-кто другой, кто говорит "Не стой над порядком пути своего, трогай сразу." Без того чтобы быть невежливыми, это именно то, на что все мы сегодня настроены. И мне хочется заняться поиском проводников тот час же, этим утром, если у Вас нет возражений."

Китаец бесстрастно принял ультиматум, и пространно ответил: "Мне очень жаль сообщить Вам, что занятие это принесет небольшую пользу. Я боюсь что у нас нет ни одного человека который желал бы сопровождать вас так далеко от дома."

"Но, Бог мой, Вы что думаете, мы собираемся принять это за ответ?"

"Мне искренно жаль, но я не могу предложить ничего другого."

"Вы кажется успели все это подрасчитать с прошлой ночи," вставил Барнард. "Тогда в Вас не было этой мертвой уверенности."

"Мне не хотелось разочаровывать вас когда вы были так утомлены дорогой. Сейчас, после освежающей ночи, я надеюсь, дела предстанут перед вами в более благоразумном свете."

"Послушайте," резко вмешался Кануэй, "все эти формы неясности и уклончивости не помогут. Вы знаете, что мы не можем оставаться здесь в неопределенности. Настолько же ясно, что самим нам так же уйти не под силу. Что, в таком случае, Вы предлагаете?"

Чанг улыбнулся, сияя явно для одного Кануэйя. "Мой дорогой господин, то предложение, что у меня на уме, я сделаю с удовольствием. На расположение Вашего друга у меня нет никакого ответа, но на требование человека мудрого всегда найдется отклик. Возможно, Вы припоминаете, как вчера было замечено, снова, я верю, Вашим же товарищем, что от случая к случаю мы обязаны иметь контакт с внешним миром. Это достаточно правдиво. Время от времени мы запрашиваем некоторые вещи у отдаленных entrepots,[7] и согласно нашему обычаю все приобретаем должным порядком, методы и формальности которого не с моей стороны скидывать на Вас. Точка важности состоит в том, что прибытие подобного груза ожидается очень скоро, и потому как люди, совершающие доставку, после всего будут возвращаться, мне кажется, Вы смогли бы прийти к какому-либо соглашению с ними. В самом деле, я не могу представить лучшего плана, и я надеюсь, что по их приезду-"

"Когда они приезжают?" грубо оборвал Мэллинсон.

"Точную дату, конечно, предсказать невозможно. Вы сами испытали трудности передвижения в этой части света. Тысяча вещей может случиться для того чтобы вызвать неопределенность, опасности погодных условий -"

Кануэй снова прервал его. "Давайте выясним это. Вы предлагаете нам нанять проводниками людей которые в скором времени ожидаются здесь с товарами. Это похоже на хорошую идею, но мы должны знать об этом немного больше. Во-первых, как Вас уже спрашивали, когда эти люди ожидаются здесь? И второе, куда они выведут нас?"

"Этот вопрос Вы должны поставить перед ними."

"Выведут ли они нас в Индию?"

"Я врядли могу на это ответить."

"Что ж, давайте ответим на другой вопрос. Когда они будут здесь? Я не спрашиваю числа, а просто хочу иметь некоторое представление возможно ли это следующей неделей или следующим годом."

"Может быть месяц с сегодняшнего дня. Не более двух месяцев, наверное."

"Или три, четыре, пять месяцев," горячо вмешался Мэллинсон. "И Вы думаете мы будем ждать этого конвоя или каравана или чего-то еще, что в совершенно неопределенном времени отдаленного будущего выведет нас Бог знает куда?"

"Я полагаю, господин, Ваш фраза 'отдаленное будущее' врядли является подходящей. Если не возникнет ничего непредвиденного, период Вашего ожидания не должен превосходить того, что я сказал."

"Но два месяца! Два месяца в этом месте! Это абсурдно! Кануэй, это конечно, не входит в твои намерения! Да ведь двух недель будет более чем достаточно!"

Чанг обернул свое одеяние вокруг себя в легком жесте завершения. "Мне очень жаль. В моих желаниях не было нанесение обиды. На протяжении того времени, что вы имеете несчастье оставаться здесь, ламазери будет продолжать оказывать вам свое предельное гостеприимство. Больше я сказать не могу ничего."

"Вам и не нужно," яростно возразил Мэллинсон. "Если Вы думаете, что держите над нами кнут, то скоро убедитесь что глубоко, черт побери, ошибаетесь! Мы сами достанем столько проводников сколько захотим, без Ваших вонений. Можете кланятся и вышаркивать и говорить что угодно -"

Кануэй, удерживая, сжал его руку своей. Мэллинсон в своем гневе был подобен ребенку; он был склонен сказать все, что приходило в голову, не обращая внимания на суть и приличия. Кануэй считал это легко простимым, зная его склад и учитывая обстоятельства, но боялся, что это могло бы оскорбить китайца. К счастью, с восхитительным тактом Чанг удалился дабы в удачный момент избежать наихудшего.

Примечания

1 Массене -- 1842-1912, французкий композитор.

2Уэттерхорн -- вершина Бернизских Альп, центральная Швейцария, высота -- 12.150 футов (3.700 метров).

3 Гринделуолд -- город в центральной Швейцарии.

4 Лаза -- столица Автономного Тибетского Края, основной торговый центр Тибетской торговли.

5 По всей вероятности имеется в виду Уайтакэр, Чарлз, Хэррис, 1872-1938, американский архитектор, завоевавший популярность своей борьбой против присваивания общественным зданиям формы "свиных бочек," убежденный адвокат государственного жилищного строительства и общественного планирования.

6 Чэпатти -- плоский, круглый, пресный Индийский хлеб, изготовленный из непросеянной пшеничной муки.

7 Enterpot -- c французкого, посредник между центром торговли и доставкой товаров.

Часть пятая.

Остаток утра они провели в обсуждении проблемы. Конечно было шокирующим для четверых людей, которые при обычном стечении обстоятельств довольствовались бы клубами и миссионерскими домами Пешавара, оказаться вместо этого перед лицом двухмесячной перспективы в Тибетском монастыре. Но по закону природы первоначальное потрясение от самого прибытия оставило скудный запас как для негодования так и для удивления; даже Мэллинсон, после своей первой вспышки, впал в состояние полу-смущенного фатализма. "С меня довольно споров по этому поводу, Кануэй," в нервном раздражении дымя сигаретой, сказал он. "Мое состояние тебе известно. Я уже говорил, что дело это весьма подозрительно. Нечисто. Как бы мне сейчас хотелось стоять от него подальше."

"Я тебя в этом не виню," ответил Кануэй. "К сожалению, вопрос не в том, чтобы нам хотелось сделать, а с чем нам придется смириться. Откровенно говоря, если эти люди говорят, что не будут или не могут обеспечить нас необходимыми проводниками, ничего не остается как ждать, пока не придут другие парни. Жаль, что приходиться признавать то, насколько мы бессильны, но боюсь, это правда."

"Ты имеешь в виду, что мы останемся здесь на два месяца?"

"Не знаю, что мы еще можем сделать."

Мэллинсон стряхнул сигаретный пепел с жестом натянутого безразличия. "Замечательно. Два месяца, значит. Самое время всем нам крикнуть "ура" по этому поводу."

Кануэй продолжил: "Я не пойму отчего два месяца здесь должны быть хуже двух месяцев в любой другой изолированной части света. Люди наших профессий привыкли к тому, что посылают их в странные места, и я думаю, это можно сказать о всех нас. Конечно плохо, у кого остались друзья и родственники. Мне, правда, на этот счет повезло, я никого не могу вспомнить, кто бы волновался обо мне лично, а моя работа, что бы то ни было, с легкостью может быть выполнена кем-нибудь другим."

Он повернулся к остальным, как если бы приглашая их изложить собственную ситуацию. Мэллинсон не дал никакой информации, однако Кануэй приблизительно знал его положение. Он имел родителей и девушку в Англии, что затрудняло вопрос.

Барнард, с другой стороны, принял ту позицию, которую Кануэй выучился понимать как вошедшее в привычку чувство юмора. "Что ж, я считаю, с этой точки зрения мне крупно повезло, так как два месяца в исправительном доме меня не убьют. А что касается ребят с моего родного города, то вряд ли кто моргнет и глазом. Я всегда был плохим писателем писем."

"Вы забываете, что наши имена появятся в газетах," напомнил ему Кануэй. "Мы все будем под колонкой пропавших без вести, и люди естественно, будут предполагать самое худшее."

На мгновение Барнард казался пораженным; потом, с легкой улыбкой, он ответил: "Ах, да, действительно, но уверяю Вас, на меня это не повлияет."

Чему Кануэй был рад, не смотря на то, что дело так и оставалось немного озадачивающим. Он повернулся к Мисс Бринклоу поразительно безмолвной до этого момента: во время беседы с Чангом она не высказала ни одной мысли. У Кануэйя сложилось впечатление, что Мисс Бринклоу также могла иметь сравнительно небольшое число личных переживаний. Она живо сказала: "Как заметил господин Барнард, два месяца здесь не стоят того, чтобы об этом поднимать шум. Где бы то ни было, служба Богу везде одинакова. Меня выслало сюда Провидение. В этом я вижу его зов."

Кануэй подумал, что в таких обстоятельствах подобный взгляд на вещи был очень удобен. "Я уверен," ободряюще сказал он, "Ваше миссионерское общество будет Вами очень довольно когда Вы таки вернетесь. Вы будете в состоянии дать столько полезной информации. В этом отношении мы все должны видеть это как опыт, впечатление. Подобный взгляд немного успокаивает."

Затем разговор принял общие темы. Кануэй был несколько удивлен той непринужденности, с которой Барнард и Мисс Бринклоу предоставили себя новой перспективе. Правда, он также чувствовал облегчение: оставался один недовольный человек с которым придется иметь дело. Но даже Мэллинсон находился под действием реакции вызванной напряжением обсуждений и споров: он все еще был обеспокоен, но с бо'льшим желанием видеть светлые стороны вопроса. "Одному Богу известно, что мы с собой будем делать," он воскликнул, но сам факт подобного замечания говорил о том, что он старался примириться с собой.

"В первую очередь нужно избегать действия друг другу на нервы," ответил Кануэй. "К счастью, местность кажется достаточно большой и ни в коем случае не перенаселенной. Кроме прислужников, к настоящему моменту, мы только и видели, что одного ее жителя."

Барнард нашел еще одну причину для оптимизма. "В любом случае, с голода мы не умрем, если все те порции что до сих пор были - справедливый пример. Вы знаете, Кануэй, место это не управляется без достатка хороших денег. Эти ванны, к примеру, они стоят весьма прилично. Я не думаю, что кто-нибудь что-нибудь здесь зарабатывает, разве что ребята с долины ходят на работу, но даже тогда они не смогли бы производить достаточно для экспорта. Мне бы хотелось знать имеют ли они дело с минералами."

"Место это - одна проклятая тайна," ответил Мэллинсон. "Я осмелюсь сказать, что у них кучи денег, припрятанных где-то как у иезуитов. А что касается ванн, то наверное, какой-нибудь сторонник миллионер обеспечил их ими. Как бы то ни было, стоит мне отсюда вырваться, об этом я волноваться не буду. Хотя должен сказать, что вид здесь в своем роде, таки неплохой. В соответствующем месте мог бы быть замечательный центр для зимнего спорта. Интересно, можно ли заняться лыжами на вон тех вон склонах?"

Кануэй одарил его испытывающим и чуть удивленным взглядом. "Вчера, когда я нашел несколько отростков эдельвейса, ты напомнил мне, что я был не в Альпах. Думаю, пришла моя очередь сделать тоже самое. В этой части света я бы советовал тебе не испытывать ни один из твоих Wengen-Scheidegg приемов."

"Вряд ли здесь кто-нибудь когда-либо видел прыжок на лыжах."

"Или даже хоккейный матч," подшучивая ответил Кануэй. "Можешь попробовать составить команды. Как насчет "Джентельмены против Лам"?"

"Это определенно обучит их самой игре," вставила Мисс Бринклоу с сверкающей серьезностью.

Подобные комментарии могли бы носить сложности, но под впечатлением согласия производимого характером и пунктуальностью приближающейся сервировки обеда, необходимость в них отпала. После всего, когда вошел Чанг, склонность к продолжению ссоры почти отсутствовала. С огромным тактом китаец дал понять, что он со всеми был все еще в хороших отношениях, и четверо изгнанников позволили предположению оставаться в силе. И когда Чанг предложил, что при желании они могли бы еще немного ознакомиться с строениями ламазери, при том что ему доставит чрезмерное удовольствие быть их экскурсоводом, предложение было принято с бесспорной готовностью. "А как же, конечно," сказал Барнард. "Раз мы уже здесь, то, само собой, можем еще раз осмотреть место. Думаю, повторный визит сюда любой из нас нанесет нескоро."

Мисс Бринклоу выпустила более обдуманное замечание. "Когда на самолете мы оставляли Баскул, я не могла и мечтать что когда-нибудь мы можем попасть в такое место," пробормотала она в то время как они шли под конвоем Чанга.

"И до сих пор неизвестно отчего мы сюда попали," незабываемо ответил Мэллинсон.

Кануэй не имел никаких предрассудков по поводу расы или цвета кожи, и когда порой в клубах или железнодорожных вагонах первого класса он прикидывался что предпочитал "белизну" раково-красного лица под топи[1], это было притворство. Позволяя подобное предположение, он уклонялся, особенно в Индии, от неприятностей, а Кануэй был сознательным предотвратителем проблем. В Китае, правда, это было менее необходимо; он дружил со многими китайцами, и ему никогда не приходило в голову относиться к ним с превосходством. Поэтому в отношениях с Чангом он был достаточно поглощен тем, чтобы видеть в нем манерного пожилого господина, не достаточно, может быть, заслуживающего доверия, но, бесспорно, высокого интеллекта. Мэллинсон, с другой стороны, склонялся к тому, чтобы смотреть на него сквозь решетку воображаемой клетки; Мисс Бринклоу была остра и оживленна, как с язычником в его темноте; а панибратское дружелюбие Барнарда было того рода, которое он мог бы практиковать с дворецким.

В это время гранд тур по Шангри-Ла был достаточно интересным чтобы переступить через все эти понятия. Для Кануэйя монастырь не был первым монашеским заведением которое он когда-либо осматривал, но с легкостью он мог называть его самым большим, и не считая расположения, самым замечательным. Сама процессия через комнаты и дворы была полуденным моционом, не смотря на то, что он осознавал сколько было апартаментов, не говоря уже о строениях, в которые Чанг не предложил им доступ. Группе, однако, было достаточно показано, чтобы подтвердить то впечатление, которое каждый из них уже успел сформировать. Барнард как никогда был уверен, что ламы были богачами; Мисс Бринклоу обнаружила обилие доказательств их безнравственности. Мэллинсон, после того как первая новизна себя исчерпала, погрузился в ту же усталость, что наводили на него экскурсии и просмотры достопримечательностей на обычных уровнях; ламы, он боялся, вряд ли могли быть его героями.

Один лишь Кануэй отдался богатому, растущему очарованию. Его интересовал не столько каждый индивидуальный предмет, сколько постепенное раскрытие элегатности, скромного, безупречного вкуса, гармонии настолько благоухающей, что, казалось, она радовала взор без того, чтобы кидаться в глаза. Только благодаря сознательному усилию мог он вернуть себя из состояния художника в положение ценителя, и лишь тогда узнавал сокровища за которые и музеи и миллионеры устроили бы торговлю: прелестная жемчужно-синяя керамика Sung, выполненные подцвеченным чернилом картины хранимые больше чем тысячелетие, образцы глазури в которых холодные прекрасные детали волшебного царства были не столько писаны, как оркестрованы. Мир несравнимой изысканности все еще робко медлил на фарфоре и глазури, уступая на мгновение эмоции до того как раствориться в одной мысли. Не было никакого хвастовства, ни попытки произвести впечатление, ни сконцентрированной атаки на чувства наблюдателя. Эти утонченные совершенства создавали впечатление выпархивания в жизнь лепестков цветка. Они бы свели с ума коллекционера, но Кануэй этим не увлекался; ему не хватало денег и инстинкта стяжательства. Его любовь к китайскому искусству было делом ума; в свете растущего шума и гигантизма, он в глубине обращался к мягким, точным и миниатюрным вещам. И проходя комнату за комнатой, какое-то трогательное чувство отдаленно задело его при мысли о возвышающейся громаде Каракала над таким хрупким очарованием.

Ламазери, однако, мог предложить бо'льшее чем Китайская коллекция. Одной из его характеристик была удивительная библиотека, высокая и просторная, с содержанием множества книг настолько скромно уложенных в пролетах и нишах, что вся атмосфера была пропитана скорее мудростью чем учением, хорошими манерами нежели серьезностью. Кануэй, успев кинуть быстрый взгляд на некоторые из полок, нашел многое что поразило его; казалось, здесь была лучшая мировая литература вместе с приличным количеством трудного для понимания и любопытного материала который он оценить не мог. Изобиловали тома на английском, французком, немецком и русском, а также огромное количество китайских и других восточных манускриптов. Раздел, заинтересовавший его в особенности, был посвящен Тибетиане, если так можно выразиться; он обратил внимание на несколько редкостей, среди них Novo Descubrimento de grao catayo ou dos Regos de Tibet Антонио де Андрада (Лисбон, 1626); China Асэнасиуса Керчера (Антверпэн, 1667);Voyage `a la Chine des P`eres Grueber et d'Orville Тэвэнота и Relazione Inedita di un Viaggio al Tibet Бэлигатти. Изучая последнего, Кануэй заметил, что глаза Чанга остановились на нем с учтивым любопытством. "Вы, возможно, являетесь школяром?" последовал вопрос.

Кануэйю показалось сложным ответить. Оксфордский период его учительства давал ему какое-то право согласиться, но он знал, что само слово, не смотря на то, что представляло наивысший комплимент из уст китайца, в английском звучании имело некоторый самодовольный оттенок, и в основном, беря во внимание своих спутников, он воздержался от этого. "Я, конечно, люблю читать," он ответил, "но за последние годы моя работа не предоставила мне множества возможностей для ученой жизни."

"Но Вам бы хотелось этого?"

"О, я бы так не сказал, хотя, конечно, отдаю себе отчет во всей ее привлекательности."

Мэллинсон, выбрав какую-то книгу, прервал: "На вот, кое-что для твой ученой жизни. Карта страны."

"Мы обладаем коллекцией в несколько сотен," сказал Чанг. "Все они открыты для вашего изучения, хотя в одном отношении я смогу сохранить ваше беспокойство. Ни на одной из них вы не найдете обозначения Шангри-Ла."

"Любопытно," прокомментировал Кануэй. "Почему, интересно?"

"Существует одна очень хорошая причина, но я боюсь, это все, что я могу поведать."

Кануэй улыбнулся, когда Мэллинсон снова впал в раздражение. "Все накапливаете свою тайну," он сказал. "Пока что мы не видели много из того, что кому-нибудь понадобилось бы скрывать."

Внезапно Мисс Бринклоу вернулась к жизни из своей немой занятости. "Вы что, не собираетесь показать нам лам в работе?" прозвенела она тем тоном, который, чувствовалось, запугал многих людей Кука. Также чувствовалось, что голова ее, скорее всего, была полна туманных видений местных ручных изделий, сплетенных ковриков для молебен или чего-нибудь живописно примитивного, о чем она могла бы поговорить когда вернется домой. В ней было удивительное умение никогда не казаться очень удивленной, однако постоянно быть в стадии легкого возмущения, устоявшаяся комбинация ничуть не затронутая ответом Чанга: "Мне жаль сообщить, что это невозможно. Ламы никогда, или, наверное, я должен сказать крайне редко, показываются на глаза тем, кто не принадлежит их кругу."

"Значит это мы, кажется, должны будем пропустить," согласился Барнард. "Хотя мне действительно жаль. У меня нет слов чтобы выразить насколько мне хотелось бы обменяться рукопожатием с вашим главным человеком."

Чанг принял замечание с мягкой серьезностью. Мисс Бринклоу, однако, все еще не сошла с дороги. "Чем занимаются ламы?" продолжала она.

"Они, мадам, посвящают себя размышлению и поиску мудрости."

"Но это же не занятие."

"В таком случае, они ничем не занимаются."

"Я так и думала." Она нашла повод для подведения итогов. "Что ж, господин Чанг, я уверена, что увидеть все это было большим удовольствием, однако Вы не убедите меня что место вроде этого в действительности приносит пользу. Я предпочитаю что-нибудь более практичное."

"Может быть, Вам бы хотелось чаю?"

Вначале Кануэй полюбопытствовал не было ли замечание ироническим, однако скоро выяснилось, что нет; середина дня прошла быстро, и Чанг, хоть и умеренный в еде, имел типичную китайскую любовь к чаепитию на частых расстояниях. Мисс Бринклоу также призналась, что посещение музеев и художественных галлерей всегда приносило ей легкую головную боль. Поэтому все поддались предложению и последовали за Чангом через несколько дворов к картине прелести весьма неожиданной и несравнимой. С колоннады ступени уходили в сад, где незагороженный лежал бассейн с лотосом, листья которого были настолько близки друг к другу, что создавали впечатление пола из мокрой зеленой плитки. По краю бассейна был рассажен медный зверинец львов, драконов и единорогов, каждый из которых своей стилизованной дикостью скорее подчеркивал чем оскорблял окружающий покой. Вся картина была пропорциональна до такого совершенства, что взгляд свободно переходил с одной ее части на другую; не было ни тщеславия ни погони за первенством, и даже несравнимая вершина Каракала над крышами из голубой черепицы, казалось, отступила, вписываясь в рамки изысканного художества. "Хорошенькое местечко," прокомментировал Барнард в то время как Чанг указывал дорогу в открытый павилион где, к дальнейшему восхищению Кануэйя, находились кливикорды и современное величественное пианино. Он решил, что это было завершающим изумлением этого изумительного дня. На все вопросы Чанг отвечал с полной искренностью до определенного момента; ламы, он объяснил, очень высоко ценили западную музыку, особенно Моцарта; у них было собрание всех великих европейских композиторов, и некоторые являлись искусными исполнителями на различных инструментах.

Барнард был больше всего поражен проблемой транспортировки. "То есть Вы хотите сказать, что это пианино было доставлено сюда той же дорогой, по которой мы вчера пришли?"

"Другой здесь не существует."

"Да, это определенно заткнет за пояс все остальное! С радио и фонографом вы, пожалуй, будете устроены полностью! Хотя, наверное, вам еще не знакома современная музыка?"

"О, у нас были сообщения, однако нам советовали, что из-за гор радио-прием будет невозможным, а что касается фонографа, то предложение уже поступило к властям, но они посчитали нужным об этом не торопиться."

"Я бы поверил этому даже без Ваших слов," ответил Барнард. "Я так понял, что лозунг вашего общества, должно быть, и есть "Не торопиться." Он громко рассмеялся и продолжил: "Ну и переходя к деталям, предположим, должным порядком Ваши боссы решат, что они действительно хотят фонограф, какова будет вся процедура? Производители, само собой, сюда не поставляют. У Вас должен быть агент в Пекине или Шанхае или где-нибудь еще, и бьюсь об заклад, чтобы все это сделать, понадобится уйма времени."

Но из Чанга больше нельзя было добиться столько же сколько в прошлый раз. "Ваши догадки умны, господин Барнард, но я боюсь, что обсуждать я их не могу."

Итак, они снова, думал Кануэй, двигались по краю невидимой границы между тем, что можно было раскрыть, а что нельзя. Он решил, что скоро сможет начертать эту линию в своем воображении, однако под влиянием новой неожиданности откинул этот вопрос в сторону. Прислужники уже вносили чай, и вместе с проворными, гибкими жителями Тибета, весьма незаметно, также вошла девушка в Китайском платье. Она пошла прямо к клавикордам и начала играть гавот Рамю. Первые чарующие звуки натянутых струн вызвали в Кануэйе удовольствие превыше удивления; эти серебристые аккорды Франции восемнадцатого столетия, казалось, сочетались с элегантностью ваз Sung и утонченных глазурей и находившимся внизу бассейном лотоса; тот же неподдающийся смерти аромат витал над ними, одалживая бессмертие сквозь тот век которому души их были чужды. Потом он заметил исполнительницу. У нее был продолговатый, тонкий нос, высокие скулы и яичной скорлупы бледность Манчжу[2]; черные ее волосы были плотно собраны назад и заплетены; она выглядела очень законченной и миниатюрной. Ее рот был словно крошечный розовый вьюнок, и вся она была почти недвижимой за исключением ее длиннопалых кистей. Как только гавот закончился, она выполнила небольшой знак вежливости и вышла.

Чанг улыбнулся ей вслед и затем с тенью собственного торжества Кануэйю. "Довольны ли Вы," спросил он.

"Кто она?" спросил Мэллинсон до того как Кануэй успел ответить.

"Ее зовут Ло-Тзен. Она обладает большим умением в западной клавишной музыке. Так же как и я, она еще не достигла полного посвящения."

"Я должна думать нет, бесспорно!" воскликнула Мисс Бринклоу. "Она выглядит чуть старше ребенка. То есть у вас есть и женщины ламы, значит?"

"Среди нас не признаются половые различия."

"Удивительная вещь, все это касающееся Ваших лам," после паузы надменно прокоментировал Мэллинсон. Остаток чаепития прошел без разговоров; эхо клавикордов, казалось, все еще стояло в воздухе, обволакивая странным очарованием. Вскоре Чанг возглавил уход из павильона, осмеливаясь надеяться что экскурсия была приятной. Кануэй, отвечая за всех, раскланялся в знаках общепринятой вежливости. После этого Чанг убедил их в собственном не меньшем удовольствии, и выразил надежду, что в течении их прибывания здесь, они возьмут в распоряжение ресурсы музыкальной комнаты и библиотеки. Кануэй, с некоторой искренностью, снова поблагодарил его. "Но как же ламы?" он добавил. "Неужели они никогда не используют их?"

"Они с радостью уступают место своим почтенным гостям."

"Да, вот это я зову очень милым," сказал Барнард. "И что больше, это говорит о том, что ламам действительно известно о нашем существовании. Как бы то ни было, это шаг вперед, и от этого я чувствую себя более по-домашнему. У Вас тут в самом деле замечательное место, Чанг, и эта девчушка ваша очень неплохо играла на пианино. Интересно, сколько ей лет?"

"Я боюсь, что не могу Вам этого сказать."

Барнард рассмеялся. "Вы не выдаете секреты женского возраста, не так ли?"

"Именно," ответил Чанг с едва видимой тенью улыбки.

Этим вечером, после ужина, Кануэй нашел случай оставить остальных и выйти напрогулку по тихим, залитым луною дворам. Шангри-Ла в это время был прекрасен, под прикосновением той тайны, что лежала в основе всей его красоты. Воздух был холоден и неподвижен; могущественный шпиль Каракала казался ближе, намного ближе чем при дневном освещении. Кануэй был счастлив физически, удовлетворен эмоционально и спокоен умственно; но его интеллект, что было нечто иное чем разум, находился в небольшом замешательстве. Он был озадачен. Линия секретности, которую он начал вырисовывать, становилась отчетливей, но лишь затем, чтобы обозначить непроницаемый задний план. Вся удивительная серия событий, что случилась с ним и тремя его спутниками, развернулась теперь под своего рода фокусом; он еще не в силах был разобраться в них, но верил, что каким-то образом они должны быть поняты.

Проходя мимо крытой аркады, он достиг склоняющейся над долиной террасы. Аромат туберозы обрушился на него, полный утонченных ассоциаций; в Китае он имел название "запах лунного света." У него появилась причудливая мысль, что если бы лунный свет также имел и звучание, то им скорее всего был бы гавот Рамю услышанный им совсем недавно, и это направило его мысли на крошечную Манчжу. Ему не приходило в голову представить в Шангри-Ла женщин; их присутствие не ассоциируется с общей практикой монашества. Хотя, он размышлял, это может быть и приятным новшеством; бесспорно, женщина, играющая на клавикордах, могла быть достоинством любого общества которое позволяло себе быть (со слов Чанга) "умеренно еретическим."

Он глянул за край в черно-синюю пустоту. Расстояние падения было иллюзорным; вполне может быть около мили. Любопытно, подумал он, разрешат ли ему спуститься и осмотреть цивилизацию упомянутой долины. Представление об этом странном соцветии культуры, спрятанной среди неизвестных горных цепей, и руководимой какой-то неясной формой теократии, интересовала его как студента истории, порознь с любопытными и, наверное, родственными секретами ламазери.

Внезапно, волнением воздуха донеслись звуки далеко снизу. Внимательно вслушиваясь, он мог различить звучание гонга и трубы и также (может быть только в воображении) вопли множества голосов. Звуки исчезали будто направлением ветра, потом снова возвращались чтобы исчезнуть. Но намек жизни и красоты этих скрытых глубин служил для того, чтобы лишь подчеркнуть суровое спокойствие Шангри-Ла. Покинутые дворы его и бледные павилионы мерцали в покое от которого отхлынули все беспокойства существования оставляя лишь тишь, как если бы мгновения едва осмеливались проходить мимо. Затем, из окна, высоко над террасой, он уловил розово-золотой свет фонарика; не было ли это тем местом, где ламы посвящали себя размышлению и поиску мудрости, и где сейчас эти посвящения и происходили? Проблема была из тех, которую можно было разрешить всего лишь войдя в ближайшую дверь и исследуя галлерею и корридор до того момента пока правда не была им поймана; но он знал, что подобная свобода была иллюзорной, и что в действительности его действия были под наблюдением. Двое жителей Тибета мягко прошли через терассу и остановились около парапета. Это были два добродушных парня, по тому как они выглядели, поправляющие свои цветные плащи беспечно накинутые на обнаженные плечи. Шепот гонга и трубы поднялся снова, и Кануэй услышал как один из них задал вопрос другому. Последовал ответ: "Они похоронили Талу." Кануэй, знавший Тибетский очень слабо, надеялся, что они продолжат разговор; с одной фразы он не мог понять многого. После паузы тот, кто задал вопрос и был неслышим, снова стал говорить, и те ответы, что Кануэй подслушал и с трудом понял следовали:

"Он умер за пределами."

"Он повиновался высшим Шангри-Ла."

"Он пришел по воздуху над великими горами с птицей, что держала его."

"Незнакомцев он привел, также."

"Талу не боялся ни внешнего ветра, ни внешнего холода."

"Пусть он ушел за пределы очень давно, долина Синей Луны до сих пор его помнит."

Больше ничего, чтобы Кануэй мог перевести, не было сказано, и подождав еще некоторое время, он пошел обратно в свою сторону. Он услышал достаточно чтобы повернуть еще один ключик запертой тайны, и ключик этот настолько хорошо подходил, что Кануэй удивлялся, как он сам не сумел найти его с помощью собственных заключений. Это, конечно, приходило ему на ум, но принять некую первоначальную и фантастическую безрассудность самой идеи было для него слишком много. Сейчас же он понял, что безрассудность, даже фантастическая, должна быть проглочена. Тот полет из Баскула не был бессмысленным подвигом сумасшедшего. Это было что-то спланированное, приготовленное и выполненное под провокательством Шангри-Ла. Погибший пилот был известен по имени теми, кто здесь жил; в каком-то смысле он был один из них; его смерть была оплакиваема. Все указывало на высший, руководящий разум направленный на свои собственные цели; существовала тогда и сейчас, определенная арка намерений поворачиваемая необъяснимые часы и мили. Но что было тем намерением? По какой возможной причине четыре случайных пассажира Британского государственного самолета могли быть выброшены в эти транс-Гималайские пустыни?

В некотором роде Кануэй был ошеломлен проблемой, но ни в коем разе не раздражен ею полностью. Она бросала ему вызов в той единственной области, которую одну он брался оспаривать с готовностью, дотрагиваясь до определенной ясности ума, что вымагало лишь значительное дело. Одну вещь он решил тут же; холодный трепет открытия пока не должен быть оглашен ни его компаньонам, кто не смогут ему помочь, ни его хозяевам, кто без сомнения, помощи не окажет.

1 Топи -- с индусского, легкая шляпа наподобие шлема, сделанная из сердцевины дерева или пробки.

2 Манчжу -- член местных людей Манчжурии завоевавших Китай в 1644 году и установивших там династию.

Часть шестая.

"Я думаю, другим приходилось приспосабливаться к более худшим местам," заметил Барнард к концу своей первой недели в Шангри-Ла, и это бесспорно, был один из многих уроков которые пришлось постичь. К этому времени группа успела войти в нечто вроде дневного распорядка, и при содействии Чанга их скука не была более острой чем на многих спланированных праздниках. С атмосферой они аклиматизировались все, и находили ее весьма бодрящей до тех пор пока исключались тяжелые усилия. Они изучили, что дни были теплыми, а ночи холодными, что ламазери был почти полностью укрыт от ветров, что снежные лавины Каракала были наиболее часты в середине дня, что в долине выращивался хороший сорт табака, что одни кушания и напитки были приятнее других и что каждый из них имел личные вкусы и особенности. В самом деле, их открытия друг о друге были как у четырех школьников той школы, в которой все отстальные таинственно отсутствовали. Чанг был неутомим в своих попытках сгладить шероховатости. Он устаривал экскурсии, предлагал занятия, рекомендовал книги, заговаривал со своей медленной осторожной плавностью в моментах неприятных пауз за приемами пищи, и в каждом случае был мягок, вежлив и находчив. Разграничительная линия между информацией представленной с желанием и вежливо отклоненной была настолько видна, что последняя уже не вызывала обиды, кроме как у Мэллинсона, периодами. Кануэй удовлетворял себя наблюдением, по фрагменту добавляя к своим постоянно растущим данным. А Барнард даже подшучивал над китайцем на манер и традиции Средне-Западной Ротационной Конвенции[1]. "Вы знаете, Чанг, отель этот отвратительно плох. Неужели вам никогда не посылают сюда газет? Я бы отдал все эти ваши библиотечные книги за сегодняшний утренний выпуск Herald-Tribune." Чанг всегда отвечал с серьезностью, что необязательно указывало но то, что он всерьез воспринимал сам вопрос. "У нас есть файлы The Times, господин Барнард, вплоть до выпусков последних нескольких лет. Но к сожалению, только Лондонская Times."

Кануэй с радостью нашел, что долина не находилась "вне пределов," хотя трудности спуска делали невозможным посещение ее без экскорта. В компании Чанга они провели целый день в изучении ее зеленой местности, так приятно видимой с края скалы, и для Кануэйя экскурсия носила поглощающий интерес по любым меркам. Путешествовали они в бамбуковых паланкинах, рискованно раскачивающихся над пропастью в то время как носильщики спереди и сзади беззаботно выбирали дорогу вдоль покатого спуска. Путь был не для капризных, но когда, наконец, они достигли нижних уровней леса и низлежащих склонов, тут же почувствовалось насколько счастливым было положение ламазери. Долина, в которой вертикальная, в несколько тысяч фут разница охватывала целую бездну между умеренным и тропическим, была не меньше как удивительной плодородности огороженный рай. Культуры необычного разнообразия росли в изобилии и близости, не пропуская ни единого земляного дюйма. Вся обрабатываемая площадь занимала, наверное, миль с дюжину, расходясь в ширине от одного до пяти, и не смотря на узость, удачно схватывала солнечный свет в самое горячее время дня. Воздух, правда, приятно согревал даже в стороне от солнца, хотя крошечные ручейки, поливающие землю, были холодными как лед, от снега. Взглянув на громадную горную стену, Кануэй снова увидел великолепнyю, утонченную опасность зрелища; но не будь этого случайно поставленного барьера, вся долина была бы ни чем иным как озером, постоянно питаемым окружающими ледниковыми высотами. Вместо этого, несколько ручьев просачивалось для заполнения резервуаров и орошения полей и плантаций с дисциплинированным сознанием достойным санитарного инженера. Вся конструкция была почти бесхитростно удачной до тех пор, пока струтура остова оставалась недвижимой землетрясением или обвалом.

Но даже настолько смутные будущие страхи могли лишь подчеркивать всю красоту настоящего. И Кануэй был снова пленен теми качествами очарования и изобретательности, что сделали его года в Китае более счастливыми чем другие. Окружающий гиганский массив составлял идеальный контраст с крошечными лужайками и выполотыми садиками, раскрашенными чайными беседками у ручья, и легкомысленными, похожими на игрушечные, домиками. Жители казались ему очень удачной смесью китайского и тибетского; они были чище и красивее чем обычный представитель каждой из этих рас, и похоже было, мало пострадали от неизбежного смешания такого крохотного общества. Они улыбались и смеялись проходя мимо незнакомцев в креслах, а для Чанга имели доброе слово, добродушны и слегка любопытны, вежливы и беззаботны, занятые неисчислимыми работами, но без видимой спешки их выполнения. В общем Кануэй посчитал это одним из самых приятных обществ которые он когда-либо видел, и даже Мисс Бринклоу, в поиске симптомов деградации язычества, должна была признать, что выглядело все очень хорошо "на поверхности." Она с облегчением обнаружила, что местные были "одеты полностью," хотя женщины и носили узкие на лодыжке китайские брюки; а ее невообразимая инспекция Буддистского храма выявила лишь несколько сомнительно фаллических предметов. Чанг объяснил, что храм имел своих собственных лам, над которыми контроль Шангри-Ла распространялся слабо, однако порядка другого. Так же выяснилось, что в долине были Таоистский и Конфуцианский храмы. "У драгоценности существуют грани," сказал китаец, "и возможно то, что множество религий умеренно правдивы."

"Я соглашусь с этим," охотно подхватил Барнард. "Я никогда по-настоящему не верил в сектанскую ревность. Чанг, вы -- философ, я должен запомнить это Ваше высказывание. 'Множество религий умеренно правдивы.' Вы, ребята, там на вершине, должны быть группой мудрецов, чтоб додуматься до такого. И правы тоже, я абсолютно в этом уверен."

"Но мы," мечтательно ответил Чанг, "лишь умеренно уверены."

Мисс Бринклоу все это не могло беспокоить и казалось лишь проявлением лени. Что бы то ни было, а она была поглощена собственной идеей. "Когда я вернусь," с сжатыми губами произнесла она, "я должна буду просить общество выслать сюда миссионера. И если пойдут жалобы насчет расходов, я должна буду поприжать их до той поры пока они не дадут согласие."

Это был более здоровый дух, без сомнения, и даже Мэллинсон, со своей небольшой симпатией к иностранным миссиям, не мог удержать своего восхищения. "Они должны послать Вас," он сказал. "Конечно, в том случае, если Вам нравятся подобные места."

"Это вряд ли вопрос о том, что нравится," резко возразила Мисс Бринклоу. "Место бы, естественно, не понравилось -- как такое возможно? Это задача из тех, которая дает почувствовать, что должна быть выполненной."

"Я думаю," сказал Кануэй, "если бы я был миссионером, я бы многим другим местам предпочел бы это."

"В таком случае," огрызнулась Мисс Бринклоу, "никакой заслуги в этом бы, бесспорно, не было."

"Я и не думал о заслугах."

"Что ж, очень жаль. Нет ничего хорошего в том, чтобы делать то, что Вам нравится. Вы посмотрите на этих людей!"

"Они все выглядят очень счастливыми."

"Именно," ответила она с тенью бешенства. И добавила: "В любом случае, я не вижу отчего бы мне не начать с изучения языка. Не могли бы Вы одолжить мне такую книгу, господин Чанг?"

Чанг находился в зените своего сладкозвучия. "Непременно, мадам, более того, с величайшим из удовольствий. И, если я могу заметить, по-моему, идея эта восхитительна."

Когда в тот вечер они поднялись в Шангри-Ла, он подошел к вопросу как к делу первостепенной важности. Поначалу Мисс Бринклоу была немного обескуражена массивным томом составленным на прилежном немецком девятнадцатого столетия (она, скорее всего, воображала какую-нибудь более легкую работу типа "Освежите свой Тибетский"), но с помощью китайца и воодушевляемая Кануэйем, она сделала неплохое начало и скоро можно было заметить, начала извлекать мрачное удовлетворение из своей задачи.

Исключая ту поглощающую проблему что Кануэй поставил перед собой, существовало многое, что могло его заинтересовать. В теплые, солнечные дни он сполна использовал библиотеку и музыкальную комнату, подтверждая свое впечатление о весьма исключительной культуре лам. По любым стандартам их предпочтение в выборе книг было католическим: Плато на греческом дотрагивался до Омара на английском; Ницше стоял рука об руку с Ньютоном; там же был Томас Мор и Ханна Мор, Томас Мур, Джордж Мур, и даже Олд Мур. Общее число томов Кануэй определил между двадцатью и тридцатью тысячами; и метод подбора их и приобретения был искусом для размышлений. Он также пытался выяснить как давно были последние пополнения, но ничего более позднего чем дешевая копия Im Westen Nichts Neues не нашел. Правда, в течении следующего визита Чанг поведал ему, что были и другие книги изданные где-то до середины 1930, которые, несомненно, будут выставлены на полки в конечном итоге; они уже прибыли в ламазери. "Как видите, мы по праву движемся в ногу со временем," прокомментировал он.

"Существуют люди, которые вряд ли согласятся с Вами," с улыбкой ответил Кануэй. "Довольно большое чисто событий случилось в мире с прошлого года, к Вашему ведому."

"Ничего важного, мой дорогой господин, что могло быть предсказано в 1920 или быть лучше понято в 1940."

"В таком случае Вы не интересуетесь последними проявлениями мирового кризиса?"

"Мне должно быть это глубоко интересно - в определенное время."

"Вы знаете, Чанг, мне кажется, я начинаю понимать Вас. Вы по-другому устроены, вот в чем дело. Время для Вас значит меньше чем для других людей. Если бы я был в Лондоне, то не думаю всегда бы горел желанием увидеть свежую, последнего часа газету, Вы же в Шангри-Ла с подобным интересом относитесь к чему-нибудь годичной давности. Оба взгляда мне кажутся вполне приемлемыми. Между прочим, как много прошло с тех пор, как у Вас в последний раз были посетители?"

"К сожалению, господин Кануэй, этого я не могу Вам сказать."

Что было обычным концом беседы, и Кануэй находил его менее раздражительным нежели противный тому феномен от которого в свое время он прилично настрадался -- разговор, что при всех возможных попытках, никогда, казалось, не подойдет к концу. По мере того как их встречи преумножались, Чанг нравился ему все больше, однако он не мог избавиться от удивления, как немного из персонала ламазери было им встречено; даже если считать, что сами ламы были недостижимы, неужели кроме Чанга не было других кандидатов?

Конечно, была крошечная Манчжу. Он иногда видел ее посещая музыкальную комнату; но она не знала английского, а он все еще не хотел раскрывать свой китайский. Он так и не мог точно уяснить играла ли она ради самого удовольствия, или была в какой-то мере ученицей. Ее игра, как и конечно, все ее поведение, была в исключительной мере формальной, и выбор падал на более образцовые композиции -- Бах, Корелли, Скарлатти, и временами Моцарт. Она предпочитала клавикорды пианино, но когда Кануэй проходил к последнему, слушала с мрачным и почти должным пониманием. О чем она думала понять было невозможно; сложно даже было определить ее возраст. Он бы подверг сомнениям то, что ей было за тридцать или до тринадцати; и все же, в странном роде, такое явное различие полностью не могло исключить ни одного ни другого.

Мэллинсон, время от времени приходивший послушать музыку по той причине, что не находил лучшего занятия, считал ее весьма озадачивающим явлением. "Я не могу понять, что она здесь делает," неоднократно говорил он Кануэйю. "Весь этот ламаитский вопрос еще ничего для пожилых людей вроде Чанга, но что в нем может привлечь юную девушку? Интересно, сколько она уже здесь?"

"Мне тоже это интересно, но эта одна из тех вещей, о которых нам вряд ли расскажут."

"Ты думаешь ей нравится здесь?"

"Я должен сказать, что она не подает виду того, что ей не нравится."

"На этот счет, она не подает виду наличия каких-нибудь чувств вообще. Она скорее маленькая игрушка слоновой кости, чем человеческое существо."

"Так или иначе, прелестная вещь."

"В опреледенных пределах."

Кануэй заулыбался. "А пределы эти расходятся далеко, Мэллинсон, если начнешь о них думать. После всего, кукла имеет хорошие манеры, прекрасный вкус в одежде, привлекательную внешность, милое обращение с клавикордами, и не движется по комнате как если бы она была хокейным игроком. Западная Европа, насколько я помню, имеет исключительное количество женского пола с отсутствием этих качеств."

"Ты ужасный циник относительно женщин, Кануэй."

Кануэй привык к обвинению. В сущности, он не имел слишком много опыта в отношениях с противоположным полом, и во времена случайных отпусков на Индийских станциях приобрести репутацию циника было так же легко как и любую другую. На самом деле существовало несколько женщин с которыми у него были восхитительные отношения, и сделай он предложение, любая из них с удовольствием вышла бы за него замуж -- но предложения он не делал. Один раз он чуть было не дошел до сообщения в Morning Post, но она не хотела жить в Пекине, а он - в Танбридж Уэллс, общее нежелание от которого избавиться оказалось невозможным. И к сегодняшнему дню весь его опыт с женщинами сводился к тому что был пробный, прерывистый и немного неубедительный. Но после всего, циником он не был.

Смеясь, он ответил: "Мне тридцать семь -- тебе двадцать четыре. К этому все и сводится."

После паузы Мэллинсон внезапно спросил: "О, а как ты думаешь, сколько лет Чангу?"

"Сколько угодно," легко ответил Кануэй, "между сорока девятью и сто сорока девятью."

Подобный ответ, однако, заслуживал меньше доверия нежели то многое другое, что таки было доступно новоприбывшим. Тот факт, что временами их любопытство удовлетворено не было приводил к тому, что весьма обширное количество информации, которое Чанг всегда был готов выложить, оставалось неясным. К примеру, не существовало никаких секретов насчет обычаев и привычек населения долины, и Кануэй, которому было интересно, из своих бесед мог бы выработать тезис весьма полезного уровня. Как изучающий отношения, он особенно любопытствовал каким образом происходило управление населением долины; в процессе исследования выяснилось, что, скорее всего, это была свободная и эластичная автократия оперируемая ламазери с почти беззаботной благожелательностью. Бесспорно, успех этот был прочен, что доказывал каждый шаг в этот рай изобилия. Кануэй был озадачен основным базисом порядка и законов; походило но то, что ни полиции ни солдат не существовало, однако для неисправимых должно же было быть некое обеспечение? Чанг ответил, что преступления были крайне редки, отчасти потому, что преступлением считались только серьезные вещи, и частично по той причине, что каждый довольствовался обилием всего, что бы он мог пожелать в разумных пределах. Служащие монастыря имели власть прибегнуть к последнему срудству - изгнанию нарушителя за пределы долины; однако, это рассматривалось как крайнее и ужасное наказание, и имело место только в очень редких случаях. Главным же фактором управления Синей Луны, продолжал Чанг, было внедрение хороших манер, которые способствовали пониманию того, что определенные вещи были "не совершенны," и что совершая их люди теряли касту. "Вы, англичане, внедряете подобные чувства в своих общеобразовательных школах," говорил Чанг, "однако, боюсь, по отношению не к тем же самым вещам. Обитатели нашей долины, к примеру, полагают "не совершенным" быть негостеприимным к незнакомцам, обсуждать с раздражением или стремиться к первенству над другими. Та идея удовольствия, которую ваши английские директора школ зовут мимической войной на игрушечном поле боя, показалась бы им абсолютно варварской -- целиком и полностью распущенное возбуждение низких инстинктов."

Кануэй спросил возникали ли когда-либо диспуты насчет женщин.

"Весьма редко, так как взять женщину, которую желает другой мужчина, не посчиталось бы хорошей манерой."

"Предположим, кто-нибудь желал бы ее так сильно, что наплевал бы было то хорошей манерой или нет?"

"В таком случае, мой дорогой господин, хорошей манерой было бы другому мужчине разрешить ему владеть ею, и так же со стороны женщины быть равно согласной. Вы бы удивились, Кануэй, насколько приминение вокруг небольшой вежливости помагает загладить такие проблемы."

Конечно, во время посещений долины Кануэй почувствовал дух добродушия и довольства, который ему нравился еще и потому, что он знал, что искусство управления из всех искусств было самым далеким от идеального. Однако, когда он выпустил похвальное замечание, Чанг ответил: "Ах, видите ли, мы верим, что для безупречного управления необходимо избегать слишком большого властвования."

"И при этом вы не имеете никакого демократического механизма -голосования и всего прочего?"

"О, нет конечно. Наши люди были бы весьма шокированы доведись им заявить, что одна политика полностью справедлива, а другая полностью несправедлива."

Кануэй заулыбался. Взгляд показался ему любопытно симпатичным.

В это время Мисс Бринклоу извлекала своеобразное удовлетворение от изучения Тибетского, Мэллинсон ходил в раздражении и ворчал, а Барнард оставался таким же невозмутимым, что само по себе было удивительным, буть то его настоящее состояние или симулированное.

"Сказать по правде," сказал однажды Мэллинсон, "его веселость начинает действовать мне на нервы. Я могу понять попытки не распустить нюни, но эти постоянные его шуточки раздражают. Не наблюдай мы за ним, он был бы душой и жизнью вечера."

Кануэй тоже пару раз удивлялся той легкости с которой американец умудрился устроиться. Он ответил: "Разве это скорей не везение для нас, что он действительно воспринимает все так хорошо?"

"Лично я считаю это до чертиков странным. Что ты о нем знаешь, Кануэй? Я имею в виду кто он такой, и все остальное."

"Не больше твоего. Я так понял, что прибыл он из Персии и, предполагалось, должен был заниматься нефтяной разведкой. Это в его манере воспринимать все легко -- когда была организована воздушная эвакуация я намучился чтобы убедить его отправиться с нами вообще. Он согласился только тогда, когда я сказал ему, что Американский пасспорт не остановит пулю."

"Кстати сказать, ты когда-нибудь видел его пасспорт?"

"Скорей всего, да, но я этого не помню. А что?"

Мэллинсон рассмеялся. "Боюсь, ты посчитаешь, что я вмешиваюсь не в свои дела. Да и почему я не должен, в самом деле? Два месяца в этом месте должны раскрыть все наши секреты, если они есть. Зная тебя, я скажу, что это была обычная случайность, по тому как все случилось, и я, конечно, никому не прокинул ни слова. Я не думал, что даже тебе скажу, но раз мы уж начали об этом, то я думаю, что могу."

"Да конечно, но мне бы хотелось знать о чем ты говоришь."

"Всего лишь вот что. Барнард путешествовал по поддельному пасспорту, и он вообще никакой ни Барнард."

У Кануэйя брови поползли вверх в интересе который намного пересиливал беспокойство. Барнард ему нравился, если говорить о том, что человек этот вообще возбуждал в нем какие-нибудь эмоции; однако переживать о том, кто он был или не был в действительности, было для него невозможным. Он сказал: "В таком случае, кто он по-твоему?"

"Он -- Чалмерс Брайант."

"Черта с два! Откуда бы знаешь?"

"Он обронил записную книжку сегодня утром, а Чанг нашел ее и отдал мне, думая что она моя. Я не мог не заметить, что ее распирало от газетных вырезок -- некоторые из них выпали когда я держал ее в руках, и признаюсь, я взглянул на них. После всего, газетные вырезки не являются личными, или не должны быть таковыми. Они все были о Брайанте и его розысках, и в одной из них была фотография, которая выглядела абсолютно как Барнард только без усов."

"Ты самому Барнарду сказал о своем открытии?"

"Нет, я просто отдал ему его имущество безо всяких слов."

"То есть все это держится на твоем опознании газетной фотографии?"

"Ну, да, к настоящему моменту."

"Я не думаю, что беспокоился бы делать обвинение на этом. Конечно, может быть ты и прав, я не говорю, что исключается возможность того, что он - Брайант. И если так и есть, то это хорошо объясняет его удовольствие от пребывания здесь -- вряд ли он нашел бы лучшее место для укрытия."

Мэллинсон казался слегка разочарованным таким небрежным восприятием сенсационной для него новости. "Ну, и что ты же собираешься теперь делать?" он спросил.

Кануэй подумал секунду и затем ответил: "У меня нет особой идеи. Скорей всего, ничего абсолютно. В любом случае, что можно сделать?"

"Но только представь себе -- если человек этот и есть Брайант -"

"Мой дорогой Мэллинсон, если бы человек этот был Ниро, в настоящее время это не имело бы никакого для нас значения! Святой или жулик, на протяжении того как мы здесь, наша задача - извлечь все возможное из компании друг друга, и становясь в позу, я не думаю мы каким-то образом поможем ситуации. Если бы я подозревал о том, кто он такой, в Баскуле, то, конечно же, постарался бы связаться с Дели -- это бы было всего лишь гражданской обязанностью. Но сейчас я могу претедовать на то, что я вне служебных обязанностей."

"Не кажется ли тебе, что ты смотришь на это сквозь пальцы?"

"До той поры пока это имеет смысл, меня это не волнует."

"То есть твой мне совет - забыть о том, что я обнаружил, я так понимаю?"

"Забыть об этом ты наверняка не сумеешь, но что я действительно думаю, что мы оба могли бы попридержать этот разовор между нами. Не из попечения о Барнарде или Брайанте или кем бы он ни был, но для того, чтобы сохранить себя от напасти угодить в неприятную ситуацию по возвращению."

"Ты говоришь, мы должны упустить его?"

"Разреши мне представить вопрос в другом виде и сказать, что мы должны оставить удовольствие поймать его для кого-нибудь другого. После того как ты несколько месяцев прожил общаясь с человеком, мне кажется, немного ни к месту идти за наручниками."

"Я не могу с тобой согласиться. Человек этот ни кто иной как вор большого масштаба -- я знаю множество людей которые через него потеряли деньги."

Кануэй пожал плечами. Он восхищался черно-белым кодексом Мэллинсона; этика общеобразовательных школ могла быть грубой, но по меньшей мере, в ней была справедливость. Если человек преступил закон, обезанностью каждого являлось сдать его правосудию -- всегда упираясь на то, что это была та разновидность закона, нарушать которую было запрещено. И закон касающийся чеков и акций и баланса решающим образом являлся таковым. Брайант нарушил его, и хотя Кануэй не особо интересовался делом, у него создалось впечатление, что случай был весьма серьезный. Все, что он знал, заключалось в том, что падение гиганской компании Брайанта в Нью Йорке принесло около ста миллионов долларов потери -- рекордное банкротство даже в мире самих рекордов. Тем или иным образом (Кануэй не был финансовым экспертом) Брайант выкидывал фокусы на Уолл Стрит, и в результате вышел ордер на его арест; его бегство в Европу, и выдача ордеров против него в полдюжине стран.

В конце концов Кануэй сказал: "Что ж, если ты воспользуешься моим советом, то ничего об этом не скажешь -- ни ради него, а ради нас. Конечно, ты можешь тешиться своим открытием, не забывая, однако, о той возможности, что, может быть, это совсем не он."

Однако это был он, и разоблачение наступило в тот же вечер после ужина. Чанг оставил их; Мисс Бринклоу вернулось к своей Тибетской грамматике; трое мужчин изгнанников столкнулись лицом к лицу за кофе и сигарами. Если бы не такт и любезность китайца, разговор за ужином мог бы угаснуть более чем один раз, и сейчас, за его отсутствием последовала весьма тяжелая тишина. Барнард в первый раз обходился без шуток. Было свыше возможностей Мэллинсона относиться к американцу так, как если бы ничего не случилось, и Кануэй осознавал это с ясностью, так же как и то, что Барнард был в четкой уверенности над тем, что что-то имело место.

Внезапно американец выбросил свою сигару. "Я думаю, вы все знаете кто я такой," сказал он.

Мэллинсон покрылся краской как девушка, когда Кануэй ответил в том же тихом тоне: "Да, мы с Мэллинсоном считаем что да."

"Как по-дурацки беспечно с моей стороны оставлять эти вырезки валяться вокруг."

"Временами мы все впадаем в беспечность."

"Да, Вы, однако, довольно спокойны по этому поводу, это уже что-то."

Снова последовала тишина, которую наконец, прервал резкий голос Мисс Бринклоу: "Я уверена, что не знаю кто Вы такой, господин Барнард, хотя должна признаться в своей догадке над тем, что путешествуете Вы инкогнито." Все посмотрили на нее вопросительно, она продолжила: "Я помню, когда господин Кануэй сказал, что наши имена будут напечатаны в газетах, Вы сказали что это Вас не затрагивает. Тогда я и подумала, что Барнард, наверное, Ваше ненастоящее имя."

Зажигая новую сигару, обвиняемый выдал медленную улыбку. "Мадам," в конце концов сказал он, "Вы не только явились умным следователем, но и дали поистине вежливое название моему настоящему положению, я путешествую инкогнито. Вы так сказали, и Вы совершенно правы. Что же до вас, ребята, то в каком-то смысле мне и не жаль, что вы меня обнаружили. До той поры, пока ни один из вас не имел подозрения, все могло бы быть совсем неплохо, но сейчас, считаясь с тем, в какой мы все переделке, смотреть на вас сверху вниз покажется не слишком добрососедским. Вы были так чертовски милы ко мне, что мне не хочется делать много шума. К лучшему или худшему, но скорей всего, нам всем предстоит быть вместе в течении небольшого отрывка времени в будущем, и только от нас зависит помочь друг другу так, как мы только сможем. А насчет того, что случится потом, пусть это утряхивается само по себе, я так полагаю."

Все это показалось Кануэйю настолько благоразумным, что он глянул на Барнарда с значительно возросшим интересом, и даже -- не смотря на то, что в данный момент это было ни к месту -- с тенью искренной признательности. Было любопытным представить этого большого, мясистого, добродушного мужчину, который выглядел, скорее, по-отцовски, в роли крупнейшего мирового мошенника. Он куда больше напоминал тот тип, который, добавь немного образования, мог бы быть популярным директором подготовительной школы. За его веселостью скрывались признаки недавнего напряжения и волнений, что, однако, не означало, что веселость эта была принужденной. Без сомнения, он выглядел тем, кем и был в действительности -- "хорошим парнем" в широком смысле, овца по природе, акула только по профессии.

Кануэй сказал: "Да, я уверен в том, что это - самая подходящая вещь."

После этого Барнард рассмеялся. Это было как если бы он обладал еще более глубокими запасами добродушия которые только сейчас мог черпать. "Мой Бог, но это ужасно странно," раскидываясь в своем кресле, он воскликнул. "Все это чертово дельце, я говорю. Прямо через Европу, Турцию и Персию в это до боли крошечное селение! Полиция по следам не переставая, заметьте -почти что схватили меня в Вене! Поначалу погоня кажется довольно увлекательной, но скоро это начинает действовать на нервы. Хотя в Баскуле я неплохо отдохнул -- в разгаре революции, думал что буду в безопасности."

"И Вы были," с легкой улыбкой сказал Кануэй, "исключая пули."

"Да, это-то и стало беспокоить меня к концу. Я должен признаться, что выбор был не из легких -- оставаться в Баскуле где могут шарахнуть, или отправиться в путешествие на самолете Вашего правительства с браслетами ожидающими на другом конце. Меня ничего особенно не привлекало."

"Я помню."

Барнард cнова рассмеялся. "Ну вот, так все и было, и вы сами можете понять, отчего я особенно не переживаю той смене плана, что забросила меня сюда. Первоклассный детектив, хотя говоря откровенно, мог бы быть и получше. Не в моих правилах ворчать до тех пор, пока я удовлетворен."

Кануэй улыбался все более сердечно. "Очень разумная позиция, хотя я думаю, Вы несколько переиграли себя. Мы все начали удивляться каким образом Вам удается быть настолько удовлетворенным."

"Да, но я был удовлетворен. Это неплохое место когда к нему привыкаешь. Воздух поначалу покусывает, но не бывает же все сразу. И потом, тут приятно и тихо в отличие от других мест. Каждую осень я отправляюсь на Палм Бич подлечиться отдыхом, но такие места не дают этого -- тот же гам, суетня. Здесь же, мне кажется, у меня есть все то, что приписывал доктор, и я здорово это чувствую. Другая диета, никакой возможности взглянуть на ленту, и для моего брокера -- выловить меня по телефону."

"Осмелюсь заметить, ему бы очень этого хотелось."

"Конечно. Будет порядочная неразбериха с которой придется разобраться, я знаю."

Он сказал это с такой простотой, что Кануэй не мог не удержаться чтобы не ответить: "Я не из тех представителей которых зовут высшими финансами."

Это было направление, и американец клюнул без малейшего колебания. "Высшие финансы," сказал он, "это большей частью куча всякого вздора."

"Как я часто и подозревал."

"Видите ли Кануэй, я так это выложу. Человек занимается тем, что он и множество других людей делали годами, и ни с того ни с сего рынок встает против него. Он ничего не может сделать, но подкрепляется и ждет своей очереди. Но по каким-то причинам, очередь своим обычным чередом не подходит, и после того как он потерял десять миллионов долларов или что-то около этого, он узнает из газеты, что по мнению Шведского профессора это - конец света. И сейчас я вас спрашиваю, идут ли подобного рода штуки на помощь рынку? Конечно, это его немного шокирует, но он все равно ничего не может сделать. И вот он весь перед вами до тех пор пока не явится полиция -- если он ее ожидает. Он, но не я."

"То есть Вы утверждаете все это было цепью сплошных неудач?"

"Ну, у меня, конечно, были большие карманы."

"У Вас также были деньги других людей," резко вставил Мэллинсон.

"Да, это так. Но почему? Потому что все они хотели за ничто получить многое, не имея при этом мозгов самим это сделать."

"Я не согласен. Это было потому, что они доверились Вам, полагая что их деньги были в безопасности."

"Что ж, в безопасности они не были. И не могли быть. Безопасности нет нигде, и те, кто считали что она существует, были вроде той кучки дураков что пытаются схорониться под зонтиком во время тайфуна."

Кануэй сказал успокаивающе: "Мы все признаем, что предотвратить тайфун было не в Ваших возможностях."

"Я даже не мог сделать вид, что это было в моих возможностях -- так же как Вы были бессильны против того, что случилось в Баскуле после того как мы вылетели. Та же мысль поразила меня в аэпорлане когда я наблюдал Ваше абсолютное спокойствие, а Мэллинсону не сиделось на месте. Вы знали что, ничем не могли помочь этому, и дважды не думали. Когда пришел крах, я себя чувствовал точно так же."

"Нонсенс!" закричал Мэллинсон. "Кто угодно мог предотвратить обман! Это вопрос игры по правилам."

"Что чертовски сложная штука, когда сама игра разваливается на части. Кроме того, в целом мире не существет души, которая бы знала эти правила. Все профессора Гарварда и Йела Вам их не скажут."

Мэллинсон ответил с некоторым презрением: "Я имею в виду несколько простых правил обычного поведения."

"Ваши понятия обычного поведения видимо не включают в себя управление трестовыми компаниями."

Кануэй поспешил вмешаться. "Нам лучше не спорить. Я нисколько не возражаю сравнению между Вашими делами и моими. Без сомнения, мы все в последнее время практиковали слепые полеты, в буквальном и других смыслах. Но сейчас важно то, что мы здесь, в то время, - и здесь я соглашусь с Вами когда могли бы с легкостью оказаться перед тем, что бы вызвало куда больше роптаний. Интересно, если подумать, что из четырех людей выбранных случаем и похищенных за тысячи миль, трое должны были найти в этом возможность удовлетворения. Вы ищете лечения покоем и место укрытия, Мисс Бринклоу следует зову обратить язычников Тибета в Христинаство."

"Кто же тот третий человек, которого ты считаешь?" прервал Мэллинсон. "Не я, надеюсь?"

"Я включил себя," ответил Кануэй. "И моя собственная причина является, наверное, самой простой -- мне просто нравится здесь."

И действительно, спустя некоторое время пустившись в то, что стало его обычной уединенной вечерней прогулкой вдоль террасы или рядом с бассейном лотоса, он чувствовал удивительное состояние физического и умственного покоя. Это было абсолютной правдой; ему на самом деле нравилось быть в Шангри-Ла. Атмосфера монастыря успокаивала, тогда как тайна его вносила возбуждение, и в целом общее состояние было согласованным. Уже несколько дней он постепенно и с осторожностью подходил к любопытному заключению о ламазери и его жителях; его мозг был все еще занят этим, хотя глубоко внутри он оставался невозмутимым. Словно математик над сложной проблемой он был в волнениях над нею, но волнениях спокойных и профессиональных.

Что касается Брайанта, которого он все равно решил считать и называть Барнард, то вопрос о его подвигах и личности мгновенно ушел на задний план, кроме разве одной фразы -- "сама игра разваливается на части." Кануэй поймал себя на том, что возвращался и повторял ее с более широким значением чем то, наверное, предполагал сам американец; он чувствовал что это было правдой не только относительно Американского банкового дела и управления трестовой компанией. Она подходила Баскулу и Дели и Лондону, ведению войны и строительству империи, консульствам, торговым консессиям и званым обедам в Правительстенном Доме; вонь разложения стояла над всем, что называлось миром, и конец Барнарда был, наверное, всего лишь лучше драматизирован чем его собственный. Вся эта игра без сомнения, была разваливающейся на части, но к счастью, игроки, как правило, не были брошены под суд за те частицы, которые они не сумели сохранить. В этом отношении финансистам просто не повезло.

Но здесь, в Шангри-Ла, все находилось в глубоком покое. В безлунном небе полностью зажжены были звезды, и бледное синее сияние стояло над куполом Каракала. Кануэй ощутил, что если бы по какой-либо смене плана проводники из внешнего мира явились бы тот час же, он бы далеко не был вне себя от радости лишаясь интервала ожидания. Так же как и Барнард, подумал он с внутренней улыбкой. Это было действительно забавно; и тут он внезапно понял, что Барнард все еще ему нравился, иначе он не нашел бы это забавным. Каким-то образом потеря ста миллионов долларов была слишком большой для того чтобы кинуть человека за решетку; было бы проще если бы он украл пару часов. После всего, каким образом кто-нибудь мог потерять сто миллионов? Может быть, лишь в том смысле, в котором кабинетный министр мог бы во всеуслышание объявить, что он "отдал Индию."

И затем снова он задумался о том моменте когда покинет Шангри-Ла вместе с идущими назад проводниками. Он представил длинный тяжелый путь, и это окончальное мгновение прибытия в бунгало какого-нибудь плантатора в Сиккиме или Балтистане -- мгновение, которое, он чувствовал, должно было быть горячечно радостным, но будет, скорей всего, немного разочаровывающим. Потом первые рукопожатия и представления; первые порции спиртного на верандах клубов; бронзовые от солнца лица глядящие на него с едва скрываемым недоверием. В Дели, без сомнения, интервью с Viceroy и C.I.C, салаамы лакеев в тюрбанах; бесконечные отчеты нуждающиеся в подготовке и отправке. Может быть, возвращение в Англию и Уайтхолл; настольные игры на P.O.; вялая кисть помощницы секретаря; газетные интервью; тяжелые, издевающиеся, сексуально голодные голоса женщин -- "А это действительно правда, господин Кануэй, что Вы были в Тибете?..." Не было сомнения лишь в одной вещи: по крайней мере на целый сезон у него будет возможность вкушения своего рассказа. Но получит ли он от этого удовольствие? Он вспомнил предложение записанное Гордоном в его последние дни в Картоуме -- "Я бы скорее жил как Дервиш с Махди, нежели каждый вечер ужинать вне дома в Лондоне." Кануэй имел отвращение менее определенного характера -- одно лишь предчувствие, что рассказывать историю в прошедшем времени будет не только невыносимо скучно, но и немного грустно.

Внезапно, в разгаре его размышлений, он почувствовал приближение Чанга. "Господин," начал китаец своим медленным шепотом слегка ускоряясь по мере того, как он говорил, "я горжусь быть посланником важной вести..."

То есть, проводники таки пришли раньше своего часа, была первая мысль Кануэйя; странно, что он так недавно должен был об этом думать. Ему стало не по себе от того, что он только наполовину был готов к этому. "Итак?" он спросил.

Чанг был в состоянии почти того возбуждения, которое, казалось, было для него физически возможным. "Мой дорогой господин, я поздравляю Вас," он продолжил. "И я счастлив подумать что в какой-то мере сам являюсь виновником -- только после моих настойчивых и повторяемых рекомендаций Высший из Лам принял свой решение. Он желает немедленно увидеть Вас."

Взгляд Кануэйя выражал насмешку. "Вы ведете себя менее согласованно чем обычно, Чанг. Что случилось?"

"Высший из Лам послал за Вами."

"Я собираюсь. Но к чему вся эта спешка?"

"Потому, что это удивительно и беспрецедентно -- даже я после своих побуждений еще не ожидал этого. Две недели не прошло с момента Вашего прибытия, и Вы должны быть приняты им! Никогда подобное не случалось так скоро!"

"Я, знаете ли, все еще как в тумане. Я увижу Вашего Высшего из Лам -- я хорошо это понимаю. Но есть ли что-нибудь еще?"

"Неужели этого не достаточно?"

Кануэй рассмеялся. "Вполне, я уверяю Вас -- не считайте меня невежливым. Будучи откровенным, в моей голове поначалу было совсем другое. Однако сейчас это не имеет значения. Конечно, я должен быть как польщен так и удостоин чести познакомиться с этим господином. Когда назначена встреча?"

"Сейчас. Меня позвали привести Вас к нему."

"Не поздно ли?"

"Не имеет значения. Мой дорогой господин, Вы скоро поймете многие вещи. И могу я добавить свое собственное удовольствие в том, что сей интервал -всегда неловкий -- сейчас подошел к концу. Поверьте мне, в стольких ситуациях отказывая Вам в информации я чувствовал себя неловко, чрезвычайно неловко. Я рад обнаружить то, что подобная неприятность больше никогда не будет необходимой."

"Вы странный человек, Чанг," ответил Кануэй. "Однако, давайте же тронемся, и не переживайте о дальнейших объяснениях. Я полностью готов и благодарен Вам за милые замечания. Ведите."

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581

XML error: XML_ERR_NAME_REQUIRED at line 581


home | my bookshelf | | Утерянный Горизонт |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу