Book: Вампиры в Москве



Вампиры в Москве

Кирилл Клерон

Вампиры в Москве

Так и я

посмеяться не прочь

покуда светло в небесах

пока не наступит ночь

ПРОЛОГ № 1

Если встать лицом к Москва-реке так, чтобы первый луч неяркого осеннего заката, отразившись от купола колокольни Ивана Великого, заставил слезиться глаза, справа будет возвышаться новодельный храм тому, кто существует только в помине, а над головой нависнет небо, иногда любезное, а иногда и гневное. За спиной будет шуметь город, нервно пиликать гудки автомобилей и натужно свистеть ушлые гаишники, но если пристально вглядываться в темноватую медленно текущую воду, скоро весь этот шум исчезнет, растворится, сгинет. Потом исчезнет и вода, и ты останешься наедине со своими мыслями, мыслями и фантазиями. Пожалуйста, не надо заходить слишком далеко. Помни, что сказал великий Ницше:

Если долго вглядываться в бездну

Бездна начинает вглядываться в тебя

Готов ли ты к этому взгляду? Сомневаюсь.

Но о чем же я забыл, столь детально описывая это место, где теряется ощущение времени? Вроде, рассказал обо всем, что можно окинуть взглядом. Или нет? Ах да, я упустил из виду то, что находится прямо под ногами, куда никогда не проникает солнечный свет, где нормальным людям и делать нечего. Но что же именно находится под ногами? Послушаем разные мнения:

Некоторые не особо далекие сограждане скажут, что под ногами ничего нет, кроме земли. Другие логично возразят, что там расположены многочисленные тоннели, коллекторы и канализационные каналы, по которым стаями шныряют тараканы, жирные крысы, а иногда даже попадаются прожорливые крокодилы-мутанты, в юном возрасте спущенные в унитаз разочаровавшимися любителями экзотики. Самые же образованные и сведущие в безрадостных реалиях современной жизни, криво усмехнутся и заявят, что жизнь под землей не менее интенсивна, чем сверху и пояснят свою якобы парадоксальную мысль:

— Многочисленные изгои общества, его страшные нарывы и гнойные язвы — нищие, бомжи, преступники, нашли пристанище именно под землей, В хитросплетениях и лабиринтах темных и вонючих подземных городов они грязно развратничают, воруют, предают и убивают друг друга, всячески умножая общий вес человеческих пороков.

Тема эта весьма выигрышна и хорошо продаваема, а потому достаточно основательно разработана современными беллетристами и находит многочисленных губошлепых читателей-почитателей, обожающих тайком покопаться в грязи и погрязнуть в пороках, не выходя из теплой квартиры и не вставая с уютного кресла. Вы и от меня ждете подобного творчества???

Нет, пардон, друзья мои, серьезная ошибочка вышла. Ради такой мелочи, ради очередной совковой чернухи не стоило бы начинать этот роман, даже за несусветный гонорар. Лучше пойти выпить пивка с друзьями-приятелями или пульку расписать. Определенно лучше. Но поскольку книга все-таки написана и даже издана, значит, не в этой дешевке ее сюжет.

— А в чем?

— А терпение, нельзя же начинать столь крупную и объемистую литературную форму без прелюдии:

Шел 1991 год. Рушилась крупнейшая мировая империя, погребая под своими развалинами идеалы и идолы последних 75-ти исключительно кровавых и бестолковых лет. В бурлящем после застойных лет обществе схлестывались интриги и амбиции общественных деятелей и коммунистических лидеров, бандиты безжалостно рэкетировали лотошников, лотошники бессовестно наживали сверхприбыли на второсортных залежалых товарах. Начиналась война всех против всех, нового против старого, еще более нового против нового. Взрывали людей и памятники, устои и традиции, мечты и перспективы. Назревал путч. Все это уже многократно описано и обмусолено, но это не все.

Это далеко не все, ибо в это же самое смутное время, под землей, в заброшенных коллекторах и забытых бомбоубежищах, среди ржавых коммуникаций и древних катакомб развивалась еще одна война, пока не вошедшая достойной строкой в мутный поток истории. И я, в меру своих способностей, постараюсь исправить это досадное недоразумение.

ПРОЛОГ №2

Говорят, больше всего глобальных трагедий и катастроф приходится на високосные годы. 1981-й на удивление не был таким. Не принес он с собой и особых природных катаклизмов или излишней солнечной активности. Как раз наоборот, в России, в этой чертовой драной дыре, небесное светило очень редко и неохотно показывалось из-за плотных свинцовых туч, а когда выглядывало, то поливало землю ядовитым и губительным светом.

В тот злосчастный год, волею судеб или просто странным стечением обстоятельств, загадочно переплелись судьбы героев этой книги, живых и мертвых, людей и вампиров, высоких политиков и простых советских граждан.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

РОССИЯ, 1990-1991

ГНИЛЫЕ ПЕНЬКИ И ОБОЛТУС ВИТЮША

Будь умен иль недалек

Слабый иль всесильный

Ты пенек и я пенек

Раз живем в России

(КНИГА КНИГ, Сентенции)

Если отъехать несколько километров от крупного отечественного города или несколько сот метров от мелкого, можно прекрасно побродить по русскому лесу, посидеть с удочкой на берегу милой речушки или нарвать скромный букетик незатейливых полевых цветов для непритязательной любимой. Как замечательно, как душевно, как качественно оттягивает городскую гарь и суету, как славно лечит давным-давно пошатнувшуюся нервную систему… Весьма рекомендую.

Когда же столь активная деятельность основательно надоест, прислушайтесь уже к несколько другой моей рекомендации — выйдите на солнечную лесную опушку, расстелите на травке подстилочку и прилягте. Подстилочку выбирайте поплотнее — трава нередко сыровата, да и колючки попадаются. А вот нападения озверелой живности опасаться не стоит — она в наших краях практически безопасна, разве что маленький лесной клопик куснет за голую пятку или стая пронырливых муравьев залезет куда не надо.

Но чем же заняться на плотной подстилочке, на которую ты только что прилег, особенно если рядом нет симпатичной девушки? В принципе, дело вкуса, но для разминки рекомендую полистать томик лирических стихов или детективчик какой, разудалый боевичок тоже можно. Далее можно попытаться приподнять и кое-что слегка посерьезнее — КНИГУ КНИГ, например.

Когда же сон начнет слипать глаза, когда из-за ближайших кустарников подкрадется дрема, не надо противиться —пустое. Закрой книгу, закрой все остальное, положи кулачок под голову и безмятежно усни.

Вот сколь полезно и разнообразно можно провести время на природе, а ведь существуют еще и грибы, и ягоды, и рыбалка. Тут не только здоровье, но и материальное положение можно слегка поправить. Удачи!

И только никогда не надо заходить в деревню, если она, не приведи господь, попадется вам по дороге. Никогда! Как увидите дымок из трубы, унюхаете запах или услышите речь, бегите оттуда, куда глаза глядят — лучше уж в дремучем лесу потеряться, лучше уж в берлогу к голодному медведю провалиться. Послушайте меня, я ведь только добра вам желаю, ибо не хочу терять потенциальных читателей моих будущих романов и почитателей моих же музыкальных альбомов — нечего вам делать в столь опасных местах! К таким приключениям вы еще не готовы. Обойдите самой дальней стороной эти колодцы, околицы, завалинки и возвращайтесь в свой пыльный город, полные прекрасных впечатлений о русском лесе и не менее русском поле. Не портите себе впечатление от week-end, не портите себе здоровье и нервную систему, ведь все «удовольствия», которые к вам привалят в деревне, легко перечислить:

— упасть в сточную канаву

— вляпаться в коровье дерьмо

— укуситься голодной бродячей собакой

— пропоносить от сорванного дикого яблока или получить заряд соли в задницу от яблока садового

Вот такие варианты… Кстати, не забыл ли я еще о чем-нибудь существенном? Конечно, забыл, ну совсем склероз проклятый замучил. Существует еще одна высоковероятностная опция:

— огрести гремучих п.здюлей от злобных и поддатых местных пацанов

Надо ли вам все это безобразие?! Сомневаюсь.

Деревня Гнилые Пеньки Тульской области положительно ничуть не лучше деревни Светлый Холм области Владимирской, но и ничуть не хуже отрицательно — та же скудноватая природа, те же покосившиеся заборы, те же полчища комаров и болота, полный мерзко квакающих лягушек (по совести, лягушки должны жрать комаров или сдохнуть с голоду — на отсутствие альтернативы указывал еще умный Дарвин, но в этой вредной стране все делается в пику ее многострадальному народу, посему поголовья лягушек и комаров растут на удивление последовательно и параллельно). Такой вот безрадостный пейзажик я вижу, такой и нарисовал.

Русским деревням совершенно незачем устраивать взаимные соревнования, ибо их несомненный итог — нулевая ничья по всем основным показателям. Исключение составляет разве что литрбол. В этом виде «спорта» всегда найдутся и чемпионы, и аутсайдеры. Но если некий, не в меру любознательный, читатель, все-таки поинтересуется, что еще, кроме несъедобной комарино-лягушатной живности и вполне съедобной самогонной жидкости характеризует характерную русскую деревню конца нынешнего века, ответ не утаю — да все то же, что и десять, что и сто десять лет назад:

— дюжина ушедших в землю убогих мухомористых домишек, в очередной раз доживающих свой век вместе со своими убогими обитателями

— раздолбанная дорога в районный центр

— пруд, полный тухлой воды

— хлебная лавка по пятницам

— и тоска…

Даже не тоска, и даже не тоскливая тоска, а черная тараканья беспросветность, которую русофилы долго и безуспешно пытаются выдать за просветленность. И ничего революционный 1917-й там не изменил. Ничего не изменит и никакой другой, потому что русская деревня это не навоз и даже не самогон. Это — самые настоящие острые вилы.

Русская душа в таких местах делает аналогичное с русским телом, а именно: пьет горькую и горько-прегорько плачет. Но не навзрыд, а монотонно и убаюкивающи. Если тело достигло среднего возраста, оно иногда находит дополнительную отраду в сексе и, не дай-то впасть во грех наш православный бог, не по мотивам распутной Кама-сутры — в скромном, стыдливом, без ванны с благовониями и даже без банальной горячей воды. Если тело чудом умудрилось дошкандыбать до старости, оно утешается мыслью, что скоро финиширует на соседнем захламленном кладбище. Если же тело молодо, оно хочет только одного — бежать оттуда, бежать, бежать, бежать. Пусть даже существует изрядный риск сломать голову — черт с ней! Лишь бы прочь!

И только глупым младенцам там хорошо, только самым самым глупым.

Именно в таких Пеньках (а именно так, безо всяких там гнилых предикатов, именуют свою малую родину местные гегемоны), будь они трижды неладны, на краю деревни, со своей слегка не в себе матушкой, жил Витюша Фролов, 17-ти годков отроду. Розовощекий придурок или оболтус, как по родственному его величал городской дядька. А на самом деле? Ну, а на самом деле, ничуть не глупее 99% прочих пацанов подобных захолустных сел и деревень, в изрядном и излишнем количестве разбросанных по просторам необъятной и неопрятной родины. Вы хоть когда-нибудь разглядывали вблизи этих «милых» деревенских мальчиков? Увы и ax — они одеты отнюдь не в белоснежные накрахмаленные рубашки, не трудятся до седьмого пота с вдохновенной улыбкой на полях родины и не ходят ежедневно за десять километров в школу за знаниями. Не бегут они и в церковь, послушать вдохновленную проповедь жирного неопрятного батюшки. Они необразованны, патологически склонны к пьянству и матерщине, ленивы, как сломанный трактор Кировец на заснеженном дворе ремонтной мастерской. Они не мечтают стать Ломоносовыми и протопать в одних лаптях до образованной столицы.

Не мечтают пареньки стать и Ротшильдами и купить весь мир. Они вообще ни о чем не мечтают, ибо чтобы мечтать, необходима фантазия, хотя бы капелька. Ну нет у деревенских пацанов фантазии, что тут сделаешь — не перестрелять же их всех?! Максимум их активности приходится на посещение местных дискотек в обшарпанных клубах, да и то вовсе не ради танцулек, а чтобы побить друг другу морды или потискать за сиськи деревенских барышень, вроде и недотрог, вроде и на все согласных.

Именно таким был и Витюша, которому посчастливилось проникнуть в мое повествование и стать одним из главных героев. Почти таким. Или даже совсем не таким, ибо, во-первых, он не пил. Речь, конечно, не о воде или молоке, поэтому рискну выразиться доходчивее — он не бухал. Во-вторых, он обладал удивительной страстью к правилам, некоторые из которых устанавливал самостоятельно, а некоторые перенимал из внешних авторитетных источников. И всячески им следовал, почти фанатично.

Ну разве много таких замечательных пацанов на Руси?!



ИЛЬИНИЧНА-УПЫРИНИЧНА

Матушку Ильиничну, мать Витюши, вполне справедливо назвать богомольной, но столь же справедливо назвать и богохульной. Это с какой стороны посмотреть, ибо куда больше всех святых угодников, сиротливо висящих в закопченном углу, ее привлекают упыри и вурдалаки, явно не канонизированные в христианстве. Привлекают — и все тут, и черта лысого матушка их на кого-нибудь променяет. В ее представлении, кровожадные дети ночи давным-давно облюбовали эти злачные места и дружной гурьбой живут и шалят на действующем кладбище, начинающимся непосредственно за покосившейся оградой с северной стороны дома.

(— Мое кладбище! — безапелляционно заявляет Ильинична, и никто даже и не пытается оспаривать ее «право собственности»)

А попасть туда очень просто: всего-то перешагнуть плетень, перелезть через невысокий заборчик — вот ты и в царстве мертвых. В очень убогом «царстве».

Отношения Ильиничны с местной нечистью весьма панибратские, по крайней мере, с одной стороны. У стороннего слушателя ее россказней создается неодолимое ощущение, что вся местная чертовщина периодически заглядывает к матушке на огонек поболтать о жизни и, соответственно, о смерти. Практикуй Ильинична еще и знахарство или порчу насылай или ворожбой пробавляйся, вполне бы сошла за заправскую ведьму. Знаем мы таких особ — любого заговорят до смерти. Но нет и еще раз нет, и не за что сжигать ни ее саму, ни ее дом с яйценосным курятником. Такими глупостями она не занимается, ибо является ОЧЕНЬ ВАЖНОЙ ПЕРСОНОЙ, VIP местного значения. А этим самым VlP-ам, как известно, прощаются и более серьезные недостатки, чем маленькая человеческая слабость к сатанинскому роду.

Ну, а теперь догадайся, чем она занимается — это просто. Ну, прошу тебя, не ленись, пораскинь мозгами… Нет, не повитуха — сейчас, если не ошибаюсь, 20-й век. Нет, и не сваха — да и кого к кому сватать, инвалида к пенсионерке?! Ты еще подумай, родименький, ну же, ну…

А догадаться-то совсем несложно, ибо более общественно важного дела, чем самогон гнать (можно и ласково — самогоночку, а можно еще ласковее — родненькую, ибо она нередко роднее и отца, и матери, а уж родины — и подавно), в русской деревни нет и не было. И не будет, вопреки всем прочим оптимистическим и пессимистическим прогнозам. Вот это стабильность!

И матушка гонит. И не абы какой левый, а самый крутой и ядреный самогон в радиусе двадцати километров. Который просто отлично идет и под огурчик, и без него. Которым оказывают и первую, и вторую помощь, и вечной душе, и тленному телу. И не просто гонит и продает, но и одалживает:

кому стакан, а кому и пол-литра. А иногда и просто наливает на радость, на горе, а чаще всего — на бедность.

Так хороший ли человек Ильинична? — хороший, очень хороший, просто замечательный. И при чем здесь мертвяки-кровососы?! Так что если все-таки решитесь посетить Пеньки, не стесняйтесь, заезжайте к ней… В отличие от большинства других героев этой книги, она все еще жива-здоровехонька и поможет вам легче пережить столь опрометчивый поступок.

БОЛЬШАЯ ОХОТА

Любимым развлечением оболтуса в течении ряда лет детства и отрочества являлась охота. Совсем еще маленьким, Витюша мог часами терпеливо расхаживать по солнцепеку возле вонючего сортира, к которому слетались все окрестные мухи. Едва они рассаживались на теплых гнилых бревнах побалдеть в фекальных парах, МЕТКИЙ ОХОТНИК начинал с оттягом лупить по ним куском резины. За обычный погожий день он без напряга кончал несколько сотен этих мерзких тварей с отвратными мохнатыми животиками и волосатыми лапками. Иногда, под настроение, он устанавливал рекорды, а потом пытался их побить по самым разным показателям — количество снятых скальпов за час охоты, за день, за сто ударов.

Некоторым мушиным особям особо фатально не везло и они не погибали с первого удара, но, оглушенные и покоцанные, и улететь не могли с лобного места. Они, как поганые навозные жуки, криво ползали по бревну, волоча искалеченные тела и оставляя за собой слизистый след. С изрядной долей воображения его можно было принять за вываливающиеся кишки. Но не тут-то — Витя ловко хватает их пинцетом и жжет лупой. Аромат!!!

Впрочем, попадались и счастливчики, чудом избежавшие казни вследствие досадного промаха или своей отменной реакции. Зло и разгорячено, им неслось вслед:

— Проваливайте отсель к ядреной фене и скажите вашим поганым сородичам, чтобы держались от меня подальше, если жизнь дорога!

В фантазиях кровожадного мальчика красочно рисовалась дикая паника в мушином царстве, когда уцелевшие сородичи наперебой начнут рассказывать и пересказывать жуткие истории о беспримерной меткости и жестокости охотника. Однако, или глупым мухам жизнь не дорога, или счастливчики от страха теряли дар мушиной речи, но наутро новые полчища мохнатых гадин появлялись с первыми лучами солнца. Да и научись они избегать лобного места, за кем бы тогда пошла охота?

Зимой и в пасмурную погоду мухи отсутствовали, отдыхая по своим заповедным местам и потому неизбежно наступали черные дни для рыжих тараканов, которых всегда в избытке шастает по любой деревенской избе, где правила санитарии ограничиваются одним единственным сакраментальным:

Большую нужду желательно справлять за дверью.

В отличии от мух, с тараканами была связана одна неприятная давняя история, стимулировавшая развитие изрядной личной неприязни:

Очень любил Витюша сладенькое, а со сладеньким плохо в деревне — ни шоколадки тебе, ни конфетки мятой. Даже сахара дома особо не наблюдалось, ибо до последней крупицы шел в дело. И вот однажды, когда уже совсем невмоготу стало, выкрал он банку вкуснейшей сгущенки из запасников своей мамаши. Запасы эти хранились на случай голода, войны, блокады и еще какой-нибудь подобной ерунды, но что тогда изменит одна банка сгущенки?! Да и срок годности уже на исходе. Конечно, за такие проделки можно и по шее схлопотать, но кто не рискует… Правильно — тот не ест сгущенку.

И вот, проделав ножом два небольших отверстия в жестяной крышке, Витя отпил примерно полбанки, а потом… Не то, чтобы больше не хотелось — еще две такие легко опустошит, нo оставил на потом. Заначку он тщательно спрятал в действительно укромном месте — в сенях, за грудой корзинок и туесков, которыми зимой не пользовались.

Через два дня тоска по сладенькому снова одолела Витька. Уже в постели лежал и почти засыпал, как пригрезилась эта сладкая банка. Думал на утро отложить потребление, да уж сильно приспичило. Никак не уснет сладкоежка, все ерзает, вертится, а потом понимает — надо идти. Никак без сгущенки не обойтись.

И вот встает он с кровати, хочет незаметно в сени проскользнуть, да предательски скрипят половицы и слышится грозный мамашин окрик:

— Ты куда это на ночь глядя собрался?

— По нужде…

— До утра не мог потерпеть? Вставай тут, двери за тобой открывай-закрывай.

— Да я все сам сделаю…

— Сам, сам… Смотри, и про задвижку не забудь! Не нужны нам сегодня ночные гости!

Задержавшись в сенях, Витек сунул руку в известное место и извлек заветную баночку. Любовно вытерев ее от вездесущей пыли и паутины, он припал губами к отверстию:

(— вот сейчас, сейчас, будет кайф! вот сейчас, сейчас будет настоящая сладость!)

Увы, ни кайф, ни сладость не наступили, ибо сгущенка через дырочки почему-то не полилась. Витя потряс банку и повторил попытку, но безрезультатно. Уж не успел ли кто чужой здесь порыться и поживиться?! Хотя, вероятнее, что сгущенка просто засахарилась, а потому и не льется.

В темноте, на ощупь, Витюша отыскал ржавый консервный нож, вскрыл банку по периметру и большой алюминиевой ложкой начал поедать содержимое. Вкусная она, очень вкусная, только несколько странная, будто с большим количеством засахаренных орешков, так аппетитно хрустевших на зубах.

Слегка утолив аппетит, Витя зажег свет и обмер — на дне банки чернел добрый десяток засахарившихся рыжих тараканов, больших и маленьких, пап, мам и деток. Именно они гуськом пролезли в банку-приманку через дырочки, увязли и утонули в сладкой массе.

Нет, Витя не был столь абсурдно брезглив, чтобы блевануть съеденным, но нешуточная злоба на незваных гостей с тех пор поселилась в его добром сердце:

(— вы еще поплачете, сволочи! вы еще сто раз пожалеете, что покусились на мою сгущеночку!)

У усатых тварей, в отличии от беззащитных мух, оказалась неожиданная заступница — мамаша Ильинична. В принципе, любовь к братьям нашим самым меньшим имеет место быть и в других странах. Поныне существует религиозная индийская секта, члены которой подметают перед собой дорожку метлами, чтобы чего злого не раздавить какую-нибудь ползучую тварь, спешащую по своим делам. И носят марлевую повязку у рта, чтобы не проглотить тварь летающую. В городе Контунойя построен и успешно функционирует храм насекомым, просто кишащий всякими москитами, блохами, мухами, клопами, мокрицами. Согласно верованиям значительной части индусов, именно в домашних насекомых переселяются души родителей, брошенных детьми. Количество не сходится, но на это всем наплевать. Плати деньги и — вперед за экзотикой.

Впрочем, столь интересные подробности из жизни индийских извращенцев совершенно не известны в тульских Пеньках. Оттуда до Индии, как до Марса. Да и ничего там нет интересного, в этой самой дурацкой Индии, абсолютно ничего. Мы и здесь худо-бедно живем, у нас и своих заскоков с лихвой хватает. И по этой части еще можно поспорить, кто кого круче, у кого больше мозги за.раны. Вот и логика Витиной мамаши являлась куда экзотичнее и замысловатее, чем у любого индийского мудреца или йога:

— Ты чего же это, пакостный подлец, вытворяешь? Али сбесился? Сколько же можно втолковывать в твою дурью башку, что тараканы не простые насекомые, а верные слуги упырей, их глаза и уши?! Беду хочешь на всех нас накликать?! Вот подожди, подожди, явятся ОНИ за тобой и утащат под землю. К свиньям собачьим! Вот был бы жив отец, задал бы трепку!

Даже в сопливые десять лет Витя упорно отказывался верить в упырей и обзывал мамашу старой идиоткой:

(— ну ладно бы комаров почитала или клопов — тоже ведь кровь сосут, а то эту коричневую пакость!)

Он говорил в сердцах, что отец-то наверняка жив-здоров и просто убежал подальше от всего этого могильного бреда. После этих слов, действительно очень обидных, его больно лупили, таскали за непокорный чуб и запирали в темный чулан на перевоспитание. Именно в этом темном чулане уже пет пять процветало искусство самогоноварения из зерна, на чем, собственно говоря, и держался весь семейный бюджет.

Однажды Витя наблюдал удивительную по части идиотизма сцену, окончательно убедившую его, что тараканы водятся не только в каждой щели их слегка покосившегося дома, но и в мозгах мамаши:

Слегка навеселе после нескольких проб продукции, ее тучное тело «порхало» по дому и случайно раздавило длиннющему тараканищу заднюю часть туловища. Основная случайность состояла в том, что нерастоптанная часть продолжала жить и усердно шевелить усами, а так же в том, что Ильинична заметила свой промах. Ужасно огорчившись произошедшему, она тут же, во искуплении промаха, достала из НЗ банку со сгущенным молоком и, разлив небольшую лужицу перед усатым носом, начала монотонно приговаривать:

— Извини меня, слепую тетерю, попей молочка, может поправишься, к деткам своим малым побежишь.

Неизвестно, попробовал ли пострадавший кукарача столь потрясающий деликатес, но через час окончательно скопытился, возможно, просто увязнув и захлебнувшись в излишне обильном подношении. А, может, от удивления человеческими великодушием?

Именно прохлаждаясь в чулане, или, как говорят некоторые невоспитанные личности, одним местом груши околачивая, Витек однажды увидел здоровенную рыжую крысу, забежавшую поживиться просыпанным зерном.

Крыса не муравьед, видел и раньше, но только в этот знаменательный день взглянул на эту разновидность животного мира с особой стороны, со стороны ОХОТНИКА. Он повзрослел. Нет, той крысы он не убил, хотя и метнул в нее вилы, но с этого момента тараканы могли шуршать себе спокойно, ибо навсегда перестали интересовать паренька. У него появились другие ориентиры. Мухи продержались на пару недель дольше. Витя запомнил свою последнюю жертву — растерев ее между пальцев, он сдул прах с руки и напутственно изрек напоследок:

— Считай, что тебе просто не повезло…

Деревенские крысы, надо сказать сущую правду, не такие жирные и наглые, как городские, объедающиеся на сальных помойках. Они худые и очень похожие на голодных цыплят (и не потому, что местные сами съедают шкурку от колбасы — самой колбасы нет). Они такие же жалкие, как и все в округе, им тоже очень хочется кушать. Просто до смерти. Этот очевид используется во всех мышеловках, которые ставят и на более умные создания, использовал его и Витя.

Притаившись в чулане с вилами наперевес, он теперь часами терпеливо подкарауливал добычу. Он никуда не торопился, не ерзал, не чертыхался — он ждал. И, в конце концов, ожидание начинало вознаграждаться:

Трусливо и подобострастно шевеля облезлым хвостом, добыча бочком-бочком продвигалась к незамысловатой приманке — горстке зерна с кусочками вяленого мяса «для запаха». Вот она добиралась до цели, последний раз становилась на задние лапки, подслеповато озиралась по сторонам, приступала к трапезе… и тотчас в нее летели вилы. Бах!

Иногда они попадали зубьями прямо в щуплое и костлявое тельце, и крыса подыхала, даже не ойкнув, даже не успев злобно окрыситься. Но это было совершенно неправильно, фактически — пустой перевод материала, не в коня корм. Ведь важен смак, а для этого все требовалось сделать совершенно иначе. Рассказываю:

Вилы ни в коем случае не должно убивать крысу, они лишь зажимают ее безмозглую башку между зубьями. Она оказывается в своеобразном капкане, из которого выбраться не особо сложно, но никогда не хватает времени. И пока обалдевшее хвостатое создание соображает, что к чему и куда, Витек шустро подскакивает к ней и медленно-медленно, тяжелым кованым сапогом — чуть ли не единственным наследством от с концами канувшего в чьих объятьях папаши, начинает давить туловище, ломая хребет и делая кашу-малашу из внутренностей.

Очень возбуждает этот тонкий хруст и дикое выражение мерзких малюсеньких глазок. По крайней мене, Витюшу (еще раз повторяю, если кто захочет самостоятельно осуществить нечто подобное — давить надо очень медленно, прочувствованно, и тогда столь же медленно будут закрываться мерзкие испуганные глазки.) А еще крыса упоительно пищит от боли. Сначала звонко, как пионерка, а на coda все глуше и тише. Какие тут к лешему Чайковские или Свиридовы?! Вот настоящая музыка!

А в стороне, за здоровенной кадкой с огурцами, уже хрипло повизгивает старая, вшивая и совершенно опустившаяся дворняга, криволапый и вечно голодный уродец по кличке Проглот. Целыми днями он, как опущенный, шастает от дома к дому в надежде чем-нибудь съестным поживиться. Он наравне с Витей терпеливо ждал окончания охоты и теперь ему не терпится поужинать свежими крысиными останками, т.е. свежим мясом. Сегодня явно его день.

ДЕРЕВЕНСКИЙ РОМАН

Недалече от Витиного дома, а для занудных любителей точных деталей и прочих доскональностей скажу конкретно — через два двора, три плетня и одну сточную канаву, жила почти ровесница, Машка, по фамилии, да не поверите — Пенькова. Впрочем, за исключением этого забавного совпадения, особого веселья в ее жизни не наблюдалось.

Машка заметно засиделась в девках, ибо шел ей уже 20-й годок, а с женихами наблюдались серьезные проблемы. Ну не вышла Машка красавицей, ни писаной, ни какой-либо еще. А если добавить, что мало-мальски приличных и дееспособных деревенских женихов давно уже пора заносить в КРАСНУЮ КНИГУ, то сложность ситуации станет очевидной. Практически тупик. И пока вы будете думать, чтобы такого умного ей порекомендовать в этой нелегкой ситуации, давайте вернемся к моей отрицательной характеристики Машкиной внешности.

Так чем же она мне не приглянулась, может просто не привык я к дородным русским девушкам кровь с молоком? Может просто я воспитан на городских доходягах, у которых, грубо говоря, ни сиськи, ни письки и попка с кулачок?! Отвечаю:

— Может и не привык, может и воспитан, но большие фиолетовые прыщи на лице и ниже меня никак не прельщают. Не настолько я испорчен.

Получается, что свежий воздух и парное молоко, вопреки бытующей расхожести, не всегда обеспечивают здоровый цвет лица и тела своим потребителям? Отвечаю:

— Получается так.

Впрочем, Витю эта эстетическая демагогия не особо волновала, ибо и сравнивать у них в деревне не особо с кем, да и просто хотелось, просто очень хотелось. Природа, мать ее так! Даже крысы уже не помогали, не оттягивали. Существовал, конечно, простейший выход. Приятели из Дубков рассказывали о традиционном способе самоудовлетворения, под названием рукоблудие, и Витя однажды не удержался, попробовал. Вначале-то хорошо, а потом стыдно и даже очень… Нет, это занятие столь же неправильное, как с первого броска убивать крысу.



Итак, эта Машка, на три года старше и на полголовы выше, являлась единственным значимым сексуальным объектом в округе. Прыщи, оно конечно большие, но сиськи ее все-таки больше и, как ни странно, никак пока не удавалось Витьку их помять, не говоря уже о большем.

Поболтать, вместе на рыбалку сходить или в райцентр махнуть в киношку — легко, но… никакого продолжения. Вот зараза! Вот чума! Это городские проворные шлюхи, лишь познакомятся с симпатичным парнем, сразу прыг в постель, шмыг под одеяло и ножки шире плеч расставляют, а в деревне нравы строгие, местами даже патриархальные. Такие вот там нравы.

ВОСЬМОЕ МАРТА

Сложно однозначно ответить, почему в нашей великой стране стало доброй традицией терять девушкам невинность на 8 марта. Многие местные обычаи объяснить вообще невозможно, но на этот случай я осмелюсь предложить такой логический вариант:

Советские девушки тоже хотят праздновать с чистой совестью, а для этого им надо стать советскими женщинами, а для этого…

Если такой вариант по каким-либо причинам не нравится, предлагаю другой, парадоксальный:

8-е марта, как известно, на календарях отмечается красным цветом. Так вот, нет ли здесь связи с кровью, которая образуется при разрыве плевы…

Впрочем, поскольку способностью к логическому или парадоксальному мышлению девушки и женщины не обладают, данный факт остается без объяснений.

В отечественных деревнях на 8-е марта отвратно и мерзопакостно, особенно если действительно началась ранняя весна — мокро и серо и уныло ровно настолько, насколько уныл серый и подтаявший снег. Валенки промокают быстрее, чем успеваешь добежать до сортира, а в сапогах холодно, да и дырявы они, как бабушкино решето. Вместо романтических подснежников сквозь снег начинает проглядывать самый разнообразный мусор, который всю зиму по лени закапывался в сугробы. В столь сложных условиях плохо действуют абстрактные соображения, которые хорошо действуют лишь когда с жиру бесишься.

А местная печальная конкретность такова — поскольку во всех деревнях России не найти более романтического места, чем сеновал, то и терять невинность рекомендуется где-нибудь в сентябре (впрочем, совершенно неправильно представлять этакое «причесанное» травинка к травинке сено, ароматно пахнущее и нежное, как китайских шелк, все это поэтический вымысел, на сеновале обычно сыро, полно колючек и пронырливых насекомых, для которых не существует понятия интимное место).

Ну, а по большей части, и в городах, и в деревнях, акт дефлорации происходит весьма спонтанно — раз-два и в дамах. Лишь ойкнуть успеваешь, да и то не всегда. Происходит сей естественный акт необязательно в марте или сентябре, а без особой календарной привязки — по пьяни, по скуке и даже… по любви. Даже так бывает, хотя и редко, словно автомобиль в профсоюзную лотерею выиграть.

Так же традиционно и незатейливо и безо всякого очарования все случилось и с Машкой:

Ее паханы отправились в город за колбасой и сахаром и туалетной бумагой (и что им, газет не хватало), а вечером заявился возбужденный Витек. Он что-то нечленораздельно пробормотал про любовь, не дав опомниться, грубо повалил на постель. Даже и не на постель вовсе, а на старенький диван-кровать с выпирающими пружинами, укрытый пыльным выцветшим пледом. Сопротивлялась ли Машка потери невинности? — вполне возможно, но очень-очень вяло, словно в известном анекдоте:

Петух предлагает симпатичной курочке — давай побежим наперегонки на таких условиях: если догоню, то топчу и сколько захочу. Курица соглашается, они бегут, петушок отстает. Курица притормаживает, оборачивается и спрашивает:

— Эй, Петя, не слишком ли я быстро бегу?

А потом, когда Витя шумно и обильно кончил, когда тяжело отдышался и удовлетворенно подумал:

(— вот и свершилось),

когда вытер грязной майкой капельки пота, он неожиданно обнаружил, что прыщавая Машка прижалась к нему всем своим телом, и обнимает его, и целует его, и даже ласково шепчет:

— Дорогой, дорогой…

Не понравились Витьку такие телячьи нежности, грубо отодвинул он прильнувшую Машку:

— Ну все, все… Хватит меня слюнявить. Что ты прилипла, блин, как банный лист?! Дай отдохнуть.

— Витюшенька, а тебе хорошо было, ведь правда?

— Хорошо, хорошо… Дай oтдохнуть…

— Витюш„ а кто я теперь?

— Как это кто, Машка, совсем что ли крыша съехала?

— Ну, я ведь теперь женщина, да?

— Женщина, женщина…

За своей однозначной избранницей (ведь не геронтофил же он или о ужас! — зоофил, не какой-нибудь черт нерусский) Витя не ухаживал и букетики скромных и блеклых полевых цветов не дарил. Не дарил и ничего другого. К сожалению для Машки, не родился он галантным кавалером, даже от очень маленькой части не родился:

(— а ну и что?! а ну и подумаешь! не нравится — так катись колбаской, вот пьянчуга и дебошир Алексей Беспалый жену себе ищет на место усопшей, так может и ты сойдешь, как раз он изрядно подслеповат, авось твои прыщавые «прелести» не узреет)

Впрочем, их сексуальные свидания обычно сопровождались музыкой, с запинками ковылявшей из старенького кассетного мафона. Того самого, оставленного наследством от дезертира Кольки и спрятанного от ушлого следака. А знаете, почему Витя всегда брал мафон, причем с совершенно не лирическим репертуаром? — да просто так куда веселее пилиться. Попробуйте сами — так оно и есть.

(кстати, о птичках, особенно певчих, если Алла Борисовна или Иосиф Давыдович пребывают в наивной уверенности, что Витя слушал именно их песенки, слешу разочаровать. Он уважал лишь Сектор Газа и Матерные Частушки, которые заездил до неузнаваемости, впрочем, других кассет у него не было)

ПОВЕСТКА

Повестка в армию подоспела как раз вовремя, вовремя для блохастого и тощего Проглота, настолько тощего, будто вчера из собачьего концлагеря сбежал. Крыски уже начали изрядно надоедать Охотнику, да и появлялись они на давильне все реже, словно, заразы, пронюхали недоброе. Охотнику же следовало расти и он придумал гениальное режиссерское действо, достойное Эйзенштейна и Рубика — придумал сам, без чьей либо подсказки. Действительно, полным полна талантами и талантищами земля русская, только разглядеть их очень сложно. Сюжет вкратце таков:

Проколоть вилами, а потом раздавить сапогом плешивого и прожорливого Проглота, когда тот воодушевлено отправится полакомиться очередной раздавленной крыской.

Вот как Витюша все здорово придумал — просто и с несомненным вкусом!

Однако, если приходит повестка, крысы, собаки, женщины и прочая живность отметаются, ибо пора бухать. Все, уходящие из Пеньков в армию, обязательно начинали бухать при первых признаках, и это правило никогда не нарушалось. Даже до революции, когда и повесток-то не было, многоградусная жидкость рекой текла на проводах. Местная традиция, так сказать. Продолжительность попойки определялась достатком и здоровьем призывника, но три дня являлись обязательным минимумом. Куда уж меньше?!

Витя прежде не бухал, даже и не пробовал, даже ни капли — поэтому его личное правило трезвости вошло в серьезный конфликт с общественным правилом пьянства.

После долгих и мучительных сражений-размышлений общественное победило, а иначе редко бывает в нашей стране. От ядовитой гидры коллективизма особых противоядий пока не найдено.

Первый стакан дался Вите очень тяжело, а первый глоток просто пробкой застрял в горле и никак не желал проваливаться внутрь. Но вот ведь деликатность — никто и не насмехался над такой необычной проблемой (обычная же деревенская проблема состоит в том, что проваливаться нечему). Призывника активно и громко подбадривали, кто как умел, тот так и подбадривал:

— Тяжело в ученье, легко в бою.

— Мужик ты или баба?!

— Пей до дна, жизнь одна.

Из соседнего села специально притащили разудалого пожилого баяниста — под музыку легче пьется. Любой собиратель фольклора основательно прибалдел бы от такого количество песен и частушек на эту пикантную тему, которые исполнил хмельной мужик. Послушать его, так создается ощущение, что вся деревня от печки до пашни — один большой сексодром, где только этим и занимаются. Но мы то знаем, чем там занимаются, какая жидкость льется. Хотя, говорят, была история — открыли в какой-то деревне бордель. Но это наверняка по пьяни!

То ли под музыку, то ли под шуточки-прибауточки, то ли под домашнюю грудинку с соленьями, но дальнейшее поглощение пьяной жидкости протекало уже легче, а еще дальше — да как по маслу. По утрам, правда, голова побаливала, но грамотный рассол умело снимал похмелье и к обеду Витя снова выглядел, как свежий огурец. Снова был готов к потреблению.

Три дня пролетели, пролетели еще несколько. Конечно, двухнедельный рекорд, установленный несколько лет назад Колькой, перекрыть не удалось, но и жалким минимумом новобранец не обошелся и не отделался. Впрочем, хоть и рекордсмен этот Колька, а нечего ему завидовать, абсолютно нечего.

За время проводов, материально стимулируемой своим бывшим кормильцем (благо мамаша расщедрилась), пес Проглот успел сдохнуть, то ли от старости, то ли от вредности. Таким образом, он подло избежал назревавшей БОЛЬШОЙ ОХОТЫ и не дал возможности реализовать ВЕЛИКУЮ ПОСТАНОВКУ. Вот собака! Его худосочный труп с выпирающими сквозь кожу острыми ребрами подчистую слопали крысы, заскелетировали, так сказать, тем самым несколько восстановив взаимную справедливость. Впрочем, размышляй Витя столь замысловатыми категориями, он бы назвал эту справедливость дерьмовой.

ПОЧЕМУ НЕ НАДО ЗАВИДОВАТЬ КОЛЬКЕ

Не завидуй Крезу.

Его уже давно нет.

А мы все еще жуем

вчерашние бублики.


После службы в Советской Армии мало кто из односельчан (однодеревчан) надолго возвращался в Пеньки — некоторые женились на городских девках, другие оперативно садились на казенные харчи, остальные просто терялись на бескрайних просторах родины. Иногда кое-кто из них наезжал в места счастливого детства на недельку или даже целое лето, любопытствуя, ностальгируя или на похороны родственников, но в итоге отправлялись восвояси. Ловить-то в Пеньках нечего, разве что карасей.

Жизнь скупо делилась с Пеньками не только товарами ширпотреба и продуктами питания, но и событиями. Впрочем, за последнее время в памяти обитателей отпечатался один по-настоящему забавный случай.

Пару лет с хвостиком назад объявился в деревне Колька, дезертировавший из стройбата. Упал, как снег на голову в летний день, при бабках, с кассетным магнитофоном Восток и в обалденном штатском прикиде — модном клетчатом пиджаке с двумя бортами и четырьмя золотыми пуговицами на каждом манжете. Да, конечно, и в остроконечных зеленых ботинках Salamander, правда, на босу ногу. В большой спортивной сумке Nike через плечо базировалась целая батарея заграничной хавки — португальский портвешок, армянский коньячок, несколько бутылок болгарского винища.

Три дня Колька безоглядно пьянствовал в тесном кругу своего младшего братца, Витьки и еще всех желающих, которых хоть пруд пруди на халяву. Пьянствовал, как в последний раз. На четвертый день он признался, что убегая с мирной и трудовой передовой, пришил одного пижона-богатея, у которого и поживился шмотками. Пиджак, говорит, очень понравился, с детства о таком мечтал, в киношке на Джеймсе Бонде видел. Да и ботиночки лакированные — высший класс, супер-мупер! Жмут, правда, слегонца, но это не беда, если без носок носить, то самое оно. Перстень с брюлликом еще хотел с пальца стянуть, да больно плотно сидел, зараза. Собирался уже отрезать, да прохожие спугнули. Вот так, ничего не скрывая, во всем и признался.

На пятый день Колька повесился. Отправился за водой к колодцу, дабы самовар водичкой заправить, и повесился прямо на ржавой перекладине. Непонятно ловким образом, будто всю жизнь тренировался, затянул на шее стальную цепочку, на которой висело ведро, и… привет родителям! Привет и прокурорам — военному и гражданскому. Здравствуй, небесный суд.

На место события сбежались абсолютно все. Даже старая-престарая бабка Нюра, дремучая и полуслепая, которая из дому-то уже два года не выползала, а все сидела на колченогом стуле, прилипнув бородавчатым носом к грязному стеклу, клеенному-переклеенному газетами и изоляционной лентой (и чего там высматривать — жалких и нахохлившихся воробьев, что ли?!), как прослышала о самоубийстве, так заволновалась, словно невинная девушка перед первым свиданием. Заволновалась и принялась тормошить сынка, только что пропустившего по первой:

— Сыночек, родненький, помоги мне до колодца добраться!

— Да как же это, маманя?

— Ну хоть как-нибудь, хоть глазком взглянуть…

Добрый сын оторвался от бутылки, проявил смекалку и посадил маму Нюру на маленькую тележку, на которой возил картошку и прочую овощ с огорода. Сначала, правда, чертыхался себе под нос:

(— ишь, старая, чего надумала! скоро на том свете насмотришься на всяких жмуриков),

а потом благородно успокоился, ибо и сам был не прочь поглазеть:

(—матушка, как никак…)

По мере приближения к колодцу, любопытная бабка все больше оживала, все активнее размахивала руками и жестикулировала. Одного глаза ей уже не хватало, вот она — алчность:

— Ближе, сынок, ближе подвози, чтобы лучше все рассмотреть.

Сновало десяток ребятишек — ну куда без них, без нашего светлоео будущеео?! И сколько бы не шикали в их сторону родители, сколько бы поркой не грозили, все без толку, все вертелись, раздолбили, носы любопытные в колодец совали.

Когда еще теплый труп снимали, он неожиданно сорвался и упал в воду, создав эмоциональную проблему для населения. Несколько дней оно отказывалось брать «мертвую» воду, потом с неделю ее тщательно кипятило перед потреблением, а потом плюнуло. Ну сколько можно дурью маяться?! И чем этот Колька лучше дохлых кошек, которых из колодца периодически вылавливают?!

Местное кладбище приняло внепланового обитателя, а ведь крестов над могилами торчало и так куда больше, чем труб над крышами. С неумолимостью математики это доказывало, что Пеньки знавали лучшие времена, что много невыездных поколений побросали свои уставшие и вспотевшие косточки в родную тульскую землю.

Витюша, как и кладбище, тоже не остался внакладе — он обогатился на старенький, но еще очень хороший кассетный магнитофон и две кассеты МК-60. Все это добро он старательно припрятал в хлеву под слоем сена от ушлого следака, который приперся из райцентра и около недели честно вынюхивал подробности происшествия. Особых подробностей не было. Следак ходил из избы в избу, от угощения нигде не отказывался и всем изрядно надоел своими однотипными расспросами. Впрочем, работа у него такая. В итоге, дело благополучно закрыли, а следах вынес однозначный моральный вердикт:

— Совесть замучила.

На том и порешили.

В кармане ворованного пиджака нашли записку, настолько промокшую, что невозможно было понять, посмертная ли или просто так. Хотя, с другой стороны, писатель он, что ли, этот Колька, чтобы просто так писать? В записке эксперты-криминалисты смогли разобрать только одно слово — СУКИ. Уж не власть ли он ругал так грязно? Нет, конечно же не власть!

Кого-то сей суицидный поступок молодого земляка огорчил, кого-то позабавил, большинству же явился лишним поводом вмазать, а Витю ввел в глубокие раздумья, но не над проблемой бренности бытия, а над поведением своего приятеля Мы бы его назвали неадекватным, а он, из-за незнания столь мудреных слов, назвал… глупым. Нет, еще грубее Не все элементы поведения смущали Витю, а только бегство из армии и последующее самоубийство. В этом крылась какая-то загадка, так и не разгаданная его так себе интеллектом.

Военная служба, конечно, не сахар, но кто у них в деревне катается, как сыр в масле? Может это городским неженкам не по нутру ранние подъемы, простая еда, тяжелая физическая работа, а деревенским-то что? И Колька ведь с зарею вставал, мешки с картошкой тягал… Да и отслужил уже больше года, еще чуть-чуть, ать-два и дембель, ать-два и домой. Нет ответа.

Самоубийство представлялось еще загадочнее. С какой стати вешаться? Что за вожжа под хвост попала?! Муки совести отметались сразу, ибо что еще делать с такой чушью, если не отметать. Набрался до белее снега горячки, вот совесть и померещилась. Тюрьмы боялся? Не курорт, но разве и там жить нельзя? Вот косой Иван из Заболотной уже пятый срок мотает, и ничего страшного — жив-здоров, письма пишет: Приеду, всех перережу. В общем, и это не повод… Нет ответа.

Получалось, что Колька является несомненным и полнейшим придурком, или, как у них любили говаривать в деревне, придурком жизни. Действительно, все его поступки представлялись непоследовательными и глупыми и излишне эмоциональны Но все ли? Честно отвечая на вопрос, Витюша признавал, что все, кроме одного, кроме убийства городского пижона

Именно в этом состояла основная Колькина заковырка, именно в этом он превзошел Витька с его раздавленными мухами, тараканами, крысами, со всей этой животно-насекомой шушерой. Тут ведь против правды не попрешь: захотел — и кончил мужика, захотел — заграбастал его вещички. По какому праву — да по праву сильного, по тому же праву, по какому сильнейшему самцу достается лучшая самка и лучшая территория. Праву куда более древнему, чем УК.

Да уж, уел так уел, чего скрывать. Витя гадал, а сможет ли он убить человека. Сможет ли прикончить, пустить кровь, или сдрейфит, даст слабины? Только честно!

А ведь сможет, сможет. Но не ради импортного барахла, не ради поношенных тряпок. И если его поймают, то не станет лгать и увиливать, а признается:

— Да, убил, чтобы на дороге не пyтaлcя!

— И тебе не жалко?

— А разве бывает жалко слизняка или червяка?!

Но его-то не поймают, он умный и осторожный, он так все следы запутает, что ни один охотник не разберет. Он утрет нос этому Кольке!

КЕМ СТАЛ КОЛЬКА?

Когда умрешь, ты превратись в снег, в солнце, в летний дождь… Но лучше никогда не умирай!

Матушка Ильинична пребывала в полной уверенности, что беглец и убивец Колька, без особых церемоний похороненный на ее кладбище, достойно вошел в семью местных упырей. Такой шустрый парень обязан стать если не лидером — все-таки еще не старожил, то и не мальчиком на побегушках.

Именно вышеизложенную «трезвую» мысль Ильинична с убеждением доказывала тем соседям, которые сочли халявную самогонку достаточной компенсацией за полчаса дурацкого трепа. Уши-то не завянут, а для пищеварения такая смазка более чем полезна. Слушать бредни предполагалось весьма и весьма почтительно, словно церковную молитву. Стоило хотя бы малейшей тени сомнения промелькнуть на лице кого-нибудь из присутствующих, стоило взгляду хоть на секунду стать скучающим или остановиться на облезлой вороне за окном, как начиналась жесткая персональная обработка:

— Вот ты, Николай, человек образованный, радио там какое или электричество всякое починить могешь, а по глазам твоим вижу, не веришь мне. Придумала, мол, все старая Ильинична.

— Ну, не старая и не придумала, а, может, показалось. Николаю совершенно не хотелось напрягов во взаимоотношениях с VIP-персоной местного значения и он старался отвечать максимально дипломатично. Но его оппонентка не унималась:

— Какой такой показалось?!. Сам знаешь, чего надо делать, коли кажется — креститься. Кстати, о крестах — разве я не предупреждала, что Колькин крест надо сбивать из свежесрубленной осины, а не из ворованных гнилых сосновых досок. Вот и наэкономились!

— Да какая разница-то?!

— А очень большая, огромадная. Будь крест из осины справлен, не вылез бы тогда покойничек из могилы, не стал бы тогда шалить да по ночам голодным волком выть.

— А таки и вылез?

— Вылез, конечно, вылез, а кто еще, прямо в ночь похорон, с могилы крест похитил?! Такие «фальшивые» кресты настоящая находка для сосущих кровь. Он утраивает их темные силы, ибо служит уже не богу благостному, а сатане козлоногому. Да и учесть надо, что не простой он покойничек, а убивец и самоубивец одновременно. Тут уже бы и два креста не помешали.

В разговор тем временем по собственной инициативе вмешался один из гостей, некто Гаврилов, почитающий себя главным деревенским энциклопедистом:

— А я знаю, что раньше таких личностей вообще на кладбище не хоронили, а где-нибудь в лесу зарывали.

Данную реплику Ильинична вниманием не удостоила:

(— да мало ли что раньше было)

и продолжала отчитывать Николая, словно он был виновен во всех неурядицах:

— Так что эти глупость и жадность еще все вам боком выйдут. Еще как выйдут!

Тут уже Николай не сдержался:

— Ах, какая ты умная-разумная, Ильинична — может диссертацию напишешь?! Подумаешь, крест с могилы пропал! А я вот лично думаю, что плотник Олег Гуртовой сам и стырил, недаром все свою работу нахваливал, да жаловался, что родственники-скряги мало заплатили. Теперь на другую могилку по второму кругу приладит. А может и цыгане на дрова пустили, в соседних Ельцах табором пять ночей стояли, половину кур поворовали. А ты всюду своих упырей видишь. Тьфу!

Объем дипломатизма в речи Николая снижался пропорционально объему выпитого. Остальные, в том числе и проигнорированный энциклопедист, предпочитали в дискуссию не вступать — уж больно тема специфическая.

Матушка возмутилась не на шутку:

— Да, конечно же, цыгане! Большей ерунды никогда не слыхала. Чушь собачья! На хрена им крест на дрова воровать, когда кругом валежника полно?! Да и кладбищ их воровское отродье уж больно боится — чует за собой грехи смертные, как бы раньше времени черти в ад не утащили А могилу Колькину кто разрыть пытался — тоже цыгане? Может, клад искали?

— Ну…

— Или на мясо покойничка с голодухи позарились?

— Ну почему же именно цыгане? Может крот или бродячая собака какая. Да хотя бы твой Проглот — наверняка не побрезгует.

И то верно — Проглот ничем мясным не брезговал. Остальные собравшиеся, хотя и помалкивали, но явно одобрительно относились к контраргументам Николая. В отличии от Ильиничны, им не доставляло ни малейшего удовольствия верить в соседство с такой гадостью. Да и умозрительная возможность повстречать однажды ночью по дороге в сортир Кольку-упыря не прельщала В том числе и его живого тезку, Николая, продолжащего подзуживать.

— Вот все у тебя хорошо, все вкусно… А ведь укропчик и малинка, которыми нас потчуешь, поди на своем любимом кладбище собирала.

— А я и не скрываю. Они там самые вкусные (кстати Марина Цветаева могла бы ее поддержать своими строчками Кладбищенской малины на свете слаще нет).

— Так может у тебя во дворе покойничков закапывать, все под боком будет — и упыри, и ароматные ягоды.

Та часть гостей, которая хоть как-то следила за ходом беседы, рассмеялась, закрепив идеологический перевес на стороне смутьяна. Единственной поддержкой и серьезным противовесом этим Фомам неверующим мог и должен был стать Алексей Безродный, без преувеличения, местная достопримечательность. Младший сын раскулаченного зажиточного крестьянина, пионер-герой второй мировой войны и нынешний горький-прегорький забулдыга.

Он уже лет десять зарабатывал на пьяную жизнь рытьем могил на Пеньковском, да и на нескольких соседних кладбищах. Да и работа эта трезвых не любит, да и трезвые предпочитают иные занятия, чем в стужу или слякоть ковыряться тупой лопатой в могильной земле.

Безродный от отсутствия заказов не страдал и практически не просыхал. Казалось бы, ну и пей себе на здоровье да молча делай скорбное дело, но вот она, человеческая гордыня — Алексей самопровозгласил себя знатоком и авторитетом загробной жизни. Обнаглел настолько, что грозился, если кто не литрой увожет, отказаться погребать при случае. Более того, он всячески изводил доходящих старичков и старушек своими поучениями о правилах перехода в «лучший мир». И в какой одежде необходимо представать пред очами Всевышнего, дабы стыдно не было, и какие вещи класть в гроб, и каким молитвам научить родственников. Словно действительно побывал там и получил четкие инструкции. Отсутствие даже самого захудалого священника в доступном радиусе необычайно усиливало позиции самозванца, но только не в глазах Ильиничны. Умирали хоть и часто, но не каждый день, а разговеться хотелось всегда. И тогда Беспалый шел к ней и униженно клянчил на опохмелку.

Вот к какому одиозному типу матушка обратилась за подмогой, метнув взгляд.

(— попробуй не поддержи, ни в жисть ни капли авансом не налью):

— Может и ты не веришь в вурдалаков?

А ведь он понял и расшифровал этот взгляд.

— Верю, верю.. ик! Еще как верю. Даже в самого господа бога ик! так не верю.. Даже в отца родного… А если кто сомневается…

Глаза Безродного мгновенно выкатились, налились кровью и выражали готовность номер один к выяснению отношений на кулаках со всеми желающими.

Ильинична брезгливо сморщилась.

(— вот ведь скотина, залил глаза, теперь ерунду порет)

Гости шустро заглатывали первачок, удовлетворенно крякали, закусывали огурчиками и расходились по домам, перешептываясь по дороге:

— Совсем у Ильиничны крыша съехала.

— Да, как бросил ее муженек, так и…

— При чем здесь муженек?! — сам был больной на всю голову. А Ильинична родилась такой, еще братца младшего своего все упырями пугала, аж писался, бедный.

— Кстати, а где он теперь?

— Говорят, живет в столице, в большие люди выбился, в академики…

— А…

Долго еще в пыльных оконцах не гас свет — обсуждение столь нетрадиционного события плавно перешло в семьи. Там споры разгорались тоже нешуточные, но не на надуманную тему, превратился ли Колька в поганого упыря или нет. Обсуждалось более насущное — успел ли он где-нибудь в надежном месте припрятать похищенные деньги или все их прокутил. Основная часть мужского населения сошлась во мнении, что все ушло на выпивку, да на городских девок. Женщины сомневались в подобном расточительстве — наверняка заначку оставил, а в промокшая записка ни что иное, как завещание. Бабы, какие же они дуры бестолковые!

Между тем, когда гости вразвалочку и, удовлетворенно икая и покрякивая, разошлись по домам, Ильинична сильно запереживала. Сегодняшний вечер не принес триумфа ни ей, ни ее идеям, а литра три как в сортир вылила! От этих мыслей аж сердце защемило, аж словно заноза метровая в него вошла. Нет, так не пойдет! Требовалось найти такое доказательство существования упырей, которое ни один местный «умник» не посмеет опровергнуть. И ведь он существовал, совершенно гарантированный метод — еще бабка рассказывала. Итак:

Берется кобыла-девственница и на нее усаживается девушка-девственница не младше 18 лет. В полнолуние кобыла с девушкой выводятся на кладбище и та могила, где кобыла споткнется и есть постоянное пристанище упыря. Кобылу можно одолжить в Дубках за бутылку, а девушка… Да хотя бы Машка Пенькова, должно быть, еще девушка. Если, конечно, собственный сынок уже не испортил — чегой-то больно часто хаживать к ней стал. Говорит, музыку послушать, да вид у него после этой музыки всегда больно довольный.

А пока Ильинична выпила 20 капель валерьянки, погрозила кулаком в сторону соседских домов, загадочно улыбнулась в сторону кладбища и улеглась чуток покемарить. Доброй тебе ночи!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВАЛЛАХИЯ 1694 ГОД

ИСТОРИЧЕСКАЯ СПРАВКА

Если сегодня не полениться, не пожалеть нескольких сотен долларов и пересечь три границы, можно приехать в город Бухарест. Там создается ощущение, что покойный, но, как говорят знатоки вопроса, все еще беспокойный, граф Дракула является прямо-таки национальным героем Румынии. Не больше и не меньше. Для нынешних потомков воинственных даков, вороватых цыган и еще черт знает кого, этот вампир куда большая Super Star, чем Иисус Христос, звезда более яркая и более выгодная. Да, да, я не оговорился в своем правдивом богохульстве — множество туристических агентств активно эксплуатируют эту таинственную тему, так сладко щекочущую дряблые нервы. И вовсе не надо тащиться за тридевять земель к вышколенным «людоедам» Новой Гвинеи или вальяжным «колдунам» Западной Африки — здесь все гораздо дешевле и не менее сердито (хотя, конечно, с Дракулой нельзя сфотографироваться в обнимку на память). Всего за 100-120 долларов вас с ветерком провезут по классическому маршруту Бухарест-Бистрица-Клужа-ущелье Борго. В глубоком и практически незаселенном ущелье, расположенном в сердце румынской Трансильвании, за дополнительные 10 долларов вам обязательно покажут изнутри фамильный замок самого знаменитого вампира на свете, проведут по мрачным и обветшалым залам, помогут спуститься в пустой склеп и сфотографируют на Поляроид на фоне разбитой гробовой доски с непонятными надписями. Еще всего 5 грин — и на целых полчаса вам неофициально разрешат «случайно» отделиться от экскурсии и самостоятельно побродить по темным переходам и галереям, попробовать ощутить дополнительный ужас одиночества.

Особо требовательные по части адреналина могут договориться остаться в замке на целую ночь. Им скажут, что это категорически запрещено, но за хорошую мзду постелют в крохотной гостевой комнатке со столь же крохотным зарешетчатым окошком под самым потолком, выходящим в запустевший и давно не плодоносящий яблочный сад. Острые ощущения, а может даже парочка поседевших волос обеспечены, а значит деньги потрачены не напрасно. Будет чем похвастаться!

На следующий день вы наверняка посетите местный ресторан У вампира, где характерно загримированные официанты никогда не спросят, желаете ли бифштекс с кровью или без. Обед обойдется раза в два дороже, чем в столице, но ведь не каждый день вы вкушаете пищу на том месте, где, по преданию, Дракула выпил кровь своей первой жертвы — местного священника. Приятного аппетита!

Да, да, самого приятного. Уже прожевали? А теперь послушайте: все это сплошной и бессовестный обман, ведь и румыны — не даки, не цыгане, и даже не черт знает кто. Румыны — это такая особая профессия, как правильно заметил еще весьма наблюдательный Бисмарк, и смысл этой профессии — содрать с вас как можно больше денег. И, желательно, на пустом месте. Граф Дракула никогда в Трансильвании не жил, он вообще не любил эти пологие лесистые горы из-за постоянной сырости и периодических землетрясений. Конечно, он неоднократно бывал там проездом или по государственным делам, ну да мало ли где он успел побывать за столько лет? Хотя, честно говоря, именно эта затерянная область Карпат наиболее богата леденящими кровь легендами о вампирах и оборотнях, что не могло не способствовать развитию всяческих суеверий. Обратимся к истории:

В начале 16 века, после разгромного поражения венгерского короля Лайоша от турецкого султана Сулеймана в битве при Мохаче, Венгрию поделили на три Части: одной стали править турки, другая досталась семейству Габсбургов, нас же интересует третья:

Сохранившая независимость Трансильвания по прежнему управлялась мелкими удельными князьками и баронами. Там постоянно полыхали междоусобные войны, поместья и замки переходили из рук в руки, границы и гербы перекраивались — творился полный средневековый беспредел. Поросшие лесом горные местности населяли глубоко религиозные и глубоко невежественные крестьяне. В общем, исключительно благоприятная почва для роста самых разных предрассудков, там они и расцветали буйным цветом. Тем более, что хотя Дракула в Трансильвании никогда не жил, он частенько охотился на местных жителей. А почему бы и нет? На фоне жуткой неразберихи, многочисленных банд жестоких грабителей и склонных к садизму господ, исчезновение нескольких крестьян не вызывало особого удивления или интереса — бог дал, бог взял. А уж кто именно выступает в роли бога, не столь и важно.

Граф Дракула жил в Валлахии — самом южном из трех румынских княжеств, не столь живописном, как другие, но наиболее экономически развитом. Жил около столицы Тырговиште, в мрачном и величественном замке Келед, которого уже давно нет. Его сожгли восставшие крестьяне, а остальные разрушения довершило безжалостное время. Но не возить же гостей на руины — этак и весь прибыльный бизнес накроется, если показывать одни обломки!

Предпоследним владельцем Келеда был воевода Матей, командовавший войсками короля Валлахии Владимира в его постоянных стычках с турками. К сожалению, Матей хоть и был знатного происхождения, но яркими полководческими талантами не блистал, вдобавок, силы турок обычно существенно превосходили его армию. После нескольких серьезных поражении, турецкий султан обложил всю страну непомерной данью, угрожая в любой момент разрушить ее столицу и превратить жителей в рабов.

Все это известно из учебников. Но вот о чем умалчивает всемирная история, так это о точном дне и часе, когда на прием к королю Владимиру явился некий господин аристократического вида, представившийся графом Владом.

Худощавый, бледный, с выступающими прожилками вен, острыми ястребиными чертами лица, глубоко посаженными темными глазами и синеватыми костлявыми пальцами, он преподнес стареющему монарху, обожавшему ценные рукописи и манускрипты, исторические сочинения Светония. В роскошном переплете из тисненой красной буйволиной кожи, с золотыми замком и пряжкой, эти тома и по сей день хранятся в запасниках Бухарестского исторического музея, по странной случайности еще никем не украденные. В восторге от поистине королевского подарка, Владимир любезно согласился принять графа, о существовании которого ранее не слышал ни он сам, ни кто-либо из придворных.

Влад, высказав почтение его величеству, церемонно поинтересовавшись здоровьем детей и супруги, быстро перешел к основной цели визита. Не терпящим сомнений голосом он пообещал разбить наглых турок, если ему доверят безраздельное управление войском. Казалось бы, ерунда какая-то: приходит неизвестно кто и претендует на руководство армией целого государства! Тем не менее, возможно, от безвыходности своего положения, Владимир практически сразу согласился на предложение странного визитера с немигающим пронзительным взглядом. Или истинная причина согласия и состояла именно в этом взгляде, который современники называли гипнотическим и магнетическим?

Впрочем, королевское любопытство относительно своего происхождения граф удовлетворил. Он являлся прямым потомком могущественного венгерского рода Драгонаров, ранее веками владевших многочисленными замками и обширными землями, ныне принадлежавшими австрийской короне. А еще тридцать лет назад, ими правил его отец, тоже Влад, погибший в битве с турками при Толошском перевале. Тогда-то в турецкий плен вместе с братьями и сестрами попал и десятилетний отпрыск. Из всего рода он выжил лишь один и недавно сумел бежать, поклявшись страшно отомстить своим тюремщикам.

Придворные советники и местные военноначальники, испуганные перспективой потери власти и денежных должностей, пытались отговорить короля от скороспелого назначения, но тот оставался непреклонен. Уже на следующий день был издал указ, озвученный глашатаями по всей стране, согласно которому управление войсками передавалось в руки графа. В его же полномочия включалось и свершение правосудия по законам военного времени и даже сбор средств на армию.

Что бы ни явилось истинной причиной неожиданного назначения, о нем Владимир никогда не пожалел. Через три месяца в битве при Снагове, в которой с обеих сторон участвовало более десяти тысяч человек, турок наголову разбили. В память об этом событии на месте сражения построили грандиозный монастырь из белого камня, ставший одной из крупнейших обителей того времени в Восточной Европе. В изрядно перестроенном виде он существует до сих пор, поражая воображение своими странными формами, плохо подходящими под какой-либо из известных архитектурных стилей. Впрочем, служение богу и чтение молитв недолго являлось единственным процессом, осуществляемым в его стенах. Быстро прибравший к рукам реальную власть в стране и проявивший всю свою кровожадную сущность, Влад переоборудовал несколько келий в камеры пыток. Оттуда, осужденных на казнь, предварительно долго и безжалостно терзаемых огнем и железом, выбрасывали с помощью метательного орудия в озеро, которое начиналось прямо у подножия монастыря и уходило за горизонт. Суеверные местные жители до сих пор якобы слышат крики мучеников сквозь толщу темной и холодной воды и предпочитают никогда не рыбачить после заката.

В Снаговском монастыре, по преданию, находится прах графа Дракулы — именно так, дьяволом, через несколько лет, стали называть Влада. Говорят, над его бездыханным телом вначале воздвигли большую мраморную плиту, ныне лежащую против царских ворот у самого алтаря. Она основательно выщерблена, ибо митрополит Филарет в 19-м веке приказал стесать все буквы и прочие опознавательные знаки типа фамильного герба — летучей мыши. Тогда же плита была переложена на вечное попрание или ради спасения несчастной души под ноги священника, когда тот выходит со святыми дарами. Останки же зловещего полководца, ранее находившиеся под ней, были залиты цементом и теперь, под заново настланным полом, сложно точно указать их место.

Впрочем, вся эта любопытная история с захоронением Дракулы в Снагове — очередной бесстыжий блеф, очередная мистификация досужих румын. Прах Дракулы, сожженного вместе с замком, уже давным-давно развеял ветер над водами совершенно другого озера в двухстах километрах от Снагова. Но, все по порядку:

После поражения в кровавой битве с новым воеводой Валлахии, разгромленные басурмане бежали в паническом страхе, побросав раненых и оружие, и долго пугали всех рассказами о жуткой судьбе пленных. Иногда их напополам разрубали мечами, но чаще всего сажали на острые осиновые колья. Влад, кстати, уверял, что столь беспримерной жестокости его научили сами турки во время многолетнего плена и приводил такой пример:

Как-то паша обнаружил пропажу с грядки нескольких огурцов. Заподозрив своих садовников, он приказал вспороть им животы и то ли в пятом, то ли в восьмом обнаружил непереваренные плоды.

Достаточно трудно предположить, что паша считает огурцы на грядках, но есть все основания считать, что именно Влад преподал запоминающийся урок жестокости демоническому русскому царю Ивану Грозному. Который, в свою очередь, воспринял его в соответствии с масштабами подвластной ему территории и собственного безумия.

Достоверно известно, что Иван Грозный зачитывался книгой посольского дьяка Федора Васильевича Куницына, посланника при дворе короля Владимира, которая называлась Сказание о Воеводе-Дракуле. Почитаем и мы:

Однажды объявил Дракула по всей Валлахии, чтобы к нему пришли все те кто стар, немощен, беден. И собралось бесчисленное множество нищих и бродяг. Дракула повелел собрать их в специально построенных хоромах, принести им вдоволь еды и вина. А потом приказал запереть хоромы и поджечь, и сгорели все люди. И так объяснил Дракула свой поступок:

— Пусть не будет нищих на моей земле, а все будут богаты.

Как-то обедал Дракула среди трупов, посаженых на кол, и в том удовольствие находил. Но слуга, подававший яства, терпеть не мог смрада и незаметно заткнул ноздри. Дракула же все увидел и приказал посадить слугу на кол, говоря:

— Там будешь высоко сидеть, и смраду до тебя будет далеко.

Пришли как-то к Дракуле турецкие послы и отказались снять головные уборы, говоря, что у них такой обычай. И приказал Дракула прибить тюрбаны к их головам большими гвоздями, злорадно поучая:

— Пусть не посылает султан свой обычай являть другим государям, которым он чужд, а у себя блюдет.

Во всех казнях лично участвовал воевода, со вкусом руководя процессом и даже подбирая колья — у кого чин выше, тому и кол длиннее, а то и с золочением острия. Массовость этих казней поражало воображение современников — ряды поднятых над землей агонизирующих и корчащихся тел простирались на километры. С тех пор напуганные басурмане, и сами-то никогда не церемонившиеся с пленными, прозвали жестокого воеводу Колосажатель, по-турецки — Казилку-бей, а по-румынски — Цепеш, от слова teapa (кол).

Около десяти лет Влад не знал военных и политических неудач, железной рукой уничтожая врагов не только вне, но и внутри страны, не только врагов, но и всех, имевших несчастье не приглянуться.

Одним из первых местных сановников на кол отправился бездарный воевода Матей со своей многочисленной родней, обвиненные в предательстве. Туда же отправились и все его слуги, обвиненные в потворстве предательству. Ранее принадлежащие Матею обширные земли и другое имущество конфисковали в пользу царской казны, откуда они перешли в собственность Влада. Вскоре он переехал в замок Келед, ставший его главной резиденцией на долгие годы. Тогда никто и не догадывался, на сколько долгие.

Турки, напуганные желанием Влада распространить свое влияние и на соседние страны, в конце концов предложили перемирие. Тогда-то Влад и продемонстрировал свои незаурядные дипломатические способности, заключив несколько выгодных государственных договоров. По одному из них, султан гарантировал Валлахии независимость и выплату изрядной компенсации за причиненный ранее ущерб, по другому — вернул всех пленных и пообещал поощрять взаимную торговлю.

Верой и правдой служил Влад королю все эти годы, но вскоре в его характере стали происходить серьезные изменения. Продолжая столь же активно казнить и выдумывать новые пытки, он неожиданно перестал посещать светские приемы в королевском дворце, устраивать любимые соревнования по скачкам и даже выезжать на соколиную охоту. Не откликался и на заискивающие предложения местных вельмож и правителей соседних стран и областей приехать с визитом. И все больше мрачнел. Казалось, его что-то сильно тяготит и беспокоит. Что-то гложет изнутри.

И вот, во время очередной аудиенции у короля, Влад настойчиво попросил позволения монарха уехать в восточную Венгрию по личным делам. Владимир, не чаявший души в непобедимом воеводе, да и слегка побаивающийся его свирепого нрава, не отказал.

Отсутствовал Влад несколько месяцев, а вернувшись, наглухо заперся в своем замке, перестав показываться в столице. Говорят, так странно на него подействовало длительное пребывание в древней и таинственной стране даков.

Отставшие в развитии от остальной Европы на несколько веков, эти места были в прямом смысле слова забыты как христианским богом, так и христианским дьяволом. Языческая религия не желала их короновать вместо таинственной и кровожадной богини непроходимых лесов Мнеллики. Среди священных дубов и каштанов по-прежнему исполнялись древние —и жестокие ритуалы посвящения солнцу и луне. Драконы и оборотни, несмотря на изгнание заезжими епископами, все также населяли болота и чащобы и являлись по первому зову могущественных колдунов. По крайней мере, так думали темные и запуганные местные жители.

Именно оттуда вернулся Влад и сразу же изменил привычный уклад своей жизни. Он полностью отошел от государственных дел, в которых в какой-то момент даже подменил короля. Он, отмечавший шумным пиром каждую победу, перестал приглашать гостей и разогнал большую часть прислуги, челяди, лакеев. Внутри замковой стены, где располагалось много мастерских, особенно оружейных и гончарных, где работали мельница и пекарня, стало пусто. Всем ремесленникам пришлось поискать для своего бизнеса другое место. Влад стал замкнут и даже аскетичен, его бледное аристократическое лицо все глубже и глубже покрывала печать нового предназначения.

После этого мало кто доподлинно знал, что происходило в Келеде. Подъемный мост практически никогда не опускался, решетка на воротах никогда не поднималась, а малочисленные слуги, оставшиеся работать в замке, редко выходили в деревню. А когда выходили, то быстро напивались в таверне и неумело уходили от расспросов. Конечно, им безумно хотелось рассказать, но обет молчания сковывал болтливые языки. Да и платили им куда больше, чем можно заработать тяжелым сельским трудом, что позволяло надеяться скопить достаточно деньжат для открытия собственного дела… Наивные! Никто из них, дерзнувших перестать работать на графа и попросить расчета, не прожил больше нескольких недель.

Но кое-какие слухи, один странней другого, все-таки просачивались сквозь толщу стен и стену молчания. Шепотом, с оглядкой на тени и темные углы, они пересказывались по большому секрету.

Говорили, что:

— в замке поселились два маленьких мальчика примерно трех лет и девочка, около годика, которых граф называет своими детьми и за которыми присматривает какая-то уродливая сгорбленная старуха в вечно накинутом на голову черном капюшоне,

— в замке по приказу графа наглухо замуровали большинство окон и бойниц, убрали все зеркала и распятия,

— все дни граф теперь проводит, отдыхая в гробу в старом склепе,

— по ночам граф иногда превращается в большую черную птицу и в таком виде покидает пределы замка, направляясь к поселениям.

Граф пьет кровь живых людей! — таким было следующее открытие, самое неприятное.

В это долго не хотели верить, но иных объяснений происходящему не существовало:

Кое-кто из крепостных крестьян и наемных рабочих близлежащих сел и деревень начал страдать от неведомой болезни, которую местные лекари называли малокровием и совершенно не знали, как лечить. Человек начинал медленно и неотвратимо слабеть, становился бледным, как сама смерть. На шее, запястье или изгибе локтя появлялись крохотные красноватые ранки, словно от укусов. Вскоре бедняга уже наотрез отказывался принимать пищу, а потом тихо умирал. Не помогала даже излюбленная «панацея» местных эскулапов — кровопускание. Заболевший нередко бредил и в невнятных речах слышалось имя владельца Келеда, которого больной то звал, то пытался прогнать. А умирающая дочка мельника даже кричала в темноту:

— Верни мою кровь! Верни мою кровь!

Именно тогда за Владом окончательно утвердилось имя Дракула, в переводе означающее Дьявол.

С тех пор минуло почти полтора века. Много разных событий произошло в Европе, много поколений побросало свои уставшие косточки в костепреимную землю. В Валлахии сменилось более пятнадцати королей, в Турции — чуть меньше султанов, но все так же жил в своем мрачном замке граф Влад, два его повзрослевших сына Раду и Йон, и дочка Мириам. Уже никто и не сомневался, что это не люди. А кто? И здесь не было разночтений — семейство вампиров, семейство Дракулы.

Впрочем, крепостные, этому семейству принадлежащие, хотя и боялись своих бессмертных хозяев и с опаской посматривали в сторону мрачной громадины Келеда, вряд ли бы согласились на других. И тому были веские причины:

Дракула довольствовался весьма скромными оброком и податью, не позволял забирать своих на военную службу и разрешал не платить церковную десятину. Более века назад он заключил со старостами принадлежащих ему деревень договор, по которому пообещал не охотиться на их жителей и с тех пор старался не нарушать данного обещания. Устраивал Дракула и королевскую власть, ибо ни турки, ни другие завоеватели не рисковали соваться в Валлахию. У него практически не было серьезных врагов. Практически…

ЗАМОК КЕЛЕД

Замок Келед, бывшая фамильная собственность воеводы Матея, после его «разоблачения» ставшая владением графа, начинали строить предки незадачливого воеводы еще при Карле Великом. Из массивного и неотесанного серого камня, громоздкий и слегка неуклюжий снаружи, с огромным количеством просторных подвалов и подземных ходов, он мало отличался от большинства подобных строений. Чисто эмоционально они предназначались для напоминания о силе их хозяев, а чисто функционально — для защиты от тех, на кого эти напоминания не действовали.

На первом этаже, по обыкновению архитектуры тех лет, располагался просторный зал с длинными дубовыми столами, где проходили буйные пиршества и подчистую съедались огромные туши быков и лесных оленей, выпивались ведра вина и меда. Винтовая лестница вела в жилые покои, занимавшие несколько этажей. На самом верху находились кладовые с запасами еды и питья, необходимыми при долгой осаде. Внутри Келед выглядел не столь зловеще, как снаружи, и подчеркивал склонность своих прежних владельцев если не к роскоши, то к уюту — многие комнаты аккуратно отделаны дубом и орехом, кожаные диваны, мраморные столы с изящными статуэтками и хрустальными письменными приборами, антикварные безделушки, грузные бархатные портьеры. Полы кое-где застелены мягкими ворсистыми коврами, скрадывающими звук шагов, стены украшают картины, преимущественно венгерских художников. Сюжеты их незамысловаты — вот крестьяне отплясывают на сельской площади, вот идет разудалая дворянская охота, вот воронье кружит над только что убранными полями…

Снаружи замок окружает высокая крепостная стена, с двух сторон подпирающая лесистые горы, полные сов и диких зверей, а с третьей соприкасающаяся с топким и узким озером Видра. С четвертой стороны протекает небольшая речка без названия, полноводная только по весне и впадающая в озеро. И лишь на небольшом участке — искусственно вырытый ров. Если выйти из главной замковой башни, пройти под подъемной чугунной решеткой в крепостной стене, открыть тяжелые дубовые ворота, окованные железом, то, миновав подъемный мост, оказываешься на гравийной дороге. Достаточно широкой, чтобы два экипажа могли разминуться. Еще 20 минут быстрого шага и ты в Арефе — ближайшей и самой большой деревни из владений графа. Около километра тянется она вдоль дороги, с одной стороны выходя к озеру, а с другой — к обширным пахотным землям, огороженным выгонам скота и еще невозделанной пустоши, за которой начинается густой еловый лес.

Влада, особенно после возвращения из Трансильвании, все больше начал привлекать этот постоянный полусумрак и прохлада Келеда, толстые каменные стены, скрывающие от посторонних ушей все происходящее за ними, низкие потолки и гулкое эхо, долго гуляющее по многочисленным переходам. И если раньше он подумывал как-нибудь перебраться в один из более «современных» и комфортабельных замков, которые король периодически отбирал у проштрафившихся вассалов, то теперь окончательно решил никуда оттуда не уезжать.

Из любопытных фактов, относящихся к истории замка, упомяну, что в его подвале, под закладным камнем, покоились останки некой молодой женщины, которую похитили каменщики, начинавшие строительство. Девушку закопали живьем, чтобы, по бытующему поверью, обеспечить рождение многочисленных будущих наследников. С этой жертвой связана еще одна легенда, пытающаяся объяснить удивительную метаморфозу, произошедшую с Владом:

Девушка, схваченная каменщиками, была единственной дочкой местной колдуньи, которая и прокляла обитателей замка, а 15-му владельцу пообещала, что вместо воды и вина он сможет пить лишь кровь.

Весьма сомнительная легенда, рожденная, по всей видимости, задним числом. Но приобщить можно.

Влад не был эстетом и не отличался особыми архитектурными пристрастиями. Все перестройки внутри Главной Башни диктовались лишь новыми реалиями его жизни. Для начала пришлось замуровать все проходы в северное крыло, выходящее к озеру. Эта часть замка и раньше редко использовалась, а теперь, когда не стало гостей и количество слуг резко уменьшилось, потребность в этих помещениях окончательно отпала. Будь нынешние обитатели замка менее специфичны, они наверняка бы верили, что это приведения и духи разгуливают по запущенным и необитаемым комнатам и залам, хлопая покосившимися дверьми, пугая пауков и поднимая тучи столетней пыли. Верили бы и истово крестились. Но вампиры чем-то напоминают атеистов, они не верят в приведения и не любят креститься. А вдобавок,, прекрасно знают, что у всех этих стонов и всхлипов существует вполне материальное объяснение: пронырливые крысы, прогрызшие дыры в деревянных обшивках стен; сквозняки; ветер с озера, проникающий в бойницы и гуляющий по замку. И нет в этом ничего таинственного, как нет его ни в чем другом, хотя иногда так хотелось бы!

Отгородив жилую часть от нежилой, пришла пора заняться обустройством спальни.

спальня для господ вампиров

Будь вы вампиром, какое бы место выбрали для своей спальни? В городской квартире, наверное, антресоли, а в феодальном замке? Думаю, большой и прохладный склеп. Этот естественный выбор сделал и Дракула. Но прежде чем воспользоваться старым склепом, его требовалось освободить, очистить от всякого хлама. Ведь чем, если не хпамом, считать три десятка каменных и деревянных гробов с останками предыдущих владельцев и их ближайших родственников?

(— Ну и мрут же эти люди, как мухи — ехидно думал граф, отрывая бронзовые таблички с датами жизни и смерти предков и родственников незадачливого воеводы, прибитые над соответствующими нишами)

Не желая раньше времени провоцировать ненужные пересуды среди местных жителей, под покровом ночи гробы с их истлевшим содержимым затопили у заболоченного берега озера. Несколько последних человеческих пристанищ оказались пустыми. Похоже, их держали про запас на случай очередных фатальных неожиданностей, постоянно подстерегающих род людской. Вполне новенькие, их так же пришлось уничтожить, как не устраивающие нового владельца ни комфортом, ни безопасностью.

Из Германии, из Восточной Силезии, издавна славящейся своими умельцами-кузнецами, привезли пять просторных и тяжелых кованых гроба. Для графа, его жены и трех его детей, когда они вырастут и почувствуют в себе это. Помимо кузнецов, изрядно над заказом потрудились и механики. Они разработали весьма хитрый механизм, позволявший закрывать и открывать массивные крышки гробов изнутри, а также разнообразные страховочные запоры от непрощенных гостей. Изготовление столь необычного заказа и его доставка к месту назначения заняли несколько месяцев. Теперь и не вспомнить, сколько тяговых лошадей сдохло в дороге от непомерной нагрузки, не вспомнить и во сколько обошлась эта обновка. В любом случае, Дракула считал деньги потраченными не напрасно. Будучи весьма и весьма аскетичным, к процессу сна он относился с особым трепетом.

столовая для господ вампиров

Вскоре после возвращения Влада из Карпатских лесов, в Келеде уже не было кухни для господ, не было маленького забитого поваренка, живущего в тесной каморке, не было и толстого главного повара, ворующего хозяйскую крупу и продающего «излишки» на деревенском рынке. Не было и слегка слащавого лакея-официанта, наряжающегося в белую накрахмаленную рубашку и черный бархатный жилет, подобострастно «танцующего» вокруг стола, расставляя новые блюда и унося опустошенные тарелки и подносы. Все это, вместе с шумными пиршествами и приемами, осталось в прошлом.

Но, тем не менее, столовая в замке была. Точнее говоря, так называемая «столовая» — достаточно большое и высокое подвальное помещение с каменными стенами в непосредственной близости от склепа-спальни. Посреди него стояло несколько железных столбов, упирающихся в потолок, с прикрепленными цепями — вот и все, и никаких столов или стульев.

Одурманенные легкими наркотиками, слабые от постоянной потери крови, на этих цепях, как собаки на привязи, постоянно сидело несколько пленников, преимущественно девушек. Их поставлял к столу некто Джелу, умело заманивающий. в свою карету и городских прожженных проституток, и деревенских простушек, связывающий их и отвозивший в замок. Когда у пищи выпивали всю кровь, на что уходило несколько дней, обескровленные тела переносились на внутренний двор, где за дело принимались два грифа, постоянно живущие в гнезде на одной из древних лиственниц. Вечно голодные, они оставляли после своего пиршества лишь начисто обглоданные кости, которые и сжигались бывшим дворецким Эмилем в большой дровяной печи.

КРОВАВЫЙ КАМЕНЬ

История кровавого камня противоречива, запутанна и практически лишена достоверности. Легенда утверждает, что Владу он достался чуть ли не от самого Сатаны в знак признательности за кровавые труды воеводы на бренной земле. Именно там, в чащобах Трансильвании и произошла знаменательная встреча с Верховным Злодеем, после которой граф так изменился и вернулся домой уже другим человеком. Или не человеком вовсе.

По другой легенде, камень являлся сгустком человеческой крови, никогда не перестававшей литься на алтарях в честь древних и кровожадных богов. Именно один из таких алтарей, находящийся в заброшенном святилище, увидел Влад в пророческом сне. Вещий сон обещал бессмертие и удивительную магическую силу тому, кто отыщет этот алтарь в священном лесу Зутибур, где по-прежнему царствует Дзеванна — покровительница глубоких прозрачных озер. Ее тень, глядящая с верхушек ореховых деревьев на волшебные цветы ириса, примерно раз в столетие, в день, известный колдунам под названием валтакорен, вызывает к жизни давно забытых мстительных духов.

И духи просыпаются, злые и голодные, требующие крови. И Влад нашел алтарь в мрачном подземном гроте, дождался валтокорена и принес обильные жертвы. И духи не остались неблагодарными.

В наш просвещенный век можно сколь угодно скептически относиться к подобным историям, но необходимо признать, что кровавый камень действительно обладал совершенно необъяснимыми свойствами:

— его можно было растопить, как смолу, но застывая, он снова становился твердым, как алмаз

— если пытаться сфокусировать глаза на его центре и долго всматриваться в глубину, вместо беспорядочного сплетения прожилок начинал отчетливо проступать силуэт летучей мыши

Чем-то аналогично с древним жучком, попавшим в янтарь, но с какой стороны ни смотри на камень, силуэт всегда оказывался в анфас' И еще один оптический обман:

казался значительно больше размеров самого камня!

Летучая мышь стала символом нового вампирического рода, необычного хотя бы тем, что он не стал прятаться в тесные склепы и сырые могилы, что имел официальную власть над тысячами людей. Скоро в виде фамильного герба мышка красовалась на дверцах карет Дракулы, на флагах, развивающихся над башнями Келеда.

Однако, камень обладал еще третьей особенностью, которая и определила название кровавый. Смоченный человеческой кровью, он начинал светиться необычным бордовым светом. Именно от крови, как от сказочной живой воды, он начинал дышать и неровно пульсировать Особенно эффектно это выглядело в темноте, когда красноватые блики принимались ползти и переплетаться, как воздушные змеи, по стенам и потолку, образовывая странные и причудливые фигуры. Словно сотканные из какой-то призрачной и неуловимой ткани, из лунного света и пламени геенны, фигуры и блики периодически сливались, как сливаются реки в океан, и заново появлялись, как лучи из вечерней звезды.

Казалось, завихрения красного огня рождали демонов, сразу же начинавших свои сумасшедшие пляски. Это зрелище столь завораживало, что не отпускало взгляд. пока не высохнет кровь. Но и потом душа долго пребывала в смятении, ибо куда лучше глаз понимает, когда касается неведомого. Когда нечто по-настоящему удивительное касается ее потаенных струн, они начинают играть совершенно особенную музыку.

Этот удивительный камень, повинуясь какому-то неведомому порыву, одному из тех, которые называют знаком свыше, граф однажды повелел растопить и перелить в три сердца, каждое величиной с грецкий орех. И теперь силуэт летучей мыши присутствовал в каждом из них! Эти каменные сердца искусный столичный ювелир вставил в совершенно одинаковые стальные ладони. Ладонь грубо держала сердце, крепко «впиваясь» в него звериными ногтями и одновременно сжимая, словно желая выдавить все соки. Всю кровь, всю, до последней капли.

И однажды граф собрал своих повзрослевших детей и торжественно произнес:

— Вот и пришла пора передать вам эти амулеты, как знак нашего рода. Храните их и не снимайте никогда!

Собственноручно надев Ладони, висящие на массивных золотых цепях, Йону, Раду и Мириам, граф покорно сказал в пустоту ночи, словно отчитываясь перед кем-то неведомым.

— Долог путь, но мы идем…

Из серебряного графина Влад разлил по бокалам еще теплую кровь, несколько минут назад бежавшую в теле одного из пленников столовой Келеда:

— Вот вы и выросли, дети мои. Теперь будете пить этот прекрасный напиток только из вен, будете охотиться вместе со мной. Узнайте все, что знаю я, научитесь всему, что умею я, и идите дальше. И когда-нибудь вы прославите наш род по всей земле.

Помнится, старший сын Раду не мог удержался от вопроса:

— Отец, в этих амулетах заключена наша сила?

— Нет, ваша сила внутри вас. А это — ваша память. Никто тогда не понял значения этих высокопарных слов, а расшифровывать сказанное Влад не привык.

АЛХИМИК

Как-то ближе к вечеру, примерно за год лет до описываемых событий, в замок Келед прикатила богатая карета, запряженная шестеркой породистых лошадей. Местами позолоченная, с холеным кучером на облучке и замысловатым гербом на дверцах — три волчьих клыка, крепящихся на вертикально расположенной челюстной кости и свившийся в кольцо дракон. Карета остановилась перед подъемным мостом, и кучер громко и высокомерно прокричал привратнику Мирче, олицетворявшему стражу, что к графу приехал лично барон Надсади. Он так и сказал лично, видимо, убежденный в непреложной важности персоны своего хозяина.

Впрочем, внешне эта важность не чувствовалась. Барон сильно дисгармонировал с символом своего древнего дакийского рода — сутулый и тщедушный старикашка, может, и не столь старый, сколь немощный. Он даже не мог самостоятельно выбраться из кареты и обратился за помощью к слуге, вышедшему встречать гостя, после того как экипаж въехал внутрь крепостной стены.

Так впервые обитатели Келеда познакомились с Ференцем Надсади, о котором были немало наслышаны.

Барон являлся весьма зловещей и одиозной фигурой даже для того смутного времени. Известный астролог, присутствовавший при его рождении, с явным прискорбием отметил Луну под вредным влиянием Марса и Меркурия. Как известно, именно эта комбинация планет порождает маниакальные психозы, частые помутнения рассудка и длительные периоды, когда человек совершенно не способен укрощать или сдерживать свои желания. А желания эти почти всегда буйные и кровавые, почти всегда далеко за рамками дозволенного.

Именно Луну, мрачные силы которой довлели над его разумом и волей, еще очень юный Ференц лихорадочно искал глазами во время безумных конных прогулок, сумасшедших катаний в полночь на лодках по топким озерам, диких головных болей. Всю жизнь барон видел ее отражение в снеге, в росе, в себе, в зрачках своих жертв, в меланхолии и неумении совладать с сатанинскими прихотями. Видел не Луну слащавых поэтов, одетую в серебристые шелка и прозрачную вуаль, воплощение доброты и гармонии Матери-Природы, отнюдь. Его Луна другая, черная и гнойная, делающая убийц беспощаднее, раны более кровоточащими, а боль еще невыносимее для одних и желаннее для других.

С течением лет бледность лица Надсади постепенно уходила от аристократической и приближалась к мертвой, вампирической, а родовые болезни — подагра и эпилепсия, уступали место сумасшествию, периодически зажигавшемуся в его глазах недобрыми огоньками. И с каждым разом все ярче. Лет в 30 он самозабвенно увлекся алхимией и черной магией, одновременно перестав интересоваться женщинами и развлечениями. Большая часть его жизни теперь проходила в обществе местных колдунов и колдуний, изготовлявших амулеты на все случаи жизни. Стены комнат замка испещрили заклинания, написанные куриной и голубиной кровью, повсюду валялись перья, кости и черепа мелких животных, курились магические травы. Тогда еще мало кто подозревал, каким кошмаром обернутся эти детские шалости.

Вскоре, посчитав себя достаточно посвященным в азы алхимии, барон приступил к поискам философского камня, которыми руководил его кузен, известный оккультист. В лабораториях без умолку звенели колбы и реторты, были потрачены огромные суммы денег, килограммы золота и серебра переправлены в тиглях, но безрезультатно. В конце концов, Надсади решил, что и так достаточно богат, и сконцентрировал все внимание на другом классическом объекте — эликсире молодости.

В Италию и Францию поскакали гонцы, чтобы разыскать и привезти знатоков этой деликатной темы. Им было дано указание не скупиться и доставить лучших из лучших, и как можно быстрее,

Между тем, на фоне безуспешных самостоятельных экспериментов. Надсади определенно стали овладевать демонические силы. Все чаще неожиданно приходили помутнения сознания, во время которых он выл волком, в кровь срывал ногти на пальцах, царапая каменные стены и кидался на слуг, вгрызаясь в их плоть своими гнилыми зубами. Наконец, из Италии приехал флорентийский монах Франческо Прелати, известнейший магистр черной магии и сатанист, за астрономический гонорар взявшийся помочь созданию эликсира. Но, вопреки всем ожиданиям, его чары и заклинания оказались бессильны. Все с меньшим энтузиазмом Надсади смотрел по утрам в зеркало на свое стареющее лицо с увядающей морщинистой кожей и вдавленными глазами, все чаще бесился и кидался на людей, и тогда Прелати посоветовал барону подписать кровью некий документ, в котором говорилось, что за молодость он отдаст все, что потребует дьявол, жизнь и душу. Конечно отдаст, какие вопросы?! Дабы усилить воздействие заклинания, в полночь накануне праздника всех святых в церкви отслужили мессу дьяволу, сопровождавшуюся богохульствами. Тогда же начался отсчет и человеческим жертвам. Прелати собственноручно зарезал двух девушек и наполнил их кровью большие глиняные чаши — пей, сатана. Но и это не остановило старения его подопечного. Тогда, в специальном помещении по соседству со спальными покоями Надсади, установили дровяные печи для подогрева воды, где служанки без конца размешивали в горшках густые мази, рекомендованные все тем же Прелати. Единственной темой разговоров отныне являлась чудодейственность той или иной мази или бальзама, их магические свойства, «правдивые» истории исцеления с их помощью. После каждого сеанса барон пристально вглядывался в зеркало.

Он старался отыскать следы омоложения, но увы! Столь же неудачно закончились и многочисленные попытки раздобыть всемогущую целительницу-мелиссу, в которой еще Парацельс видел утерянный секрет вечной молодости и несокрушимого здоровья.

И тогда, разочарованный Надсади, небезосновательно решил, что Прелати просто-напросто наглый обманщик, умудрившийся выманить из доверчивого барона изрядную долю огромного состояния. Уязвленное самолюбие потребовало немедленного и жестокого отмщения. Судьба незадачливого магистра была предрешена, а он, как и следовало ожидать, этого даже не почувствовал. И однажды, напоив Прелати до беспамятства молодым виноградным вином, барон искромсал его тело острыми ножами. Рубашка Надсади пропиталась кровью убитого и оказалось, что в местах ее соприкосновения с телом, кожа неожиданно помолодела и разгладилась, с нее сошли угри и болезненная сыпь, посветлели пигментные пятна.

С этого-то все и началось, тогда-то и возникла сумасбродная идея принимать ванны из крови своих крепостных, благо их множество. Крепостных, конечно, нельзя убивать без веской причины, но кто будет портить отношения с могущественным родом из-за такой мелочи?! Вскоре барону подсказали, что лечебные свойства крови существенно увеличатся, если жертву перед смертью основательно помучить, пропитать страхом. Эта садистская идея понравилась и незамедлительно начала реализовываться. И не сосчитать, сколько иголок было загнано под ногти, сколько раз прижигались молодые тела огнем смоляных факелов и вырывались куски мяса острыми серебряными клещами! Созерцание чужих мучений так заводило, заводило все существо!

Но сил у барона немного даже на любимые пытки и вскоре он устает и дает сигнал верному подручному здоровяку Тодо. Тот понимает все с полуслова и тотчас с потолка на середину комнаты опускается зловещая металлическая конструкция — большая цилиндрическая клетка из острых лезвий.

Лезвия крепко скреплены железными обручами, внутри усеянными острыми шипами. Обезумевшую от ужаса жертву запихивают внутрь и запирают, nocле чего устройство поднимается вверх. Барон переодевается в белое льняное белье и садится на стул прямо под клеткой. Затем Тодо берет острый штырь или раскаленную с одного конца кочергу и старается как можно сильнее ткнуть узника, который, откинувшись назад, неминуемо натыкается на шипы. С каждым ударом поток крови усиливается. Он падает прямо на барона, полубессознательно уставившегося в пустоту неподвижным взглядом.

Вокруг замка Надсади — Сатуры, живет множество девушек и юношей, весьма добросовестных и работящих, но суеверных и невежественных. Доверенным слугам барона не составляет особого труда заманить их в замок обещанием хорошего заработка и сытой жизни. После каждого из таких рекрутских набегов они возвращаются в сопровождении нескольких молодых созданий, беззаботно входящих за ворота, чтобы уже никогда не вернуться. Довольно скоро их обескровленные тела окажутся под плитам в водосточной канаве, но большинство будет тайно похоронено под покровом ночи, как умершие от неведомой эпидемии.

Вскоре о многочисленных преступлениях своего подданного прознает даже король, но сознательно пропускает мимо ушей невероятные по чудовищности слухи. Очень состоятельный, Надсади оказывает серьезную финансовую помощь небогатой королевской семье, да и породниться они успели — младшая сестра барона Ангелина является женой великовозрастного принца-шалопая.

Ничто не мешает Надсади в его злодеяниях, да только не особо омолаживают ванны из крови крепостных. Время берет свое. Оно ведь всегда берет свое, вопрос лишь в том, с какой скоростью. Барон совершенно неоригинально считает, что относительно него эта скорость явно завышена. Где-то таится ошибка, возможно, в самой процедуре кровотерапии, и в какой-то момент даже кажется, что причина неудач обнаружена:

Для омовений используется кровь простолюдин, не сильно отличная от крови животных (?), а ведь еще римский император Тиберий, основоположник этого метода омоложения, утверждал, что лечебна лишь голубая кровь, то есть принадлежащая знатным людям. Да и зарезанный Прелати, сам того не подозревая, осуществивший главное злодеяние своей жизни, тоже являлся аристократом, жуликом, но аристократом. Однако же, как заманить к себе столько представителей голубых кровей и безнаказанно их убить? В сумасбродной голове зреют планы устройства грандиозного бала, на который будет приглашено множество гостей, а потом… Приходя в себя, барон в очередной раз признает нереальность этой затеи.

Вот какой необычный человек нежданно-негаданно нарушил уединенную жизнь семейства Дракулы, привезя в подарок великому и грозному соседу двух юношей и девушку, которых вытолкнули из подошедшей следом кареты с решетками на окнах. Одурманенные раствором опиума, они и не помышляли о побеге и послушно шли к своей смерти в «столовой» Келеда. Столь достойный подарок не делают из вежливости, по крайней мере, такие люди, но граф недолго гадал, что же нужно посетителю. Еще поднимаясь по лестнице в гостиную, Надсади начал пространную речь, видимо, заранее подготовленную и неоднократно проговоренную:

— Граф, вы знаете, я знатен и богат. Я дожил до 45 лет, я поборол фамильный недуг — чахотку, от которой умерли все мои родственники в весьма юном возрасте. Я, с помощью чудодейственных мазей, справился с дикими мигренями и приступами эпилепсии. Но во мне, словно кол в сердце, сидит никому не известная болезнь, от которой я слабею день ото дня. Жизнь уходит, как вода сквозь решето и никакие ухищрения не способны ее удержать. Мне очень страшно.

Это признание не произвело на графа ни малейшего впечатления. Он равнодушно пожал плечами.

— Участь всех людей…

— Людей — да. А я хочу стать одним из вас и жить вечно!

— Вечно не живет никто. Даже мы.

— Хорошо, пусть не вечно. Пусть еще сто, двести лет Пусть еще несколько

— Зачем?

— Зачем??? Вам, видимо, не понять того, кто чувствует в спину ледяное дыхание могилы.

— Возможно, и не понять. Но о вашей жестокости и о количестве жертв ходят легенды, неужели так страшно умирать? Или боитесь расплаты на том свете?

Надсади криво усмехнулся, обнажив в черной дырке рта почти до корней раскрошившиеся зубы:

— Умирать страшно всем, а что касается жертв… То и вы ведь не херувимы с крылышками.

Но граф даже не усмехнулся весьма удачной шутке. Даже не улыбнулся:

— Это наша судьба, это наш крест, это дано нам свыше. Людям, насколько я понимаю, дано другое.

— Мы говорим не о людях вообще, мы говорим обо мне. Считайте меня ошибкой природы, я родился не тем, кем должен. Ведь и вы такой не от рождения.

— Да, наверное.

— Значит, ошибку можно исправить…

— Возможно, но не нам. Если захотят, вызовут сами.

— Вызовет кто? Разве не вы определяете правила?!

— Нет, отнюдь. Все правила четко определены задолго до моего рождения. И если люди не особо послушны, то я придерживаюсь наших заповедей и слушаюсь наших богов.

— И кто же они, эти боги?

Дракула не ответил, ибо и сам точно не знал. Неизвестные силы стерли из его памяти подробности той поездки в горы Трансильвании, после которого он стал вампиром. Тогда произошло что-то очень важное, но что именно? Возможно, его призвали какие-то древние боги, большей частью уже забытые. Этим богам когда-то приносились кровавые жертвы и именно они дали ему силу.

Возможно, это был сам сатана. Но может и нет никаких высших сил, а просто так заведено — люди, звери, вампиры. И кое-кому дано перешагнуть эту грань — не так уж и велика дистанция.

В любом случае, идея барона энтузиазма не вызвала, но Надсади продолжал настаивать.

— Я не за подарком приехал. Я готов купить право на бессмертие. Купить. Я владею бескрайними землями, поистине несметным количеством крестьян. А в их жилах течет кровь, вкусная и сладковатая деревенская кровь. Называйте цену, не поскуплюсь.

Влад задумался, но не над цифрой, а над человеческой глупостью. Повисшую паузу не преминул заполнить Раду, до этого лишь внимательно слушавший разговор:

— А откуда вы знаете вкус крови? Мы-то думали, вы в ней только купаетесь…

Граф метнул на сына недовольный взгляд, но тот не унимался:

— Значит, хотите влиться в нашу семью?

Ну, это уж слишком. Гость у них, конечно, неприятный, но эти язвительные реплики явно больше рассчитаны на самого Влада. Как очередная демонстрация свободы мыслеизъявления. Надо бы приструнить сына, ставшего не очень-то почтительным:

— Твоего мнения никто не спрашивает. И, вообще, изволь оставить нас одних.

Раду послушно вышел, на прощание громко и демонстративно хлопнув дверью.

Между тем, Надсади не уловил или не захотел уловить издевку в вопросе и отвечал с полной серьезностью:

— Я много лет изучал человеческую кровь. Это такой же мой напиток, как и ваш. Иногда я ложился в ванну, а надо мной на крюках подвешивали еще живые тела. Слуги их резали ножом, и кровь лилась вниз. Иногда я хлестал их прутьями из ясеня, полосовал бритвой набухшие кровью рубцы и прижимался к ним всем телом. И когда брызги крови попадали мне в рот, никогда не сплевывал…

Слушая это, Дракула не мог сдержать раздражения:

— Барон, вы — маньяк, а рассказ о ваших злодеяниях слишком долгий и малоинтересный. По крайней мере, для меня. Я сажал на колья тысячи — и совершенно в открытую. Опишите свои оргии в мемуарах. А по существу отвечу так:

Денег и у нас немало, а что касается крови, тут мы привыкли жить скромно и не переводить ее попусту. Для нас это поистине драгоценный напиток. К тому же, существует древнее предание, что когда появляется новый вампир, кто-то из старых умирает.

Надсади усмехнулся. Суеверность графа казалась весьма забавной, особенно в силу своей выборочности. Те же черные кошки, в которых иногда превращались его не по возрасту шаловливые дети, почему-то не вызывали особо неприятных эмоций, а тут, ишь, предание!

— Итак, у вас все? Если хотите, можете остаться в замке на ночь — я распоряжусь, чтобы приготовили комнату для гостей.

Но барон сюда приехал не спать, а потому решил, что пришла пора демонстрировать главный козырь. Он с максимальной вальяжностью и чувством собственного достоинства уселся в кресло, выдержал паузу и произнес:

— Я ведь, в принципе, догадывался, что ни деньги, ни крепостные вас не заинтересуют. Но это далеко не все, что я могу предложить.

Барон ожидал услышать от графа заинтересованное или хотя бы язвительное Что же?, но тот равнодушно молчал.

— Я могу обеспечить вам нечто не менее необходимое, чем глоток свежей крови.

— Вычурно выражаетесь. О чем это вы?

— Средство Локкус. Слышали о таком?

Еще бы не слышать! Среди вампиров всех стран и земель веками ходят легенды о чудодейственном средстве, один глоток которого позволяет очень долго безбоязненно находиться под солнцем и отбрасывать тень. Это — рай вампиров, из которого их изгнали за какой-то серьезный проступок, и солнце стало их беспощадным врагом. Конечно, несколько минут даже на солнцепеке не убьют молодого здорового вампира, особенно, недавно сытно покушавшего. Но если он стар, голоден, или просто слегка замешкаешься, тогда беда. Небесное светило сначала парализует, а потом и испепелит. Поэтому лучше не вылазить на свет, но одна лишь ночная жизнь не только неполноценна, но и опасна. Днем вампир существенно беспомощнее, особенно вне своего убежища.

— Вам известен рецепт?

И не передать, сколько иронии граф вложил в этот вопрос. Барон же являл полную невозмутимость.

— Не до конца. Но уверен, что за несколько месяцев смогу его полностью определить.

— Да ну? Вы серьезно???

— И не сомневайтесь.

— Сомневаюсь. Многие пытались, да все бесполезно. Для нас это столь же недоступно, как эликсир молодости для людей. Так не проще ли вам искать именно секрет эликсира, чем организовывать такие сложные комбинации?

— Не проще, отгадка Локкуса у меня почти в руках. Я обладаю уникальными документами и надо лишь кое-что проверить.

— Допустим, допустим на секунду. А как вы думаете проверять? Уж не на нас ли?

— Нет, но и без вашей помощи не обойтись — именно поэтому я не могу пока предоставить конечный результат.

— И что же от нас требуется?

— Не так уж и много. Всего лишь один поцелуй одному из тех… как их лучше назвать… — подопытных кроликов, которых я буду привозить.

Граф удивленно поднял брови:

— Поцелуй?

— Вот именно. Будучи осведомленным о ваших детях, я просто уверен, что вы прекрасно знаете, о чем идет речь. И не отнекивайтесь.

— Вы уверены?

— Уверен.

Знал ли Дракула о поцелуе или укусе любви? Конечно, но это сокровенное знание пришло не сразу. Однажды он сам не понял свой поступок, когда, приблизившись к спящей молодой женщине, сначала впился, по обыкновению, в ее шейную вену, а вот потом… Потом нижними резцами неожиданно прокусил свою нижнюю губу и их кровь смешалась. С каждым новым визитом в эту бедную хижину все больше крови Дракулы бежало в жилах девушки и очень скоро более сильная и холодная кровь вампира победила слабую и теплую кровь человека. Девушка стала женой графа, таким же вампиром… как и он. Но о своей жене граф предпочитал не вспоминать, дабы не бередить былые раны — во время охоты в горах она бесследно и загадочно исчезла.

Именно так же, повинуясь неведомому порыву, в другом деревенском домишке, Влад выбрал себе детей — двух маленьких мальчиков-близнецов и крохотную девочку, чьих родителей он только что убил. По церковной метрике, мальчики появились на свет почти одновременно, но Владу нужен был старшой сын. Им стал тот из близнецов, который отличался более шумным и непокорным нравом, и нрав этот, к большому сожалению отца, сохранился и в дальнейшем. Своих избранников Влад перевез в замок и несколько лет они росли, как обычные дети, впрочем, лишенные общества сверстников. И только потом граф начал потихоньку заменять их кровь.

— Мне-то известно. А откуда у вас эти сведения?

— Есть, скажем, большой трактат бенедиктинца Бертолле Описание ламий. Вот он.

С этими словами барон извлек из кармана вышеупомянутое издание и продолжал:

— С этих-то страниц и почерпнута часть информации. Вдобавок, элементарная наблюдательность подсказывает, что у вас в арсенале имеется не только укус смерти, но и нечто более романтичное.

— Описание ламий? Надо же, слово-то какое вычурное! Так может оттуда почерпнут и секрет Локкуса? Бенедиктинцы такие проныры, могли и раскопать… В фантазиях. Знаете, барон, сколько ни встречал монахов этого ордена, все они пьяницы, дебоширы и пустобрехи, носящие под рясой бутыль и арбалет, а на языке десяток дурацких небылиц. Сомнительный источник. Впрочем, не могли бы вы зачитать, что именно там написано. Может, и я смогу почерпнуть что-нибудь новенькое?

— Граф, вы напрасно иронизируете. И будь причина визита менее значительна и злободневна для меня, давно бы развернулся и уехал. Так что знайте, я буду до упора терпеть все ваши выпады и насмешки.

— Полно, барон. Мне действительно интересно.

— Ну, что же, тогда слушайте:

Глубоко ошибочно мнение, что у вампиров полностью отсутствует кровь и совершенно не бьется сердце. Бьется, но очень и очень медленно, не чаше одного удара в минуту. Поэтому оно почти не изнашивается, можно сказать, работает вечно. Конечно, если никто не проткнет его осиновым колом.

Сердце вампира гонит по телу особую черноватую маслянистую жидкость, которую можно назвать вампирической кровью. Ее немного и, в силу своей высокой вязкости, она никогда не вытекает из ран.

Когда вампир убивает свою жертву обычным укусом, он просто выпивает ее кровь. Когда же вампир выбирает себе жену или детей, он использует так называемый УКУС ЛЮБВИ или ВАМПИРИЧЕСКИЙ ПОЦЕЛУЙ. Цель этого укуса не только высосать всю человеческую кровь, но и заменить ее на свою. Во время укуса вампир как бы надрезает себе резцом нижнюю губу и выдавливает свою кровь в вену избранника. Обычно, через два-три подобных сеанса происходит полная замена крови.

Надо признать, что именно вампирическая кровь способствует полной перестройки бывшего человеческого организма. Постепенно происходит отказ от обычной пищи, начинается отрицательная реакция но солнце. Что же касается чеснока и распятия, следует признать их действие малоэффективным…

Во время чтения граф иногда даже кивал головой:

(— хм, почти все правильно, интересно бы найти этого Бертолле да расспросить, откуда все это знает):

— Стоп, стоп, спасибо. Надеюсь, вы не собираетесь читать всю эту книгу до конца.

— Как угодно.

— Барон, позвольте задать вам один вопрос.

— Пожалуйста.

— А автор этой книги, он еще жив?

— Не думаю, она написана более ста лет назад.

— Нда… Как неприлично давно. Значит, даже такой квалифицированный специалист, наверняка общавшийся с кем-нибудь из наших, не знал секрет средства. Или не додумался его обменять. А вы хотите…

Страдание исказило и без того малосимпатичное лицо барона и Дракула постарался смягчить ситуацию:

— Не надо обижаться, любезный друг, прошу вас. Вы должны правильно понимать мой скептицизм. Кругом шастает масса шарлатанов-чернокнижников, готовых чуть ли не завтра превратить железо в золото. Когда их резонно спрашиваешь, почему они не сделают это самостоятельно и не озолотятся в одиночку, то рассказывают одну и ту же традиционную байку. Уж вы то должны знать.

— Да уж, знаю — ограбили по дороге и не хватает денег закончить эксперименты. Сплошная ложь. Поэтому я в алхимиках разочаровался, а кое-кто из них и жизни лишился. Но моя уверенность касается только Локкуса.

— Почему?

— Скажем так: я обладаю некими не вызывающими сомнения документами.

— Допустим, но повторяю, как вы думаете проверять средство? Вы предлагаете мне делать вампиров и посылать их на смерть под лучами солнца?!

— Нет, другое. После одного соответствующего укуса человек никогда не станет вампиром, но уже будет отрицательно реагировать на солнечный свет и людскую пищу. Ведь так?

Ведь так. И, в принципе, экспериментировать в переходный период можно не нарушая заповеди Не убий брата своего, которую вампиру куда сложнее преступить, чем человеку. Однако, к чему эти опыты, пусть и безобидные, если основной цели не достигнуть?!

— Барон, примите мой искренний комплимент — вы хорошо подготовились к нашей встрече.

— Спасибо. Так вот, на подопытных кроликах мы и будем проверять действие Локкуса и, даже если ничего не получится, пища останется вам компенсацией за потраченные силы и время. Это устраивает?

— Вполне. Но, боюсь, вы могли бы иначе использовать оставшееся время — например, молиться за спасение своей грешной души.

Однако Надсади уже не обращает внимание на мелкие колкости. Он добился главного — возможности экспериментировать и теперь не хочет терять ни минуты. Однако, за спорами из разговора исчезло главное:

— Но перед отъездом я хочу услышать ваше обещание сделать меня вампиром в случае успеха.

( — и после этого ты отстанешь?):

— Обещаю.

С неожиданное резвостью барон устремляется к карете. Он чувствует шанс.

С тех пор, примерно каждые два месяца, Надсади появлялся в Келеде с парнем или девушкой, иногда крепостными, а иногда и приговоренными к смертной казни и выкупленными у короля. Перед опытом их заставляют долго дышать над тлеющим дурманом и другими галлюциногенными травами, после чего он становится спокойным и безразличным. Один или два укуса любви, несколько капель «чудодейственного» средства и его выставляют на солнечный свет во внутреннем дворе Главной Башни. Йон или Раду, легко жертвующие ради этого действа своим дневным сном, внимательно наблюдают за происходящим действом сквозь специально закопченное стекло.

Проходит несколько мгновений и кролик падает на землю, страшно агонизирует и бьется в конвульсиях. От заторможенности и равнодушия не остается и следа. Он кричит нечеловеческим голосом, что его тело и душу жжет солнце, умоляет, чтобы поскорее убрали в темноту. Эмиль и здоровенный верзила Тодо — верный охранник барона, выполняют просьбу, переводя беднягу обратно в подземелье и сажая на цепь у одного из столбов. Его дальнейшая участь предрешена.

Хозяева Келеда только посмеивались над очередным фиаско незадачливого экспериментатора и сыпали колкостями, но барон сохранял редкостное спокойствие и не унывал. В нем чувствовалось непонятная уверенность в положительном итоге и беспокоило только одно — лишь бы хватило времени, лишь бы смерть не явилась слишком рано.

ИЗГНАНИЕ РАДУ

Старый граф Влад злобно расхаживал по просторному залу на третьем этаже своего мрачного замка. Вдоль стен стояли рыцарские доспехи, звеневшие от каждого шага, стены украшали многочисленные мечи и секиры, шлемы и латы. Все это хранилось в память о самых разных войнах, которые вели на этих землях и сам Влад, и его предшественники. Именно здесь, медленно переходя от предмета к предмету, часами разглядывая их детали, он любил вспоминать ту жизнь, полную сражений и интриг, именно здесь обсуждал с семьей наиболее важные вопросы. Хотя, обсуждал — громко сказано. Пока еще ничьи советы и ничье мнение не могли серьезно повлиять на его решения. Но сегодня — особый случай.

Огромные стенные часы отбивали полночь — удивительный миг смерти старого дня и зарождения дня нового, тонкая грань вчера и завтра. Острая бритва незримо разрезала ткань времен и тяжелый медный звук заставлял непроизвольно сжиматься сердце. Даже такое, холодное и почти не бьющееся, как у Дракулы.

У раскрытого окна стоял младший сын Ион и рассеянно смотрел на звезды. Он прекрасно знал, что если отец не в настроении, лучше первому разговор не начинать. Вообще лучше молчать.

— Я ему сказал, чтобы пришел ровно в полночь! Он специально сидит в своей комнате, дабы опоздать, хоть на пять минут, но обязательно опоздать.

— Может, какие дела…

— Я знаю его дела! Сначала вырезает свои дурацкие поделки, а потом, как дикий зверь колобродит по деревне. Но ничего, сейчас ему будет не до…

Граф не успел закончить фразу. Медленно открывая скрипучую тяжелую дверь, в зал столь же медленно вошел Раду. Он не спешил, как бы говоря:

(— я послушный сын, но не очень):

— Здравствуй, отец!

— Ты опаздываешь…

— Совсем чуть-чуть…

— Но я хотел, чтобы ты пришел ровно в полночь. Что же задержало ваше величество?

Но Раду не собирался извиняться и тоже перешел в наступление:

— Отец. мы живем очень долго, безумно долго. Тысячи часов ты бессмысленно расхаживаешь по этом дурацкому замку, перелистываешь бестолковые трактаты и фолианты, смотришь в пустоту. И пять минут опоздания приводят тебя в дурное расположение духа?! По-моему, ты несколько предосудителен, по крайней мере, относительно меня.

— Возможно и так. А что касается моего духа, он как раз спокоен, хотя сам я в бешенстве. И причина не в минутах опоздания и даже не в том, что ты опаздываешь демонстративно. А вот своими сомнительными подвигами ты ставишь под угрозу ту жизнь, которую мы уже давно ведем в согласии с жителями моих владений. Веская причина для бешенства?!

И опять Раду не желал что-либо объяснять или оправдываться. Он критиковал:

— Это не жизнь, а прозябание, так живут пауки на стенах, часами стерегущие мух.

Впрочем, отец совершенно не воспринял столь образное сравнение:

— Ты убиваешь местных жителей, вопреки нашим давним договоренностям. Вопреки моему слову.

— Слова, это всего лишь слова, и никогда не заменят пищу. Мы ведь еще не научились питаться святым духом, не так ли? Да и могилы разрывать как-то не хочется.

— Твое остроумие сейчас не уместно. И не уместно вообще. Мы говорим об очень важном деле.

— Хорошо, давай о деле. Отец, ты словно заморозился тогда, когда сажал на колья турок и недовольных бояр. Реальность сегодняшнего дня совершенно Другая. Ты уже не воевода Валлахии, не наследник трона, а всего лишь местная достопримечательность, на которую даже самые любознательные предпочитают опасливо смотреть издалека. Путешественники давно обходят стороной эти места. Кучера отказываются ехать сюда или требуют сумасшедшие деньги. Дурная слава про нашу семью летит по свету, а ты все пытаешь изображать из себя невинного старичка.

— Ты говоришь очень путано. Времена изменились, и именно поэтому нельзя действовать в открытую, как раньше. Королевская семья чтит мои былые заслуги и гарантирует неприкосновенность, но не желает конфликта со своими подданными.

— Поэтому каждый раз приходиться отправляться за едой все дальше и дальше. Уже до Трансильвании и Молдавии добрались. Какую страну будем открывать следующей? Русь?

Мириам, до этого тихо наигрывавшая на старинной и скрипучей фисгармонии вариации на темы каких-то смутных мелодий, подняла на брата спокойные светло-зеленые глаза, глубокие и пустые, как морская бездна. Странные аккорды утонченного ночного отчаяния, смутного предчувствия готики, жутких зимних штормов, словно вырванные из стонущего сердца, затихли в воздухе. Они в последний раз заставили задребезжать огромную хрустальную люстру, в которой горело несколько черных восковых свечей, и канули в тишину:

— Ты прав, добывать пищу стало несколько сложнее, но попробуй объяснить другое — три дня назад мы отменно поужинали торговцами шерстью на берегу реки Оловат, в нашей столовой находятся два пленника, привезенных Джелу и кролик от Надсади. Это правда?

— Да, правда. К чему отрицать очевидное?

— Действительно, незачем. А правда ли, что вчера у межи нашли изуродованные трупы двух пахарей из Арефы?! Не твоих ли рук дело? У кого какие соображения?

Почти сразу откликнулся Ион, откликнулся весьма и весьма язвительно:

— Его, его рук. А чьих еще, может какой злобный оборотень завелся в наших местах?

Но Раду, хотя и остался без поддержки, не думал сдаваться без боя:

— Да, моих. Но я не верю, отец, что ты никогда не убивал никого из Арефы уже после договоренностей.

— Может и убивал — рыбаков во время грозы, и все думали, что они перевернулись в лодках и утонули. Убивал охотников в лесу, и все думали, что их задрал медведь или дикий вепрь. Если кто и сомневался в истинных причинах смерти, прямых доказательств моей вины не было — я аккуратно прятал тела, а не выставлял на всеобщее обозрение. Я не позволял себе столь явного вызова.

Раду молчал, равнодушно пожимая плечами и опять заговорила Мириам. Ну и голос у нее, как из могилы:

— Итак, во-первых, ты еще не успел проголодаться, да и не думаю, что кровь наших крестьян вкуснее чем у тех, из столовой. А во-вторых, Эмиль доложил, что говорят в деревне — тела разорваны крюком и земля рядом просто пропитана кровью. Мы знаем, для чего ее пьем — чтобы жить. Объясни, зачем ее проливать. Что, пшеницу удобряешь?

— Я разобью этому доносчику голову. Все равно бестолковая, как пустой горшок. Разобью, на мелкие черепки!

— Разбей, он твой холоп, но не за это. Эмиль абсолютно прав, рассказывая о настроениях в деревни, о слухах и сплетнях. Отец уже пережил однажды крестьянский бунт и очень не хочет повторения. И мы не хотим.

— Мириам, о каком бунте ты говоришь?! Этих деревенских храбрецов хватит столбняк от одного моего взгляда.

По мере разговора, старый граф все больше мрачнел. Он являлся весьма консервативным и педантичным в мыслях и пристрастиях, ибо те устои и правила, которые исповедовал, не передавались из поколения в поколение, размываясь по дороге. Они вошли в него вместе с кровью, давшей бессмертие и магическую силу, и со своей кровью граф передал их детям. Надеялся, что передал. Увы! Многое из того, без чего он не мыслил своего существования, оказалось утрачено потомками, а значит, извечного конфликта не избежала даже такая семья. Лишь Мириам редко огорчала отца, а сыновья, особенно старший, с каждым годом все больше и больше демонстрировали неприятную независимость суждений и взглядов.

Но сейчас Йон не колебался, чью сторону принять. Речь шла не о традициях, часто не понятных и догматичных, речь шла о безопасности их рода, их семьи:

— Раду, если ты неожиданно оглох, еще раз повторю вопрос Мириам: Зачем ты проливаешь кровь на землю?

И тут обличаемого словно прорвало:

— Зачем??? Я не зверь, убивающий лишь когда пустой желудок позовет на охоту. У крови не только вкус, но и аромат. Только он помогает переварить затхлость этого замка, бесконечных правил и условностей. Отец, давно хотел узнать, в какой Библии ты вычитал эти заповеди? Почему, например, нельзя пить кровь детей?

Старый граф старался отвечать совершенно спокойно, но не мог скрыть, как нелегко ему дается ровный голос:

— Сколько крови в ребенке? Полтора литра или еще меньше. К тому же она мало питательна. Да и родительский гнев способен доставить кучу неприятностей. Так что законы на самом деле очень мудры и логичны.

— Родительский гнев??? А ты, отец, совершенно не хочешь учитывать мой гнев. Один из этих необразованных потных пахарей смеялся над нами, небрежно показывал рукой в сторону замка и говорил: Повезло нам с нашими кровососами. Другой ему поддакивал. И при этом жрали какие-то булки и громко рыгали. Вот я и показал острословам, как им «повезло».

— Но мы и есть кровососы. А ты что, вегетарианец?

— Вы — возможно, но не я. Не хочу, чтобы моей главной характеристикой являлась еда, словно у жука-короеда. Вы ведете себя, как трусливые маленькие волчата: откусить и спрятаться. Даже люди позволяют со своими крепостными больше вольностей.

— Тебе не дают покоя лавры Надсади, но он не пример. Когда я был во власти, посадил на колья тысячи непокорных и тысячи по своей прихоти. Но сейчас в Валлахии другие времена, и я не воевода. Король уважает меня за былые заслуги и побаивается, но не больше народного бунта. Убивай, пей кровь, но тихо и без вызова.

— Отец, ты повторяешься. О твоих прошлых подвигах я наслышан — по-моему, даже когда был младенцем, их на ночь вместо сказок мне рассказывал. Но глядя на тебя нынешнего, так и подмывает спросить, уж не выдумка ли все это? Да и Надсади совершенно не причем, он в убийствах ищет ушедшую молодость. Я же не желаю ничего искать. Мне просто скучно.

— В убийствах должен быть какой-то смысл. Во всем должен быть хоть какой-то смысл.

— Чушь. Ни злобы, ни выгоды, ни мести, ни логики — чистый опыт, чистое удовольствие.

— Если я повторяюсь, ты сам себе противоречишь. Кто пять минут назад уверял нас, что отомстил пахарям за оскорбление?

Раду не особенно растерялся уличению и бойко парировал:

— Я вообще не считаю, что обязан отчитываться. Я, спешу заметить, уже взрослый. Очень взрослый.

Старый граф перестал нервно щелкать длинными костлявыми пальцами, резко повернулся и злобно посмотрел на старшего сына. Он намеревался прекратить затянувшуюся и напрасную дискуссию:

— Тогда уезжай. Забирай кучера, Эмиля и уезжай. Я не желаю тебя видеть в моем замке. Хочешь получать чистое удовольствие — получай его в другом месте. А еще лучше, в другой стране.

Казалось, Раду был внутренне готов к подобному повороту событий. Или этого и ждал?

— Отлично! Здесь действительно нет ничего чистого, ни удовольствий, ни воздуха. Я задыхаюсь от этих шелковых портьер со слоем вековой пыли, от этих тусклых картин покрытых сажей и копотью, на которых даже не разобрать изображение. Кто там намалеван — чьи-то предки или козы на выпасе? Замок похож на лавку старьевщика, да только покупателей на эту рухлядь не найти.

— Уезжай!

— Завтра же меня здесь не будет. Кстати, папочка, не желаешь ли проклясть меня на дорожку?! Это была бы неплохая и своевременная шутка из твоих уст.

Влад понял, за кем останется последнее слово, понял, что дополнительные увещевания уже ни к чему приведут. Он повернулся спиной к непокорному сыну и безмолвно открыл дверь, ведущую из гостиной на узкую лестницу и далее в Башню Скорби, в персональные покои. Столь поэтичное название эта совершенно обычная башня приобрела после того, как в ней безутешный граф Дракула надолго заперся после таинственного исчезновения своей жены. Из башни можно было попасть на небольшой балкончик, с которого открывался вид на дорогу, ведущую из деревни к подъемному мосту. Никаких поэтически названий у балкончика не было, но наиболее бы подошло такое: Балкон Томительного Ожидания. Многие годы после захода солнца безутешный граф, опершись на кованые перила, тщетно вглядывался в темноту ночи и вслушивался в ее тишину.

Для подготовки к отъезду, который хотелось осуществить не откладывая. Раду подозвал Эмиля, проворного и вечно учтивого. Сначала самый обычный слуга, потом дворецкий, а в последние годы почти доверенное лицо Раду, Не так прост, как хочет выглядеть, и себе на уме, но всегда готов уловить интонацию и сделать все в лучшем виде. Да и мозгами бог не обделил.

— Эмиль, сожалею, но у меня не особо приятные новости.

— И какие же?

— Я уезжаю в Рим. Ты же пока оставайся здесь. Как устроюсь на новом месте, обязательно вызову.

Новость действительно плохая. В горле Эмиля пересохло, а в висках застучала кровь:

— Но почему я не могу поехать с вами? Что мне здесь делать?! Меня здесь все ненавидят и долго после вашего отъезда я не проживу. Раду, ну пожалуйста!

— Тебя никто не тронет — обещаю. А почему не беру, так не обязан отчитываться. На это существуют особые причины. А пока помоги мне собраться.

Причины, конечно, существовали. И в карете мало места, и с документами Эмиля могут выйти проблемы при пересечении границ, но, по большому счету, все это отговорки. Первопричина, как ни странно, состояла в том, что однажды Эмиль спас Раду жизнь. И тот, не чужд чувства благодарности, начал покровительствовать верному слуге. Увеличил жалование, настоял, чтобы сделать дворецким, потом уменьшил круг обязанностей и приблизил к себе. А потом стало казаться унизительным, благодарность высшего существа перед низшим. Да и воспоминания об этой давней истории, которые невольно пробуждал Эмиль одним своим видом, уже изрядно тяготили:

Лет пять назад Раду периодически ездил в Снагов, в местный монастырь. В его крупной библиотеке хранились многочисленные книги и рукописи. С их помощью старший сын Дракулы старался ответить на вопрос Кто он такой? Этого не мог или не хотел прояснить отец, но не более результативным являлось чтение литературы.

Снагов находился в двух ночах езды от Келеда, а как раз примерно посередине пути — глубокая пещера Джетатень, выходящая прямо на реку Дымбовица. Там-то экипаж обычно делал остановку, и Раду проводил светлое время суток на естественном каменном ложе в глубине пещеры, засыпая и просыпаясь под мерное капанье воды со сталактитовых образований и под шелест крыльев своих маленьких друзей — летучих мышей. Столь же привычно все начиналось и в тот злополучный весенний день. Как говорится, ничто не предвещало.

Карета с кучером и Эмилем, тогда еще обычным слугой, остались ждать пробуждения господина перед входом. Кучер по привычке дремал на облучке, а Эмиль неторопливо прогуливался по окружающим холмам, заодно наблюдая, не направляется ли в их сторону кто-нибудь нежелательный. И вдруг, где-то к полудню неожиданно начался оползень. Талые ли воды подмыли почву или процесс, подтолкнуло небольшое и почти незаметное землетрясение, но вход в пещеру оказался заваленным многометровой толщей земли. Карета с кучером упала в расселину, и лишь везунчик Эмиль чудом уцелел, уцепившись за какое-то дерево. Ни змея, ни кошка — в какого бы зверя не превращался вскоре проснувшийся Раду, не находилось такой щелочки, чтобы через нее выбраться на волю.

Он и так-то был не особенно сыт, намереваясь поужинать вечером каким-нибудь случайным путником, а каждое новое превращение отнимало изрядно сил. И тогда Эмиль самостоятельно додумался побежать за помощью. Места там глухие, малонаселенные, так что до ближайшей деревни пришлось добираться долго, несколько дней, но в итоге все обошлось. Эмиль оказался достаточно умен, чтобы не сообщить крестьянам, кого именно им придется извлекать из завала. Человек двадцать пять за обещанное вознаграждение подвязались очистить вход, чем и занимались несколько суток. К моменту вызволения из каменного плена Раду уже настолько оголодал, что едва удержался не вонзить зубы в первую попавшуюся шею. Работникам предложили приехать за деньгами в замок Келед, после чего они, испуганные и разочарованные, разбежались. А зря! Им бы наверняка щедро заплатили.

Вот такая давняя история. Но, в конце концов, Раду бы и сам мог разгрести завалы. Конечно, мог бы!

ДВА ВАЖНЫХ СОБЫТИЯ ПОСЛЕ ОТЪЕЗДА РАДУ

Раду собирался в дорогу быстро, даже нервно, словно каждый лишний час в доме отца был невыносим. Все уже окончательно решено, так чего тянуть? Зачем удлинять путь прощания ненужными диалогами?!

С собой Раду намеревался взять минимум вещей, ибо вещи имеют неприятное обыкновение напоминать, а этого не хотелось. Воспоминания и для обычной жизни тяжелы и болезненны, а если накапливаются не двадцать-тридцать, а более ста лет, то становятся совершенно неподъемным грузом. Среди множества вещей, которыми успел обрасти, Раду выбирал самое безликое, но почти все успело насквозь пропитаться духом замка. По крайней мере, так казалось. Поэтому, решив глобально обновить гардероб уже в Риме, где и мода и портные наверняка лучше, он ограничился двумя парами однотипных черных костюмов, несколькими рубашками и свитером. Все это сиротливо отправилось на дно огромного саквояжа, столь вместительного, что он казался изготовленным из кожи целого теленка.

Нацепив на крючковатый нос темные очки, не особо оправданные для столь позднего времени суток, непокорные сын сначала снял с шеи Ладонь, но потом передумал. И вовсе не из-за желания ностальгировать, глядя на талисман. Но вдруг это не просто игрушка, вдруг в ней действительно скрыта какая-то тайна? Отец ведь так и не удосужился просветить детей относительно истинного назначения, одни лишь высокопарные разглагольствования. А, может, и сам не знал.

Ну, собственно говоря, и все. Пора! Весьма прохладно простившись с домочадцами и пообещав при первом удобном случае написать, Раду вместе с кучером Санду в весьма неприметной карете без опознавательных знаков отправились в дальний и опасный путь. Им предстояло преодолеть немало километров по враждебным к одиноким путникам дорогам.

Прошло уже несколько часов после отъезда Раду, глубокая ночь распростерла черные крылья на миром и медленно взмахивала ими, вызывая едва заметные приливы ветра. Граф Влад все еще сиротливо стоял на балконе Башни Скорби и грустно смотрел вдаль поверх крепостных стен. В прохладном воздухе давно замолкли окрики кучера Санду, а мягкая земля поглотила последние звуки стука колес кареты, увозившей сына. Тьма сгущалась, как черная кровь, наполняя сердце безнадежностью — наверное, им уже не встретиться на этой земле. А что там, после? Странные размышления для того, кто собирается прожить еще века. Но, с другой стороны, произошла вторая серьезная утрата в его новой жизни, несущая все больше одиночества и отрешенности от мира. Так мало родственных душ и так много времени впереди. И Келед все больше превращается в могилу.

Конечно, он продемонстрировал твердость, конечно, поведение сына стало представлять серьезную опасность для уклада их жизни и для самой жизни, но может стоило попытаться переубедить? Все ли возможности были испробованы? Все ли доводы приведены? Проклятая гордость, он фактически выгнал Раду! Впрочем, дело сделано, карета далеко и теперь от графа уже ничего не зависит. Вот если бы сын одумался и вернулся с покаянной, если бы хотя бы забыл какую-нибудь важную вещь!

На какой-то момент показалось, что всесильные боги услышали эту молитву. По дороге к замку послышался характерный стук колес и ржание лошадей. Разводной мост еще не подняли и экипаж остановился прямо перед закрытыми воротами.

Увы, надежда на возвращение сына длилась недолго. Еще с балкона граф увидел, что подъехавшая карета и размером больше, да и коней в упряжке не четыре, а шесть. На дверце красовался золоченный герб Надсади.

(— как же он не вовремя приехал!)

Но барон из кареты не вылез, хотя Эмиль уже приготовился поддержать «ловкача» и почтительно замер перед дверцей. Из кареты вообще никто не вылез, зато надменный кучер вручил послание для господ графов и быстро уехал. Конечно, странно гнать в такую даль карету ради какой-то бумажки, которую вполне мог привезти и обычный посыльный верхом на лошади, но у барона свои причуды. У всех свои причуды.

В каминном зале, где уже очень давно не зажигали огня, сидели Мириам и Йон. Скоро к ним спустился и граф, которому адресовалось послание. Оставаться наедине со своими печальными мыслями ему сейчас совершенно не хотелось. Удалив Эмиля, тут же прислонившего ухо к неплотно закрытой двери, граф зачитал вслух короткое послание, судя по почерку, написанное под диктовку.

Любезный граф!

Тяжелая болезнь приковала меня к постели и не дает возможности приехать к вам, лично поделиться своей удачей. Костлявая рука смерти уже занесла свою ржавую косу, еще несколько дней, максимум — неделя, и я умру…

Но умру не только я. На моем смертном одре исчезнет и секрет средства Локкус, который я все-таки нашел, нашел вопреки Вашему неверию и насмешкам. Я уверен в этом, как уверен и в том, что вам не стоит медлить с приездом.

Я жду Йона или Раду. Я буду ждать их до последнего вздоха и если они не найдут времени приехать, это будет самая большая ошибка вашей жизни.

барон Надсади

замок Сатура

Йон во время чтения сумбурной записки не скрывал саркастической усмешки — очередная ерунда. Как же эти люди любят выдавать желаемое за действительное, как они наивны, особенно когда дело касается их жизни и смерти. Целые Библии готовы исписывать и остальных уверять в важности пустых псалмов. Граф же реагировал на содержание послания негативно. Он сильно подозревал, что Локкус — не более чем красивая сказка, игра воспаленного ума. Обретя фактическое бессмертие, получив возможность превращаться в зверей и птиц, вампиры не могли не заплатить за это. Принцип равновесия. И невозможность находиться на солнечном свете и отбрасывать тень — не такая уж высокая цена:

— Что скажете, дети? Лично мне вся эти опыты изрядно надоели. Не доставляет ли сумасшедшему барону удовольствие нас дурачить, как дурачат детей волшебной палочкой? Или он что-то разнюхивает, прикрываясь своей красивой сказкой?

Мириам молчала. От нее вообще редко добьешься слова, а в недавней дискуссии со старшим братом она выложила чуть ли не месячный объем. В конце концов, ей хорошо и без Локкуса.

Йон пожал плечами:

— В подвох слабо верится, равно как и в успех его алхимических экспериментов. Но в одном можно не сомневаться — скоро его черти в ад заберут. В последний раз совсем плохой приезжал. А в аду по его душу уже давно специальная сковородка припасена.

— У каждого свой ад.

— Несомненно.

— Но ты так и не ответил, что собираешься делать.

— О чем это ты, отец?

— Не притворяйся. Ты собираешься ехать к барону?

— Да, думаю, легкая прогулка мне не помешает. К тому же, столовая почти пуста — так что постараюсь привезти кого-нибудь вкусненького.

— Да ты уж постарайся, хоть какая-то польза будет!

Вечером следующего дня Йон вызывал Эмиля долгим и нервным звоном колокольчика. Тот пришел в библиотеку, пытаясь сохранять спокойствие, но бледный вид выдавал:

(— ну, все, кончилась синекура, а может и жизнь…) Йон вовсе не собирался успокаивать слугу:

— Ну, что, кончилась синекура?! Твой покровитель уехал далеко и, возможно, навсегда. Постарайся не ошибаться, поменьше болтаться под ногами и не портить мне кровь! Иначе…

С этими словами Йон оскалился. Эмиль побледнел еще сильнее. Казалось, еще немного страха, и теплая струйка потечет по его ноге. Нет, пока еще не крови.

— Иди и приберись в комнате брата. Бегом. А потом помоги мне собраться в дорогу — Тадеуш захворал, заменишь его. И помни, когда вернусь из Сатуры, соберем семейный совет и решим, что с тобой делать дальше.

Эмилю захотелось не просто убежать, а улететь, но кто его отпустит?! Кто его отпустит живым?! Слишком много знает, слишком многое видел, слишком многое может рассказать. Но пока лучше быстрее исполнить приказ и убраться с глаз долой.

Комната Раду столь основательно завалена различными вещами, что ее правильнее назвать складом или кладовкой. Чего тут только нет! Обвиняя семейство в излишне церемонном отношении к предметам и обычаям, старший сын демонстрировал полнейшую неаккуратность, не утруждая себя наведением порядка, но и не давая убирать свою обитель:

Многочисленные книги, часто с выдранными страницами и чернильными пометками, отсутствовали разве что на потолке. Неказистые кустарные поделки из дерева и кости, разбросанные в творческом беспорядке — хобби Раду последних лет. Из под столов, из-под громоздкого шкафа работы знаменитых Франкфуртских краснодеревщиков и нескольких комодов пришлось вымести множество игральных костей и карт, обрывки бумаги, опилки, несколько дохлых и истлевших мышей. Тихий ужас!

И вдруг, под небрежно скомканными костюмами и рубашками показалось нечто, заставившее бешено забиться сердце Эмиля. Да, это колоссальная удача и теперь ее нельзя упускать. Дотронуться до персональных ключей Раду казалось столь же страшно, как до раскаленного железа, но Эмиль пересилил себя. Ключи не обожгли и не исчезли, как фантом. Они лежали на широкой и слегка дрожащей ладони, готовые открыть не только большинство самых потаенных дверей замка, но и весьма заманчивые перспективы. С их помощью почти траурный горизонт мог поменять цвет на более радужный. Надо лишь правильно воспользоваться удачей, не побояться сделать следующий шаг.

Запихав заветную связку в широкий карман шаровар, предварительно обернув каждый ключ тряпочкой, чтобы не звенел, Эмиль осторожно высунул голову за дверь. Никого. Да и кому охота за ним подглядывать?! Шпионские страсти не привились в семействе Дракулы. Только бы не хватились этих ключей! С другой стороны, он сейчас надежно припрячет находку и всегда сможет сказать, что ничего не знает. Мог же их в спешке увезти Раду? — конечно, мог. Хотя, если этот чертов Влад уставится в упор своими жуткими блеклыми глазищами с красными белками, которые словно всю кровь высасывают, то попробуй соври!

К великой радости Эмиля, о ключах никто не вспомнил. На графа, более остальных озабоченного безопасностью, столь сильно подействовала разлука с сыном, что он редко показывался из своих покоев, а Мириам в этом вопросе всегда отличалась изрядной беспечностью. Йон же подготавливался к отъезду и был занят сборами в дорогу. Он намеревался отсутствовать всего-то несколько дней, а основательностью приготовлений превзошел своего брата. Эмиль аж вспотел, выполняя многочисленные и противоречивые приказания:

— Это пальто мне принеси… Нет, другое, другое — какой-то цвет грязный. И пришей пуговицу, болтается. И срочно распорядись, чтобы брюки погладили.

Однако, слуга не чувствовал ни малейшей усталости, вертелся юлой. Им овладело крайнее возбуждение, от которого он не мог уснуть всю ночь. Отъезд одного брата, затем второго, а самое главное — найденные ключи, все это открывало ему путь к исполнению основного замысла. Он долго и терпеливо ждал этого момента, тщательно готовился, заманивал удачу, как ловец заманивает зверя, но теперь, когда все стало так близко и реально, заметно нервничал. От Йона волнение обычно невозмутимого Эмиля не укрылось, но было растолковано неправильно:

— И что это ты так засуетился? Доволен, поди, прохвост, что я уезжаю?

— Нет, хозяин…

— Неужели?

— Да, хозяин…

— Врешь, ой как нескладно врешь. Я тебя насквозь вижу. Ты доволен, просто счастлив. Но особенно-то не радуйся — скоро, максимум — через неделю, я вернусь. И знаешь, что тогда будет?

Этого Эмиль не знал и покорно потупил глаза, словно покорно говоря:

(— будь что будет)

— А вот тогда может быть мы тебя и переместим… поблизости. Ты понимаешь, куда?

Йон многозначительно повел глазами в направлении темницы-столовой и криво усмехнулся. Он прозрачно намекал и его намек был незамедлительно понят. Вместе с этим пониманием исчезли и последние сомнения в собственных намерениях. Ибо в любом случае, или пан, или пропал. Поэтому не только животный испуг блеснул в глазах Эмиля. И будь Йон чуть наблюдательнее и чуть менее самоуверенным, может быть увидел бы злой и нехороший огонек, загоревшийся в самой глубине темных человеческих зрачков:

(— что ж, охотник иногда может стать дичью):

— Удачи вам, господин!

Ответа не последовало.

ЛЮБОВЬ И СМЕРТЬ

И тот умрет, кто должен умереть

И тот полюбит, полюбить кто должен

И если это бред, то что не бред?!

Ведь все единым бредом быть не может

(Книга книг. Судьба и случай)

Езда ночью в карете по ухабинам и выбоинам дорог Валлахии не в удовольствие — всю душу вытрясешь, всех богов проклянешь, кучу шишек набьешь, пока куда-нибудь доберешься. Да и доберешься ли? Уж столько вокруг лихих людишек и разбойников шныряет, столько беглых голодных крепостных засады устраивает! А когда дорога начинает узким серпантином петлять по гористой местности, тут тем более не зевай и молись всевышнему, чтобы отвел от коварных обвалов и незаметных расщелин. Громче молись, еще громче, чтобы заглушить неровный стук своего испуганного сердца. В такие поездки людей гонят совершенно неотложные и очень серьезные дела и люди безумно жалеют, что не имеют крыльев, чтобы преодолеть весь этот маршрут по воздуху.

Не такое уж неотложное дело позвало в дорогу Йона, да и крыльям он совершенно сознательно предпочел карету. Под стук колес неплохо думается, а тема для раздумий появилась вместе со скоропалительным, если не сказать скоропостижным, отъездом брата. Необъяснимая и непонятная грусть, вроде и надоесть успели друг другу за столько лет, вроде и конфликтовали нередко. Неужели все дело в привычке?! Или порвалась какая-то незримая связь. Вот отец вообще ходит сам не свой… Может и зря Йон поведал ему о своих сомнениях. Но как не поведать, если почти сразу после отъезда брата он зачем-то начал вглядываться в кровавый камень, тот самый, что держала Ладонь в его амулете. И, на его глазах, силуэт летучей мыши начал тускнеть, тускнеть, пока совсем не исчез. Поделился своими сомнениями с Мириам, но та лишь рассмеялась. А потом удивилась ничуть не меньше, когда оказалось, что и ее камень пуст. Расстроенный отец выдвинул единственное объяснение произошедшего — дурное предзнаменование, летучая мышь улетела, а вместе с ней и могущество рода. Но если все проще, если это еще одно удивительное свойство камня, на которое раньше не обращали внимания? Если на большом удалении хотя бы одной части некогда цельного камня силуэт пропадает?

Мириам это объяснение удовлетворило и ей снова все нипочем — сидит себе целыми ночами за фисгармонией, тоску наводит. Кажется, мир рухнет, и бровью не поведет. Отец же, хотя и согласился с подобной версией, от плохих предчувствий не избавился.

В таких размышлениях быстро пролетели ночь, день, а на следующую ночь перед каретой неожиданно, словно из под земли, вырастает замок Сатура, главная вотчина Надсади. Громадина, даже больше Келеда. Многочисленные сонные стражники на главных воротах сначала недовольно бурчат, что надо ждать до утра, но осветив дверцы с изображением герба Дракулы, без лишних вопросов впускают экипаж вовнутрь. Они знают, сколь нетерпеливо барон ждет этого гостя.

Несмотря на ночь, весь замок словно бурлит. Повсюду царит странное возбуждение, слуги озабоченно бегают и таинственно перешептываются. Кажется, они очень огорчены болезнью господина и, все-таки, в уголках губ угадывается легкая ухмылка, готовая перейти в открытое ликование, если барон умрет. А это очень вероятно, он совсем плох и большую часть суток бредит, провалившись в глубокий сомнамбулический сон, в котором часто зовет Дракулу и Сатану, но не менее часто плачет и умоляет бога о прощении. Когда барон ненадолго приходит в себя, первым делом интересуется, не приехал ли кто из Келеда, а получив отрицательный ответ, начинает лихорадочно давать указания нескольким механикам, заканчивающим куда более сложный механизм и более совершенную машину убийства, чем клетка с шипами — Железного Барона.

Убивает он так: жертва берется в неразжимаемые объятия и протыкается множеством острых мечей. Проект забросили, когда Надсади охладел к кровавым оргиям, одержимый идеей создания Локкуса. Теперь секрет найден, но время неумолимо уходит. Так хоть душу порадовать напоследок.

Йона почтительно приветствует верзила Тодо и проводит в покои барона. Он и еще несколько доверенных помощников Надсади, активных участников жутких злодеяний, догадываются, сколь неприятна для них смерть господина. Они едва ли проживут намного дольше.

Надсади лежит посреди просторного зала на большой деревянной кровати со штофными занавесками и высоко приподнятым зеленым балдахином. Его скрюченное тело в полосатой пижаме и белом колпаке выглядит несуразно, напоминая червяка. В присланной записке он вряд ли сильно преувеличил опасность своей болезни и сроки ее летального исхода. Желтая высохшая кожа обтягивает череп, как африканский барабан, редкие седые волосы жалко топорщатся. Он определенно похож на мумию, гротескно похож. Его костлявые руки плотно покрыты черными кровоточащими чирьями и волдырями. Периодически они лопаются и гной проливается на белую простыню, наполняя окружающее пространство едким зловонием, запахом разложения. По углам в железных треножниках дымятся благовония, испаряются ароматные восточные масла, но и они не могут победить этот тлетворный запах смерти. Неизвестная болезнь практически сковала тело и каждое движение дается с дикой болью, за которой нередко следует обморок. Вокруг умирающего колдует несколько известных лекарей в марлевых масках, но они именно колдуют, а не лечат. Да и когда жизнь окончательно настроилась покинуть тело, все потуги остановить ее уход абсолютно напрасны.

Но сейчас Надсади в сознании и приветствует Йона кратким поднятием головы. Он несколько раз моргает, дабы удостовериться, что перед ним не очередной мираж из его бредовых снов:

— Хорошо, что вы приехали, очень хорошо… Каждая минута сейчас дорога.

Высохшая рука властно приказывает слугам, лекарям и даже помощникам выйти из спальни и оставить их наедине, а затем, обессиленная падает на подушку. Голос больного настолько слаб, что Йону периодически приходится наклоняться к постели, чтобы расслышать слова, с трудом прорывающиеся сквозь булькающее дыхание:

— Я открыл секрет, я открыл…

— Это я слышал уже раза три.

— В любом случае, этот раз последний. Посмотрите, на полке, вот оно, средство Локкус.

На полке рядом с кроватью, между многочисленных пузырьков с лекарствами и баночек с мазями стоит роскошный графин из голубого хрусталя. Он прекрасно знаком Йону — именно в этом графине, всегда столь бережно прижимаемом к сердцу, словно кровное дитя, Надсади привозил в Келед результаты своих предыдущих попыток сотворить чудо. Йон недоверчиво хмыкнул и этот звук не укрылся от ушей барона:

— Можете не сомневаться, это оно.

— Не очень-то много…

— Не очень много?!! Да этого количества должно хватить лет на пятьсот всем вам четверым.

— Троим. Раду поссорился с отцом и уехал в Италию. Видимо, очень надолго.

— Ничего, за Локкусом он хоть с края земли примчится. Вы готовы попробовать?

— Я застим и приехал.

Еле-еле Йон сдержался, чтобы не добавить:

(— не затем же, чтобы глядеть, как ты подыхаешь)

— Тогда позвоните!

Глаза барона показывают на шелковый шнурок, висящий рядом с кроватью, и Йон послушно за него дергает. На звон колокольчика прибегает несколько хорошо вышколенных слуг.

— Скажите Тодо, пусть приведет кролика\ И быстрее. Что вы топчетесь, я же сказал — быстрее.

Его все еще смертельно боятся, и стремглав бросаются исполнять поручение, хочется верить, одно из последних.

И вот уже посреди комнаты стоит девушка удивительной красоты. Какие у нее спокойные серые глаза! И какие сочные губы, совершенно не похожие на те, что раньше так привлекали Йона — растрескавшиеся и слегка кровоточащие, с маленькой ранкой с обсосанными краями. Они совершенно другие — розовые, чуть-чуть припухлые, зовущие. Йон даже хочет их поцеловать, конечно, не человеческим поцелуем, а вампирическим укусом любви, но именно губы. Ведь в них тоже течет кровь…

Чем дольше он смотрит, тем неожиданное чувство все усиливается, он подходит вплотную, запрокидывает ее голову и впивается в губы. Девушка издает слабый вскрик.

Несколько минут вполне достаточно, чтобы отправить гулять по венам избранника количество вампирической крови, достаточное для проведения эксперимента с солнечным светом. Но Йона просто не оторвать. Надсади уже успел провалиться в очередной полуобморок, выйти из него, а поцелуй все продолжается.

Наконец, Надсади не выдерживает:

— Вам так понравилось?

— А… Извините… Я задумался.

— Задумался? Хорошо тому, у кого есть на это время. Ваша кровь начнет действовать через пару часов?

— Как обычно.

— Что ж, будем ждать…

Между тем, постепенно наступает утро. Медленно восходящее на небесный трон светило готовится обозреть, каких бед успела натворить ночь на этой земле и натворить ей в ответ еще большие. Специально для Йона, коротающего время в спальне барона, слуги занавесили окна плотными черными портьерами, предварительно все основательно проветрив. Но запах гниения неумолимо заполняет пространство. Впрочем, Йон настолько поглощен мыслями о девушке, что не чувствует зловония. Почему-то ему жаль, что ей суждено погибнуть!

— Два часа прошли!

Громкий голос Тодо выводит барона из оцепенения, а Йона — из попытки разобраться в причинах своего переживания из-за какого-то человеческого существа. В комнату вводят девушку и осуществляют весь немудреный процесс — растворяют в чаше с водой несколько капель средства, которое барон самоуверенно называет Локкусом, и дают девушке выпить. Еще немного времени на всасывание и ее выводят на залитый утренним солнцем балкон. Какой яркий свет, буквально режущий глаза! Но вот тяжелые шторы снова опущены и остается только ждать — увы, снова безумные крики ужаса. И как этот Надсади умудрился уговорить отца заняться такой глупостью!

Уже давно стало банальностью некогда меткое наблюдение, что время обладает удивительными свойствами и не особо приятными свойствами: годы пролетают быстро, а минуты иногда тянутся очень долго. Но как бы медленно не тянулось время для Йона, девушка уже находится на балконе гораздо дольше, чем необходимо, чтобы солнце обожгло ее нежную кожу — ведь на свою кровь он не поскупился.

Однако, снаружи все тихо, а барон прямо-таки сияет, насколько это возможно в его нынешнем положении:

— Вот видите, мне удалось!

Уж не скрыт ли в этом какой-то хитрый обман, может девушку просто спрятали от солнца, но даже беглого взгляда из-за штор достаточно, чтобы убедиться в честности эксперимента. Чудеса, да и только!

— Можно приводить обратно?

Йон кивает.

Девушку заводят внутрь комнаты, живую и невредимую. И, как кажется Йону, еще более зовущую его… Что? Уж конечно, не плоть. Неужели, душу?!

Барон же откровенно ликует. Сейчас этот отвратительный душегуб похож на мальчишку, которому удалось обогнать более старших ребят или выловить рыбу большую, чем у отца.

— Локкус действует, действует. Я так и знал, так и знал, он не подведет меня! Пусть в последний миг, но не подведет. Теперь ваша очередь выполнять обещание, я достоин вечной жизни.

Словно для поцелуя — а так оно и есть, Надсади выставляет вперед свои сухие губы, испещренные черными кровоточащими трещинами. Одновременно с этим глаза его медленно закатываются. Он еще пытается что-то говорить, но речь становится уже совсем неразборчивой, а из черной дырки рта пульсирующими ручейками течет отвратительная коричневая слюна. Страшные спазматические судороги периодически сотрясают тщедушное тело и оно криво подпрыгивает на огромной кровати. Прокаженный, хотя и без струпьев. Жалкое зрелище!

— Йон, что же вы медлите?

(— еще чего!)

— Йон, ну что же вы медлите?

Что он медлит? На это легко ответить: он не желает одаривать Надсади бессмертием, вдобавок, необходимых трех-четырех дней на переход в другое состояние у того в запасе уже нет. Он переходит прямо сейчас — от жизни к смерти. Туда и дорога.

За всем происходящим внимательно наблюдает Тодо, единственный слуга, полностью посвященный и в обстоятельства дела, и во взаимные договоренности Надсади и Дракулы. Чувствует, что возникли какие-то осложнения, но голова его работает слишком медленно. Существенно медленнее, чем у Йона, который прыгает на него и резким движением сильных рук сворачивает набок могучую шею. Из горла вырываются предсмертные хрипы. Тодо еще пытается что-то изобразить, но все уже кончено. Путь свободен!

Схватив заветный графин в одну руку, а девушку, показавшуюся ничуть не тяжелее, в другую, Йон выбегает из покоев барона, громко крича:

— Слуги, сюда. Надсади умирает…

Его никто не пытается остановить.

ПРОИСКИ ЭМИЛЯ

Следующий вечер после отъезда Раду не радовал любителей теплых сентябрьских закатов и легких дуновений ветерка. Бледноватая луна, казалось, качалась под порывами предгрозового ветра, в любой момент готовая сорваться и плашмя упасть на Землю. Иногда в небе образовывалось мелкое сито, через которое начинал моросить невесомый занудный дождик. Где-то вдалеке периодически вспыхивали молнии, раскалывая сумерки на две половинки, причем одна из молний угодила в крест какой-то небольшой церквушки. Плохая примета! Слышались отдаленные раскаты грома, напоминавшие предупреждающий рык какого-то большого озлобленного зверя. В такие вечера что-то обязательно должно произойти, что-то. дурное, но никогда не происходит, откладываясь на потом. Мы беспокойно засыпаем. Нам снится всякая невообразимая чушь.

Этим же вечером, раздав последние распоряжения и нежно обняв сестру и отца, уехал Йон. Этим же вечером бывший дворецкий окончательно разработал детали своего коварного плана, который и начал осуществлять за несколько часов до заката следующего дня.

Для начала, в комнате Раду он переоделся в один из многочисленных черных плащей, оставленных изгнанником в платяном шкафу. Эмиль ростом пониже и несколько шире в плечах, но издалека разницу непросто заметить, да и будут ли крестьяне всматриваться — сразу постараются скрыться от греха подальше. Особенно теперь, когда по окрестным деревням ползут слухи, что жильцы замка снова охотятся в ближайших угодьях. Однако, никаких встреч Эмиль не планировал. Чреватые паникой, они способны все испортить.

На голову Эмиль натянул капюшон, вполне оправданный дождливой погодой, горло замотал кусачим шарфом, вооружился острым крюком из арсенала Раду и открыл его же ключами потаенную дверь. Спустился в узкий подземный ход, рассчитанный на каких-то отощавших недомерков.

По этому лазу, где скрючившись, на коленках, а где и по-пластунски, пролез под всеми стенами и выбрался из незаметной расселины в десятке метрах от берега озера. Расселину основательно скрывали валуны, усеянные сухими колючками, и пока еще не находилось желающих их подвигать вправо-влево. Хватятся Эмиля едва ли, ибо до заката еще далеко и Влад со своей хищной дочкой наверняка крепко спят. А до их пробуждения покидать Келед всем строго настрого запрещено. Верный пес Дракулы, горбун Мирча с огромными волосатыми ручищами, как у орангутанга, никогда и никому не откроет внешние ворота и не опустит мост. Хоть убей его! А что, видимо так и придется поступить, но попозже.

Выбравшись из расселины и размяв ноги, которые изрядно затекли после длительного ползанья в скрюченном состоянии, Эмиль исподлобья посмотрел на шершавые камни главной крепостной стены, возвышавшейся перед ним. Их сплошь покрывал скользкий мох, а на мелких выступах и неровностях прочно обосновался дикий хмель. Несколько каменных зубьев одной из башен обвались и их обломки валялись у подножия, походя на обрубки конечностей. Со всей этой угрюмостью дисгармонировало крошечное ласточкино гнездо, невесть как примостившееся в нише, но больше взгляд ничто не радовало. За стеной начиналась заболоченная область, со стоячей, гнилой водой, покрытая зелеными водорослями и плавно переходящая в озеро. По берегам частично заросшее камышом, а частично — мертвыми розами-ненюфарами, озеро вызывало суеверный страх у местных жителей, особенно на закате, когда над ним начинал клубиться синеватый туман. Считалось, что под его плотным покровом творятся всякие гадости: русалки и водяные нагоняют высокие волны, переворачивают утлые лодочки и утаскивают под холодную воду рыбаков. Особенно же истово молились в деревне в ясные лунные ночи, когда по берегам озера виднелось особое фиолетово-зеленоватое фосфорическое свечение гнили. Простолюдины, что с них взять?!

Двигаясь малозаметной и топкой тропинкой, периодически останавливаясь прислушаться, Эмиль потратил более часа, чтобы обогнуть озеро и незаметно подойти к деревне с тыла. Его медленному, крадущемуся шагу наверняка позавидовала бы даже великая охотница этих мест — рысь, вышедшая за добычей. Впрочем, рысь имела право на ошибку, а он — нет.

В домике у самого берега, окруженном с двух сторон густыми зарослями тростника, а с третьей — колючим боярышником, пряный аромат цветов которого так дурманит и кружит голову, жила Анета, вдова лет тридцати пяти. Муж ее когда-то рыбачил и давно утонул во время странного волнения на озере, не оставив после себя никакого наследство, кроме нескольких рваных сетей и двух очаровательных дочек. Тогда еще совсем маленькие, сейчас они превратились в красивых девушек 12 и 14 лет. Джета и Вероника, любимицы всей Арефы, весельчаки и заводилы, участницы всех капустников и представлений, певицы на свадьбах и праздниках. Как и все, они жили в бедности, в поте лица зарабатывая на кусок хлеба, но молодость способна скрашивать лишения, столь тяжело переносимые в более старшем возрасте.

Август на территории Валлахии не только пора уборки урожая, но и время красочных песенных фестивалей. Эта традиция берет начало с 11-го века и состоит из нескольких отборочных этапов, заканчивающихся грандиозным праздником в Костешти. Местный фольклор весьма разнообразен, но наиболее популярны и близки сердцам местных слушателей так называемые дойны — импровизационные песни, на сегодняшний слух чем-то напоминающие блюзы. Лучшие аккомпаниаторы, конечно же, цыгане, в большом количестве осевшие в деревнях Валлахии и Молдовы. Работники они аховые, ибо лень-матушка родилась раньше их бродяжьего рода, но играют от души и весьма профессионально. На гитарах, лютнях, на местом аналоге валторны. Ну, а исполнители преимущественно местные — у них более гибкие и звонкие голоса…

Вот и Анета, рядом с домиком которой сидел в засаде Эмиль, несколько лет успешно защищала честь деревни на подобных конкурсах. И сейчас, споро закончив многочисленные хозяйственные дела по дому, накормив и уложив спать своих детей, она собиралась отправиться в деревенский кабачок, где происходили репетиции. Да и в отсутствии праздников она любила туда захаживать — пропустить стаканчик вина или отменного ячменного пива, посудачить. Может, и мужа стоящего присмотреть — тяжело все-таки жить одной.

Эмиль, внимательно наблюдающий из зарослей боярышника, мужественно терпел уколы его колючек, как терпел их Христос в своем последнем венце. Периодически приходилось мотать головой, стряхивая крупные капли дождя с капюшона и отмахиваясь от комаров. От земли распространялась неприятная сырость, чреватая очередным приступом радикулита, но все мысли Эмиля были сконцентрированы на другом — когда же Анета уйдет?

Ну, наконец, появилась. Что-то напевает, похоже на Розовые померанцы. По привычке заглядывает в сарай, где жует сено их единственная корова, их кормилица. Как она все еще стройна и привлекательна, эта Анета! Какие замечательные рыжие волосы, какая гордая осанка! Еще до ее замужества Эмиль долго ухаживал за ней, но она предпочла более молодого, высокого, стройного. Возможно, и более доброго. И уж конечно, со всеми пальцами на руках. А вот Эмиль однажды по неосторожности отрубил себе мизинец, когда заготавливал на зиму дрова. Многие деревенские тогда подтрунивали над беспалым неудачником, безумно переживавшем свое поражение на амурном фронте. Возможно, именно это и спровоцировало его отправиться на поднаем в пользующийся дурной славой замок Келед. Но за все, рано или поздно, наступает расплата. И очень скоро он отомстит Анете, хотя она никогда не узнает, чьих это рук дело. Впрочем, не месть является целью его плана, она просто удачно вплетается в общую канву.

Эмиль немного подождал для верности и, вдоль слегка кособокой бревенчатой стены, подкрался к двери. Как и ожидалась, не заперта — ну что ценного можно прятать в крестьянской хижине?! Грубый стол с глиняными мисками, лавка, широкая кровать, где в теплое время спит все семейство, деревянный ларь с похожей на отруби с мукой — зерном грубого помола и самое ценное — соль. Сейчас около девяти вечера, еще светло, но дочки Анеты наверняка уже крепко спят. Деревенских жителей, особенно подростков, редко мучает бессонница, разве что к ним приходит первая любовь. Обычно же за день они так наработаются в поле, особенно сейчас, в августе, что валятся без ног и мгновенно засыпают.

Эмиль оказался прав. Пожелав друг другу доброй ночи, прошептав несколько строк незатейливой молитвы мудрому всевышнему, девочки погрузились в сон, в свой самый последний сон на этой земле.

Нет, не зря говорят, что во время сна душа покидает отдыхающее тело, отправляясь гулять в ей одной известные заповедные места и подчас очень неохотно возвращаясь обратно. Глубокий сон — промежуточное состояние между жизнью и смертью и, когда Эмиль начал душить старшую сестру, пережав одной рукой ее худенькое горло, а другой зажимая рот, девушка совершенно не сопротивлялась, не боролась за жизнь, как это принято описывать в дешевых романах, а лишь пару раз дернулась и затихла. Лежащая рядом с ней Джета тоже не проснулась от родственного импульса, а лишь что-то пробормотала и отвернулась к стенке. Забрать ее жизнь оказалось столь же просто.

И когда последнее дыхание рассеялось по хижине, Эмиль начал медленно и скрупулезно осуществлять глумление, именно осуществлять, ибо оно являлось лишь необходимым и единственным процессом, способным вызвать шок. Занятие не для слабонервных — разрывать бездыханные тела острым крюком, но именно любил Раду. Несколько раз крюк входил в мертвую плоть и с треском взрывал ее, разбрасывая по всюду внутренности.

И лишь когда комнатка от пола до потолка окрасилась кровью, Эмиль с удовлетворением огляделся:

(— ну, если и теперь вы останетесь безучастными…)

Уже выходя из домика, на пороге Эмиль обронил самодельные костяные четки Раду с его инициалами. Для пущей верности, чтобы не оставалось сомнений.

Выкинув в озеро крюк, присыпав землей и валежником измызганный кровью плащ, слегка умывшись зеленоватой водой, Эмиль поспешил к замку все той же дорогой. Его отсутствия не должны заметить — не зря же он столько лет изучал распорядок дня и привычки обитателей Келеда! И в этом постоянстве была их слабость. Еще до первых лучей солнца и крика первых петухов, замок наглухо запирался изнутри и семейство укладывалось спать в склеп. И отдыхали — как они любили выражаться, до заката. Правда, Йон и Раду иногда даже днем слонялись по Келеду, благо большинство окон замурованы, а оставшиеся плотно прикрыты ставнями и занавешены тяжелыми портьерами. Но сейчас сыновья Влада отсутствуют, а значит все идет по привычной схеме — граф и Мириам проснутся и, проголодавшись, отправятся в столовую. И только потом могут поинтересоваться бывшим дворецким.

Как ни спешил Эмиль, тени деревьев постепенно удлинялись, причудливо изгибаясь в сумеречном свете. Ночь двигалась по земле несколько быстрее, чем он шел вдоль озера и полз по подземному ходу и, когда он вернулся в замок и переоделся, Мириам— уже наполняла гостиную мутными и жалобными аккордами.

Боже, до чего все это опротивело! Одному богу известно, как тяжело дались Эмилю годы безупречной службы. Один за три или даже за пять.

Он мягко подошел на цыпочках и встал слева от фисгармонии, почтительно наклонив голову. Наконец, госпожа соизволила его заметить и вяло спросила, не прекращая музицирования:

— Тебе что-нибудь надо?

(— значит, не хватились):

— Если на ближайшее время поручений не будет, прошу разрешения сходить в деревню попить пива.

— Скучаешь о Раду?

Ну и вопрос — явная провокация. На него одинаково плохо отвечать и отрицательно, и положительно, и Эмиль не нашел ничего лучшего, чем промямлить нечто невразумительное. А ведь правильно — буркнуть что-нибудь под нос, авось не переспросят, а если и переспросят, можно выиграть несколько мгновений для обдумывания правильного ответа. Мириам улыбнулась. Господи, до чего же у них отвратительные улыбки! Улыбки людоедов.

— Он был не равнодушен к тебе, мой непослушный старший брат. Но он уехал далеко, далеко и надолго. Кстати, почему не взял тебя с собой?! Разлюбил?

— Не знаю…

— Да, тяжело тебе придется. Отец и Йон тебя не любят. И они очень близко. Ну, ладно, иди в деревню и узнай все последние сплетни. А я, так и быть, замолвлю за тебя словечко.

(— они все спекулируют моей жизнью, пугают, ничего, скоро придет пора испугаться им)

— Буду очень признателен.

— Ладно, ступай и позови Мирчу. Я распоряжусь, чтобы он выпустил тебя.

По дороге в привратницкую, представляющую из себя крохотную каморку между крепостных стен, Эмилю даже показалось, что он услышал душераздирающий крик Анеты, вернувшейся домой. Едва ли, до Арефы слишком далеко. Скорее почувствовал, скорее представил. И даже пожалел… Но можно рассудить и иначе — он помогает избавиться от семейства вампиров, тем самым сохраняя множество других жизней. Не это, конечно, истинная причина, но все-таки…

Тяжело поползала верх кованая решетка, противно заскрипели давно не смазываемые петли тяжелых ворот. Глухими звуком отозвались цепи подъемного моста. Эмиль помахал горбуну рукой, пообещал поздно не возвращаться и медленно зашагал в сторону Арефы.

Эмиль предполагал, что скоро у ее жителей пройдет первое оцепенение от страшного известия и начнет разгораться пламя. Медленно разгораться. Тут-то очень важно подбросить дровишек и направить огонь в нужном направлении. В направлении Келеда.

В небольшую деревенскую пивнушку народу набилось раза в три больше, чем она могла вместить, и раз в двадцать больше, чем обычно бывает посетителей. Казалось, там собрались все старше десяти лет и способные самостоятельно передвигаться. Далеко не всем хватило места на лавках и люди стояли вдоль стен, а некоторые сидели на столах. Даже раскрытые окна не успевали проветривать помещение от едкого пота и углекислоты, от всей их внутренней всклоченности и подавленности. От ужаса.

Слово держал бессменный деревенский староста Николау, могучий сорокапятилетний дровосек, не отличающийся особым красноречием, но прекрасно «рубящий» суть большинства вопросов.

— Почти с незапамятных времен мы и наши предки жили в согласии с замком, и вот договор расторгнут. Страшной смертью гибнут наши мужья, жены, дети. Что нам делать? Кто хочет высказаться?

Есть сравнение — растревоженный улей. Именно его напоминал тесный кабачок, где все галдели, возмущались, негодовали, но — трусливые и раболепные создания, никто так и не осмелился взять слово и сказать нечто действительно решительное.

И вдруг этот недовольный и невнятный гул перекрыл не особо громкий, но твердый голос:

— Мы сожжем дотла это дьявольское гнездо, и я помогу в этом!

Толпа настороженно замолкла и, как по команде, все повернулись в сторону Эмиля. Никто и не заметил, как он вошел, а то наверняка не стали бы так петушиться. Наверняка донесет о сходке своим страшным хозяевам, а ночью жди визита. А им еще детей растить!

Да, да, но это ведь именно он сказал:

— Мы сожжем дотла это дьявольское гнездо, и я помогу в этом!

На лицах крестьян, сквозь горе, пот и испуг проступило удивление. Между тем, Эмиль уверенно продолжал:

— Я открою вам ворота Келеда на рассвете, когда ОНИ будут спать и мы поджарим ИХ в гробах, как беззащитных цыплят. А иначе вы каждый день только и будете делать, что хоронить, хоронить, хоронить, пока вас всех как чумой не выкосит.

Знал, хорошо знал Эмиль чего крестьяне бояться больше всего — очередной эпидемии чумы, которая всего-то лет тридцать как ушла из этих мест, изрядно их обезлюдев.

(Кстати, в ряде немецких и балканских преданий считается, что вампиры спят в гробах, наполненных чумной землей, которая иногда случайно, а иногда в отместку роду человеческому просыпается, приводя к вспышкам эпидемий)

Крестьяне, неуверенно потупив взгляды, не решались ничего сказать. Первым затянувшуюся паузу нарушил священник местной церквушки. Он недоверчиво покачал седой головой и, обращаясь к своим прихожанам, тихо произнес:

— Не верю я ему, совершенно не верю. Не знаю, что задумали его хозяева, но это западня.

— В западню попали дочки Анеты, а я всего лишь хочу вам помочь, вам, тупым и трусливым овцам.

— Хочешь помочь, так возьми кол и покончи с нечистью сам. Она ведь спит у тебя под боком. Это куда проще, чем поджигать замок.

Эмиль со знанием дела покачал головой:

— Чем дольше вы не будете мне верить, тем меньше вас останется. Впрочем, мне наплевать. Я в любом случае сегодня-завтра уйду, вампиры совсем озверели, уже и на меня зубы точат. Но без моей помощи вам внутрь не проникнуть. Так что думайте, деревенские умники, но не очень долго, — Эмиль многозначительно потряс в воздухе связкой ключей и продолжал:

— А теперь я скажу по поводу огня и кольев. Эти рассуждения бессмысленны. Не знаю, как рекомендует расправляться с подобными тварями Священное Писание, но этот случай в нем наверняка не учтен. Семейство Дракулы спит в огромных гробах, сделанных по особым эскизам. Они закрыты тяжеленными чугунными крышками, которые одному даже не пошевелить.

— Проведи нас, мы пошевелим!

— Мы так пошевелим, что в следующий раз не захотят!

С удовлетворением заметив, что крестьяне потихоньку распаляются, Эмиль продолжил убеждать их в правильности своего метода решения вопроса:

— Провести вас в Келед не особо сложно, я знаю одну лазейку со стороны озера, но гробы закрыты изнутри и сомневаюсь, что сдвинуть их крышки можно даже впятером. Даже вдесятером. Но даже сдвинув, что дальше делать? Возня наверняка ИХ разбудит, и тогда нам не жить, ведь днем они не менее могущественны, чем ночью, ведь солнце в склеп не принести. И потом, если мы спалим весь замок, младшему сыну Йону, когда он вернется, негде будет жить и прятаться. Таким образом, если вы хоть один раз не струсите, то избавитесь от них навсегда. Избавите от них ваших детей и внуков.

Убедительно и логично говорил Эмиль, но, как всегда, нашлись сомневающиеся, которые за словами про осторожность и терпение пытались скрыть свой страх. Например, жирный трактирщик с неестественно писклявым, как у кастрата, голосом. И как только он мог наплодить столько ублюдков?!

— И все-таки мне не верится, что замок стал нарушать договор. Надо бы сначала переговорить с Дракулой…

— Так он и будет с тобой разговаривать! Оторвет безмозглую башку и выбросит к черту. А весь ваш договор — ерунда и всегда таким был. Я сам слышал, как старый граф хвастался, что успешно вас, дураков, обманывает. Неужели вы еще не поняли, что все эти многочисленные несчастные случаи в лесу или на озере, дело их зубов?!

— А вот я не пойму, что это ты, Эмиль, так агитируешь за восстание. Что-то раньше не замечали за тобой особого беспокойства о нас.

— Я о вас особенно не беспокоюсь. Просто на меня тоже начали точить зубы.

Ситуация продолжала балансировать на грани и могла повернуться в любую сторону. И тогда Эмиль сделал абсолютно верный ход, пожалуй, единственно верный:

— Я думаю, свое слово должна сказать Анета.

— Пусть скажет.

И она сказала. Тихо, побелевшими от ужаса и сухими от обезвоживания губами. Она сказала свое слово. Гневная, полная нечеловеческой боли речь женщины, только что потерявшей своих единственных детей, подействовала сильнее всех логических доводов. Пламя окончательно разгорелось. Ну, гори ярче!

Эмиль, пытаясь сохранить перед крестьянами деловой и слегка равнодушный вид, имел все основания себя поздравить. Правильно он все рассчитал, хотя и к возможной неудаче подготовился. Не зря же его внутренний карман оттягивает изрядного веса мешочек с жалованьем за много лет. Там не медь и не серебро, а настоящее золото. Откажись крестьяне идти на замок, он немедленно купит себе самую резвую лошадь и постарается уехать как можно дальше, да хоть в другую страну. Он изменит внешность, отрастит окладистую бороду, поменяет имя. Но сможет ли он спрятаться от постоянно терзающего страха, от ночных кошмаров и… от самой смерти. ОНИ ведь обязательно найдут его. А сейчас появился шанс решить вопрос раз и навсегда.

Только бы не передумали вояки, только бы не подвела какая-нибудь нелепая случайность! А пока он будет ждать рассвета в Арефе и руководить подготовкой к штурму. Его отсутствия в замке наверняка хватятся, но вряд ли что заподозрят. Решат, что с горя напился и приготовятся примерно наказать по возвращении. Наивные!

КОНЕЦ ДЬЯВОЛЬСКОГО ГНЕЗДА

Выступление началось на самом рассвете с первыми ударами погребального колокола. Колокол, по которому скользили яркие солнечные лучи, возвещал начало похорон несчастных дочек несчастной Анеты. Его гулкие колебания в разряженном осеннем воздухе наполняли сердца трусливых пахарей совершенно невиданной энергией, энергией смерти и разрушения. Как уже не раз бывало в истории, народ восстал против своих жестоких правителей и готовился все сокрушить на своем пути. Как он верил, на пути к свободе. Штурм замка, в соответствии с несколько театральной идеей Эмиля, должен был стать первым актом прощания с девочками. Именно сейчас, в эти зябкие рассветные часы, имелось больше всего шансов на успех, ведь именно сейчас вампирический сон очень глубок и почти беспробуден.

Возбужденная толпа, со старостой, священником и Анетой в первых рядах, медленно двигалась по грунтовой дороге в сторону дьявольского гнезда, по пути торжества мести и справедливости. Не только лошади, но и худые коровы тащили в повозках и впалых боках связки хвороста, бревна и несколько бочек со смолой и керосином. В арсенале нападающих присутствовало и с десяток ружей, и невесть откуда извлеченные допотопные мечи и арбалеты. Они скорее придавали уверенности, чем могли сослужить реальную службу, но и уверенность в таком опасном начинании — немаловажно.

Движением процессии управлял Эмиль, разъезжая чуть поодаль на черном жеребце непокорного нрава, которого постоянно приходилось сдерживать. Вот и настал звездный час, час расплаты с теми, кто унижал, помыкал и угрожал его жизни. Ну и сокровища графа, конечно, в будущем не помешают. Знал он один тайничок, откуда даже самолично приносил золотые монетки Джелу за очередную партию пищи. До чего же самоуверенны эти вампиры, и считают себя умнейшими существами на свете! А ведь и он не дурак, чтобы взять хотя бы лишнюю монетку — им в замке делать нечего, наверняка все сто раз пересчитали. А вот слепок с ключа, а потом и дубликат со слепка он давно сделал.

Прямо перед поворотом, за которым открывалась прямая дорога на Келед, Эмиль остановил мстителей:

— Теперь я должен вернуться в замок и открыть вам ворота. Придется слегка повоевать — верные слуги Дракулы могут попытаться нам воспрепятствовать. Поэтому никого не жалеть, убивать всех. Все они пособники нечисти и зла, все до единого! Мне нужны добровольцы, у которых не дрогнет рука.

Повоевать вызвалось почти все мужское население, но из них удалось отобрать лишь нескольких крепких мужиков, вдобавок, умеющих обращаться с ружьями. Служители замка никогда не вызывали у деревенских симпатии и с ними церемонится никто не собирался. А Эмилю-то зачем лишние свидетели?

Невдалеке от подвесного моста, передовой отряд перешел вброд речку, мелководную в это время года и начал обходить внешнюю крепостную стену. Вот и расселина, откуда совсем недавно отправился на свое кровавое преступление Эмиль. Вот авангард уже ползет под стеной. Вот и первые живые мишени.

Разбуженные глухими звуками выстрелов, нехотя проснулись два грифа, с незапамятных времен живущие в гнезде на высокой древней лиственнице, что во внутреннем дворике. Они поднялись в небо и начали беспокойно кружить. Этих птиц в деревне иногда принимали за очередную ипостась вампиров, иногда — за их слуг, ну да мало ли какая чушь придет в голову темным крестьянам! 'Обычные птицы, они жили тем, что питались обескровленными останками пищи и кроликов, облегчая процесс «похорон». Хотя не исключено, что в их уродских головах находились какие-то очаги сообразительности. Иначе, с какой стати их бы озадачил вид вооруженных людей, постепенно заполняющих территорию замка?!

Грифы тревожно метались по воздуху, издавая громкие гортанные звуки и тревожно вытягивая шею. Казалось, они хотели разбудить спящих в склепе, предупредить кормильцев об нависшей опасности.

И тогда Эмиль ловко выхватил ружье у одного из охотников, наугад выстрелил вверх и… попал в цель! Горластая птица неуклюже вскинула уродливую голову, изобразила немыслимый пируэт в воздухе и камнем рухнула вниз. Случайное попадание добавило вожаку авторитета и привнесло дополнительного энтузиазма. Оказывается, птиц так легко убить! И ничуть сложнее будет разделаться с их кровожадными хозяевами.

Один за другим гремели новые выстрелы, но, вопреки теории вероятности, они лишь задели второго грифа, который быстро скрылся в направлении гор.

От канонады проснулся и Мирча, заворчав и удивленно выглянув из двери привратницкой. Пока он спросонья вертел своей глубоко вдавленной в плечи головой, тщетно пытаясь что-либо сообразить, изрядная порция свинца пришлась и по его душу. Он рухнул, как корявый дуб от ураганного ветра и испустил дух.

Еще немного и мост опущен, путь открыт! Но основные события происходят на первом этаже Главной Башни, где Эмиль распоряжается срочно выламывать кирпичную кладку на месте закрытых оконных проемов. Впервые за много лет огромный зал заполняется ярким солнечным светом. Ничего зловещего, ровным счетом ничего. И уверенность в том, что даже если ОНИ проснуться и начнут преследование, свет их остановит, пригвоздит. Но они не должны проснуться. Никогда.

В углу зала виднеется массивная дубовая дверь, обитая железными листами. Если ее открыть, спуститься по лестнице ступенек на тридцать вниз и пройти по длинному подземному коридору, можно попасть в склеп. Но как ее откроешь, если она запирается не ключами, а мощными засовами изнутри?! Впрочем, предусмотрительный Эмиль заранее знал, как обойти и эту преграду:

Это случилось не так давно. Нудная работенка, неожиданно позволившая разузнать одну важную тайну, тщательно скрываемую замком. В тот день Раду играл с братом в нарды в своей комнате, в очередной раз проиграл и в очередной раз в досаде смахнул все фишки на пол. Все фишки, кроме одной, нашлись довольно быстро (а фишки знатные, из слоновой кости, с изысканной резьбой и чернением), зато недостающая, казалось, испарилась. Быстро устав от самостоятельных поисков, Раду подозвал Эмиля, поручив сделать столь важную работу как можно скорее, и братья удалились.

Здоровый малый Эмиль, но даже ему трудно в одиночку передвигать все эти тяжелые и бестолковые предметы мебели — столы, шкафы, комоды, в поисках иголки в стогу сена. Словно не из дерева они сделаны, а из чугуна или камня. Но задание дано и надо постараться.

И вот, отодвинув очередной комод, Эмиль увидел пропавшую фишку, боком лежавшую в глубокой щели или выбоине деревянного пола. Пальцами ее извлечь не удалось, пришлось искать какой-нибудь предмет, чтобы поддеть. Под руки попались ножницы. Именно ими Эмиль попытался достать фишку, но вместо этого слегка поднялась половица. Странное чутье заставило Эмиля приподнять ее выше, оторвать, оторвать и пару соседних. Под ними виднелся железный люк. Вот это новость! Куда же он ведет? Любопытство и еще кое-что не позволяли бывшему дворецкому остановиться в своем исследовании. Ухватив люк за специальные отверстия для пальцев, Эмиль напрягся. Безрезультатно. Напрягся еще сильнее. Но лишь полная концентрация всей его недюжинной силы заставило крышку начать поддаваться. Еще немного потраченных килокалорий и в полу зазияла черная дыра, казавшаяся бездонной. Из нее слышались звуки, очень похожие на стоны. Где же он слышал подобные?

И тут до Эмиля дошло — конечно же, так стонет пища, несчастные пленники замка. А значит… Ну, а что касается люка, они в средневековых замках совсем не в редкость.

Их назначение весьма прагматично — если противнику удастся захватить нижний этаж, через отверстия легко поливать горячие головы кипящим маслом или раскаленным свинцом. Найденный же Эмилем люк на каком-то этапе перепланировки замка, видимо, застелили деревянным полом. Из полутемной столовой его было не разглядеть, ибо где-то в полуметре под ним находилась толстая поперечная балка. Главное же в открытии состояло в том, вот из комнаты Раду, оказывается, легко попасть в столовую, откуда недалеко и до склепа. А там и сердце вампира, которое днем так беззащитно!

Старательно уложив доски на прежнее место и для пущей маскировки присыпав их вездесущей пылью, Эмиль задвинул сверху комод и с удовольствием рапортовал Раду о найденной фишке. Тот, конечно же, неправильно истолковал истинную причину его удовольствия.

Долгие годы прислуживал Эмиль семье Дракулы, безропотно выполняя малейшие прихоти и капризы своих хозяев. И все это время он копил не только деньги, но и многочисленные секреты замка. Расположение переходов и галерей, подземелий и кладовых ушлый дворецкий знал лучше самих хозяев. И сегодня эти знания должны были ему пригодиться.

Оставив основную часть бунтовщиков около входа в склеп, Эмиль с уже проверенными в боях добровольцами поднялся в комнату Раду. Комод легко отодвинут, в одно мгновение отлетели подгнившие доски, столь же быстро под люком обнажилась балка перекрытия, в обе стороны от которой распространялась темная и пугающая пустота. Обычно в столовой тускло горел смоляной факел, но сейчас стояла непроглядная темень. Громко раздавались странные охи и стенания. Азарт смельчаков несколько поутих и они отступили, даже не пытаясь скрыть испуг. Но Эмиль лишь рассмеялся.

— Это вход в помещение, где вампиры держат пленных, свою еду. Они-то и стонут. Если сюда не спуститься, нельзя открыть вход в склеп. Полезли!

Заранее припасенный длинный канат Эмиль привязал к ножке тяжелого шкафа и свободный конец опустил в люк. Первым ловко спрыгнул на балку и первым исчез в темноте. За ним, многократно перекрестясь, последовали и остальные мстители.

Столовая вампиров больше напоминала тюрьму — вполне знакомое зрелище для Эмиля, но сколь шокирующее для остальных! Впрочем, лишь у одного из железных столбов сидела на корточках девушка в легких ножных кандалах. Ее бледное, без кровиночки, лицо и потухший взгляд не оставлял никаких сомнений в ближайшей перспективе отправиться на стол грифов. Крестьяне воодушевленно бросились ее освобождать, неумело пытаясь сбить замки кандалов прикладами ружей. Они были так довольны собой, словно уже выполнили основную миссию. Эмиль же считал иначе:

— Быстрее, мы теряем драгоценное время.

И вот уже отодвинуты массивные засовы двери, ведущей в гостиную, и вот уже возбужденные люди стоят в святая святых семейства Дракулы, в склепе. Вот они, пять кошмарных гробов, крышки трех из которых отодвинуты, а в двух закрытых спят те, кого нельзя назвать живыми, но нельзя назвать и мертвыми. Они не мертвые. Сейчас уже никого не надо подгонять и вскоре склеп до верху забит валежником, сеном, хворостом, а также массивными бревнами и досками. Все это обильно полито керосином и смолой. Легкий сквознячок из неизвестной щели обещает, что гореть будет знатно. Анета, единственная женщина среди мстителей, берет у старосты факел.

Тем временем, сон Мириам становится все более и более беспокойным. Чем сильнее разгорается валежник и громче трещат дрова, тем больше раскаляется ее гроб — ее ложе. Словно его засунули в огромную печку. Огненные языки бушующего снаружи пламени, кажется врываются в мозг единственной дочери графа Дракулы, путая и без того странные сновидения.

Мириам с трудом открыла глаза и через несколько мгновении к ней вернулись основные чувственные восприятия. Непривычный треск снаружи и дикий жар внутри не оставляли сомнений в реальности происходящего. Раскаленный чугун обжигал тело, наполняя небольшое пространство горелым запахом.

Внутренние засовы от тепла расширились и плохо слушались пальцев, пытающихся их отодвинуть. Наконец, это удалось. Из последних усилий оттолкнув крышку, Мириам оказалась в полыхающем склепе. Огромное количество бревен и сучьев говорило о том, что происходящее — не просто трагическая случайность, но обдумывать происходящее времени не было. Не было времени и спасать отца, из гроба которого слышались какие-то звуки. Инстинкт самосохранения, свойственный вампирам не меньше чем людям или животным, превратил Мириам в птицу, которая начала прорываться к выходу. Крылья обгорали, огонь скакал по перьям, страшная боль пронизывала все ее существо, но где-то через двадцать пять страшных и тяжелых метров, показалась дверь в гостиную. К счастью, открытая. Не раздумывая, Мириам полетела вперед, туда, где толпились какие-то люди, которых она сначала приняла за слуг, и где… О, нет! Сквозь ранее наглухо заделанные окна вся гостиная была залита ярким солнечным светом. Убийственным светом.

В нее начали стрелять, хотя и не прицельно, но со всех сторон. Увертываясь от града пуль, Мириам неожиданно оказалась прямо в центре яркого светового конуса. Ослепленная, она начала беспорядочно метаться по залу, словно на острые шипы натыкаясь на все новые и новые световые потоки и все больше слабея. Последний раз взлетев под потолок, она рухнула прямо на клавиши фисгармонии, издав последний аккорд, соскользнула на пол и начала рассыпаться, как песок, таять, как снег. Очень скоро в маленькой кучке пепла лежала лишь Ладонь. Чья-то рука потянулась к талисману, воровато его схватила и. слегка обжигая пальцы, спрятала под рубашку.

ЙОН НА ПЕПЕЛИЩЕ

Беспрепятственно выехав за высокие стены замка Сатура, четверка коней под умелым руководством кучера Матея во весь опор понеслась к Тырговиште. В карете, подскакивающей на каждой кочке и куда не проникает ни лучика света, сидит Йон, прижимая к груди поистине бесценный дар — графин из голубого хрусталя, доверху наполненный если и не Локкусом, то средством, сотворившим чудо прямо у него на глазах. Периодически он наклоняется к своему второму недавно обретенному сокровищу, девушке Валерике, и целует ее в губы. Целует, как влюбленный вампир. Йон счастлив.

Потихоньку смеркается. Значит, Йону теперь можно расслабиться, ибо днем любая неприятность на дороге весьма чревата. Зато надо собираться кучеру и начинать предельно внимательно следить за дорогой. Уж скоро Келед, а именно при подъезде к нему необходимо преодолеть несколько подъемов и спусков, не особо крутых, но требующих изрядной осторожности. Тут самое главное, не наскочить на какой-нибудь камень и не сломать колесо или, еще хуже, ось. Карета замедляет ход, но скоро и совсем останавливается — в тусклом свете коптящего керосинового фонаря вырисовываются очертания достаточно крупного предмета, лежащего прямо на пути. Вылезая убрать досадное препятствие, Матей инстинктивно хватается за шпагу — вдруг это засада?! Хотя странное место для засады — с одной стороны достаточно отвесный обрыв, с другой — столь же отвесная стена. Где прятаться разбойникам? Да и посмеют ли в вотчине Дракулы…

Но ничто не нарушает ночной тишины, кроме отдаленного волчьего воя. Однако, подходя к «камню» ближе, Матей удивляется странным хрипловатым звукам-всхлипываниям, идущим от него. Более того, он шевелится! Опустив пониже фонарь, чтобы отчетливее разглядеть столь необычный предмет, кучер не может сдержать возгласа удивления.

— Йон, выйдите пожалуйста!

— В чем дело?

— Господин, пожалуйста…

— Ты сам не можешь справится?

— Здесь, по-моему, лежит Глоби… Или Роби… Я всегда их путаю.

— Да, ты действительно что-то путаешь…

— Да нет, не путаю, птица окольцована так же, как наши грифы.

Йону ничего не остается, как удостоверится в этом самому. Действительно, окровавленную птицу зовут Глоби. В ее крыле, со слипшимися от крови и грязи перьями, виднеется рваное отверстие, словно от пули. Глаза, подернутые мутноватой белесой пленкой, кажется, узнают Йона и словно хотят что-то сказать, но сил уже нет — птица в последний раз криво дергается, издает жалобный крик и навеки затихает.

Йон приказывает Матею похоронить Глоби у обочины дороги и пока тот с трудом справляется с каменистой почвой, пытается ответить себе, что же занесло сюда птицу. Хочется найти какое-нибудь легкое и успокаивающее объяснение, но его нет. И вот уже эйфория от двух поистине чудесных обретений сегодняшнего дня уходит на задний план, уступая место дурным предчувствиям. Глоби ведь никогда не раньше покидал замка, имея и предостаточно пищи на внутреннем дворе, и верную подругу под боком. Уж не летел ли он предупредить Йона о чем то ужасном?! Нет, ерунда…

Но вот похороны закончены и карета медленно трогается в путь. Проехав еще совсем немного, лошади начинают воротить морды в разные стороны и обеспокоено вдыхать воздух расширенными ноздрями. Следом и Йон ощущает отчетливый запах гари, много-кратно усиливающий его беспокойство. Вот впереди и холм, с которого открывается обзорный вид на деревню и замок, но что это?! В столь поздний час вся Арефа светится яркими огнями, словно в каждой хижине жгут сразу несколько факелов. Маленькие фигурки людей активно снуют между домами, жестикулируют и что-то возбужденно кричат. Слышна музыка и песни. Что это еще за народные гуляния среди ночи? С ума они, что ли, посходили?!

— Матей, ну-ка притормози лошадей. Посмотри-ка вниз, ты чего-нибудь понимаешь? Может, сегодня какой-то праздник?

Матей удивлен ничуть не меньше своего хозяина. Он недоуменно пожимает плечами и растерянно произносит:

— Не понимаю. Ближайший будет где-то через десять дней, да и не похоже на праздник. Что они там, все с ума посходили?!

Йон останавливает пристальный взгляд в направлении замка, но луна как раз скрылась за тучами и очертания видны очень смутно. И, все-таки, что-то не так — ни одного огонька, словно все они перекочевали в деревню. А ветер, он именно оттуда доносит запах гари:

— Не нравится мне это, очень не нравится. Оставайтесь здесь, а я слетаю к Келеду, посмотрю, все ли в порядке.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

МОСКВА, 1990-1991

БИОЛОГ ГАНИН

Друзья мои, срочно необходима ваша помощь — давайте вместе подумаем, что же интересного можно рассказать о сегодняшнем дне человека, последнее значительное событие в жизни которого произошло более пяти лет? Впрочем, вопрос-то риторический — что тут расскажешь?! И, все-таки, надо постараться, ибо именно этот герой сыграл немаловажную роль в сей удивительной истории. Не самую важную, но все-таки.

Более пяти лет назад учителя биологии Ганина, не заслуженного, не народного, а просто самого обыкновенного, выгнали с работы в московской средней школе № 91. Его вина состояла в том, что, по единогласному мнению трудового коллектива и партийного актива школы, он опозорил почетное звание Советского учителя. Не так чтобы сознательно брал, гад ползучий, и позорил, а просто нервы сдали от хамских проделок одной юной белокурой бестии. Одной мерзавки.

(— какие еще нервы? таким несдержанным элементам нет места в стройных рядах воспитателей детей прекрасного будущего! пшел вон!)

Белокурую бестию звали Ирчиком, а закаленные учительские нервы неожиданно сдали, когда Ганин в третий раз попытался выяснить у наглой ученицы разницу между пестиком и тычинкой. Этот весьма достойный диалог заслуживает воспроизведения:

— ???

— Извините, начисто забыла про тычинку. А про пестик… тоже забыла.

— Да я ведь только минуту назад разжевал и пестик, и тычинку, и в рот по полочкам разложил!

— Да, наверное, я уже проглотила…

(— ах, тварь, издевается…):

— Проглотила — прекрасно! Так еще разок объясню лично тебе, может, нагляднее будет:

— Тычинка очень похожа на мужской член, который тебе наверняка знаком не понаслышке, а волосатый пестик находится у тебя в трусиках. Теперь понятно? Или еще разочек повторить?

Фраза об Ирчикином знакомстве с мужским половым органом в те распутные дни вполне могла сойти за комплимент в адрес сексуальной образованности. За весьма тонкий комплимент. Именно эта образованность, а незнание синусов и альдегидов, ценится среди сверстников-подростков гораздо выше прочих, именно эти опыты их наиболее привлекают. Однако, ушлый Ирчик столь разумные доводы проигнорировала, пошла на принцип и устроила настоящий крупномасштабный скандал с истерикой, выпученными глазами и симулированным сердечным припадком. Аж скорая приезжала откачивать!

В довершении всех бед, наглая ученица оказалась дальней родственницей Лакьюнова, и не какого-нибудь банального однофамильца, а того самого, который на самом наверху заседает. А это уже политика, а не хухры-мухры! Тут обычным выговором не отделаешься…

Ганин и не отделался. Отнюдь. Впрочем, уволенный не по собственному желанию, а гораздо хуже, он не жалел ни о скверной формулировке, ни о чем-либо другом, ибо эта подлая девка являлась самой настоящей Тварью. Да такой, которой еще никогда по земле не ползало. Именно Ирчик сочинил мерзкий бездарный стишок, вскоре размноженный на облупленных стенах женских туалетов всех четырех школьных этажей:

ГАНИН-ПОГАНИН УЧИТ НАС

БИОЛОГИЧЕСКОЙ ДРЯНИ САМ ИДИОТ,

КОЗЕЛ И ДУРАК ПЬЕТ НАШУ КРОВЬ,

КАК ВУРДАЛАК

Ганин специально приходил в школу в выходные дни с ведерочком краски замазывать эти паскудные строчки. Однако, с началом учебной недели строчки неумолимо и фатально возобновлялись. Иногда даже в черной траурной рамочке и с совершенно неостроумной подписью:

Чарльз Дарвин. Из поэмы об уроде Ганине.

Бывало и так, что его академическую фамилию рифмовали не просто с Поганиным, а с Препоганиным, а дурака заменяли на слово схожее по звучанию, но более обидное, матерное. Эти лексические изменения, как учитель экспериментально заметил, происходили именно тогда, когда Ирчик получала очередной железный двояк.

И ведь однажды он почти схватил эту Тварь за руку на месте преступления, но, увы, почти. А ведь казалось, все уже на мази:

Краем глаза увидев, как Ирчик достает из портфеля баночку с черной масляной краской, потрепанную кисточку и, заговорщически подмигивая соседке по парте, тянет руку, отпрашиваясь в туалет, Ганин мудро разрешил. Затем выждал минутку, повелел ученикам самостоятельно разучивать раздел про глистов и помчался следом. Да подвело его нетерпение, а может и судьба-гадюка подвела, но ворвался он в женский туалет слишком рано, непростительно рано — Ирчик и еще одна девка сидели на унитазах и усердно тужились.

Последовало долгое и нудное разбирательство с лишением премии и запретом вести продленку — а это, как никак, лишний полтинник в месяц. Уж не спровоцировала ли опрометчивый поступок эта гадина, намеренно «засветив» баночку с краской? А могла и отправится в туалет безвинно потоксикоманить. В любом случае — тварь!

Вурдалак из мерзкого туалетного стишка напоминал Ганину старшую сестру Клару, и это напоминание утраивало тягостное ощущение от туалетного творчества Ирчика.

Десятилетняя Клара, то же порядочная стерва, когда они вместе жили в Пеньках, вместо милых детских сказочек еженощно почивала младшего братика разнообразными страшными и глупыми историями о сосущих кровь.

Фантазия Клары, в отличии от мозгов, работала изрядно и, когда выходила на простор, не знала тормозов. С превеликим трудом уснув, маленький Ганин постоянно ворочался, постанывая от периодически подкатывающего ужаса.

Но бывало и еще хуже, когда, будучи в особо бессонном и шутливом расположении духа, Клара будила мальчика посреди ночи:

— Ей, соня! Ты слышишь эти ужасные звуки? Кто-то скребется в наш дом со стороны кладбища!

Конечно, он слышал эти скрежет и стук, но и догадываться не мог, что это сестра исподтишка стучит ногой о стенку и возит маленькими железными грабельками по железной спинке кровати:

— Это упыри вылезли из могил и рвутся к нам полакомиться молодой кровушкой.

Ганин трясся мелкой и крупной дрожью и умолял: Ну не надо, пожалуйста на что обычно слышал вполне логичное: А я что могу сделать? Теперь, пока не подкрепятся, не успокоятся.

Потом он писался во сне, а мегера-сестра наутро его высмеивала и рассказывала любознательным деревенским олухам, каким жалким сыкунишкой в очередной раз оказался ее кровный братец.

На всю жизнь он запомнил сеструхино двухголосье, открывающее каждую новую ночь пыток:

— Что это за скрип в ночи?

— Это упыри встают из могил.

— Что это за шаги за стеной?

— Это упыри собрались на ужин.

— Что это за скрип половиц?

— Это упыри проникли в дом и идут к твоей спальне.

— Что они собираются делать?

— Пить твою кровь.

— Буду ли я жить завтра?

— Нет, ты умрешь этой ночью!

Вот какая вариацию на тему Придет серенький волчок и укусит за бочок, вот какой густой местный колорит!

Но не только мерзкий стишок и скверные ассоциации бесили Ганина в Ирчике. Самым страшным и постыдным являлось желание — Ганин ее хотел, сексуально, плотски, похотливо. Да, да, вы не ослушались, хотя это и не эротический роман, против истины не попрешь — он хотел эту подлую тварь, эту дрянь, эту малолетку. Хотел остаться с ней наедине, стянуть фирменные джинсы с округлой попки и оттянуть трусики в сторону — не порвать, не снять, а именно оттянуть. Ну, а потом…

Для активизации эротических фантазий Ганин выкрал ее симпатичную фотку с доски СПОРТИВНАЯ ГОРДОСТЬ ШКОЛЫ и повсюду носил с собой. Когда выдавалась свободная минутка, он запирал кабинет на ключ, заклеивал жвачкой отверстие от сломанного замка, доставал фотографию и принимался на нее мастурбировать. Началось это милое занятие около года назад, и за это время Ирчикина физиономия основательно покрылась слоем засохшей спермы. И не сосчитать сколько живчиков-сперматозоидов нашли свой бесславный конец на некогда глянцевой поверхности! Даже курносый носик перестал показываться. Вот тебе и вся биология.

Но вернемся к увольнению:

До последнего момента в Ганинской душе еще теплилась надежда на чудо и снисходительность своих бывших коллег по учительскому цеху, но ни того, ни другого на свете давно нет. А так жалко было терять насиженное место в теплом классе среди заспиртованных наглядных пособий и пыльных демонстрационных плакатов… А может и не жалко? Что это, предел мечтаний? Отнюдь — самые настоящие мудовьи рыданья, равно как и вся дурацкая педагогическая деятельность. Просто раньше терпел, а теперь все скажет!

Он хоть и деревенский, а был прекрасно подготовлен к поступлению не только в пединститут, но и на биофак МГУ. Ну да склизкая лавочка, все давно куплено и перекуплено, все по блату: сынки профессоров, дочки академиков, партийная элита. Одним словом — большая жопа. А что они путного могут, эти неучи?!

А ведь Ганин еще задолго до поступления в институт продемонстрировал весь недюжинный потенциал будущего ученого, светила науки и — чего уж тут ложно скромничать — потенциального лауреата Нобелевской премии. Три года лягушек препарировал, извлекал из них желчный пузырь и делал на нем спиртовую настойку — ценнейшее лекарство, от многих хворей помогает. А его уникальные опыты с бегонией, статистически уверенно показавшие, что под классическую музыку она обычно цветет белыми цветками, а под эстрадную — голубыми. Да только кому это надо, если у него нет большой волосатой лапы, способной открыть нужную дверь и сказать нужные слова!

Еще когда он, молодой восторженный наивняк, подавал документы на биофак, какой-то картавый идиот из приемной комиссии, Вайнштейн Израилевич, доверительно ему шепнул:

— Зря вы сюда лезете, коллега, только время теряете. Да будь вы хоть самородок, с вашей еврейской фамилией…

Так значит Ганин — еврейская фамилия?! Вот это новость! Да у него все родственники в тульской земле похоронены, все русские, двести лет лапти и портянки носили, а он — еврей?! Загадка природы, чудо генетики! И услышать эту похабную чушь от пейсатого Вайнштейна?! Так бы и убил гада!

Ну и, ясный перец, немудреное пророчество сбылось, завалили. На первом же экзамене срезали, как серпом по яйцам. Всю судьбу сломали, всю карьеру испортили. Но он злопамятный и просто так это форменное издевательство не оставит — хоть через тридцать лет, да отомстит! Теперь, изгнанный из школы, он обладает достаточным временем для тщательной подготовки к исполнению приговора.

На скромную жизнь Ганину вполне хватает заработка коммерческого агента в какой-то левой фирме Страна чудес, торгующей «всемогущим» гербалайфом. Но подниматься по крутой служебной лестнице сетевого маркетинга?! Карманы набивать?! Это не для него.

При творческом настроении Ганин активно шкрябает статейки в журналы Вопросы Биологии, Сельское Хозяйство, а также в многочисленные комитеты и подкомитеты Академии Наук. Не печатают и даже не отвечают, мерзавцы! Впрочем, он уже давно разочаровался в компетентности отечественных ученых и озадачен лишь одним — насолить им всем. И вовсе не из хулиганских соображений, ибо эта формулировка не отражает глубинной сути его проблемы. Проблемы неприэнанности гения.

В письмах, написанных каллиграфическим почерком с использованием таблиц, графиков и умных терминов, Ганин уверяет научный мир. что путем многолетних экспериментов синтезировал некое супер-средство, многократно ускоряющее рост и плодовитость овощей. Разведешь десяток капель концентрата в воде и поливай себе несколько дней картошку или грядку помидор. У соседей еще и смотреть не на что, а у тебя хоть урожай собирай. Заманчиво. Конечно, еще заманчивее предложить к тестированию эликсир вечной молодости, но… Хоть и дураки эти профессора и академики, на такую утку не клюнут. А должны клюнуть, должен собраться ученый совет, где в президиуме будут заседать многочисленные олухи и бездари, со степенями не ниже докторской. И перед каждым из них плотно закрытая пробирка с чудодейственным раствором, на самом деле являющимся дерьмом, растворенным в моче. Ух, как вытянутся их благообразные лица, как сморщатся, словно яблоки на солнце, какой грандиозный будет скандал, когда пробирки откроют. Но когда же их откроют?!

В личной жизни успехи тоже оставляют желать лучшего: не хотят принимать его женщины ни за Дон Жуана, ни за Казанову, ни просто за желанного кавалера. Никак не хотят! Этим продажным самкам ведь что нужно — да-да, именно! А у Ганина ни в карманах, ни в штанах особо не топорщится.

Тесный и проникновенный контакт удалось установить лишь с еврейкой средних бальзаковских лет Розой Наумовной, слегка усатой, изрядно толстой и дебелой. Дама циничная и образованная, с ней можно посудачить и о плачевных политических перспективах Горбачева, и о росте проценте инфляции, а потом напроситься на чаек. Чем оканчиваются эти «чайки», понять несложно, ибо не маленькие, но особого удовольствия Ганин не испытывает — заварка старовата на цвет и бледновата на вкус. Барахло барахольское!

Ползая по дородному телу Розы, уныло осматривая ее многочисленные жировые складки и рельефные веснушки, Ганин всегда вспоминает Ирчика, эту подлую тварь. Да, с каким удовольствием… нет — наслаждением, он оттянул бы с аппетитной попки чуть грязноватые трусики (а они должны были быть именно такими, с легким запашком), поставит девчонку в позу имени клешнястого обитателя водоемов и… Нет, пошляки вы этакие, не угадали. Он вопьется, вгрызется зубами в левую половинку ее задницы, прокусит кожу и кровь потечет. Ах, мечты, мечты…

— Вы уже все, закончили, Николай Поликарпович? — дипломатично спрашивает ни на йоту своего дородного тела не удовлетворенная Роза:

— Я что даже не заметила…

(— еще бы ты заметила, я же не слон):

— Так покормите сметанкой, объем увеличивает.

— Ох и шутник же вы…

— Вовсе и не шутник. Об этом явлении даже в Популярной Сексологии написано. Хорошо, что и у нас теперь такие книги печатают, хоть какая-то польза с демократии.

— Обязательно покормлю, А еще сырничков напеку и ватрушек сытных. Загляните вечерком?

— Благодарю покорно, может и загляну.

Выковыривая из носа большую и жирную козявку — а именно это желание у него возникает сразу после секса, Ганин спускается в свои скромные апартаменты. Второй раз за день ему слабо, а потому на вечер «намечается» важная встреча, о чем он вскоре «огорченно» оповестит Розу. Знает это и Роза, уже зазывающая в гости более умелого любовника.

ФЕДОТ, ДА НЕ ТОТ

Кабы удачу со спины узнать

Была бы не долбанная жизнь

А божья благодать

(Книга Книг. Сентенции)

В почтовом ящике Ганинской квартиры белел конверт. Казалось бы, ну и подумаешь? Но нет, совершенно иначе. Конверт белел сквозь дырочки столь же призывно, как белеет порошок для наркомана, как белеет соль для дикаря, как белеет снег для фаната лыжных прогулок. Нужны еще сравнения?

Несомненно, это пришел ответ из редакции какого-нибудь научного издания, а то и из самой академии. Несомненно. Или нет. Или опять облом. Как истинный сладострастец, Ганин не сразу открыл ящик, а сначала поднялся наверх. Там сходил в туалет, выпил рюмочку дешевого бренди Наполеон, полистал газетку и нарочито медленно-медленно начал спускаться. Каждая ступенька приближала его или к триумфу, или к очередному разочарованию — разве недостаточная причина, чтобы смаковать каждый шаг, как глоток дорогого коньяка. Жизнь подарила ему несколько минут прекрасной надежды и хитрый Ганин умело воспользовался кратковременным подарком судьбы, ибо — увы!

Ибо — увы, письмо пришло отнюдь не из академии и даже не из какой-нибудь заштатной редакции. Иллюзии рассеялись с первого взгляда на корявый почерк, покрывающий конверт, и обратный адрес:

Диревня Гнелые Пиньки

Наступало настоящее, ядреное разочарование, одно из многих в его жизни, сладость утраты очередной иллюзии и терпкий вкус крови из десны, разбитой дворовым хулиганом. В первый раз Ганин познал этот вкус, когда ему подарили замечательный воздушный шарик, наполненный гелием. Приехал дальний родственник из города и подарил. В деревне ни у кого такого не было. И что же вы думаете — шарик улетел или напоролся на сук, вызвав море слез или бурную истерику? Нет, начал медленно сдуваться, видимо, через какое-нибудь крохотное отверстие. И чем больше шарик сдувался, тем сильнее вокруг ощущался терпкий и вязкий аромат разбитых надежд.

Теперешний случай из той же серии, серии великих разочарований. Тем не менее, голова не поплыла, колени не подкосились, а ноги нашли в себе силы подняться до квартиры. Не промазал Ганин и ключом мимо замочной скважины, не промазал и задницей мимо стула, сел уверенно, не скрючился, будто ничего и не произошло. Он же настоящий кремень — никакие удары жизни, самые болезненные и самые исподтишка, не могут его сломать. Наоборот, лишь больше закаляют, чтобы достойно встретить самое главное событие.

Очень аккуратно, хорошо заточенными ножницами, Ганин вскрыл конверт. Педант, даже сейчас он оставался педантом. И вот что он прочел, мысленно заменяя убогую орфографию нелюбимой сестренки и вкрапливая спасительный сарказм:


Дорогой братец! ( ишь, какая разлюбезная)

Пишу тебе из деревни( ясно, что не из Парижа), из нашего родительского дома( какая сентиментальность, уж не к праотцам ли собралась?). Наконец-то собралась. Что-то совсем плохо стало у меня со здоровьем, сердце часто пошаливает, да бессонница мучает, почти каждую ночь( так ты все, поди, к самогонке прикладываешься, тестируешь?!).

Сыночка моего Витеньку, радость последнюю( хороша радость, розовощекий ублюдок), кровиночку ненаглядную забрали давеча в армию( ох и бедная наша армия). Провожали всей деревней( скажи лучше, сколько литров выжрали), так что живу я теперь совсем одна.

В саду много ягод, особенно крыжовника и смородины, ожидается отменный урожай яблок, да одной мне никак не управиться.

Приезжал бы ты на лето погостить, может и крышу поможешь поправить, совсем прохудилась.

Твоя единственная сестра Клара.

Последнюю строчку Ганин перечитал два раза, а когда понял ее смысл, от возмущения столь нелепым предложением:

(— еще чего! твои бредни про упырей слушать!!! ишь ты, кровельщика нашла!)

аж поперхнулся глотком воздуха и надолго зашелся хриплым кашлем. Словно все внутренности повыворачивало. Постучать-то по спине некому, а самостоятельное осуществление этой процедуры резиновой мухобойкой успеха не принесло:

(— уж не помираю ли?)

Нет, он не умер. Глоток воздуха отправился по назначению, но стимулировал весьма неприятные размышления и совершенно неожиданный вывод:

(— да ведь не курю и не курил, гантельками и эспандером по утрам разминаюсь, а легкие не в порядке, все Москва виновата — воздух выхлопными газами отравлен, пылища марсианская, по вонючим подъездам пьяные рожи околачиваются, цены космические… а что если действительно, махнуть в деревеньку на месяц-другой — грибы там, ах какие крепенькие, рыбалка — уж не три дохлых лещика, да и в огороде покопаться — в удовольствие, конечно)

Вот она, потрясающая всякое воображение гибкость и шустрость русской мысли — где хвост, где голова? За жалкие мгновения кашля, отношение к сеструхиному предложению зеркально изменилось, сделав поездку почти долгожданной, почти такой, без которой уже и прожить нельзя:

(— а ведь действительно, как же достала эта сумбурная жизнь, эта жирная еврейка, эти ученые идиоты…)

Но только ли эти доводы с поверхности готовы были сорвать Ганина с насиженного места, как ураган срывает крышу с дома? Конечно нет, не все так просто у столь неординарных личностей, у них всегда присутствует глубина. Существовал еще один стимул, вначале — шутливо-мимолетной мыслью, потом — полушутливой, далее — ну при случае можно попробовать.

Через час перед Ганиным уже лежал детально обдуманный план мести подлой сеструхе, именно план, для большей четкости и детализации набросанный на двойном тетрадном листе в линеечку. Под заголовком Как извести старую ведьму роились загадочные значки и закорючки, имеющие мало общего со скорописью, смысл которых сводился к следующему:

Незадолго до отъезда из Пеньков( вдруг инфаркт со старой ведьмой случится, так раньше времени придется в город возвращаться), Ганин отправляется якобы на ночную рыбалку. Берет немудреные рыбацкие снасти, бутерброды, термос, теплый свитер — все, как надо, и идет. Куда? — Как это, куда?! Конечно же на рыбалку… Нет, друзья мои. читать надо внимательно. Хитрец идет якобы на рыбалку, а на самом деле отправляется прямиком к тайнику, который загодя выроет в ближайшем леске. Там уже ждут своего звездного часа бутафорские реквизиты, купленные в магазинчике Смешные ужасы на улице Герцена.

(— ну, это днем они может быть и смешные, может быть, а вот если ночь, рядом старое кладбище, а ты — полоумная мегера, помешанная на упырях…)

Для надлежащего исполнения акта мести приобрести следует весьма искусно сделанную резиновую маску, изображающую нечто отдаленно похожее на разложившееся лицо покойника, из макушки которого «торчит» туристский топорик, тоже резиновый, а один глаз «натурально» вытекает сероватой мерзкой слизью. Также совершенно необходимы две перчатки с огромными «окровавленными» стальными когтями и… даже губная гармошка. На гармошку тратиться не надо, что приятно. Прекрасная, китайская, из полированного красного дерева с золотистыми иероглифами, подаренная ему по случаю лет двадцать пять назад, она всегда лежит на серванте на самом видном месте. Играть на ней Ганин так и не научился, да и что он, музыкантишко какой-нибудь захудалый, но таким душераздирающим звукам, которые он умудряется извлекать из инструмента, и потусторонним силам поучиться бы не грех. Даже мамаша, его полуглухая мамаша, вынужденно слушая эту какофонию, умоляла не в меру разыгравшегося сыночка:

— Ну пожалуйста, Ганюша, ну перестань дудеть! Ну сил никаких больше нет слушать эту…

У тайника в леске Ганин посидит часок-другой, на звезды вечные посмотрит, подождет, пока вредная Кларка не помянет всю нечисть и не уляжется спать. Вспомнит он многочисленные детские обиды, чтобы злее быть, и, со стороны кладбища, прокрадется обратно к дому. Но уже не Ганин это крадется, а страшное-престрашное чудовище. Вот оно подбирается к окну, за которым мирно посапывает ничего не подозревающая Кларка и скребется, скребется, тихо-тихо подвывая.

(— снится ли это? вроде — да, а вроде и нет нет, там кто-то есть за окном, там определенно кто-то есть!)

А потом коварный Ганин зажигает фонарик. Тусклый и призрачный свет пробивается сквозь ночной туман, а чудище медленно-медленно поднимает свою когтистую лапу и начинает скрести уже по пыльному стеклу, не меняя тональности:

— Клара, Клара…

Потом следует диковатый пассаж на губной гармошке, словно кому-то горло перерезали. А потом снова:

— Клара, Клара…

Да, одного этого должно с лихвой хватить, чтобы сестра не просто описалась со страху, но и обделалась. Фу! Впрочем, только этим злопамятный Ганин, конечно, не ограничится — уж слишком недостаточная компенсация за столько лет страха и позора.

И вот уже оживший трупяк становится на лестницу, заранее принесенную под окошко и заглядывает в комнату, где дрожащие руки уже наверняка зажги тусклый ночник, и отдернули шелковую-шторку, отделяющую кровать от комнаты. Наверняка нашарили на тумбочке очки и. Ах, какой музыкой раздастся в ушах ее дикий крик! Это будет ничуть не хуже академиков, нюхающих фекальный раствор. Бенефис, расплата. За все унижения! За все…

СТУДЕНТ В ИЗГНАНИИ

Изгнанный с первого курса механико-математического факультета МГУ Ерофей Межнов являлся прирожденным, а скорее, врожденным аферистом. Так и говорят знающие люди и никаких возражений не терпят — во всем проклятые гены виноваты. Я, как всегда, склоняю голову перед авторитетами и поддакиваю — именно гены, именно они, проклятые. А чем еще, если не генами, объяснить тот непреложный факт, что свою первую аферу Ерофей успешно осуществил пяти месяцев от роду, выкрав у братца соску и спрятав под своей подушкой.

— И куда это сося подевалась? — надрывалась в тщетных поисках наивная бабуля, а Ерофей лежал, как ни в чем не бывало, и дул себе в пеленки.

На последней афере, состоявшей в подделке экзаменационной ведомости, он попался и был с треском отчислен. А не подделать ведомость было никак нельзя, ибо стояла там пара по предмету История КПСС. Помните, такой?! Возможно, этот проступок допускал заглаживание, списание на временное помутнение рассудка, да администрации срочно требовался показательный суд над кем-нибудь из злостных, дабы другими неповадно было. Вот и попал Ерофей под раздачу.

— Такие студенты, как вы, позорят отечественную историческую науку в целом и наш университет в частности. А он, надо сказать, входит в тройку лучших учебных заведений мира. А не будь таких, как вы, был бы лучшим.

А потом, сволочь, наводящий вопрос задает:

— Я правильно говорю, товарищи коммунисты?

— Правильно, правильно!

— А коли правильно, то не место в этих священных стенах аферисту и двоечнику! — высказал общее партийное мнение зам. декана на расширенном заседании кафедры и предложил высказаться уже беспартийным. Единство наблюдалось и в их рядах:

— Выгнать, как паршивую овцу!

— Выкинуть жулика вон!

— В шею!

Видя, что иных мнений нет, было предложено проголосовать. Единогласно.

— Вся ваша История КПСС — одна сплошная афера! — изгнанник не отказал себе в удовольствии последнего слова и громкого хлопка дверью.

Впрочем, на этот демонстративный выпад уже никто не обратил внимания. На месте экзекуции понуро топталась следующая жертва, имевшая аморальную глупость соблазнить дочку самого проректора по учебно-воспитательной работе, совратить саму скромность.

Ерофей не особо огорчился изгнанием. Не запил и повеситься в туалете не пытался. Потерял он, в общем, немного: от обедов в местном «ресторане-тошниловке» уже началась изжога, экзаменационные напряги изрядно подорвали нервную систему, а стипендию ему и так не платили. Да и на хрена нужен этот жалкий полташ, если стоит разок качественно фарцануть или произвести удачный валютообмен — вот тебе и степуха за целый год. Да и Ерофеевский папаша вполне удачно вкалывает на ниве частного предпринимательства, торгуя немецкой гуманитарной помощью( так вот откуда гены — яблоко от яблони…} и иногда подбрасывает сыночку на разживку тысчонку-другую.

Проблема, однако же, появилась, и весьма серьезная — сначала замаячила на горизонте, а потом, гадюка, и ближе подобралась:

Примерно через месяц после отчисления жулика, в почтовый ящик его квартиры посыпались повестки из районного военкомата, куда ябеды из Универа накапали в первую очередь. Суть повесток определялась так: хватит волынить, отсрочка не действует, пора и священный долг Родине отдавать.

Но отдавать долги Ерофею не хотелось, тем более абстрактные священные. Да и на фига он армии нужен — будет прямо по сценарию Райкинского монолога:

Не станет служить, так в карауле никого по ошибке не застрелит, и танком никого случайно не задавит, и в столовой никто не отравится после его кашеварных изысков. А в казарме после его ударной уборки еще грязнее станет.

Но как же довести столь трезвые мысли до военных чинуш? Тупые они, как сибирские валенки и пьяные в подавляющем большинстве — тонкого юмора не просекут. При всем желании не просекут. Что же, остается только одно — скрываться, и подальше от места прописки. Уже и майор на квартиру заявлялся, а папаша, жмот, не додумался денег дать.

В те годы еще практиковались насильственные приводы на сборный пункт и Ерофей его разумно опасался. Поэтому пришлось съехать с отцовской квартиры и временно перебрался к недавно женившемуся и только что справившему медовый месяц брату.

Первые несколько дней совместной жизни на брательниковой территории прошли бесконфликтно, но вскоре выяснилось, что родственных чувств не достает, чтобы каждый день видеть Ерофея, особенно слышать. Уж до чего он доставучий — постоянно подбивает на какие-то сомнительные аферы, особенно ратуя, чтобы заложить квартиру и купить трейлер:

— Ну что, договорились?

— О чем?

— Да о покупке трейлера. Можно для начала 20-ти футовый, но лучше в два раза больше — в два раза больше влезет, в два раза больше навара с каждой ездки будет! Забьем под завязку дешевым польским спиртом и будем наживать целую кучу баксов за каждый рейс. Потом с навара купим еще один трейлер. И наши деньги будут расти в арифметической… нет, братишка, бери шире, в геометрической прогрессии…

Однако не соглашался трусливый братишка заложить хату ради прогрессии, пусть даже самой великой. Не хотел брать шире и Родину спиртиком подогревать. Вот он, классический пример тухлой и безынициативной советской психологии, хоть прямо в учебники вставляй!

Ерофей же, отметим в продолжение описания его личности, отличался не только изрядной коммерческой жилкой, но и бытовой ленью — мусор не выносил, посуду не мыл и чурался любой другой работы по дому. Зато всяких подозрительных личностей к нему немало хаживало, какие-то делишки обсуждали. И вскоре со стороны брата начались намеки, сначала мягкие, а потом все более решительные. Намеки на неудобства, чинимые его длительным присутствием. Или вспомнил украденную соску?

Наконец, намеки кончились:

— По мне, живи хоть постоянно, хоть пропишись, да вот жена напрягается. А квартира, как-никак, ее личная. Женщины, они, брат…

— Понял, — уныло отвечал Ерофей: — Мещанский быт победил творческое начало. Перестройка сознания в отдельно взятой семье не удалась.

Ему дали десять календарных дней, чтобы съехать. Просил пятнадцать рабочих — отказали, свиньи. Ничего, еще хлебушка попросят. Обязательно попросят.

Впрочем, в хлебе Ерофей откажет подкаблучному и малахольному братцу в достаточно отдаленной перспективе, а пока уже третий день ошивается по Банному переулку в поисках удачного варианта съема. Как бы не так! Вариантов вообще немного, а об удачных и заикаться грешно. Нет у честных советских людей излишков жилплощади, отродясь не было и никогда не будет. Откуда у честного излишки?!

КВАРТИРНЫЙ ВОПРОС

Быть иль не быть? — какая ерунда!

Вот сколько метров кухня — это да!


Свою квартиру Ганин решил сдать на те полтора месяца, что намеревался провести в Пеньках. Там-то деньги особо и не нужны — лес, пруд, огород кормят, да и у сеструхи в закромах самая твердая жидкая валюта. А в лавке все равно лишь хлеб, да соль — захочешь, не потратишь. Однако, на подготовительном этапе от серьезных расходов, к сожалению, не уйти. Встречают, как известно, по одежке, а уже лет пять его гардероб совершенно не обновлялся. Последнюю значительную обновку — модный югославский галстук с красными петухами, он купил еще работая в школе. Так что приобрести стоило новую одежду и — каламбур, стоило это немало. И даже не самая шикарная. Да и вампирский реквизит — еще один отличный каламбур, кусался. Оно и понятно, импортный, а что делать? — наши умельцы такое убожество сварганят, только со смеху подыхай. Слава богу, дальше бородатого Деда Мороза фантазия отечественных товаропроизводителей не распространяется.

В родную деревню Ганин намеревается заявиться столичным гоголем и щеголем и навешать местным олухам лапши на уши — знай, голытьба, наших — в солидные и уважаемые люди выбились! Ведь большинство местных олухов за всю свою никчемную жизнь дальше Тулы не выезжает, метро в глаза не видело, и перед Мавзолеем со всем партактивом на демонстрациях не проходило. А писал ли кто из них умные письма в Академию Наук? Вот где высший пилотаж!

На этот раз воспоминание о проклятых ученых не вызвало особой злости — пусть поживут себе до его возвращения из Пеньков. Он и для них обязательно найдет маску смерти. Каждому гаду свою очередь. Желательно, автоматную. Ха-ха!

Все это, конечно, замечательно и мечтательно, но сдать квартиру непросто, точнее говоря, непросто сдать ее надежно и выгодно. От соседки Розочки, ранее промышлявшей мелким маклерством, он наслушался многочисленных печальных историй о ненадежных и нечестных квартиросъемщиках и изрядно перетрухал. Ему начали снится тревожные сны, в которых его любимая квартирка в элитном доме на Фрунзенской набережной то взрывалась, то сгорала, то заливалась кипяточной водой. Особенно муторным и сложно дешифруемым являлся следующий сюжет:

Передвигая бельевой шкаф, Ганин неожиданно обнаруживает за ним доселе неизвестную дверь и не может сдержать любопытства, чтобы ее не открыть. Он-то, наивный, думает, там еще одна комната, а оказывается — общий коридор, по которому снуют какие-то некрасивые озабоченные люди. Едва увидев открытую дверь, они со всех ног кидаются туда, грубо отталкивают хозяина, заходят, как себе домой, развязно рассаживаются на креслах и диване. Затем принимаются портить мебель, тушить бычки о полировку, играть в карты, сорить и шуметь. И сколько Ганин ни пытается их выгнать обратно в коридор, все безрезультатно:

— Ты сам пустил…

Так может действительно никого не пускать? Запереть свое гнездышко на два замка, перекрыть воду и газ отключить на всякий пожарный? Увы, тити-мити, как эти уродские ученики любили говорить, шибко нужны, позарез. Никак без них не обойтись. Впрочем, кому они не нужны?!

На Банном переулке, где происходила основная квартирная тусовка тех лет, в засаде постоянно сидел десяток натренированных пауков и паучих, готовых поймать в свои липкие сети и уже не отпускать любого, предлагающего хотя бы клопастый угол с койкой. Все перспективные квартиранты пытались представиться чуть ли не потомками академика Ландау или, на худой конец, русского историка Ключевского, а сами…

А сами так и норовили устроить притон, наговорить на тыщу со своей бедной израильской родней( и сбежать, не оплатив счета) или сделать еще чего плохого — да хотя бы шашлык на балконе готовить( кавказцы), разводить в ванной выдр( новые коммерсанты) или вьетнамскую общагу — семью из восьми студентов, организовать.

Ганин предполагал сдать квартиру настоящему одинокому русскому интеллигенту, такому же настоящему, одинокому и русскому, как и он сам. Ганин хотел видеть в будущем жильце человека достойного и образованного, не какого-нибудь там черного чурку или прощелыгу бестолковую. И чтобы безо всяких детей, без этих сопливых шалунишек( да пальчики им бы всем поотрывать, поганцам). О домашних животных и говорить нечего — даром что биолог, а всех бы этих блохастых хвостатых на живодерню отправил. А иначе нельзя — все загадят, провоняют, погрызут.

Но даже если все первичные признаки устраивают, и тут ведь ошибиться можно, дать маху — в душу-то никому не заглянешь. Так-то оно так, но разве невозможно слегка порыться в мозгу, приоткрыть, образно говоря, черепную коробку? Вполне возможно. В помощь этой трепанации был составлен список из 10 интеллектуальных вопросов по широкому спектру знаний, в которых Ганин чувствовал себя докой( точнее, чувствовал себя докой в кроссвордах, в которых эти вопросы часто встречались). Проходной балл во второй тур равнялся восьми.

Читатель, если хочешь, оцени и ты свой коэффициент интеллектуальности и шансы понравится Ганину. Лично я вряд ли бы въехал в его квартирку.

1. Столица Бенина

2. Что такое гуава

3. Кто написал «Вия»

4. Что мельче атома

5. В какой стране обращаются драхмы

6. Какой пролив разделяет Европу и Африку

7. Самый большой спутник Марса

8. Как расшифровать НАТО

9. Кто такой Шнитке

10. Что такое ямб

Второй тур состоял всего из одного вопроса, правильный ответ на который открывал, даже распахивал настежь, двери Ганинской квартиры:

Является пестик мужским или женским органом

Результаты первых дней тестирования оказались удручающи низкими. Из 15 претендентов наибольшее число баллов, а именно всего-то 5, получил седой профессор, заслуженный изобретатель СССР. Круто поругавшийся со своей стареющей супругой, он подыскивал небольшую жилплощадь, дабы безболезненно переждать ее климаксический гнев. Профессор долго и основательно тужился над вопросником, но больше плюсов выдавить не смог. О всяких же бесквартирных военных и рыночных торговцах и говорить не приходится — в подавляющем большинстве безнадежные круглые нулисты.

И вот уже разочарованный Ганин, которого так и поджимало желание побыстрее отвалить в деревню к Кларке, решился было уменьшить проходной балл, когда к нему подошел щегольского вида молодой человек. Подошел и сказал так:

— Здравствуйте, меня зовут Ерофей. Я хотел снять двухкомнатную квартиру, но теперь передумал и согласен на вашу однокомнатную…

(— ха, согласен… тут уже двадцать человек соглашались, да все мимо…):

— А знаете ли вы, молодой человек, что ищу я в жильцы человека воспитанного и образованного, не тунеядца и не шаромыжника…

— А я и есть образованный, более чем. В университете на первом курсе учусь. Сессию на отлично сдаю, жаль только, зачетку дома оставил…

В доказательство своих слов, Ерофей извлек студак, который не вернул при отчислении, заявив, что он выпал из кармана брюк в унитаз, куда потом и был спущен с дерьмом. Не по злому умыслу, а просто по недосмотру. Так прямо и сказал с дерьмом, заставив поморщиться образованных чистоплюев.

— Тут вот даже один шибко умный профессор долго тужился, и то мимо.

— Подумаешь! У всех этих профессоров мозги давно набекрень. Думают, что гении, а сами живой кошки от дохлой собаки не отличат.

(— молодец, студент! правильно понял их суть):

— Хорошо. Вот вам список вопросов — хотя бы на семь ответите, считайте, зачет сдан! Вот, полюбуйтесь на ключики и — бог в помощь!

Словно приманку, Ганин вытащил связку ключей и не мелодично позвенел ими около уха претендента.

(— отвечу, старый дурак, на все отвечу)

Конечно, Ерофей от рождения отличался изрядной наглостью и самоуверенностью, и причины, как всегда, надо искать в генах, но в данном случае присутствовало и более конкретное объяснение его олимпийскому спокойствию:

Этого типа, в помятом костюме от Большевички, Ерофей приметил уже давно. Тип ходил по пятачку перед переулком со значительным и, одновременно, скучающим видом счастливого обладателя — могу, мол, кое-что предложить, да есть ли среди вас достойные соискатели? И, все таки, он являлся явным лохом — такого провести, как два пальца…

Умудренные соискатели жилья мгновенно вычислили квартиросдатчика и облепили, как голодные мухи бесхозный навоз, а Ерофей благоразумно решил пока не толкаться. Он свое слово чуть позже скажет. Когда, обескураженные своей необразованностью, претенденты стали понуро отходить и тихо материться, Ерофей поинтересовался у одного из отвергнутых:

— Чего сдает?

— Однокомнатная, в центре, недорого, да вот…

— Прописку требует?

— Если бы! Составил список из десяти вопросов, кто на восемь ответит — того и поселит.

(— во черт, как на экзамене…)

Ведомости подделывать здесь не требовалось, а требовалось всего лишь узнать все вопросы и вечером покопаться в энциклопедии. Часть информации досталась хитрецу легко и бесплатно:

— Да идиот он, этот мужик, может и квартиры у него никакой нет, дурака валяет. О столице какого-то Бенина спрашивает, а что это, Бенина?

— Я-то всю жизнь думала, что Шнитке философ, немец, а этот говорит: Неправильно, следующий.

— Да знал я, доподлинно знал, кто написал, ВИЙ, Гоголь, мать его так, но со страху перепутал. Говорю Пушкин, а какой еще Пушкин, Пушкин, тот РУСЛАНА И ЛЮДМИЛУ изобразил, а вот ВИЯ проклятого… — досадливо лепетал маленький нелепый мужичонка в потертой куртке.

— Да не переживай, старина, все равно на другие вопросы ты бы правильно не ответил, кишка тонка — успокаивал его благодарный Ерофей, только что сделавший еще один шаг на пути к заветной цели.

— И вправду, не ответил бы.

Не вся информация досталась Ерофею бесплатно, пришлось немного и раскошелиться. Один шустрила не поверил в абстрактное любопытство и потребовал за вопрос о ямбе гонорар. Ерофей вытащил четвертак:

— Хорошо, хорошо… Сейчас сбегаю за бутылкой.

Шустрила же обиделся:

— Я тебе не сантехник. Давай полтинник.

— За что так дорого?

— А за вопрос. И чтобы промолчал о твоих методах.

(— вот негодяй, пройдоха чертов, так ведь действительно все испортит):

— Ладно, получай и выкладывай.

Вопросы из начала и конца списка скоро стали известны, а вот средние мало кто помнил в полном соответствии с известным психологическим правилом. Пришлось договориться с одним лихим и понятливым пареньком, спрятавшим под ветровку диктофон, прицепившего под воротник маленький микрофон и отправившегося на поднаем. Этот паренек ужасно разозлил экзаменатора своими дурацкими:

— Так, вопрос номер 4:

Что мельче атома?

Буду думать. Вопрос номер 5:

В какой стране обращаются драхмы? Повторяю:

В какой стране обращаются драхмы? Буду думать.

На девятом вопросе терпение Ганина лопнуло, он отнял анкету, но дело уже было сделано. Золотая середина находилась в руках ушлого Ерофея, который не преминул этим воспользоваться.

Зная все правильные ответы, Ерофей начал старательно разыгрывать представление. Ну хоть на актерский поступай с такими талантами! Он краснел, потел, чесал затылок и театрально закатывал глаза. Он часто сглатывал слюну, как от большого волнения и, казалось, старательно копался в дебрях памяти, как усердный золотоискатель в руде. Иногда лицо его озарялось чистой и честной улыбкой и он дипломатично говорил:

— Кажется, я знаю…

Дабы не вызвать особых сомнений в чистоте эксперимента, на один вопрос Ерофей ответил заведомо неправильно, а столицу Бенина просто-напросто забыл. Но ведь это мелочи!

Ганин довольно заулыбался:

— Поздравляю, молодой человек, от всей души поздравляю. Вы прошли во второй тур. Теперь вам предстоит ответить всего на один вопрос.

(— вот это да! издевается, что ли, этот хрен моржовый? и как манера речи похожа на ту, которую слышал в Универе, псевдоинтеллигентность дряхлых импотентов)

— Да вы не бойтесь, вопросик-то совершенно элементарный, средняя школа.

(— какая еще школа? так и есть, издевается!)

О половой принадлежности пестика Ерофей не знал ничего, но шансов ответить было немало, даже больше, чем угадать красное или черное в казино:

(— вот ведь маньяк сексуальный, какие вопросы задает. ну, ладно, была не была):

— Жжженский…

— Поздравляю!

(— угадал… ура!)

Ганин был счастлив ничуть не меньше студента:

(— ну хоть один нашелся!)

От избытка чувств он готов был сдать квартиру чуть ли не даром… Нет, конечно, не даром. Это так, образно, от избытка чувств.

НЕСОСТОЯВШИЙСЯ ОТЪЕЗД

Что будет завтра, я не знаю.

Не знаю я, что будет через миг.


Получив квартирные деньги за полтора месяца вперед и купив билет на ночной транзитный поезд, спозаранку приходящий в Тулу, Ганин отправился прогуляться. Он нередко бесцельно бродил по московским улицам, надеясь на встречу — получается, не так уж и бесцельно! В самых смелых мечтах встречались главный редактор журнала Вопросы Биологии, который назавтра печатает его статью или симпатичная молодая женщина, которая немедленно падает в его объятья или еще кто-нибудь интересный и полезный. Ганин любил заговаривать с прохожими и умел быстро знакомиться. Как правило, через несколько минут «анкетирования» выяснялось, что они не являются носителями нужной встречи, интерес мгновенно пропадал. Ганина посещали запоздалые «воспоминания» об особо важном мероприятии, на которое он уже изрядно опаздывает. Когда ничего выдумывать не хотелось, выручал невыключенный утюг. Впрочем, некоторые знакомства имели совершенно неожиданное продолжение:

Бывший и настоящий уголовник, с которым Ганин имел неосторожность завести знакомство в классическом темном переулке, на стандартную фразу об утюге ответил весьма нетрадиционно, насупившись и вытащив из кармана заточку:

— Беги, мужик, беги, выключай свой утюг, но сначала не забудь вывернуть наизнанку карманы и снять часики. А если нет, если жалко, — бандюга увидел колебания Ганина, не желавшего расставаться со своим добром:

— то твоя квартирка дотла сгорит, но тебе уже будет все равно.

Одна увядающая красотка после стоячка в подъезде отблагодарила исследователя банальным триппером, а одна молодая дурнушка приняла желание познакомиться за попытку изнасилования и вяло начала голосить. Не особо впечатляющие итоги. Ганин с этим умозаключением и не спорил, но верил, в соответствии с куплетом песни Голубой вагон и идеологией оптимистического идиотизма:

Лучшее, конечно, впереди… Еще впереди тот незнакомец, разговор с которым все изменит в его судьбе!

(конечно, как и всякий образованный советский человек, Ганин знал литературный совет господина Булгакова никогда не заговаривать с неизвестными. знать то знал, но что из этого? да и кто такой этот Булгаков, собственно говоря, всеобщий авторитет, что ли? хрен морковкин он, с глубокомысленным видом раздающий бессмысленные рекомендации, да мало ли существует куда более практичных и научно обоснованных советов типа делать зарядку по утрам или не злоупотреблять дружбой с зеленым змием, да и то им никто не следует… а почему, собственно говоря, не надо заговаривать с неизвестными? бояться, что они ненароком окажутся посланцами ада? глупость какая-то. и потом, с кем тогда вообще разговаривать, если круг известных личностей состоит из одних придурков? сплетничать с приподъездными бабулями? с пьяными слесарями из ЖЭКа обсуждать цены на водку? так вот на какое общение вы обрекаете ищущего человека, товарищ Булгаков?! нет уж, дудки! занимайтесь лучше своей литературой!)

Итак, Ганин с вещами только что вышел из дома и медленно брел, напевая свою любимую песню из репертуара Миши Муромова. Песня называлась Ирэн, именно поэтому приходилось в очередной раз объяснять самому себе, что никакой связи между этим именем и тварью Ирчиком нет и быть не может. Просто песня очень уж милая и мелодичная. А ему чувство прекрасного ох как не чуждо.

Неожиданно, аккурат на фразе:

Непогожий день с утра, непогожий

Весь до нитки вымок ранний прохожий

мурлыкающий Ганин узрел высокого и чуть-чуть сутулого незнакомца, несколько не по сухой и теплой погоде одетого в легкий фиолетовый плащ, очень красивый и блестящий:

(— какой яркий экстравагантный цвет! небось, не Большевичка такие производит, фарца, что ли?)

Незнакомец стоял на Крымском мосту, упираясь руками в поручни, и смотрел в еле бегущую мутноватую воду, провожая взглядом то ли доску, то ли дохлую кошку, плывущую вниз по реке. Вид у него был совершенно отрешенный, словно…

(— неужели сейчас бросится в воду?)

Ганин остановился слегка поодаль, ибо не время сейчас, когда билет на поезд в кармане, когда такие грандиозные планы, становиться свидетелем самоубийства. В другое время — да с превеликим удовольствием: и сам посмотрит, и другим расскажет, и показания охотно даст, но не сейчас…

Впрочем, незнакомец не высказывал экстравагантного желания проститься с жизнью, а просто стоял и смотрел на воду. Ганин подошел поближе и принял ту же задумчивую позу. В принципе, этим-вечером он и встреч не искал — зачем знакомиться, если скоро уезжать?! Хотя, конечно, никогда не знаешь, когда случится именно то. Как ни странно, зацепив неожиданно появившегося персонажа боковым зрением, незнакомец первым начал беседу:

— Не правда ли, высота провоцирует…

(— нет, я недалек от истины, небось ему зрители нужны, показушник хренов…):

— Ну, не знаю, говорят некоторые народы там, типа американских индейцев, не боятся там высоты, — Ганин, когда нервничал, активно употреблял слово-паразит там. А нервничать-то было из-за чего:

(— вот потом поди еще доказывай, что без твоей помощи в воду сиганул…):

— Они там даже небоскребы без страховки строят… А я бы только глянул вниз и разрыв сердца от страха получил. Это болезнь такая, акрофобия называется. Я даже на балкон без особой надобности не выхожу. Но я не один такой, Жак Ширак тоже вот там рассказывал, что еще ни разу не рискнул на Эйфелеву башню подняться.

— Ну, от страха умереть сложно, это байки, гораздо проще от чего-нибудь другого. Много существует разных способов. И, кстати, поразительная у вас осведомленность о жизни индейцев и Жака Ширака. Откуда, если не секрет?

— Да вот, читал там давеча…

— Читать-то можно хоть там, хоть здесь, да верить журналюгским бредням никогда не следует — опасно для неокрепшей психики. Продажная и темная братия пасется на страницах газет и журналов, пощипывая рублики. Сами не понимают, что кропают, лишь бы народ взбудоражить, да взбаламутить, лишь бы тираж увеличить. Борзописцы! Я бы заставил их отчислять изрядную долю прибыли от своего печатного бизнеса на содержание психбольниц и сумасшедших домов. Вы как думаете, это правильно?

— Да…

— Да, правильно. С другой стороны, и народ здесь не в меру охоч до всяких там ужасов, все никак не напугается. Это, думаю, сидит с детства — пока ребенку сказку про какого-нибудь Кощея Бессмертного или Бабу Ягу не прочтут, он и не уснет. Так ведь?

(— а вот и не так, как вспомню сеструхины «сказки»…):

— Да, не уснет…

— Я, конечно, не особо впечатлительный, всякое успел повидать, но недавно такую чертовщину прочел в бульварной газетенке По ту сторону тайны, аж мороз по коже продрал.

(— да, странно он все-таки выражается — продрал, словно мясник на живодерне):

— И о чем же статья, позвольте полюбопытствовать. Я вот тоже там иногда статейки пописываю, но серьезные, по специальности.

— И в какой же области лежит ваша специальность?

— В биологической.

— Очень интересно. А можно вам задать несколько вопросов по специальности? Давно интересует, как это трактует современная наука.

— Да, пожалуйста…

— К какому отряду относятся летучие мыши?

— Ну, я узкий специалист…

— Понятно. А какой зверь самый хитрый?

(— ну и ну… впрочем, я знаю):

— Это лиса.

— Нет, это не лис и не лиса. Самый хитрый зверь это змей, который Еву совратил в райском саду. Вы что, неужели Библию никогда не читали?

— Не читал и не собираюсь. Глупость все это и требуха. Я прирожденный атеист.

— Я тоже. Разница лишь в том, что для вас не существует бога и дьявола, а для бога и дьявола не существует меня.

— Да, наверное…

Ганин не особенно въехал в последний парадоксальный пассаж, но разъяснения не входили в задачи незнакомца. Он повернулся вполоборота к Ганину, и тот незамедлительно дал ему кличку Филин, любитель летучих мышей, а если кратко — просто Филин. Клички давались его собеседникам сразу во время первого же разговора или знакомства и, в зависимости от типажа персонажа, могли быть животного, растительного и даже неодушевленного происхождения — минералами, например. Если говорить конкретно о птицах, то жизнь сводила Ганина со Страусами, Утками, Воробьями, один раз повстречался даже вымерший Эму, но такого конкретного хищного Филина он лицезрел впервые. Впрочем, всегда с чем-то сталкиваешься впервые. И тогда очень важно не оплошать, не лопухнуться.

Филин распахнул модный фиолетовый плащ и, поверх черной водолазки с неопределенным рисунком, удивленный Ганин узрел некий странный предмет, висящий на толстой золотой цепи. Такие цепи он уже успел повидать на бритоголовых бандюках, на новых русских бизнесменах, но вот отлитая из белого металла отрубленная кисть руки, сжимающая красноватый камень в форме сердца, показалась в новинку:

(— странная штучка, но, с другой стороны, что еще должно болтаться на шее такого странного типа?)

— Подарок отца. Амулет на счастье.

(— суеверен ты, Филин):

— А отец-то, жив-здоров?

— Давно умер… Вроде бы…

— Как это можно умереть вроде бы? .

— Все возможно.

Филин явно не желал развивать эту деликатную тему, о чем сообщил снова ставшим рассеянным взглядом пронзительных глаз, как тогда, когда смотрел в мутную реку. Его рука, с длинными костлявыми пальцами, словно у престарелого пианиста, ловко залезла во внутренний карман плаща. Затем попыталась что-то оттуда извлечь. Легкая слабость на мгновение подогнула колени Ганина, ибо непонятно почему подумалось:

(— вот сейчас, сейчас вытащит острый нож и как полоснет наотмашь по горлу)

Но вместо лезвия из кармана показалась сильно смятая газетка, уж не с той ли дурацкой статьей, столь возмутившей Филина? Видимо, он собирался вслух зачитать особо вопиющие абзацы, но в последний момент передумал, брезгливо скомкал газету и выкинул за ограждение моста, словно говоря:

(— такому бреду туда и дорога)

Удовлетворенно посмотрев, как легкое течение уносит писанину явно не в направлении вечности, Филин несколько равнодушно поинтересовался у Ганина, не желает ли его новый друг выпить чего-нибудь живительного, ибо в горле пересохло. Он так и сказал, новый друг. и польщенному Ганину стало стыдно за свои страхи. Навязчивые опасения и фобии — это ведь тоже гнилой плод этого кошмарного города. Нет, правильно он делает, что сбегает отсюда. Давно пора. А пока, почему бы и не выпить?!

Ганин согласно кивнул и засеменил за длинноногим незнакомцем вниз по мосту:

— Куда путь держим?

— Я поблизости знаю одно милое тихое местечко, частный ресторанчик, как у вас принято говорить — кооперативный, так там подают огромных восхитительных раков к пиву.

(— у вас… а сам ты откуда, из леса, что ли? тогда не раки тебе нужны, а полевые мыши):

— Ну, это, наверно, безумно дорого. А я — человек науки, сами знаете, какие сейчас мизерные зарплаты и безбожные цены.

— Здесь все безбожное, ибо страна такая. Впрочем, я уже говорил, что тоже где-то атеист. А что касается ужина в ресторане — угощаю.

— Благодарю, не откажусь. Но только ненадолго.

— Ревнивая жена?

— Нет, жены у меня нет. Я сегодня тю-тю…

— В каком это смысле тю-тю7

— Отчаливаю.

— На лодке что ли?

(— не понимает или придуряется?):

—Уезжаю, на… на симпозиум:

(— ну как можно признаться, что еду в задрипанные Пеньки к полоумной сестре?!)

Но, кажется, быстрый взгляд на рюкзак, с которым уж слишком экстравагантно ездить на симпозиумы, заставил Филина усомнится в правдивости этих слов. Да, не очень-то он складно соврал, по-детски как-то, но вовсе не поэтому Ганин неожиданно ойкнул, замедлил шаг и начал отставать.

— Что случилось?

(— случилось, еще как случилось!):

— Да вот слегка споткнулся о выбоину там в асфальте и ногу подвернул. Застарелая травма, знаете ли, периодически дает о себе знать. Когда еще в футбол играл в институтской команде, слегка ахил повредил.

На самом деле, он действительно споткнулся, а может и поперхнулся, а может произошло вовсе и не это — под сердцем тревожно закололо или зуб занудно заныл. Все это не более чем образные сравнения, ибо на самом деле именно в этот момент Ганин получил знак, который можно назвать и предупреждением свыше, а можно и интуицией — не так это важно. Важно, что этот знак ему прекрасно известен, как любому водителю, если он только что не пережил изрядного сотрясения мозга, известен запрещающий знак Кирпич, который переводится он примерено так:

не пей водички, козленочком станешь

В менее поэтизированном и наиболее приближенном к данному случаю толковании это звучало бы несколько иначе и несколько конкретнее:

быстренько закругляйся и сворачивайся и уноси отсюда ноги, пока голова цела

Раньше, случись такое экстраординарное событие, ноги бы сразу застопорились, как в бетон попали, тело повернулось бы назад, словно за спиной НЛО приземлился, а мозг, не долго думая, родил бы историю о забытом дома включенном утюге или неотправленной срочной телеграмме любимой бабушке:

— Извините, склероз, пора бежать…

Сейчас все было совершенно иначе, ибо в последнее время интуиция постоянно подводила и подталкивала Ганина к явно бесславным авантюрам или напрасному бездействию:

говорит: Сдавай быстрее деньги в банк, на процентах озолотишься!

а через две недели дурацкий банк лопается, как пузырь и вылетает в трубу, унося последние сбережения

говорит: Не бери зонтик, на горизонте — ни облачка!

а после обеда начинается жуткий ливень, а с ним и жестокая простуда под ручку

говорит: Ложись скорее спать, сегодня приснится прекрасный эротический сон с участием Ирчика!

а сначала два часа глаза не смыкаются, а потом снятся крысы и прочая нечисть

Появилось даже стойкое ощущение, что интуиция намеренно вредит ему и всячески издевается, злокозненно толкая на заведомо неверный, вредоносный путь. Почему? Не пытаясь найти объяснений он почувствовал, что настала пора ее обхитрить:

(— небось, важное знакомство наклевывается, с возможностью интересного продолжения, вот она и пакостит, чтобы я ушел, подбивает!)

Ганин ускорил шаг, но все равно несколько отставал от длинноногого приятеля:

— А что это мы так спешим, как на пожар?

— А у меня и есть пожар в груди, который срочно залить требуется.

— Пивом, что ли?

— Ну, а чем же? Не кровью же.

Ганин уже привык к подобным речевым оборотам, ничуть не удивился и даже поддержал тему:

— А ведь и кровью утоляют жажду. Верблюжьей и в пустыне, но утоляют. Кочевники-бедуины.

— Ну надо же! Это вы тоже вычитали?!

— Видел в кинопутешествиях своими глазами… Очень, кстати, интересно смотреть, как люди живут. Развивает.

Филин только хмыкнул и, свернув с набережной и пройдя несколько десятков метров по неосвещенному переулку, слегка притормозил. Лицо его приобрело на редкость задумчивое выражение, как у нерадивого школьника, который плохо выученный урок забыл — не преминул ехидно отметить Ганин. Затем Филин вытащил из кармана клочок бумажки:

— Кажись, где-то поблизости. Вот название и адрес. Не посмотрите ли, а то я без очков?

(— может ты и хищный Филин, но темноте видишь, как Крот) — опять мысленно и опять посрамил довольный Ганин. Высмеивать своих новых знакомых являлось его правилом и дедушка Фрейд объяснил бы это защитной реакцией или компенсацией комплекса неполноценности. Может быть и так, все может быть…

Тем временем Филин-Крот вытащил из кармана зажигалку и поднес ее к бумажке. Ганин подошел вплотную и нагнулся, пытаясь что-либо разобрать в письменах.

— Необычная какая-то бумажка — на древний пергамент похожа, в музее подобный видел. И что за язык?

— А это и не бумажка — за наблюдательность поздравляю. Но и не пергамент. Это высушенная человеческая кожа. Кожа одного очень нехорошего типа, который думал, что всех обманул и провел вокруг пальца. А вот язык могли бы знать, вы же биолог. Это латынь: Errare humanum est. Перевести можете?

— Не-а…

— Так я и думал. До чего же необразованные люди вершат советскую науку… Перевожу:

Человеку свойственно ошибаться

— Это что, название кафе? Надо же, и не так далеко от моего дома — я тут рядом на набережной в угловом доме живу, где билеты Аэрофлота…

Филин не выразил ни малейшего восхищения столь престижным местоположением Ганинского жилья и тот, слегка уязвленный, продолжил:

— Ну чего только сейчас не напридумывают, чтобы посетителей привлечь!

и только после этого стал обдумывать странную фразу о человеческой коже:

(— шутка, конечно, но какая-то не смешная, а шутка должна быть смешной — так еще отец говорил…)

Долго обдумывать парадокс не пришлось, ибо крепкая жилистая рука незнакомца уверенно схватила его за волосы и запрокинула голову, а в шею, прямо под подбородком, вонзилось нечто острое и холодное. Послышались чмокающие звуки, словно из него что-то начали высасывать. Ганинское тело стало делать судорожные и инстинктивные попытки вырваться, пусть даже ценой клока волос, а мозг позволил себе погордиться интуицией, которая на этот раз не подвела:

(— все-таки я не ошибся, так и есть, маньяк и сумасшедший!)

Гордость гордостью, но окружающий мир начал медленно сворачиваться. Нет, ни как молоко при кипячении, а словно смотрел Ганин в перевернутую подзорную трубу. Внешнее пространство стало быстро и неумолимо наплывать на него, словно огромный айсберг на крохотный корабль. Зрение приобрело совершенно невероятную для столь позднего времени суток резкость и глаза заслонила непонятная сеточка — паутинка или трещинка кирпича или прожилки листа. А ведь могла и сетчатка отслоиться!

В это же мгновение (а, наверное, немного раньше), вокруг вспыхнул ослепительно яркий свет, а перепонки почти лопнули от пронзительного звука. Господи, какая сатанинская светомузыка!

Спонтанная Ганинская версия происходящего оказалась однозначной:

(— ну, все, полетела душа в небеса…)

Но на этот раз интуиция подвела. По улице, под визг сирены, катил спасительный милицейский патруль.

ПРОБУЖДЕНИЕ

Утро — это щемящее чувство потери

Сердце сжимается и холодеет

Неужели это не сон?

Неужели сон позади?

(Книга книг. Видимость)

Очнулся Ганин очень не скоро. Сначала к нему подошел поддатый покойный отец с увесистым солдатским ремнем, на начищенной пряжке которого зловеще блестела звезда. Блестела и предвещала.

Отец громовым басом стал грозно допытываться, куда делись три рубля из шифоньера и что делает щекастый хомяк на его постели( а хомяк, только что купленный за эти три рубля у соседского паренька, уже нагло гадил на подушку). Отец парил где-то в полуметре от пола и из его рта вытекала отвратительная зеленоватая жидкость.

Следующей картинкой накатило Азовское море, где десятилетний Ганин тонул, не рассчитав свои силы. Он погружался на дно и навстречу ему плыла большая кряжистая какашка с проходящего судна. Какой-то героический отдыхающий вытащил утопающего за волосы и долго делал искусственное дыхание, пока тот не оклемался.

И только санитар, склонившийся над больничной койкой со шприцем, оказался взаправдашним. Обман чувств благополучно закончился. Ганин внимательно огляделся, старательно фокусируясь на каждом предмете — стена, потолок, колченогий стул, капельница. Но лишь острое обоняние позволило увериться, что он не дотянул до того света — только в советской больнице может стоять столь блевотный аромат суточных щей и запах фекалий обделавшегося соседа.

— А, да ты, братец-тунеядец, во сне в штаны наложил, — недовольно повел курносым носом санитар и почему-то пристально посмотрел на ожившего больного.

(— чего это он на меня смотрит… я-то тут причем? ой, неужели действительно…)

Санитар, а может и медбрат — кто к лешему их чины разберет, специально громко позвал менее брезгливую нянечку:

— Здесь новенький гусь обосрался. Подмой его и пусть обтекает, а потом я укольчик сделаю.

Нянечка особо не спешила — у нее были и поважнее дела, поэтому некоторое время пришлось потерпеть и Ганину, и окружающим. Зато как отрезвляюще действует!

Больницы у нас в стране все еще бесплатные, медицину пока еще не прибрали к рукам кооператоры — это Ганин с удовлетворением выяснил еще до того, как игла вонзилась в его помытую задницу. А иначе чем платить — душу закладывать, что ли? Эта история, от одной попытки вспомнить подробности которой медным колоколом загудела голова, итак обошлась ему изрядно, и не только крови и нервов. В карманах брюк он не обнаружил шестисот арендных рублей, не обнаружил, хотя вывернул все наизнанку. Ганин смутно вспоминал произошедшее и вначале подумал, что коварный незнакомец хотел его ограбить. Пронюхал, что при бабках, и разыграл представление. А, может, и прямо от дома выпасал. А, может, и коварный квартирант навел… Хотя, не очень-то складно вырисовывается, не такие уж это и деньги — один фиолетовый плащ дороже стоит…

Определяя, произошли ли еще какие потери, Ганин машинально перебирал вещи, снятые с него при поступлении в больницу и в скомканном виде засунутые в рюкзак. Дошла очередь и до рубашки в клеточку, испачканной кровью на воротнике, которая быстро заставила Ганина вспомнить особо неприятные подробности встречи. Значит, деньги забрали менты или медики, а маньяк хотел другого…

Ганину сделалось несколько не по себе, а может быть и очень-очень не по себе. От таких дел требовалось срочно выпить, а как это сделать, когда ты прикован к больничной койке? Попросить бы этого вульгарного санитара сбегать за пивом на договорных условиях — бутылку тебе, бутылку мне, да деньги где взять — вроде коммунизм еще не построили. Ганин начал лихорадочно шарить по всем многочисленным карманам и кармашкам джинсовки в надежде найти затерявшийся рублишко:

(— это ведь нередко бывает в суете жизни: сунул сдачу и тут же забыл)

Но эта версия пока не оправдывалась — не то что целкового, копейки завалящей не было. Ну, может, здесь

(— чу! это еще что?!)

Сквозь плотную ткань он неожиданно нащупал достаточно крупный предмет — как же раньше его не замечал?! Захотел вытащить, да не получается. Видимо, завалился за подкладку сквозь дырку во внутреннем кармане и все никак под руки не попадался. Да что же это такое, в конце-то концов?

Подталкивая загадочный предмет к дырке в кармане, Ганин почему-то уже определенно знал, с чем имеет дело — с медальоном, висевшим на шее Маньяка-Филина. Видимо, он содрал его, когда судорожно схватился за грудь этой чертовой птицы и потом машинально засунул куда подальше:

И действительно, вот показался обрубок кисти, затем сквозь дырку протиснулись сжатые в кулак пальцы, держащие красноватый камень. Ганин его нежно погладил и словно импульс прошел по ровным граням и затаился где-то внутри. Показалось, он по-дружески подмигнул своему новому владельцу!

На душе Ганина сразу повеселело — достойный трофей он обрел в неравном бою, очень достойный, а сухость в горле можно снять и иначе:

— Сестричка, принеси водички…

— Я не заводная, подождешь…

ДОПРОС

Как мало нас, кто миновал допроса

Когда он не хотел нас миновать


За неимением койко-мест в палатах, набитых под завязку, пострадавшего Ганина положили на видном месте в больничном коридоре. А там очень весело — вокруг постоянно бегают нянечки с суднами, утками и клизмами, снуют медсестры с градусниками и шприцами, не спеша прохаживаются местные короли — доктора. И, кроме последних, не молча, а с шутками, прибаутками, разговорчиками. И еще какими!

— Эй, Надюха, этот-то, губастенький, ухажер твой из пятой, копыта вчера откинул.

— Да врешь! Его же выписывать собирались…

— Вот и выписали на тот свет. А не веришь — загляни в журнал.

— Вот досада-то, а обещал мне подарить духи…

— Да все равно обманул бы…

— Это тебя мужики всегда обманывают, а я их сразу распознаю. Если бы не помер, наверняка бы подарил.

Когда все это «веселье» допекает Ганина своей тупой простотой, он ложится лицом на матрас, на котором, сквозь протертую простыню, виднеются какие-то подозрительные коричневые пятна, на затылок кладет подушку, а на подушку натягивает одеяло. Путем этих манипуляций он организует максимум слоев отстранения от больничного безобразия. Зря он это делает, и вот почему:

Где-то через пять минут к нему прилетает Филин. Не в «палатку», а в дремучий лес, очень похожий на тот, что рядом с Пеньками. Там Ганин азартно собирает грибы на весьма урожайной опушке и, едва нагибается за очередным прекрасным боровичком, как слышит грозное фырканье. На корявом толстом суку сидит нахохлившийся Филин и кровожадно смотрит на него сквозь густую листву боярышника. В его крючковатом клюве болтается толстая мышь. Еще живая, но уже изрядно потрепанная. Испуганный Ганин на секунду теряется, но уже через секунду хитрый Ганин знает, что ему делать дальше:

Он поворачивается к неприятной птице спиной, и, делая вид, что он здесь совершенно ни при чем и это вообще не он, начинает неторопливо удаляться:

(— засобирался я тут с вами, ужо и домой пора. холодать стало, да и фильм интересный скоро…)

Финт, однако, не удается. Филин уже давно опознал своего обидчика и начинает громко и недовольно бубнить на весь лес:

— Где мой фамильный талисман? Куда его дел. Ирод окаянный? Где мой талисман?

Ганин съеживается — кому может быть приятно такое пристальное внимание? — и пытается спрятаться за холмик, поросший молодыми березками, Филин же в ответ начинает раскачивать мышь в клюве и высоко-высоко ее подкидывает. Совершенно невероятно, но факт — мышь взлетает по замысловатой траектории, затем пикирует и метко падает прямо за воротник Ганинской рубашки. А он, хотя и биолог, к подобным шуткам не привык — аж вздрагивает от отвращения и лихорадочно пытается вытряхнуть инородное тело. Полудохлая же мыша, словно колючий репейник, крепко впивается в нежную спину и активно пускает по ней тонкие струйки. Наверное, кровь… Только вот чья?

Вот такая тяжелая бредятина. Но иногда, возможно, из-за недостатка кислорода под многослойным укрытием, бывает еще хуже. Почти всегда существует возможность, чтобы было еще хуже.

Брезгливый санитар неожиданно начинает круто метаморфозить, сантиметр за сантиметром превращаясь в страшного незнакомца с Крымского моста, сантиметр за сантиметром, будто с него наждаком снимают кожу, обнажая свою зловещую суть. Носатый незнакомец, человек с нечеловеческим обликом, недобро сверкает глазищами размером с блюдце и гнусаво произносит:

— Ну вот мы снова и свиделись, Поганин!

Затем он играючи извлекает наручники из кармана плаща, приковывает дрожащие руки и ноги Ганина к металлической койке, в рот грубо засовывает окровавленную тряпку, а острым отточенным ногтем дырявит дырку на шее. Все эти акты насилия против личности Филин осуществляет весьма профессионально, не уставая повторять:

— Вот тебе, мерзкий ворюга, все 33 удовольствия.

Потом Филин затыкает белоснежную накрахмаленную салфетку себе за воротник, аккуратно разглаживает на груди и гнусно-прегнусно орет:

— Обеденное время. Обеденное время. Пора пить коктейль Кровавый Поганин.

С этими словами он ловко засовывает пластмассовую соломинку в ранку, при этом больно ее расковыривая. Кровь фонтанирует и цвет салфетки-слюнявчика постепенно меняется.

Несмотря на кляп во рту, в этот момент Ганин начинает голосить, как резанный. К нему сбегается добрая половина отделения( пока злая половина проклинает: Да чтоб ты сдох, проклятый, только спать мешаешь!), выясняет подробности и дает успокоительное, обещая в следующий раз отвезти в психушку и заточить в смирительную рубашку.

Этого типа в сером клетчатом пиджаке, который без особых церемоний пытался его растолкать, Ганин тоже сначала принял за неприятное видение. Однако, толчки оказались столь болезненными, что сомнений не осталось — это следак, живой, настоящий следак, достойный представитель достойного закона.

Следак представился Грищуком и сообщил, что хочет взять показания по поводу известных событий. Ганин же, в лучших советских традициях, сразу начал отнекиваться и оправдываться:

— Я ни в каких известных событиях не участвовал, разве что в Первомайской демонстрации много лет назад…

— Лучше подумайте!

— А, так вы по поводу чудодейственного раствора?

Удивленное лицо следака отвергало и эту версию.

— Ах, извините… Что-то с головой.

Ганин подивился своей недогадливости и угодливо потер огромную шишку на макушке, мол, шарахнулся башкой, мозги и заклинило. Следак тонко и понимающе улыбнулся, достал из толстой папки специальную форму для ведения допроса и нехотя начал столь привычную для себя процедуру:

— Ваша фамилия?

— Ганин.

Наконец, после изложения немногочисленных анкетных данных, Ганин вплотную подошел к своей невеселой истории.

— Ну, а теперь, все максимально подробно. И помните, что показаниями вы помогаете следствию.

Ганин это прекрасно помнил, но, тем не менее, из рассказанной им истории следовало, что незнакомец, с которым он сдуру познакомился на мосту, пригласил его выпить пивка с раками, а по дороге решил ограбить. Да, наверное, и пива никакого там не было — одна легенда.

Хитрый он все-таки, этот Ганин, просто хитрющий. Только начни сейчас подробствовать, как треклятый Филин хотел его крови напиться, уж точно в дурку загребут. Возьмут под белы рученьки, и отведут в Кащенко, а может и в Столбы заточат. Ведь действительно, если вдуматься, что им еще остается делать — уж больно все это происшествие смахивает на бред. Да и медальон, к бабке не ходи, конфискуют в качестве вещдока. А ведь это заслуженная компенсация!

— Ну и как, ограбил?!

Какой бы гаденыш ни пригрел его кровные, их не вернуть, поэтому стоило продолжать последовательно развивать версию:

— Да, он и взял, чтоб ему тысячу раз пусто было на этом и том свете, чтоб он сдох, раз мои карманы пусты. Больше некому.

(— святая наивность, а как грозно ругается):

— И много было?

— Да уж немало — шестьсот рублей. Для кого-то может и ерунда, а я собирался несколько месяцев на них жить в деревне. Да, собирался…

Следак сладко зажмурился, словно беззаботный отдыхающий под южным солнцем. Деньги взял его дружок опер Малючков, прикарманил прямо из кармана брюк бесчувственного и обмякшего тела и честно поделил со своим «подельником», следаком Грищуком. Да и как мог не поделиться, если они вместе обнаружили пострадавшего.

Деньги весьма пригодились. С их помощью все произошло, словно в песенке:

Девчонки падки на лаве…

Их только отведи в кафе

Бокал шампусика налей

Ну и в постель тащи скорей…

Версия пострадавшего о нападении с целью похищения денежных знаков была весьма на руку слегка на руку дружкам, потому благодарный следак даже предложил закурить:

— Спрячься под простыню, чтобы никто не видел, и сделай несколько затяжек. Сразу полегчает.

— Спасибо, не курю. Вот если бы пивка…

За пивом надо было бежать на улицу, а так далеко благодарность не распространялась. Да и вообще, кто кому жизнью обязан? Разве не стоит жизнь жалких 600 рублей?!

Следак преисполнился сознанием собственной значимости, надулся и поведал, что именно его должен Ганин благодарить за спасение. А еще больше опера Малючкова, дежурившего тем вечером по району на патрульной машине, в которой сам Грищук сидел за компанию. Услышали крик о помощи, мигом помчались на зов и доблестно спугнули негодяя. Поэтому неплохо бы получить благодарность — не деньгами, обижаешь, а записью в книге отзывов РОВД.

— Что, неужели и у вас такая появилась?

— Перестраиваемся…

Реально же, милиция оказалась на месте инцидента не чтобы совершенно случайно, хотя и не по недоразумению. Просто Малючков с Грищуком, оба изрядные бабники, сняли двух симпотных телок, которые топтались у ресторана Валдай, уже потеряв всякую надежду попасть вовнутрь. Честные, хорошие девчонки. Не какие-нибудь наглые шмары и продажные проститутки. Галантный опер пригласил их в шашлычную Haupu, что около Таганского метро, где ему никогда не откажут в козырном столике и лучших кусочках, а пока решили прокатиться с ветерком-сиреной, аппетит нагулять. Никакого крика о помощи они не слышали и лишь чудом не сбили в плохо освещенном переулке эту странную парочку, которая то ли обнималась, то ли боролась. После того, как длинный тип в плаще убежал, а второй грохнулся без чувств и весь в крови, стало ясно, что дело тут нечисто. А ведь они — блюстители порядка…

— Ну и были ли какие особые приметы у нападавшего, может рука отсутствовала или глаза?

— Особых примет нет, пет сорок, все на месте. Глаза… глаза злые, с красными белками…

— И что же вы от обладателя злых глаз сомнительные предложения принимаете? — не ясно, к месту ли, но иронизировал опер.

— Внешность обманчива. Недавно…

Понимая, что беседа перерастает в общетеоретическое русло, следак предложил подписать показания и деловито поспешил откланяться:

— Будем искать вашего злодея.

— Желаю успеха!

На выходе из больничного коридора Малючков не преминул построить глазки и молодцевато подкатить к хорошенькой медсестре, недавно потерявшей «ухажера». Уж не знаю, обещал ли следак подарить ей модные духи или чем другим пользительным соблазнял, но через минуту разговора уже бойко записывал ее телефончик прямо на бланке протокола допроса Ганина. Вот это настоящая оперативность!

ВЫХОД ИЗ БОЛЬНИЦЫ

— О, странник, ты куда свой держишь путь?

Ты ищешь рай?

— Нет, места где уснуть.


Больница осталась позади, скрылась за зелеными липами и серым забором, но что же дальше? Дальше-то что??? Выздоровевший Ганин пока не придумал лучшего продолжения, чем отправиться к своему образованному квартиранту — может, войдет студент в его бедственное положение, немного деньжат подкинет. Ведь недорого сдал квартиру, совсем недорого. Погода стоит отменная, и Ганин идет до дому пешочком — продышаться после гнилой больничной атмосферы, косточки размять.

В это же самое время Ерофея одолевают другие проблемы, куда более приятные. Основательно запудрив мозги смешливой ПТУшнице, он объясняет ей причину своей нелюбви к историческим дисциплинам( пока рука медленно ползет по направлению от коленки под юбку):

— У истории слишком кровавый цвет лица, слишком кровавый. Сколько стран, сколько веков, сколько идей и всегда одно и то же — кровь, кровь, кровь. А уж история КПСС просто замешана на крови, на крови и маразме. Постоянные революции, репрессии, расстрелы. Прямо учебник всеобщего насилия какой-то. А наши люди, так это просто самовоспроизводящееся пушечное мясо, стадо баранов для бойни. Так что я еще не сильно через эту историю пострадал, всего-то из Универа вылетел…

Ерофей с удовольствием затянулся хорошей сигареткой Маrlbоrо и продолжал убедительно рассуждать:

— Очень даже неприятно было сдавать такую бесчеловечную дисциплину, я ведь обладаю тонкой душевной организацией, красивым воспитанием, вида крови не переношу с детства. Я даже курицу не могу зарезать с открытыми глазами. Да что там курицу — даже новорожденного цыпленка не могу.

В этих последних фразах Ерофей практически не лгал — редкий случай в его многолетней практике врунишки, почти уникальный. Он действительно не переносил вида крови. Еще в третьем классе, поехав с соучениками и классным руководителем на экскурсию в Третьяковку, юный Ерофей грохнулся в глубокий обморок аккурат перед картиной Иван Грозный убивает своего сына. Сотоварищи хором убеждали его, что кровь не настоящая и тихонько подсмеивались над бледным лицом, но пока впечатлительному мальчику не дали понюхать нашатыря, ноги отказывались повиноваться. Если же предстоял анализ из пальца, тут с ним настоящая истерика случалась. Краем уха прослышав о болезни, при которой кровь не сворачивается, юный Ерофей внушил себе, что и он умрет так же — от потери крови. Вот она, начинает течь тоненькой струйкой и ее уже не остановить.

Рука уже уверенно находилась на пухленьком бедре и скользила в правильном направлении, а девушка отрывисто дышала, всем своим видом демонстрируя полную готовность незамедлительно заняться сексом, на худой конец, любовью, но Ерофей обязательно хотел закончить свою выдающуюся мысль:

— Да если бы и не выгнали из Универа, сам бы ушел. Сто пудов! Тухлая и бестолковая лавочка, скопище идиотов. Больно надо штаны шесть лет просиживать, когда вокруг такие перспективы не хилые. Бабки валяются под ногами, хоть большой лопатой греби. Меня тут приглашают в одно советско-британское СП, Ла-Манш называется, генеральным директором, дела там всякие прибыльные с нефтью и металлами проворачивать, но я пока думаю. Лениво что-то, да по утрам надо больно рано вставать!

Впрочем, это уже явный перебор. ПТУцжица и так основательно разомлела, а трусики ее, простите за пикантные подробности, просто-напросто намокли. Кстати, а что в этом реалистичном наблюдении такого уж неприличного — обычная физиология, женщины теперь тоже имеют право на оргазм.

Соответствующий орган Ерофея изрядно напрягся и встал в боевую стойку и… Вот ведь облом-петрович, вот ведь страшный непер — как раз в это не вовремя раздался звонок в дверь. Сначала бывший студент решил никак не реагировать и продолжить любовные игры, но настойчивый трезвон продолжался. Да, могут ведь и до посинения жать…

С сожалением перестав лапать податливую девушку, Ерофей пошел в коридор:

(— боже милостивый, кого это нелегкая принесла! и в глазок ничего не видно):

— Кто там?

— Ерофей Иванович, это я, хозяин квартиры, Ганин!

— Ганин в деревне, курей разводит.

— Каких еще курей?! И не в деревне я, под машину попал, долго в больнице лежал.

— Проверим. Какой был контрольный вопрос?

— Про тычинку.

Разгоряченный Ерофей недоверчиво приоткрыл дверь, внимательно изучил обиженную физиономию. По всему было видно, что узнал, но разговаривать предпочел через цепочку:

(— ишь, приперся…):

— По-моему, срок аренды заканчивается еще только через месяц, а если быть точным, а я как бывший математик очень люблю точность — через 37 дней! А сейчас я очень занят, у меня важная деловая встреча. Компроне ву? Так что пардоне, мосье!

— Да, конечно, извините, но я после аварии лишился всех денег, чуть не погиб. Вот, ценная антикварная вещичка. Не купите ли по дешевке?

— Дай посмотреть!

(— ишь, нахал… на ты перешел)

Ерофей повертел в руках амулет с сердцем, сжатом в металлической ладони. Металл грязноватого серого цвета, очень похожий на сталь, камень тусклый, на большом пальце монограмма владельца:

— Ну и что это такое? Из могильника вытащил?!

— Это очень ценная антикварная вещь…

— Да что ты заладил — антикварная, антикварная… Знаем мы этот «антиквариат». Золота не вижу — металлолом. Могу взять — даром или оставь себе. Еще чего есть, может фюрка?

— Нет, больше ничего нет…

— Тогда и денег нету.

— А может снимете квартиру еще на месяцок и дадите авансик? За три четверти цены?

— Сниму, но за половину.

— Но позвольте, Ерофей, но это же там грабеж среди бела дня. Я и так беру с вас очень даже по-божески. Я там читал, что за квартиру в центре…

— Слушай, отец, ты русский язык хорошо понимаешь? ПО-ЛО-ВИ-НУ.

— Да, но…

Но Ерофей уже выталкивал назойливого старикашку, который от избыточного волнения снова начал всюду вставлять слово там, за дверь, тыча ему в нос распиской и доверенностью на проживание:

— До нескорого свиданья, папаша.

Взбешенно-возмущенный Ганин поднялся к Розочке, нелюбимой, но вполне удовлетворительной по нынешним нелегким временам. Именно на ее пухлых коленках, попивая сладкий чаек с ватрушками и участливо посматривая бразильские сердцедробительные сериалы, он и намеревался переждать этот месяц. А может расщедрится мадам, денег трохи подзаймет, тогда почему бы и в деревню не махнуть, не начать претворять, план?

Специалист по самоуспокоению Ганин еще не успел мысленно перечислить все положительные и перспективные моменты предполагаемого проживания с любвеобильной соседкой, как понял, что лучше считать совершенно иначе. Примерно так:

(— чем с этой жиртресткой рядом жить, уж лучше на улице прозябать!)

А хотите знать, почему он это понял? А просто Розочка на звонки не отвечала, с распахнутыми объятиями к Ганину не вышла, а из соседней квартиры, где он поинтересовался ее местонахождением, ехидно ответили:

— Вчера укатила на юг с новым ухажером. Вернется не скоро. А вы ей деньги должны? — оставьте у нас.

— Ничего я никому не должен! — буркнул раздосадованный Ганин и поспешил вниз по лестнице к себе домой. Нет, к сожалению, уже не к себе, а к наглому Ерофею. На звонок послышался недовольный крик:

— Ждите!

Ждать под дверью пришлось минут пятнадцать, пока квартирант не оприходует кошелку. Ганин согласился на урезанную арендной платы, но оборзевший «студент» просек безвыходность положения любителя интеллектуалов и давал уже только сорок процентов, и то не сразу:

— Часть сейчас, остальное — через три дня. Чем богаты, а больше нету.

— Как это нету? Полчаса назад сам предлагал.

— Вот и надо было тогда соглашаться. Не щелкай ельничком! Я за это время еще за бутылочкой шампусика успел сбегать, да и хорошую девушку пообещал на такси домой отправить…

— Что, на метро она не доедет?

— Не надо учить меня, как обходиться с женщинами. Я джентльмен. А не нравится…

Итак, пришлось согласиться и на эту вопиющую несправедливость, и на этот форменный грабеж. От нервотрепки разгорелся аппетит и резко захотелось кушать. И тут, как назло, так вкусно, так призывно запах шашлык кооператора, так ароматно… Но нет, нет на это баловство денег:

(— да и неизвестно, не из кошатины ли варганят!)

Так что пока придется довольствоваться более скромными кушаньями, дабы побольше сберечь на поездку. Ганин зашел в магазин, где, после долгих размышлений, купил сдобную булку и пакет молока:

(— словно бедный студент… но пища здоровая и питательная)

Через квартал он надорвал пакет и отпил глоток. Что за пакость! Молоко оказалось основательно прокисшим, но ни сил, ни желания возвращаться и скандалить не было. Швырнув пакет в урну, раздосадованный Ганин откусил кусочек булки… Потом еще один. Потом еще. А где же изюм, черт возьми, где же обещанный изюм? Жулики проклятые, сэкономили! Силой воли решив, что уже сыт по горло этим вонючим дерьмом, Ганин додавился фальшивой булкой и не просто так, от голодухи, а с идеологической подоплекой:

(— ничего, я сильный, я все выдержу, эти подлые удары судьбы только закалят меня перед будущими сражениями!)

Неизвестно, в каких сражениях и в качестве кого Ганин собирался участвовать, но пока, расстроенный и униженный и обиженный и просто очень несчастный, уныло волочил ноги по Остоженке. Он никак не мог понять, что же ему напоминает эта ситуация, и вдруг наступило озарение:

В Пеньках, еще в возрасте шести или семи лет, он нередко играл в игру под кодовым названием Годы лишений. Не то чтобы любил играть, а сеструха заставляла, и попробуй не согласиться — ужасная вампирическая ночь маячила в самой ближайшей перспективе. Вычитала ли Кларка где про такую игру или самостоятельно больной башкой додумалась, но от несчастного Ганина требовалось неукоснительно выполнять следующее:

С маленьким и грязным холщовым мешочком (котомкой, нищенской сумой), в котором лежит несколько засохших кусков хлеба, в рваных ботинках (лаптях) и штопанной-перештопанной майке неопределенного цвета, малолетний Ганин изображает нищего — несчастного бездомного бродягу. Он хромает, в его руках кривой деревянный посошок, в всклокоченных волосах застрял репейник. Вот приходит он в Пеньки и стучится в богатый дом, просит хлебушка. Сестра — богачка и барыня, прогоняет его, поливает из окна ледяной водой, обзывает. Грозит собаками разорвать, а он все не уходит, все клянчит хоть крошечку покушать. Тут благородная барыня меняет гнев на милость, соглашается дать горбушку и стакан молока налить, если бродяжка споет ей слезливую песенку. И вот уже Ганюша пискляво тянет:

Я бедный, несчастный, слепой и убогий

Не знамо куда плетусь пыльной дороги

Голодный, бездомный и нет ни гроша

От долгих скитаний устала душа

Но пока искреннего чувства в исполнении маловато, а потому надо петь заново. А потом еще раз… Пока голос не охрипнет и на глаза не навернутся самые настоящие слезы.

Вот такая дурацкая игра. Она-то и накликала сегодняшний день, будь он трижды, нет — четырежды, неладен. А считалочка про сосущих кровь накликала встречу с маньяком. Да, обязательно надо будет сеструху примерно проучить! И это будет исполнено, не будь он самим Ганиным, лишь бы, стервоза, не померла раньше!

Но пока больше волнует другое — где бы перекантоваться эти три дня до получения остатка денег? Кроме вокзала, другие продуктивные варианты в голову не приходят, зато снежным комом нарастает не излитая на мерзкого Ерофея злость:

(— и этот говном оказался, и этот, как-нибудь надо будет и с ним рассчитаться!)

Следующим шагом Ганин набирает полный ботинок воды. Ну это же надо — кругом сухо, как в пустыне, а он умудрился найти ту единственную выбоину, где проклятая вода никак не желает сохнуть. Впрочем, чего тут удивляться — день сегодня такой! Да и вообще последний месяц как-то не задался, прямо как пришло письмо.. Ах, сука!

От столь грустных, бесполезных и совершенно справедливых размышлений, полонивших Ганина, его выводит жизнеутверждающий оклик, раздающийся откуда-то сбоку. К нему ли это обращаются, неужели он еще кому-нибудь интересен. Да, вроде, больше не к кому:

— Что случилось, братишка? Чего грустишь, будто всех родственников похоронил и без наследства остался? Жизнь прекрасна и удивительна.

Ганин удивленно остановился и сверху вниз поглядел на так странно говорившего доброхота. Этим доброхотом оказался бомж Василь.

БОМЖ ВАСИЛЬ И ЧЕРТОВА КНИЖИЦА

Никому не известно, сгубил ли сатана душу бывшего ударника труда бескудниковского пункта сбора вторсырья, но в земной жизни изрядно подгадил. Василь, даже в детстве особо не уважавший сказки, вдруг по уши увлекся мистической литературой, особенно такой, где главные герои — козлоногий и его верные слуги, где крутятся шабаши и скачет чертовщина. А началось все именно так, как обычно и начинаются крупные жизненные подлянки — вполне невинно, вполне безобидно:

После окончания очередного трудового дня приема макулатуры у населения, Василь имел обыкновение покопаться в материале — внимательно перебрать все тюки и связки в надежде… Нет, не в той абстрактной, что кто-либо по ошибке(в спешке, сослепу) засунет туда пачку ассигнаций или перспективных облигаций. Такого не бывает. А вот нарыть ценные печатные издания, сданные любителями приключений в обмен на жалкий талончик, которые они гордо наклеят на дефицитный абонемент, дающий право на получение книги Майн Рида или Дюма, это реально. Это уже неоднократно случалось:

(— ну и идиоты же эти книгочеи! свой паспорт готовы сдать за лишний грамм)

Иногда в макулатуре попадались коричневатые тома сочинений Сталина, иногда — интереснейшие журналы первых лет советской власти, иногда — издания малоизвестных и запрещенных писателей. Все это можно не только с удовольствием почитать самому, но и сдать понимающему букинисту.

На этот раз, цепкое внимание Василя привлекла потрепанная маленькая книжечка, изданная, судя по шрифту, еще до социалистической революции. К сожалению, у нее отсутствовала обложка, и название так и осталось невыясненным, но на первой же из сохранившихся выцветших страниц красовалась пятиконечная звезда, хорошо еще, что не красная:

(— неужели какая-то марксистская агитка?)

Да, агитка, и еще какая, но не марксистская. Звезда почему-то называлась пентаграммой, а странный и не очень понятный текст настолько увлек Василя, что, прочитав одну страничку, он уже не мог остановиться. Сидя на корточках, с давно затекшими ногами, он позволил сознанию настолько глубоко погрузиться в недра книги, что и не заметил, как наступил глубокий вечер. Домой к заждавшейся жене Василь добрался уже за полночь, там его ждала привычная сцена ревности и фингал в область глаза. И это было только начало того губительного пути, на который толкнула добропорядочного Василя эта треклятая книга без автора и без названия!

Так о чем же он прочел на пожелтевших страницах, что смогло настолько увлечь обычного советского приемщика макулатуры, что даже кары разгневанной жены оказались задвинуты? Это отдельная тема и достаточно смешная — ересь и дребедень и ерунда несусветная. Это отдельная тема и достаточно страшная — кровавые ритуалы и амулеты черной магии, дьявольские секты и вампиры, заклинания и заговоры. Так смешная тема или страшная? Это смотря кем и как овладевает.

В принципе, достаточно разные темы уже умудрялись овладевать Василем — то он осваивал ювелирное дело по учебнику Искусство ювелира в практике Грингенсона, то собирался начать коммерческое разведение меченосцев по Аквариумным рыбкам Шруделя и Хронина. Иногда он просто страдал по высшему образованию и намеревался сдавать вступительные экзамены в коммерческий юридический институт, куда не было возрастного лимита. Уголовный и гражданский кодексы были им проштудированы настолько плотно, что даже соседи по дому бегали бесплатно консультироваться.

Впрочем, все эти разносторонние увлечения длились недолго и заканчивались без особого ущерба для личности и общества. Ни юристом, ни ювелиром Василь так и не стал, ни одной живой рыбки не вывел. Ведь, если вдуматься, от лукавого это, оставлять конкретно прибыльный бумажный бизнес ради весьма призрачных перспектив. А с лукавыми нам не по пути.

Сейчас же, к сожалению, все оказалось гораздо серьезнее. Это как и в жизни бывает — со многими девушками встречаешься, флиртуешь, поматросишь и бросишь, разве что фотку интимную на память оставишь, а с одной избранной начинаешь вытворять массу несусветных глупостей, прежде всего тащишь ее в загс. Так случилось и с Василем, влип он, бедолага, влип по самые не балуйся, по самые дальше некуда. Напрасно открыл он для себя эту терра инкогнито, ибо потом очень редко выходил за ее границы. Напрасно выпустил джина.

Попутно с занятием соответствующим самообразованием — чтением различных пособий по черной магии, экстрасенсорике и искусству общения с душами умерших, Василь начал собирать весьма странную коллекцию. По его представлениями, она имела ярко выраженную оккультно-потустороннюю тематику и на некий момент состояла из хвоста ящерицы, какой-то африканской маски, якобы Вуду, парочки чугунных чертей латвийского производства и бабочки мертвая голова, которая скоро рассыпалась. Вершиной коллекции, ее головным экземпляром, являлся череп камышового кота, хотя скоро ему пришлось уступить лидерство. Но об этом чуть позже.

По случайности, Василь жил в квартире под номером 66, жил себе спокойно двадцать лет, с тех пор, как его семья перебралась сюда из барака, а на двадцать первый год увидел в этом тайный знак, предзнаменование. Не сам увидел, а именно книга раскрыла ему глаза. Собственноручно дописывая мелом еще одну шестерку, Василь слонялся по подъезду, доманывая входящих и выходящих жильцов однотипными разговорами:

— Наше вам, Иван Иванович, опять схулиганили поганцы, приписали еще одну шестерку к номеру моей квартиры, но я ведь не дьявол!

— Конечно, Василь Поликарпович, вы совсем не дьявол.

— Но может что-то есть во мне такое? Я и родился шестого числа шестого месяца в шесть вечера!

Эти странности сразу стали известны, благо «принципиальные» доносчики у нас никогда не переводились, жене Василя, но пока со скрипом прощались. Гораздо тяжелее далось Василию индульгенция по факту утраты теплого рабочего места, но что делать, если само место исчезло — сгорело, как спичка, смоченная керосином. Произошло это досадное происшествие, когда Василь пьянствовал в подсобке, заваленной макулатурой, и пытался поджарить крысу на жертвенном огне…

Что, друзья мои, и вы бы мечтали о таком счастье в личной жизни, о таком всепрощении и взаимопонимании со стороны жены? Мечтать не вредно. А есть ли у вас тот плюс, который имелся у Василя, один, но очень жирный — половая верность своей супруге? Сомневаюсь.

Уж сколько лет раз недоверчивая и мнительная жена охотилась за ним, выслеживала, обнюхивала одежду, перлюстрировала карманы и записные книжки, не было и намека. Волоска, пятнышка, бледного следа помады. А это еще подозрительнее! Дабы уличить, пришлось даже уговорить свою подругу красавицу Яну попытаться соблазнить мужа.

Держался, как кремень — ни один член не дрогнул. Люблю, говорит, лишь свою ненаглядную Ниночку, a тебя, змеюку подколодную, больше знать не желаю! — эти слова Яны обеспечили Василю статус личной неприкосновенности на долгие годы. Не в смысле, что обходилось без пощечин и затрещин — все-таки нервная баба его благоверная, как тут без рукоприкладства, а в смысле, что ему ни разу серьезно не указывали на дверь.

Но даже этого плюса плюсов не хватило, чтобы перевесить ту отвратительную историю, тот убийственный шок, случившийся в дождливом сентябре 1990 года:

С утра супруг, отказавшись даже от традиционного кофе с молоком, в крайнем возбуждении поведал Ниночке, что отправляется на небольшую халтурку, починить там кое-что в Перловке, сарайчик дачникам поправить и ночевать не придет, с деловым захватил лопату, полотняный мешок и почапал.

Явился он к обеду следующего дня, пьяный вдрызг и весь перепачканный землей с перегнившими листьями. На законные вопросы Где-бып? и Где деньги, мерзавец? отвечал невразумительно, а точнее — мычал, после чего заперся в ванной, фальшиво напевая По долинам и по взгорьям.

(— что-то не припомню за ним такой любви к чистоте. вот со своих пакостей каждый вечер пыль сдувает, а сам, едва домой явится, сразу за стол и хлобысь стопарик… небось, запах чужой бабы замывает) — так мнительная женушка объяснила необычное поведение Василя, однако реальность оказалась гораздо круче и сумасшедшее. Гораздо зубодробительнее.

Вначале провинившийся муженек «незаметно» проскользнул в спальню, держа под мышкой некий округлый предмет, который жена не успела толком рассмотреть. Зато успела унюхать запах своих любимых духов и, полная дурных предчувствий, забежала в ванну. Так и есть, половины пузырька с OPIUM как ни бывало, а раковина оказалась забита какой-то ворсистой дрянью: то ли мхом, то ли истлевшим тряпьем, то ли еще чем. Оно воняло и даже мощнейший запах духов не спасал.

Жена уже собиралась разъяренной фурией вылететь из воняющей ванны и задать проштрафившемуся муженьку показательную трепку, да такую, чтобы мало не показалось:

(— денег который месяц в дом не приносишь, на шее моей хрупкой сидишь, захребетник, а дорогущие духи изводишь),

когда в открытую дверь она увидела своего благоверного, с гордым видом первооткрывателя Америки и победителя при Ватерлоо в одном лице выползающего из комнаты. На острие ее любимого пляжного желтого зонтика, который, словно стяг, твердо стоял в вытянутой руке, болтался… человеческий череп, местами изрядно подгнивший, но с остатками мыла и резким запахом духов.

Череп нагло и вызывающе ухмылялся гнилозубым оскалом, а между пустых глазниц виднелась еще одна дырка неизвестного происхождения.

Жена схватилась за сердце и стала медленно оседать. Ее глаза настолько выползли из орбит(так их повыпучивало), что, казалось, они готовились выпрыгнуть и укатиться прямиком под диван, дабы не видеть всей этой мерзости. Дабы не ослепнуть.

Василь же сиял, как начищенный пятак — еще бы, он только что обогатил свою удивительную коллекцию прекрасным экземпляром черепа невинно убиенного. Невинно убиенных в нашей многострадальной стране навалом, можно даже сказать пруд пруди, но этого парня Василь отрыл на месте массовых НКВДешных расстрелов 1937-го или еще какого-нибудь репрессивного года у деревни Перловка.

За пузырь или еще как, но выведал у местных про тайное захоронение в березовой роще и не поленился часок поработать лопатой. Третью дырку в найденном черепе оставила пуля, которую врагу трудового народа выпустили промеж зенок, а не в затылок, что являлось более обычной процедурой для тех лет. Этот странный факт, по не совсем понятным причинам, многократно усиливал ценность трофея в глазах Василя.

Тем же вечером, положив свою «эзотерическую» коллекцию в потертый чемодан( аккуратно переложив все экземпляры газетками и тряпочками), с которым еще в пионерский лагерь ездил, а пару хлопковых рубашек и семейные трусы в дырявую авоську, Василь напоследок громко скандалил с оклемавшейся и незамедлительно прогнавшей его женой.

Жена стояла на балконе, одной рукой картинно подбоченясь, а другой тыча в сторону коллекционера жирным кукишем. Василь стоял во дворе, задрав голову на восьмой этаж и орал:

— Чтоб тебе пусто было, тебе лично и всей твоей малахольной родне!

— Пойди-ка подлечись немного, то же мне, граф Калиостро недоделанный!

(— при чем здесь Калиостро?! вот глупость то!):

— Сама подлечись, клюшка!

— Непременно. Загляну к соседу, он меня и подлечит, а то у тебя в последнее время лишь на хвост ящерицы обмылок встает.

— Загляни, загляни, мымра болотная, только не испугай его своей помятой рожей. Может он и не особый любитель персонажей из фильмов ужасов. Наденька лучше маску.

— Катись, катись…

Василь медленно уходил из семейного гнезда, уходил как изгой. Нет, «прощание» явно проходило не в его пользу — язва-жена нагло лидировала. И тогда, дабы выправить ситуацию в свою пользу, он решился, он на такое решился!

Обалдевая от собственной смелости и до конца не веря в то, что сейчас сделает, Василь сложил руки рупором и заорал на весь двор:

— И знай, голуба, что я трахал в 1985-м твою подружку Яну, казачка засланного, много раз трахал. Ох, и хороша у нее грудь, не то что твои плюгавые тряпочки!

После этого недипломатичного признания с Ниночкой случился второй шок, основательнее первого. Ее аж всю перекосило и скандальный рот, словно рыбьи жабры на сухом и горячем песке, начал судорожно ловить влажный вечерний воздух. Может быть, она ослышалась?

— Еще как трахал!

А вот это преступление амнистии уже не подлежало. Как минимум, пожизненная анафема. Дорога назад оказалось отрезанной, а Василь уверенно пошел вперед.

В БОМЖАХ

Я ел икру, теперь ем черствый хлеб

Но, в целом, разницы особой нет.


Около года прошло с вышеописанных событий, а, казалось, Василь никогда и не знал другой жизни. Или все сытое и теплое происходило не с ним — в книге какой прочел или в импортном кино увидел. А мог благополучный приятель рассказать о своем житие-бытие за рюмкой водки? Конечно, мог.

Василь заделался одним из тех, кого называют бомжем, стал им не только по форме, состоящей из старого клетчатого пиджака с протертыми локтями, стоптанных ботинок и слегка затхлого сопутствующего запашка, но и по содержанию. Единство, мечта всех диалектиков. Только тот, кто ничего не имеет, по-настоящему живет одним днем; только тот, кого никого не любит и кто не любит никого, по-настоящему свободен. В Василе форма и содержание в начале бездомной жизни пребывали в полной гармонии, а что может быть лучше?

Через пару месяцев классических скитаний по чердакам, подвалам и вокзалам, Василь отыскал вполне сносное местожительство в давно заброшенном бомбоубежище. Трехэтажное здание прямо над ним, еще крепкой дореволюционной постройки, несколько раз подвергалось перепланировке. По своему назначению оно побывало и рабочим общежитием фабрики Красный Октябрь, и бюрократической шарашкиной конторой, и Домом быта, и даже Медвытрезвителем. Сейчас же, по ветхости, оно пустовало. На современных городских планах бомбоубежище отсутствовало, хотя попасть туда не составляло особого труда — подними люк с непонятной надписью МКХ ВОДОСТОК 1931, выходящий в переулок рядом с козырьком забитого досками подъезда, спустись по лесенке в заброшенный коллектор, пройди метров десять и открой скрипучую железную дверь.

Бомбоубежище построили перед самой войной в виде буквы Г, все стены, пол и потолок основательно забетонировали и укрепили. Впрочем, невдалеке от одной из стен проходили трубы теплотрассы, и от постоянного воздействия тепла покрытие растрескалось, местами обнажив сухую каменистую землю. Худо-бедно работала вентиляция, а из поржавевшего крана текла тонкой струйкой рыжеватая вода. В дальнем углу Василю удалось вырыть глубокое отхожее место, так что соответствующий запашок стоял минимальный, однако чистоплотный жилец старался справлять нужду снаружи. Даже тусклая лампочка Ильича, и то присутствовала в ассортименте доступных достижений цивилизации, да больно часто перегорала из-за перепадов напряжения. Поэтому, в целях денежной экономии, Василь приноровился пользоваться допотопной керосинкой, найденной им на помойке. В общем, достаточно тепло, не очень темно и мухи не кусают, ибо в таком месте никакие мухи не выдержат — невеселая шутка…

И все-таки не райская жизнь, совершенно не райская, да и ведь бомбоубежище — не рай… Особенно, если становится не временным пристанищем, а домом. Ведь дом должен быть лучше.

В общем, нежданно-негаданно, в Василя проникла внутренняя дисгармония, иногда уходившая в тень, а иногда так выпирающая, что оставалось ее лишь заливать, лишь топить. Иногда — по щиколотку, чаще — по грудь, а в последнее время — с макушкой. Иначе просто не получалось, не спасало от гнетущего депрессняка. Василь уже и не мог вспомнить, даже сильно напрягая память, когда в последний раз бывал сыт и трезв. Казалось бы, не пей, потрать деньги на еду, но эта наша логика, логика тех, чьи наибольшие неприятности ограничиваются опозданием на работу или потерей зонтика в автобусной давке. Василь рассуждал иначе:

(— надо выпить столько, чтобы не чувствовать голода, чтобы ничего не чувствовать)

Этот растрепанный дядька с перевязанным лбом, обиженным взглядом и колючим взглядом не вызвал в Василе особого сочувствия — да мало ли таких бедолаг кругом шастает, особенно с началом перестройки и сопутствующих процессов. Если всем сопереживать, в мать Терезу превратишься, а кто оценит этот подвиг?! Он и сам-то не особо на коне, скорее на общипанной курице. Василь просто угадал, просто почувствовал, что ершистый прохожий наверняка готов напиться напропалую, а это очень кстати, совпадение желаний. А одному пить не то чтобы западло, а просто не хочется — ведь не алконавт, да и деньжат немного не хватает.

— Что случилось, братишка?

— Катастрофа.

— Кто-то умер?

— Вера и надежда, а любви и не было.

— Надо выпить…

Ганин и сам понимал, что надо выпить. В последнее время это желание появлялось в нем все чаще. И он не виноват — жизнь виновата. Пусть борцы за трезвость трындят всякую чушь, но бывают такие состояния души, когда существует только два выхода: напиться или повеситься. Почему же они такие жестокие, те, кто советуют с умным видом:

— Вином и водкой горю не поможешь.

Ерунда! Надо пить, обязательно надо и обязательно много, ибо даже ужасы белой горячки меркнут по сравнению со многими кошмарными реалиями нашего бытия. Как меркнет пожар перед атомным взрывом.

Но это в теории. На практике же уже состоялось предварительное знакомство двух наших героев, знакомство, вполне достаточное для совместного распития. А имена и прочие детали легко узнать в процессе. Поэтому Василь изъяснялся предельно кратко и конкретно:

— Во, есть пятнадцать рублей. Если слегка добавишь, можем купить две по ноль пять кристалловские, ГОСТу соответствует, не самопальные.

— Какие еще ноль пять?

— Поллитра…

— А чего?

Нет, что ни говори, чудак-человек ему попался. Хотя чудаков-то много вокруг шныряет — одни картинные галереи открывают, другие с балкона от неразделенной любви выбрасываются. Но настолько чудаковатых все-таки немного, а то жди бедлама… Чего пить? Конечно же ее, родненькую, беленькую… И в радость неплохо идет, а уж как в жилу, если беда или просто настроение гадостное! Едва начнут на сердце скрестись кошки, так налей им в блюдечко стопарик водочки — сразу нежно замяучут, начнут ластиться. Сразу все репейники, все колючки превратятся в трын-траву:

— Водки возьмем — две бутылки, и колбаски… Импортную салями брать не будем, пустая трата денег, а вот докторскую уважаю. Хорошая.

— Да она же из бумаги!

— Сам ты из бумаги, отличная закусь.

Водка не являлась любимым напитком Ганина и докторскую колбасу он со знанием дела презирал, но теперешнее его положение тоже нестандартно. Не каждый день оказываешься в родном городе без крыши и почти без денег. Не каждый день выходишь из больницы после покушения злобного вампира в фиолетовом плаще. Не каждый. Вот и родилось логичное оправдание необходимости согласиться с патриотическими гастрономическими пристрастиями своего нового знакомого:

— Ну, поступай, как знаешь!

До чего хорошо летом, особенно тем, кто пережил бездомную страшную зиму! Особенно если замерзал на улицах и изгонялся бдительными жильцами и злыми милиционерами с замусоренных чердаков и вонючих подвалов. Если на ночь угощал свой голодный желудок безумными фантазиями о кусочке жареной курицы. Вот уж действительно, благодать с неба спустилась, и тут изволь не зевать, отрывайся по полной в эти золотые денечки. Найди себе уголок природы с двумя деревцами, пусть и пыльно-пожухлыми и тремя травинками, пусть и чахоточными, разложи газетку, пусть и с очередной сумбурной речью члена политбюро, и пируй себе на здоровье, сколько влезет и на сколько шишей хватит. А если в двух шагах еще и река протекает, пусть и несколько вонючая, так вообще лафа! Легко льется водочка, легко жуется колбаска, а еще легче открывается душа. Ей нечего скрывать, она нараспашку, она гордится своей наготой:

— А мне тут давеча есть захотелось, то есть жрать, зашел я в супермаркет, сунул пачку сосисок и несколько сырков под рубашку и вышел. А охрана даже не очухалась! Вот дармоеды!

— А я жене с ее красавицей-подругой часто изменял. Ну, скажу тебе по секрету, какие у нее…

— А я…

Прошел час, а может и три — время никакого значение не имеет. Биолог начал потихоньку плыть — сначала лишь глаза умиленно закатывал, да чему-то своему под нос посмеивался, а потом погреб уже посильнее, почти понесся — спутал Василя со своим дядькой и стал приставать, когда спиннинг вернет, назвал Горбачева американским шпионом, с трех попыток так и не смог выговорить известное коммунистическое слово экспроприация:

— А ты знаешь, как по нашему переводится: Errare humanum est? Вижу, ни хрена ты не знаешь. Это переводится так: Кошка сдохла, хвост облез… Ха-ха-ха…

Говорить с пьяным занятие неблагодарное и под силу далеко не каждому менее пьяному, поэтому хлебнул Василь еще глоточек и начал мало-помалу кумекать:

(— и что же мне с ним делать, не бросать же здесь?! глядишь, менты в вытрезвяк заметут, а то и хулиганы пристанут и прямо здесь отметелят, да отметелят-то еще ладно, заживет, а сколько кругом лихих людишек шастает, последнее отнимут, за ботинки удавят)

— Ведь могут? — вырвался вопрос вслух.

— Мммогут… — не понятно на что ответил Ганин

Василь же продолжал внутренний монолог:

(— да и сам, когда выпьешь, не друг себе — перегнешься через парапет в речку блевануть и бултых! глядишь, всплывешь километров двадцать ниже по течению, ох, много бед пьяного подстерегает! а мужик-то он незлобивый, интеллигентный, пускай немного поживет у меня, все веселее!)

НОВЫЙ ДОМ

Пусть новый дом мой под мостом

Есть все же крыша в доме том…


Так в бомбоубежище появился новый квартирант. Наутро Ганин, окидывая окружающее пространство осоловевшим взглядом, мучительно соображал, где это он находится, но так ничего и не понял. Окон нет, серые бетонные стены, тусклая лампочка в потолке. Уж не тюремная ли камера? Может, натворил чего спьяну?

Увидев, что его новый друг с трудом очухался и зная по собственному опыту, насколько тяжко ему сейчас, добрый Василь принес стакан пивка на опохмелку. Теплое, но уж извините — холодильником пока не обзавелся. От опохмелки Ганин отказался, опять таки на радость Василю, а краткий рассказ о вчерашних событиях внимательно выслушал, уже на радость себе. Никакая это не тюрьма, и ничего особенного он не натворил, разве что слегка налакался. Сейчас он отсыпается в жилище своего нового знакомого и в любой момент может отсюда уйти. Вот такие ориентиры.

Обнадеживающая информация, но куда идти? На квартире сидит похотливый Ерофей, Розочка уже другому отдана, а визит в деревню хотя никто и не отменял, но необходимо получить недоданные деньги…

И, кстати… Ганин поинтересовался, даже не пытаясь скрыть легкое волнение:

— А рюкзак мой здесь, не потерялся ли?

— Здесь, здесь, не кипишись. А что там такого ценного — сокровища третьего рейха? Или ядерная кнопка?

Ox, ну и хитрый же Ганин тип, ох и хитрющий! Давай он сам себе клички, наиболее подошла бы такая — Хитрый Лис. Какой-то бестолковый бомж его не объедет на кривой кобыле. И на хромой не объедет. Именно Ладонь волновала его больше всего — на месте ли? Конечно, и вампирский прикид жаль посеять, но Ладонь важнее — нет сомнений. Не оценил амулет Ерофей, этот грубиян и распутник, да оно и к лучшему. Не пацанская это вещица, не блатная и, когда-нибудь, найдет своего ценителя, который может и жизни не пожалеет, чтобы обладать ею. И не надо рассказывать о ней Василю. Но и уверять, что потрепанный рюкзак дорог ему, как память о студенческих походах тоже глупо — не поверит. Отвечать надо только так:

— Да, сокровища. Дай покажу!

С этими словами он открыл настежь большое отделение рюкзака — смотри, ничего не утаиваю. Ну, а что боковой карман не расстегнул, так ничего интересного там нет, ерунда всякая — запасные носки, трусы, зубная щетка:

— Вот, видел когда-нибудь такое?

Весьма удивленно взирал Василь на «кошмарную» резиновую маску и когтистую лапу, на китайскую губную гармошку — основные объекты демонстрации, извлеченные один за другим. Уж не из Кащенко ли сбежал его гость? Теперь начнет уверять, что он вурдалак и крови требовать:

— А зачем тебе это? На маскарад собрался?

Пришлось Ганину рассказать о своей сестре и замечательном плане мести. Василь полностью одобрил лихое начинание:

— Уж точно копыта мигом откинет от такого зрелища. Будь спок! Слабонервные существа эти бабы, впечатлительные и глупые. Был вот дружбан у меня, Санек, фамилию не помню, забыл Вместе в техникуме дурака валяли.

— Ну-ну…

— Ишь ты, какой неторопливый На поезд опаздываешь?

— Уже нет..

— Ну так слушай спокойно. Вот поругался Санек как-то с женой своей, мегерой, на домино с друзьями не пустившей. И говорит ей в сердцах: Ну, погоди, стервоза окаянная, вернешься домой, найдешь на кухонном столе мою отрезанную голову. Всю жизнь себя винить будешь.

— Ну и…?

— Жена покрутила пальцем у виска и сдрыстнула по магазинам дефицит выискивать, заперев несчастного Санька снаружи. Через час возвращается домой увешанная сумками, а на кухонном столе аккурат лежит отрезанная голова мужа в луже крови, синий язык вывалился изо рта, лицо бледное, как сама смерть. Жена хлобысь на пол, ножками и ручками подрыгала, слюней на линолеум напускала и… скопытилась. Инфаркт с летальным исходом.

— Ну и как же.. ?

— Ишь ты, нукалка\ А никаких чудес, очень даже элементарно. Стол-то, поди, раздвижной был, вот находчивый Санек слегка и раздвинул его части, проделал в клеенке дырку, налил томатного сока, посыпал лицо пудрой, на язык капнул чернил. Затем подлез под проем и снизу просунул голову сквозь клеенку.

— И что же?

— А ничего хорошего: срок ему немалый вкатили за такую шутку. А как вышел, так через год сожительницу свою задушил. Говорят, тронулся на фоне своей шуточки. Он ведь и не догадывался, что его жена, злюка и скандалистка, столь впечатлительной окажется.

— Да, во всем виноваты бабы — не так, так этак под монастырь подведут.

— Тут ты полностью прав.

Затем пришла пора Василю показывать свои сокровища. Он подвел нового жильца к заветной полочке с выставленной «эзотерикой», к своему подземному святилищу. Как заботливая мамочка, минимум раз в день, он протирал его экспонаты от пыли. Со времени появления в убежище в коллекции произошли незначительные пополнения, например, подвески из корня магического растения мандрагоры. Купленные у цыганки за кровные десять рублей, они привлекали именно своим сочным названием. Исключительное действенное средство, судя по книге, если выкопано из земли, на которую пролилась сперма висельника, а так — ерунда. А хотя десять рублей не такая уж ерунда, но ведь должна же помимо водки существовать и идея\ Головным же и самым любимым экземпляром по прежнему оставался дырявый человеческий череп. К нему Василь относился с наибольшим пиететом и иногда даже любовной протирал водкой… Нет, я ничего не придумываю, именно водкой, а не это ли наилучшее свидетельство беспримерного почтения?!

Дабы потом не было разночтений, чреватых серьезными междоусобными конфликтами, предусмотрительный Василь заранее продемонстрировал Ганину свое трепетное отношение к «детишкам» и правила пользования:

— Если захочешь посмотреть поближе, сначала позови меня. Сам с полки ничего не бери, а то уронишь.

Но Ганин и не собирался ничего рассматривать. Упаси боже от такого Эрмитажа! Коллекция вызывала в нем не интерес, а брезгливость напополам с опаской:

(— сейчас как оживут, как в ухо вцепятся!).

Проходя мимо «заветной» полочки, он всегда старался держаться противоположной стены, неумело крестился и почему-то говорил:

— Чур, меня! Чур, меня!

Крестясь, он постоянно путал потребное число пальцев — 2 или 3, путал и правильное направление крещения — по часовой стрелке или против… Ну да и так сойдет.

Василя эти наивные манипуляции ничуть не обижали, ибо свидетельствовали об изрядной силище его коллекции. Он только добродушно посмеивался. Посмеивался и Ганин, окончательно оклемавшийся и придумавший Василю отличное прозвище — Рептилия.

(— если тебя заспиртовать, Рептилия, ты окажешься вполне достойным экспонатом этого набора Гадостей самым достойным!)

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ИТАЛИЯ 1694-1695

ПОМЕСТЬЕ АРДЖЕНТО

Раду ехал в Рим, точнее, в его южные пригороды, в поместье Ардженто. В столице Папского государства ему бывать еще не приходилось, равно как и ни в одной другой стране Апеннинского полуострова. Хотя и румыны и считают себя потомками гордых древних римлян, к современным итальянцам никакой симпатии они не испытывают. Так и Раду с гораздо большим удовольствием отправился бы пожить в Венгрию или Германию — страны, более близкие по духу, но именно под Римом находилось поместье, оставленное ему в наследство родственником отца, вроде как дядей. Дядю этого он никогда не видел и особо от этого не переживал, а поместье получил лишь по одной причине — дядю тоже звали Раду. Тезки, так сказать. В описании нового владения Раду впечатляло одно, но немаловажное, обстоятельство — оно находилось прямо над входом в старые катакомбы, недалеко от Аппиевой дороги. Недавно открытые, относительно небольшие, в них еще не успели наследить алчные любители христианских древностей.

Гордое название поместье относилось к небольшой двухэтажной виллой, стоящей запущенном саду в окружении многочисленных деревьев. Отсутствие на фасаде здания столь любимых итальянской аристократией ниш, статуй и прочей аляповатой ерунды указывало, что построили виллу совсем недавно для какого-нибудь местного-буржуа средней руки. Фонтан рядом с беседкой; бассейн во дворе, до середины наполненный гниющей листвой…

В конце 17-го века промышленность в странах Южной Европы стала медленно приходить в упадок. Закрывались заводы и фабрики, тысячи рабочих пополняли армию безработных и люмпенов, а их бывшие наниматели потихоньку растрачивали оставшиеся капиталы и теряли лоск. Годами не ремонтируемые, их дома и виллы быстро утрачивали презентабельный вид, покрывались мелкими трещинами, краска облупливалась, декоративные элементы и лепнина осыпались. С увольнением садовников в качестве очередного этапа экономии, запустение приходило и в некогда прекрасные тенистые сады, ранее тщательно разбитые возле жилищ.

Виллу Ардженто построил некий сеньор Джузеппе аналогичной фамилии, около пятидесяти лет назад. Он неплохо зарабатывал на торговле сукном, но с началом кризиса распродал свои фабрики и собирался погрузиться в скромное семейное счастье с молодой женой, живя на ренту. Счастье не заладилось, да и какое счастье в таком поганом месте! А сам и виноват, нельзя так безбожно экономить! Потому-то и земля здесь такая дешевая, что сложно представить более неудачное место для строительства — низина, где лишь дожди и туманы чувствуют себя комфортно. Сырость ощущается даже в самые солнечные дни и пропитывает все вокруг и все вокруг впитывает эту сырость, как губка. Это, конечно, очень и очень на любителя, однако вовсе не сырость послужила истинной причиной тому, что поместье продали почти за бесценок родственнику графа Влада:

Где-то лет через пять после окончания строительства, сеньор Ардженто, большой поклонник Бахуса, решил несколько расширить размеры и так изрядного винного погреба. Неожиданно один из нанятых для этого дела рабочих провалился «под землю», наступив на какой-то камень, рухнувший вместе с ним. Хотя все и стали богобоязненно креститься, опасливо вглядываясь в черную дыру, казавшуюся бездонной, она вовсе не вела в ад или преисподнюю. Коварный камень закрывал вход в катакомбы, построенные здесь еще во 2-3-м веке первыми римскими христианами. У жены Ардженто, дамы набожной, боязливой и склонной к кликушеству, информация о таком соседстве вызвала легкий каталептический приступ с весьма тяжелыми последствиями.

Из монастырской больницы она наотрез отказалась возвращаться в дом, построенный но костях. Виллу выставили на продажу, но желающих купить ее даже за полцены не нашлось. Тут-то и подвернулся не сильно мнительный родственник старого графа.

Укромный двухэтажный дом, утопающий в зелени, это, конечно, хорошо. Но для чего вампиру оливы? И для чего виноград? Вот близость многолюдной и многоликой столицы — несомненное достоинство.

А Рим действительно удивительный город — одновременно и святой, и богохульный, и это уживается в одних и тех же людях — то истово молятся, то насмешничают над священниками: то вместо денег кидают в церковную кружку пуговицу, то отдают последнюю монетку на помин души. А как вольно здесь проституткам, которым есть от кого поживиться — и толпы духовных лиц, давших обет безбрачия и богомольцы, похотливо засматривающиеся на всех встречных женщин и беспринципная буржуазия. Блудниц здесь больше, чем звезд на небе, и это очень на руку Раду. Этих, мягко говоря, куртизанок, никогда особо не ищут — могли перебраться в другой город или сбежать с богатым любовником. Конкурентки только довольны исчезновением соперниц, а налоги еще со времен Пия Пятого проституток не могут заставить платить, потому и властям они совершенно безразличны. В общем, легкая добыча.

А сколько в Риме нищих-«лацарелли»! Они заполняют многочисленные улицы и площади, ожидая милостыни, раздачи хлеба монастырями и пышных зрелищ. Вдобавок, в Вечный город всегда стекается множество работяг, люмпенов, авантюристов со всего света. Никто никогда и не пытался подсчитать, сколько их теряется в жерле Рима. Он спрут, кадавр, пожирающий всех и вся, и один вампир не изменит статистику. Да, это, конечно, не деревня Арефа и даже не Тырговиште, где все на виду и местный эскулап, плохо отличающий грипп от ветрянки, прекрасно знает, что означает небольшая красная ранка на шее.

Вместе с дарственной Раду передали тяжеленную связку ключей и теперь, стоя перед закрытыми воротами, кучер Санду громко чертыхался, пытаясь определить, какой именно подходит к тяжелому навесному замку. Так и не найдя искомого, он несколько раз легко надавил могучим плечом и ворота раскрылись, причем одна створка просто вывернулась из ржавых петель, обнажив трухлявую и червивую древесину.

— Гнилье — брезгливо поморщился Раду.

Эта же характеристика идеально подходила и ко всему поместью в целом. Если отцовский замок являлся скопищем и пристанищем пыли, то здесь преобладала сырость, можно сказать — властвовала. Это, конечно, не солнечный свет, но тоже не подарок.

Выспавшись с долгой дороги. Раду приступил к осмотру своих новых владений. Много времени это не заняло, ибо масштабы виллы существенно уступали масштабам Келеда. Несколько спален, столовая, небольшая библиотека сплошь с современными романами. В подвале — спуск в катакомбы, основательно заделанный досками — да уж, весьма старательно прежние жильцы отгораживались от мира мертвых. Оторвав доски и взяв факел, Раду отправился вниз на ознакомительную экскурсию, но в первый раз далеко не пошел и, после недолгих блужданий по лабиринтам и переходам, благополучно вернулся в дом.

В гостиной его ждал Санду, пыхтящий папиросой и довольно попивающий вино из местных запасов. Наглость, конечно, но Раду не стал его особо выговаривать — как никак, единственный верный слуга, статус которого теперь совершенно не определен — и кучер, и лакей, и привратник. Помощник, без которого не обойтись.

— Что интересно видели, граф?

(— что ж, это неплохо звучит Граф Раду!)

— Ничего особенно. Но думаю, именно там, где-нибудь в самой глубине надо оборудовать нормальную спальню. Подальше от любопытных глаз и нелепых случайностей.

— А землетрясений здесь не бывает?

Раду несколько помрачнел, вспомнив Джетатень, но ответил с максимальным юмором, на который способен:

— Не слышал. Разве что специально для меня господь бог постарается.

Однако, определенная проблема состояла вовсе не в боге, а в Санду, весьма далеком от плотницкого ремесла. Он с сожалением констатировал:

— Спальню мне соорудить будет сложновато. По крайней мере, хорошую.

— И что ты предлагаешь? Чтобы я помог таскать доски и тесать камни?!

Нет, до такой дерзости Санду додуматься не мог:

— В выходные можно будет съездить на рынок рабочей силы в Лоренцо и привезти оттуда парочку строителей, покрепче и помоложе. Там же купить материала. Ну, а чтобы не проболтались…

— Умно, очень умно. Вот этим и займись. А что это за конверт на столе?

— Письмо. Для вас.

— Шутишь?

— Не имею такой привычки. Именно для вас. Я и сам удивился, но все совпадает.

(— уж не родственники ли соскучились?)

Похоже, что нет, хотя письмо действительно адресовалось ему. Конверт покрывал аккуратный почерк дворецкого Эмиля, а сургучовый штамп стоял почты Плоешти — небольшого провинциального городка в существенном отдалении от замка. Странно! Плоешти славился своей вкусной сладкой выпечкой и расписными кожаными поясами, но мучное никогда не привлекало, его семейство, да и пояса им вроде к чему. Судя по дате на штампе, письмо отправили примерно через две недели после его отъезда и двигалось оно примерно в два раза быстрее, что логично — ему не приходилось прятаться от солнца и любопытных глаз. Ведь узнай власти и народ, кто он такой, мог и не доехать.

Раду вскрыл конверт и вот что прочел:


Здравствуйте, хозяин!

В горести и смятении спешу сообщить вам о трагедии, разыгравшейся сразу после Вашего поспешного отъезда из замка. Я до сих пор не могу в это поверить, не могу объяснить, как это несчастье могло произойти:

Неблагодарные тупые крестьяне взбунтовались и на рассвете подожгли Ваш замок, когда старый граф и Ваша сестра мирно спали в склепе. Ваш брат Йон, на счастье или на беду, отсутствовал, заночевав, видимо, в Сатуре, куда отправился к умирающему Надсади.

Я полагаю, что граф и Мириам погибли в огне, ибо замок изнутри весь прогорел, а некоторые каменные стены и перекрытия обвалились. Йона я больше не видел, думаю, узнав о произошедшем, он решил не возвращаться в Келед. Особых подробностей не знаю, ибо сам еле-еле спасся — разъяренные крестьяне три часа преследовали меня. Остальные же слуги погибли от рук бунтовщиков.

После столь сильных потрясений нервы мои совсем расшатались и я решил уйти на покой. Да и годы уже не те, время для нас так быстротечно… Я женился на замечательной девушке — дочери местного пекаря. Мы купили небольшой домик, где я надеюсь провести оставшиеся дни в спокойствии и воспоминаниях о прекрасном времяпрепровождении в вашем замке.

(P.S. Если у нас родится мальчик, обязательно назову его Раду в Вашу честь)

Искренне Ваш, Эмиль.

В полном недоумении отбросив письмо, Раду погрузился в печальные размышления об отце и сестре. Он ведь и не вспоминал о них после отъезда, и тут такое известие. Уж не розыгрыш ли? Что-то не похоже… Хотя, конечно, чушь — они не могли погибнуть, они ведь бессмертные… А если правда? Зачем Эмилю лгать? Но письмо… Будто что-то он скрывает, не договаривает. Уж не погрел ли руки, прохвост, на пожаре в Келеде? Иначе, с какой стати молоденькой девушке выходить за него замуж, за такого беспалого? Да и домик, . в котором он собрался размножаться, тоже не за красивые глаза, к тому же блеклые, как у дохлой рыбы. Впрочем, он свое жалованье не тратил, так что мог и скопить. Но одно-то наверняка — с работы на семью Дракулы можно уволиться только на тот свет. Кстати, еще воспоминания издаст… И, вообще, какого черта собирается назвать своего ублюдка моим именем?!

Раду не мог точно определить причину своей неожиданной злости на Эмиля, в конце концов, отправил письмо, все рассказал. Он же не виноват, что прислал плохие вести. Или виноват??? Не оставил адреса, и именно это вызывает наибольшие подозрения. Стоит попытаться получить более достоверную информацию и о событиях в замке, и о местонахождении своевольного слуги. В Плоешти ли он живет или, хитрый сукин сын, специально не поленился съездить подальше, чтобы следы запутать. У этого Эмиля неплохо голова работает. Пока на плечах.

Тем же вечером Раду написал письмо Джелу — поставщику пищи, с просьбой собрать максимум информации об Эмиле и обстоятельствах крестьянского бунта, обещая покрыть все расходы и щедро наградить за труды. Но как же трусливые пахари могли на такое решиться?! Решиться — ладно… Как смогли все это осуществить?!!!

В ожидании ответа на мучившие его вопросы, Раду быстро освоился на новом месте и потихонечку начал изнывать от скуки. Вольготно здесь, никаких тебе упреков или дурацких правил в духе отца, но чем же заняться?

В небольшой и пыльной библиотеке на втором этаже, среди многочисленных корешков сплошь современные авторы, воровские и плутовские романы, тягомотина. Но хуже всего описание любовных похождений — от них просто воротит, от этих дешевых АМУРчиков.

А вот город мертвых, он любопытнее.

Там Раду под настроение потрошит могилы, но не ради сокровищ, хотя иногда и попадаются мелкие золотые монетки или украшения. Просто достаточно весело выбрать захоронение подлиннее, раскопать, вышвырнуть оттуда останки и улечься поспать-отдохнуть в образовавшуюся нишу. Любит Раду и мастерить из костей, хорошо сохранившихся в микроклимате катакомб, мелкие поделки — фигурки, игральные кости и брелоки. И увлекается карточными фокусами.

Между тем, подоспел и ответ от Джелу, дельный, но отдающей изрядной фамильярностью:


Дорогой Раду!

Как ты и просил, я кое-что разузнал. Под видом продавца скобяных изделий я побывал в Арефе, когда там происходила зимняя ярмарка. Поэтому и вышла небольшая задержка — выбирал благоприятный момент.

Келед действительно сожжен дотла. Сохранилось лишь несколько стен и башен, да и то в любой момент готовых рухнуть. Никакой тайны в произошедшем нет, в деревенском театре даже спектакль на годовщину этого события собираются поставить. Итак, все по порядку:

В доме у озера нашли изуродованные трупы двух девочек, дочек местной крестьянки. Их разорвали крюком. У входа в хижину валялись твои четки. Крестьяне собрались в местном трактире, грозно выступали, сыпали проклятия на твой род, но ничего конкретного. Наверное, этим бы все и закончилось, но там оказался дворецкий Эмиль — словно подгадал. Он и предложил замок сжечь, при этом размахивая ключами «от всех потайных дверей». Ему поверили и всю ночь собирали дрова. Утром он провел толпу в Келед. Вместе с десятком охотников он вначале по какому-то подземному ходу пробрался в замок, перебил всех слуг, как пособников вампиров, и опустил мост. Потом через какой-то люк они проникли в склеп, который чуть ли не доверху набили хворостом, облили керосином и подожгли.

Судя по всему, в огне погибли Мириам и твой отец. Йон в это время отсутствовал. На ярмарке я повстречал его кучера, теперь торгует медом. Меня узнал, но не выдал. Он то и рассказал, что Йон сразу после твоего отъезда срочно уехал к Надсади, который, кстати, умер чуть ли не в процессе его визита. От Надсади Йон уехал с девушкой (?), но Марио не понимает, была ли это обычная пища. Говорит, очень странно вел себя Йон, словно влюбленный. И называл ее по имени — то ли Валерика, то ли Валерия. Йон к сгоревшему замку не подъезжал, опасаясь ехать через ликующую деревню, он слетал туда, а вернувшись, приказал Марио довезти их до замка Тыргушор, где отпустил кучера, подарив ему лошадь и карету.

Марио познакомил меня и с неким Симоном, якобы доверенным лицом Эмиля. Спаивал его весь вечер и, в итоге, развязал язык. Симон поведал, что Эмиль еще раз наведался в деревню, что-то искал на развалинах и нанял его на ответственную работу — сообщить в Плоешти «до востребования», если появится кто-либо из вампиров или им станут интересоваться. Платит столько, сколько в «поле за год не заработать». Потом Симон вроде как спохватился, что выбалтывает ценную информацию, но я успокоил.

Наутро я уже держал путь в Плоешти. Добрался за два дня, хотя и не без приключений — сломалась ось у кареты. Найти там Эмиля не составило никакого труда — его там теперь каждая собака знает. За пару месяцев он заделался весьма уважаемым человеком, всем говорит, что получил крупное наследство от американского дядьки. Купил гостиницу, две пекарни, содержит ломбард и ресторан. Женился на местной красавице, обойдя всех прочих претендентов на ее руку.

Я проследил, когда он зашел в ресторан поужинать и подсел за столик, как к старому знакомому. Видел бы ты его испуганную физиономию! А я вроде как его испуга не заметил, рассказал, что случайно заехал в город. Признался, что наслышан о трагедии в Тырговиште. Эмиль разговаривать не стал, объяснил, что любая связь его имени с Дракулой способна напрочь испортить его репутацию. Достал бумажник и отсчитал, «чтобы я забыл об этой встрече». Деньги я взял — не помешают, да и не согласись я, Эмиль со страху мог бы уехать оттуда, да и мне кучу неприятностей организовать — теперь в его друзьях ходят и начальник жандармерии, и городской староста.

Прилагаю точные адреса дома Эмиля и его ресторана, где он часто появляется, а также полный перечень расходов. Пожалуйста, оплати счета побыстрее — с деньгами у меня, как всегда, плохо.

Не собираешься ли вернуться в наши края — без тебя скучно, да и сколько пищи пропадает!

Твой Джелу

Похоже, события стали проясняться. Получается, Эмиль и убил девчонок и специально подставил его, подбросив именные четки. Как топорно, примитивно грубо, но сработало! Кстати, о каком подземном ходе речь и что это за таинственный люк, ведущий в склеп? Ведущий откуда? Он прожил в замке полтора века и ничего об этом не знал… Ну дворецкий, ну и сволочь! Да уж, как тут не вспомнить изречение одного немецкого философа, весь сакраментальный смысл которого полностью проявляется только в таких ситуациях:

Велика вселенная, но людская подлость еще больше.

Подлый Эмиль непременно должен умереть, и идея мести плотно обосновалась в мозгу Раду. Впрочем, он и представить не мог, какая смерть и какие муки явятся достаточной компенсацией за такое. Гуляй, фантазия, но что же можно придумать — как папаша, посадить на кол, накормить собственными кишками, вырвать трахею? Да хоть анатомический театр организуй, все это детский сад, да и только. Несерьезно, словно щелчок по носу. Поневоле начинаешь сожалеть, что человеческий ад с его многочисленными кругами является не более чем досужей выдумкой человеков!

Впрочем, и без ада Раду бы наверняка постарался по максимуму лично исполнить приговор, своими руками покарать негодяя, своими глазами насладиться его мучениями, своими ушами услышать его предсмертные крики и мольбы. Да вот незадача, в Румынию сейчас не выбраться — слишком сложно и опасно, слишком много надо пересечь границ и пройти таможен. А еще обратный путь! И все это ради простой мстительности?! Ради какого-то поганого червяка?! Еще не известно, что больше подорвет внутренний престиж — бегать за Эмилем или… Или что? Ждать удобного случая тоже весьма чревато — продаст дворецкий все имущество и ищи его по всей стране или еще дальше. Но и безнаказанным оставлять как-то не хочется. Так появилось еще одно письмо, результат внутреннего компромисса:


Здравствуй, Джелу!

Спасибо за ответ, хотя и с такими неприятными известиями. Что поделаешь — правда нередко горька. Не знаю, понимаешь ли ты, но я куда больше шокирован подлым предательством Эмиля, чем смертью отца и сестры — в последнее время наши отношения были более чем прохладными. Я долго думал, как лучше проучить негодяя, прорабатывал разные варианты, но ничего не поделаешь — выехать обратно в Румынию мне сейчас практически невозможно.

Верю, что и ты возмущен поступком Эмиля, поэтому прошу и предлагаю наказать его вместо меня. Найди, отрежь ему голову, привези ее ко мне, и я не поскуплюсь… Получишь столько денег, что на всю жизнь хватит. На вполне безбедную жизнь. И, потом, как ты смотришь, чтобы некоторое время пожить в моем поместье в Италии? Мне очень не хватает преданных людей, если честно, кроме Санду никого больше и нет.

У меня же масса планов, которые, надеюсь, тебе понравятся. Убей Эмиля и поскорее приезжай. Помимо долга, высылаю деньги на дорогу. С нетерпением жду.

Раду.

Уже Санду спешил на почту, когда Раду сообразил, что стоило бы попросить Джелу разузнать что-либо и о местонахождении его брата. Где он, что с ним? Вдруг Надсади все-таки удалось создать Локкус? И почему это Йон, зная его римский адрес, до сих пор не вышел на связь? И кто такая эта Валерика…

ПРИЕЗД ДЖЕЛУ

Несмотря на замечательную «ночлежку» в самой глубине катакомб — последнее творение на этой земле двух незадачливых работяг, Раду не чувствует себя в полной безопасности. Итальяшки, какие же они любопытные и навязчивые! Уже вроде и так понятно, что новый владелец Ардженто не склонен проводить время в их обществе, нелюдим, если угодно, а они все приезжают, то познакомиться норовят, то на охоту или бал приглашают. Кучер-привратник стереотипно отвечает, что хозяин отсутствует, или болеет, или очень занят, но не до бесконечности же?

Помимо навязчивых соседей, вокруг виллы сшивается немало сомнительных личностей с намерением проникнуть в катакомбы и там поживиться. Хоть плакаты вывешивай:

Захоронения бедные, никаких сокровищ нет

Да что толку в плакатах — все равно не поверят, уже пятьдесят лет не верят, хотят самостоятельно убедиться. И некоторым особо отважным это удается, благо перелезть через невысокую ограду несложно. Но за оградой незваных гостей неприятный сюрприз — два здоровенных волкодава берут их в кольцо и начинают громко лаять, после чего появляется угрюмый привратник и выдворяет нарушителей частной собственности.

Лишь двум воришкам однажды удалось обмануть бдительность охраны и проникнуть в дом. Напрасно им это удалось. Найти вход в катакомбы тоже не составило особого труда, но вот дальше события развивались по совершенно непредсказуемому сценарию:

Навстречу незадачливым визитерам из одной из могил поднялся «мертвец». В тот день Раду отлично поужинал, не выходя из дома и пропавших никто не хватился.

Наконец, приехал Джелу — первая настоящая радость за долгое время. Раду встречал его, как равного:

— Добро пожаловать!

— Рад видеть тебя, очень рад.

Представляете, они даже обнялись, человек и вампир!

Санду помог занести все вещи на виллу, все, кроме холщового мешка, который Джелу предпочел нести сам. Раду догадывался, что там находится и предвкушал:

— Давай показывай, не томи душу!

— Да не очень приятное зрелище.

— Кому как, а для меня краше мадонны с младенцем. Прямо на пол и вываливай.

— Вываливать нельзя, разобьется…

Раду удивленно посмотрел на Джелу, а тот, вместо длительных объяснений, извлек из мешка прозрачную запаянную емкость, в которой плавала голова Эмиля:

— Я подумал, тебе будет приятно сохранить этот замечательный сувенир на долгие годы, поэтому и заспиртовал. Смотри — как живой. Кажется, вот-вот сейчас захлопает глазищами и подивится: Где это мое тело?

Раду поднял емкость повыше и принялся внимательно разглядывать «сувенир»:

(— ну, здравствуй… давненько не виделись, не очень ли тебя в дороге растрясло, милый дворецкий?)

На голове Эмиля виднелись явственные и глубокие следы пыток, но, возможно, они появились уже после смерти. Джелу хорошо знал, как Раду мечтает именно о мучительной кончине для своего кровника, мог и изобразить:

— Ну и как тебе удалось? Он ведь такой осторожный.

— Проще простого, на осторожности и попался. Вернулся в Плоешти, разыскал Эмиля. Он опять сидел в своем ресторане и с хрустом уплетал жирную индюшку в сухарях, хлестал пиво из жбана и аж крякал от удовольствия. Ты не поверишь, как раздобрел. Тут-то уже щеки слегка впали: — Джелу показал на отрезанную голову: — а так, словно две пышные плюшки.

— Ты не томи, о деле рассказывай.

— Ну, говорю, плохи твои дела, очень плохи. Раду все знает, идет по следу, уже почти настиг. И собирается тебя разодрать крюками. Но я знаю, как его обмануть. Возьми побольше денег и поехали, встретимся с одним важным человеком. Эмиль, как услышал о тебе и о крюках, чуть не поперхнулся. В общем, достал он из кубышки денег, сел ко мне в карету, я и завез в лес. А когда он все понял, начал плакать и умолять о пощаде. Ничтожество. Откупиться пытался, все отдать обещал.

Ах, увидеть бы своими глазами… Ну да чего жалеть — возмездие осуществилось:

— Молодец. И какую хочешь награду?

Джелу безразлично пожал плечами:

— Думаю, тебе решать. По крайней мере, я старался.

— А хочешь владеть этим поместьем?

— Ты шутишь? Оно стоит кучу денег.

— Я привлекаю слишком много внимания. Меня зовут на какие-то вечеринки и маскарады и уже просто подозрительно отказываться. Все документы на владение оформлю на тебя, но некоторое время поживу здесь, пока не выгорит одно деликатной дельце, в котором потребуется твоя помощь. Ты согласен?

Конечно, Джелу был согласен. Он уже далеко не такой молодой и задиристый, каким начинал работать на семейство Цепеша. Для него время шло столь же быстро, как и для остальных людей и, кажется, наступала пора подумать о спокойном будущем вдали от мест, где была известна его плохая репутация.

Джелу оказался куда более общительным, чем Раду, и объяснил всем интересующимся, что прежний владелец виллы уехал в солнечную Грецию лечить радикулит, не выдержав местной сырости. Это объяснение вполне устроило. Джелу старательно ходил на все приемы, куда был зван, но влиться в светскую жизнь Рима не особенно и удавалось — мешали и посредственный итальянский и специфическое воспитание, точнее, его полное отсутствие. Приглашения становились все реже, но Джелу тому не сильно огорчался. Нужны ему эти болтливые макаронники, хорошо еще, что отстали!

БРАТЬЯ УБИЙЦЫ

Вечерами Раду иногда один, а иногда в компании с Джелу посещает кабаки в центральной части Рима. Особенно много их понатыкано в районе площади Венеции и Капитолия, почти на каждом шагу — из одной двери выйдешь, а рядом призывно открыта другая. И при этом несметном количестве, их хозяева не внакладе — желающие пропустить стаканчик каберне или пино, а то и чего покрепче — местной водки граппы, никогда не переводятся. Далековато, конечно, от Ардженто, но подобные заведения на окраинах исключаются. Там преимущественно собираются завсегдатаи, которые играют в карты и пьют кофе из крохотных чашечек. Там каждый новый посетитель вызывает нездоровый интерес, особенно если избегает спиртного. В центре же Рима крутится просто нескончаемый людской водоворот, народ постоянно меняется и гораздо сложнее примелькаться. Там так удобно познакомиться с какой-нибудь проституткой или пьяницей, заманить их в укромное место, выпить кровь, а тело выбросить в Тибр! Опять таки, именно в кабаки стекаются многочисленные городские слухи — и политика, и светские дрязги и, конечно же, криминал. А от скуки приходится интересоваться даже людскими новостями.

В разговорах на криминальную тему лидируют жестокие и кровавые грабители, прямо-таки затерроризировавшие южные и юго-западные окраины столицы. Они нападают и на повозки молочников, и на кареты вельмож, и на почтовые экипажи, их не смущают ни солдаты охраны, ни дети. Свидетелей набегов никогда не остается, ибо их всех без исключения убивают, причем у каждого убитого отрезается мизинец левой руки — своего рода опознавательный знак бандитов. Их так и прозвали — Кровавые мизинцы. Большинство посетителей увеселительных заведений сходится во мнении, что это орудует одна из шаек беглых крестьян, в последнее время наводнивших центр Италии. Бегущие от остатков крепостной зависимости, общего упадка сельского хозяйства и беспросветной нищеты, они часто сбиваются в банды. Впрочем, из-за плохой организации труда эти банды недолговечны. На втором-третьем преступлении новоявленных разбойников ловят и жестоко казнят.

Именно последнее обстоятельство заставляет сомневаться в крестьянском происхождении Кровавых мизинцев. Разбойничают они уже больше года, а пока ни единой зацепки, ни одного следа за все время преступного промысла. После налета, как сквозь землю проваливаются. Вдобавок, эта склонность к эффектам!

По всем рынкам и толкучкам Рима шныряют сыщики и добровольные мстители, но ничто из похищенного пока не всплывает. Сам Папа, прослышав о таких откровенных безобразиях в границах своего государства, обещает щедро наградить любого, кто поможет в поимке злодеев. Владельцы ломбардов и скупщики краденного ужасно бояться ненароком заиметь что-либо их тех вещей. Свежа история, как у одного старьевщика заметили серебряный портсигар, вроде принадлежавший ранее убитому торговцу фруктами. И хотя дряхлый старьевщик мало напоминал жуткого убийцу, ему изрядно бока намяли, пока все прояснилось. А разве он виноват, что подобные портсигары серийно производятся на серебряной фабрике в Пьермонте?!

В поисках преступников оставалось полагаться только на счастливую случайность и она не подвела, скрупулезно отсчитав положенное число жертв и решив на этом завязать свою кровавую жатву:

Во время очередного налета на повозку молочника, спасся один смышленый мальчуган, который сначала незаметно спал между здоровенными бидонами, а потом, когда началась передряга спрятался под повозкой. Пока два разбойника потрошили и кромсали его отца с помощником, он отвязал тяжелую повозку, вскочил на коня и помчался прочь. Его не догнали.

Бандиты, как обычно, прятали лица под черными масками, но зоркий мальчишка умудрился опознать коня одного из них. Совершенно обычный, этот конь ему запомнился тем, что пребольно лягнул на заднем дворе дворца братьев Кастильо, куда они с отцом привозили молоко и масло. Этот рыжий в пятнах жеребец свободно разгуливал по пыльному двору и уже, тяжело дыша и раздувая ноздри, собирался было забраться на кобылицу молочника, у которой как раз началась течка. Мальчишка и начал кнутом отгонять коня, вот он и лягнул со злости.

Мрачные и грубые создания, Кастильо тем не менее принадлежали к довольно знатному и древнему аристократическому роду. Зацепка казалась минимальный и мало правдоподобной — ну зачем нужны столь богатым людям все эти табакерки, кожаные ремни с металлическими бляшками, вышитые бисером кошельки с мелочью, маленькие крестики?! Все говорило в пользу того, что мальчишке со страху померещилось или просто он изрядный выдумщик, но уж больно уверенно он давал показания римским жандармам. Вдобавок, ходили слухи, что Кастильо уехали из Сицилии не по своей воле, а спасаясь от наказания за какие-то серьезные преступления. Когда жандармы явились в их дворец, братья сначала вели себя крайне невозмутимо, потом начали возмущаться произволом властей. Чем дальше продвигался обыск, тем больше они беспокоились и, как оказалось, не напрасно.

В глубоком подвале обнаружились неопровержимые доказательства их разбойной деятельности — многое из похищенного валялось там, без разбора сваленное в кучи. Одежда большей частью сгнила или поедена молью, посуда и наручные часы разбиты, кое над чем успешно поработали крысы. Видимо, сами трофеи Кастильо совершенно не интересовали и они просто симулировали ограбление. Им просто нравилось убивать.

Одну из стен подвала «украшали» два ожерелья из высохших мизинцев. Всего их насчитали 63 — именно стольких сгубили лихоимцы за свою карьеру, именно столько невинных записали на свой кровавый счет. Впрочем, столь жуткие языческие амулеты вполне мирно содействовал в их сознании и на их шеях с образками святого агнца, освященных самим Папой.

Допрос братьев сопровождался пытками, но они, собственно говоря, ничего и не скрывали. Другое дело, что ничего вразумительного по поводу странного ритуала с отрезанием пальцев не сообщили. Кроме того, что перед каждым новым выездом на дело на несколько минут одевали на шею эти ожерелья, как обереги. Братья признались, что убивали ради удовольствия, а грабили для отвода глаз. Они ни в чем не раскаивались и отдавали себя на милость всевышнего.

Для дворянского сословия и высшего духовенства в Папском государстве существовали особые законы и особые суды, более гуманные, чем для простолюдин, но даже они не могли и не хотели даровать жизнь этим душегубам. Перед зданием суда день и ночь толпа из друзей и родственников убитых выкрикивала только одно:

— Смерть, смерть… и любой другой приговор мог вызвать народные волнения.

Выбрав в качестве наказания мучительный конец на дыбе, их, как и прочих смертников, перевезли в острог Армито — лучше всего охраняемую тюрьму, откуда в последние тридцать лет еще никому из осужденных не удавалось бежать.

НОЧЬ ПЕРЕД КАЗНЬЮ

Итальянцы и так не страдают трудолюбием, очень уважая местный вариант поговорки Работа дураков любит, но в праздничный цикл от Рождества до Крещения вся страна особо активно и показательно бездельничает и отдыхает. И особо шумно. Из окон ежеминутно вылетает всякий тяжеловесный хлам, грозящий угробить проходящих внизу, воздух сотрясают массовые и оглушительные взрывы петард и веселые застольные крики. Случаются и пьяные драки, хотя и не очень часто. На площади Навона все эти праздничные дни ни на секунду не прекращается веселый и яркий карнавал и гудит ярмарка, куда съезжаются торговцы со всей страны. Многочисленные лотереи призывают горожан и приезжих попытать рождественское и новогоднее счастье и от желающих отбоя нет. И даже казни отменены. Но только до седьмого января.

А вам, кстати, разве не интересно узнать, что именно ощущает человек в ночь перед казнью, когда смотрит сквозь узкий просвет в каменной стене? Когда думает, сколько еще томительных, но столь желанных часов жизни осталось до того момента, когда первый луч утвердит начало последнего утра. Интересно-то интересно, да лучше миновать этого последнего жизненного опыта-испытания, ибо нет никакой разницы, кто ты — жестокий убийца или несчастная жертва обстоятельств — смерти боятся все. Впрочем, обычно смертник ни о чем не думает — мысли старательно ускользают. Любая их фиксация абсолютно невыносима, ибо мозг клинит на попытке осознать, что через несколько часов он перестанет существовать. Где-то к трем часам ночи приговоренный окончательно проваливается в странное сомнамбулическое состояние.

В ночь на седьмое января 1695 года на Рим обрушилась страшная гроза, которую нес не менее страшный ураган. Зимние грозы вообще большая редкость для этих мест, а особенно такая — с ужасающими раскатами грома, яркими вспышками чудовищных молний и огромными градинами. Кое-где буйный ветер срывал крыши и выдавливал стекла. Истовые католики усердно крестились и взывали ко всем святым пощадить их, грешных, дать шанс исправится.

Прикованные за руки и за ноги к стене камеры тяжеленными цепями, злодеи Кастильо креститься не могли, да и шанса исправиться у них уже не было. Гроза их совершенно не беспокоила, ибо и они не избегли явления прострации, неоднократно описанного в литературе, не избегли слияния яви и сна, логики и бреда, жизни и смерти. Именно тогда в душе и сознании происходят удивительные и необъяснимые явления, а как еще можно назвать большую черную птицу, которая с трудом протискивается сквозь прутья решетки и с надменным видом начинает расхаживать между двумя приговоренными? Птица смотрит на узников странными впалыми глазами, не птичьими, но и не человеческими. Острые шипы кандалов глубоко впиваются в кожу, кровь тонкими струйками стекает по ногам, а птица подносит к алым струйкам острый клюв, пьет кровь, а потом еще удовлетворенно запрокидывает голову. Очень странно.

Но еще более странно, когда птица исчезает и вместо нее в тусклом свете смоляного факела стоит высокий мужчина. Он уже размашисто не прохаживается, ибо размеры каменного мешка не позволяют, зато весьма грубо хватает Нику Кастильо за подбородок двумя пальцами и задирает голову. Нику недоуменно моргает и удивленно таращится на посетителя. Что же это за видение, которое причиняет боль, хотя бы даже в такую нереальную ночь. Между тем, материализовавшийся мужчина безжалостно мотает его голову из стороны в сторону, и хлестко бьет по щекам, будя и тонизируя:

— Давай, давай приходи в себя. Сказка пришла.

Нику приходить в себя отказывается и настойчивое видение отвешивает ему несколько весьма болезненных подзатыльников. Отупевши глядя насквозь, Нику бормочет:

— Ты кто и откуда свалился?

— Я тот, кто может спасти вас от смерти, если захочет.

— Да ну?

— Да. Ну, при определенных условиях…

— А так ты, черт побери, наверное, проклятый иезуит? Они тут постоянно шастают, пытаются спасти нашу душу. Но сначала хотят вырвать сердце. Проваливай!

— Хотят вырвать сердце? Вот так? — мужчина-видение показывает на грудь, на стальную Ладонь, сжимающую сердце. Что же, если в этот талисман заложена хоть какая-то идея, ее можно расшифровать и так.

Нику кивает:

— Именно!

— Ну, они лгут. Вашу душу уже никому не спасти, а вот тело можно еще попытаться.

Между тем, в процессе этой беседы очнулся и Джике, второй брат-убийца, главный заводила. Он воспринимает происходящее более реалистично и сильно сомневается в принадлежности посетителя к миру теней:

— Кто ты, черт побери, и что от нас хочешь?

Да, Раду действительно от них кое-что хочет, поэтому и пришел в эту тесную и вонючую камеру. Поэтому, практически ничего не скрывая, он рассказывает пленникам о себе. В осоловелых взглядах мелькают какие-то мысли, шальные мысли. Нет, не мелькают — медленно переваливаются с ноги на ногу:

— Оставь свои сказки детишкам. Нарядись Дедом Морозом, и треплись. А нам без этого тошно. Проваливай!

Раду понимает, что сейчас бессмысленно обижаться, но не может совладать со своей ущемленной гордостью:

— Идиоты! Я могу и уйти, но тогда вы очень скоро познакомитесь со сказками ада. С очень страшными сказками.

Раду задолго до Стендаля понял, какие шутки близки итальянцам — не остроумные, не пикантные, а полные глубокого смысла. Но или братья туповаты, или время для шуток не подходящее, но они даже не улыбаются. И тогда Раду производит парочку своих излюбленных превращений, еще раз объясняет. И все начинает походить на правду, невероятную, но правду.

— Значит, ты нас сейчас укусишь, мы превратимся в птиц и улетим отсюда?

Раду смеется их наивности:

— Превращаться в зверей и птиц вы сможете еще очень нескоро. Поэтому уходить придется своими ногами.

Братья откровенно приуныли. На мгновение возникшая надежда тает, как призрак:

— Это как это?

— Как и все нормальные люди, через двери.

— Так они же закрыты, да и оковы на ногах.

— А на что ключи?

— Ключи… Их уносит на ночь главный надзиратель.

— Уносил. Я его недавно посетил, его вместе с беременной супругой и уже народившимися детишками. Да, на тюремных харчах такую вкусную кровь не заработаешь! Как говориться, еще на губах не обсохло. Так что все ключи у меня. Решайте быстрее, я ведь могу и соседнюю камеру посетить. Там тоже не ангелы сидят.

— Мы согласны…

— Мне нужно не ваше согласие выбраться отсюда, ибо, надеюсь, вы не идиоты и понимаете, что ждет вас через несколько часов. Мне нужно ваше согласие стать моими слугами, моими рабами на вечные времена, беспрекословно выполнять все мои приказы…

— Мы согласны.

— Когда я пытал одного негодяя, хотевшего меня обмануть, он соглашался даже до луны допрыгнуть, лишь бы сохранить свою жалкую жизнь. Ваше согласие стать моими слугами определяется соблюдением особого ритуала:

— Сейчас я надкушу вену на левой руке у каждого из вас и, пока кровь будет капать на кровавый камень, вы должны вслед за мной произнести клятву.

Раду обнажил четыре длинных и острых клыка, показавшиеся из глубины рта и снял с шеи Ладонь.

— Итак, вы согласны?

— А ты разве не догадываешься?

— Догадываюсь, но не надо дерзить.

И сама клятва, и сопровождающий ритуал, и их мистическое значение являлись лишь выдумкой Раду. Не обладал он еще такой силой, чтобы заставить другого вампира себе служить. Но нуждаясь и в слугах, готовых выполнять его любые приказы, он блефовал. Помог ему и вид камня, «загоревшегося» изнутри от нескольких капель крови. И пройдет еще много лет, прежде чем братья решатся ослушаться своего господина.

А пока они хором повторяют за Раду «страшную» клятву какого-то тайного магического братства, где-то вычитанную и приспособленную для данного случая:

Силами света и силами тьмы, именем бога и именем Бафомета, клянемся верно служить…

ПОБЕГ

…И пусть действует эта страшная клятва, скрепленная моей кровью, вечные времена и до скончания веков.

Закончив «ритуал приобщение», Раду удовлетворенно произнес:

— Ну вот, теперь вы мои. С потрохами. Что надо ответить?

— Да…

— Не да, а да, господин.

— Да, господин…

— Вот так-то лучше. Ну, а раз вы мои, надо вас отсюда извлекать.

— Да уж хорошо бы. И желательно до рассвета.

— Желательно. Рассвет мне противопоказан ничуть не меньше…

Ухмыльнувшись, Раду извлек из-за пояса связку ключей и начал ковыряться в замках кандалов. Старые и поржавевшие, они сопротивлялись и открывались со скрипом.

— Разомните руки и ноги.

— Да, господин…

— Ладно, оставим чинопочитание на потом. А пока вот в эту одежду вам надо переодеться и как можно быстрее.

С этими словами из сумки показались два ярких карнавальных костюма и две маски — Арлекино и Коломбины:

Братья ожидали увидеть что угодно, только не это шутовское деяние и не могли скрыть своего разочарования.

— Лучше бы ножи нам дал…

Но Раду возражений не терпел.

— Здесь только я знаю, как лучше. Ножи у меня есть, но надеюсь, нам они не понадобятся. План вкратце таков:

Я открою вашу камеру снаружи. Потом мы выпустим всех соседей-злодеев, снабдим их ножами и отправим выяснять отношения с охраной. Сами же проскользнем на пятую галерею и через окно на канате спустимся вниз. А там невдалеке уже ждет карета.

— А зачем эти маски?

(— ишь, какие любознательные):

— А пусть не сразу будет понятно, кто всю эту бучу затеял. Пока разберутся, мы будем уже далеко. И потом, сейчас же праздники — вот и сделаем всем подарок. Так что будьте наготове.

Через мгновение легкий туман окутал странного гостя, успевшего стать хозяином, скрыл его очертания, а когда туман рассеялся, сквозь прутья на волю уже протискивалась та же черная птица, что совсем недавно влетела в камеру.

Острог Армито построили на высокой скале на берегу Тибра лет в начале 16-го века. Вначале за его стенами располагался монастырь экзотического ордена Новых Доминиканцев, исповедующих крайний аскетизм. Потом орден пришел в упадок — крайности вредят, и в монастыре поселились иезуиты; потом и они покинули это мрачное сооружение. Кельи без особых затрат переоборудовали в тюремные камеры, где стали содержать самых злостных врагов Папы и католической веры и других особо опасных преступников. Там же, в крохотных каморках на седьмой галерее, смертники ждали исполнения приговора. Лет десять назад здесь случился казус — один весьма состоятельный смертник подкупил двух тюремщиков и бежал вместе с ними буквально за день до колесования.

С тех пор начальник тюрьмы стал забирать ключи от этой галереи домой на всю ночь и выходные с праздниками и больше побегов не происходило. Конечно, начнись пожар или землетрясение, заключенных не спасти… Ну что же, значит, сама природа исполнила приговор.

Раду медленно облетал острог и со стороны высоченного обрыва через небольшое окошко влетел в тюремную кладовую. Там хранилось все что только может потребоваться в таком заведении — и новые кандалы, и только что изготовленные топоры и орудия пыток, и мотки пеньковой веревки, но не за ними прилетел Раду. Его интересовала униформа охранников, десяток недавно сшитых комплектов которой лежали здесь же на полке. Еще во время вчерашнего визита, когда он перепилил решетки окна, выходящего к обрыву. Раду подобрал одну подходящую себе по росту и комплекции и теперь быстро переоделся. Жаль, очень жаль, что не может в зеркало полюбоваться — вид у него наверняка молодцеватый.

Открыв кладовую изнутри, новоиспеченный «охранник» оказался в длинном и прямом коридоре левого крыла острога. Здесь не было камер с заключенными, не сновали вооруженные «собратья», а располагались различные подсобные помещения, кухня, прачечная. В этот час там конечно никто не работал. Пройдя в направлении тусклого света от горящих факелов, Раду оказался на главной лестнице, по которой уверенно пошел наверх. Через десять ступенек навстречу попался первый «коллега», удивленно посмотревший на долговязого мужчину в униформе. Мутные глаза «коллеги», да и заплетающаяся речь с очевидностью выдавали, что их обладатель празднует уже не первый день:

— Слушай, ты кто? Я тебя здесь раньше не видел. Новенький?

— Да, первый день. Вот хожу, осматриваюсь…

— А на каком этаже служишь?

— На третьем.

— Вместе с Филиппом Торчилли, что ли? С одноглазым?

— А, ну, конечно.

— А знаешь какое у него здесь прозвище?

— Нет.

— Мочевой пузырь. Как пива много выпьет, так прямо недержание начинается — каждые пять минут отливать бегает. Только не вздумай ему сказать — озвереет, это мы его так между собой зовем. А так передавай привет от Марка с пятого…

— Непременно.

— Ну, бывай…

Больше никого не встретив на пути, Раду поднялся на уровень седьмой галереи и уперся в запертую решетку, за которой уныло расхаживал круглолицый охранник.

— Эй, друг, открывай, у меня гостинец от Мочевого Пузыря.

От неожиданности круглолицый вздрогнул и подслеповато посмотрел в сторону говорившего:

— Ну и передай его через решетку.

— Не велено. Сказано, отдать прямо в руки.

Круглолицый подошел поближе и удивленно присмотрелся:

— Слушай, а ты кто такой?

— Новенький я. Первый день работаю.

— А… Тогда понятно. Разыграл тебя Пузырь. Я здесь заперт, как самый последний преступник. Все ключи от этих дверей уносит начальник. Только завтра в десять утра меня сменят.

— Ну, давай хоть через решетку познакомимся.

— А что за подарочек?

— Бутылка.

— Да я не пью, печень совсем больная. Опять разыграл Пузырь. Ну да ладно, давай знакомиться. Я — Джованни, уже три года здесь торчу. А ты кто?

— Я — Раду.

Раду просунул руку сквозь прутья, но не стал пожимать протянутую ладонь, а крепко схватил Джованни за локоть, схватил его и второй рукой и со всей силы прислонил к решетке. Прямо лбом о толстую железную перекладину. Повторив эту манипуляцию несколько раз и убедившись, что Джованни обмяк, Раду ослабил хватку и бесчувственное тело медленно сползло по решетке вниз. Теперь можно бы и решетку открыть, однако печеночник все еще на посту. Он делает вялый жест рукой, видимо, пытаясь остановить проникновение, но тут же получает удар ботинком по виску и уже окончательно отрубается. Братья Кастильо, на какой-то момент даже посчитавшие, что их бессовестно разыграли, слышат мелодичное позвякивание у дверей своей камеры.

— Мы уж думали, вы не придете.

— Вам сейчас не надо думать, а выполнять мое задание. Почему еще не в масках?

Уже, уже в масках и уже и открывают путь на волю своим собратьям-головорезам и уже выводят их, ничего не понимающих, в коридор. Некоторые из них пребывают в уверенности, что их выводят на казнь. Натянул карнавальную маску и Раду, решив ускорить процесс своим участием.

Как ни странно, оказывается, что из всех камер на этом уровне заполнено лишь 11, где-то по одному, а где-то по трое приговоренных. Удивительно гуманное правосудие! И вскоре все они, кроме одного монаха-еретика, столь измученного пытками, что уже не способного подняться с пола, недоуменно слушают Раду, выглядящего на редкость необычно — комбинация охранника и Пульчинеллы:

— Друзья, долго вам объяснять ничего не могу. Скажу только то, что вы и сами знаете — вам нечего терять. Не знаю, многие ли из вас сумеют выбраться из острога живыми, но бог в помощь. Или сатана — кому как угодно. Разбирайте у меня ножи и пытайтесь прорваться к выходу. Идите очень медленно, чтобы раньше времени не вызвать переполох. Убивайте охранников, выпускайте заключенных, а мы будем охранять ваш тыл.

И вот уже готовые на все смертники, вооруженных своим странным избавителем острыми тесаками и маленькой надеждой, начали спускаться вниз по лестнице, походя искромсав двух остолбеневших тюремщиков.

За ударной группой, на некотором отдалении, двигался Раду и Кастильо в ярких карнавальных масках. На уровне пятой галереи Раду властно схватил братьев за плечи и втолкнул в небольшую боковую дверь, ведущую в хозяйственное крыло. Братья принялись дружно возмущаться, совершенно забыв про недавно данную клятву полного подчинения:

— Мы тоже хотим поучаствовать в драке. Эти суки нам поперек горла стоят.

— Ножи кончились!

— Да мы их зубами порвем!

— Надо же, какие смелые! А мне всегда казалось, что только я могу порвать зубами. Тоже мне, герои! Никакая это будет не драка, а просто избиение. Они все погибнут, внизу слишком много солдат с мушкетами. А вы должны спастись. Да и что это я вам все объясняю. Я приказал, а вы выполняйте

Пройдя в полумраке метров пятьдесят. Раду открыл кладовую, где недавно приоделся, впустил братьев и заперся изнутри. Вряд сейчас именно их кто-нибудь хватится. А потом — ищи ветра в поле.

Толстая пеньковая веревка в два слоя, как раз из тех, что с изрядным запасом прочности готовились для висельников, уже заранее мощным узлом привязана к железной скобе непонятного предназначения, находящейся внутри комнаты. Далее она уходит в окно и, огибая круглую башню острога, крепится у самого склона обрыва. Братьям предстояло съехать по кривой траектории, крепко держась за скользящие по веревкам кольца, пробежать немного до кареты и вот она — долгожданная свобода!

— Ну что ж, придется вам еще немного побыть в наручниках.

— Зачем это?

— Чтобы живее были. Надо вас пристегнуть к кольцам, а то вы такие «ловкачи», наверняка в пропасть сорветесь. Внизу сниму.

Одного за другим Раду протолкнул братьев в узенькое окошко со спиленной решеткой и одна за другой две тени благополучно съехали вдоль стены и ступили на твердую землю. Через миг рядом стоял Раду, снимая наручники с бывших узников:

— Теперь пригнитесь пониже и бегите за мной.

В некотором отдалении от острога беглецов ждала карета, в которой уже сидели кучер и Джелу. Санду выглядел весьма надменно, как и полагается кучеру такой дорогой кареты, черный бархатный жилет и высоченный накрахмаленный воротничок, строгий взгляд и легкая ухмылка. Едва братья плюхнулись на сидения, он стеганул лошадей и экипаж помчалась по узким улочкам Вечного Города, путая следы. Он громыхал по темным и сомнительным переулкам, поднимая тучи брызг из затхлых вонючих луж и вызывая хриплый лай полусонных шавок. Санду пару дней изучал этот маршрут, но сейчас, от волнения, что ли, все-таки умудрился основательно запутаться. Куда-то повернув, лошади уперлись в тупик, еле-еле успев затормозить. Где-то наверху хлопнуло окно и вниз полетел колченогий стул, Санду заорал:

— Мадонна, поаккуратнее.

— Нечего здесь по ночам разъезжать, шуметь и честным людям спать мешать.

Следом полетел еще и цветочный горшок, разбившийся на крыше кареты и осыпав сидящих на облучке землей и осколками глиняного горшка Эх, жалко, совсем нет времени, а то проучили бы честного человека. Хочешь — испытай острые клыки Раду, хочешь — ножи Кастильо, да и Санду с Джелу так круто намнут бока, что к утру помрешь. Но сейчас не до развлечений, да и если на этих невежд так реагировать, половину Италии придется замочить — вздорный и скандальный народец.

Выехав из тупика, беглецы немного сбавили темп — странно, когда карета несется с такой скоростью. Степенность — вот что не вызывает подозрений. К тому же их никто не преследовал.

Десятки бандитов, выпущенных из своих камер, воевали с тюремщиками. Острог пылал и небо на юго-востоке города было окрашено заревом.

На via Lombardi стали попадаться поздние прохожие и встречные экипажи, размеренно цокающие по мокрой мостовой. Проследовала большая группа вооруженных карабинеров, которым испортили окончание праздников. Санду притормозил и поинтересовался у командира сонных солдат:

— Куда торопитесь?

— Бунт в остроге Армито. Могли вырваться смертники, а им терять нечего. Так что будьте аккуратнее.

Санду поблагодарил за информацию поехал в сторону Ардженто. Из окна в грязь полетели маски Арлекино, Коломбины, Пульчинеллы. Маскарад окончен.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

МОСКВА, 1991

ТРИ ЛЮБВИ, ТРИ СТЫДА

Три вещи отчаянно любил товарищ Лакьюнов и в должности председателя, и в менее заметных, и за все три любви ему было невероятно стыдно:

— коммунизм любил за красивую идею и стыдился за бездарную реализацию, за предателя горбатого Мишку, за сталинские репрессии…

— женщин любил за большие груди и стыдился за свою слабую эрекцию, за верную жену и за то, что не звери ведь…

— стихи любил за сочные рифмы и стыдился, что такой солидный, с большим партийным стажем, а такими глупостями занимается…

Любовь, любая любовь, вещь сугубо интимная, любовь вообще можно назвать вещью. Ей не хочется делиться ни с кем, но иногда она встает поперек горла, как рыбья кость. Вот тогда-то нужны близкие друзья, чтобы в трудную минуту поведать им, о чем душа тоскует, задать самые нелицеприятные вопросы и получить самые честные ответы.

Тихим и незаметным апрельским вечером, когда календарная весна еще даже не на равных тягалась с реальной зимой, Лакьюнов имел все шансы получить только честные ответы, ибо принимал своего давнего дружка, товарища Вязова. Прямой, как линия электропередач и бесхитростный, как палено, бывший пехотинец, он стал министром обороны огромной страны, чудом избежав многочисленных междоусобных дрязг и интриг. А все благодаря фирменному рецепту — избегать скользких тем. Как начинаются странные беседы, с двойным дном и задним смыслом, рот на замок и ни-ни. И пусть себе считают чурбаном и тугодумом — главное, чтобы военный костюмчик сидел.

Два друга удобно устроились в креслах в кабинете Лакьюнова, пили армянский коньяк десятилетней выдержки.

— Твое здоровье!

— И вам того же с кисточкой!

Они закусывали свежайшими и вкуснейшими рижскими конфетами и спрашивали друг друга исключительно о болячках:

— Вяз, как давление?

— В норме, как в откатнике пушки. Только левое веко иногда дергается. А что у тебя.

— Для моего возраста не так уж плохо. Только ноги по утрам сильно немеют.

— А ты растирай их спиртиком…

После трех рюмок вопросы любопытного Лакьюнова стали позаковыристее:

— Вяз, скажи, мы кто, коммунисты или коммуняки?

— Коммунисты!

— А Мишка Горбатый, он кто?

Вязов напрягся. Казалось, на его лбу отпечаталось, как мозги сбились в кучку на экстренное совещание:

(— не ловушка ли? не проверка ли на лояльность, как Андропов уважал, напоил, жучила, а теперь думает язык развязать, может и магнитофончик зарядил…)

Вязов сжал зубы, как партизан на допросе и по всему телу выступило такое количество пота, словно роет окопы в Египетской пустыне в жаркий день. Впрочем, на конкретном ответе Лука и не настаивал.

Еще через три рюмки партийные проблемы ушли на задний фланг, где и растворились. На смену пришли беседы… да, именно о них, о бабах. А что, разве не мужики собрались?! Да еще какие бравые!

— Вяз, а помнишь ли официантку из столовки в Высшей Партийной, ох и ядреный бабец…

— Да уж как не помнить…

— Да, сиськи у нее сладкие, что два астраханских арбуза, и родинка под левым соском, как черная семечка. Аппетитнейшая барышня… Всю жизнь бы в нее…

— Ух черт, уж не разведчик ли ты?

— С чего это?

— Да такие пикантные подробности про родинку откуда тебе известны?

— Вяз, а голова у тебя есть, или только головка? Или ты министр без головы.

Вязов обиделся и надулся.

— Да не дуйся ты, а пораскинь мозгами, откуда мне это может быть известно?

— Рассказал кто?

— Нет, ты еще подумай

От неожиданной догадки главный оборонщик аж покраснел:

— Как, неужели…

— Вот тебе и неужели. Не ты один такой шустрый.

— Вот ведь б…!

— Да все они…

Еще через три рюмашки бабы тоже изрядно надоели. Ну действительно, извини-подвинься, сколько можно им перемалывать косточки да в трусы залезать — все время одно и тоже! Так Лакьюнов плавно перешел к своему последнему стыду, самому интимному. На эту тему говорить мог только он, ибо Вязовского «поэтического дарования» хватало только на роль слушателя.

— Вот ты послушай, вояка, какой классный шедеврик я давеча придумал, не очень-то еще доработан…

— Да хватит тебе притворяться и ломаться, как красна девица — читай, наливай, ложись! ( и кто сказал, что у вояк нет чувства юмора?!)

— А от страха ты случаем не помрешь?! Это не пиф-паф, не ать-два, это о вампирах, которые кровь по ночам сосут.

— Мою кровь по ночам сосут только комары да телефонные звонки, — Вязов многозначительно поднял указательный палец вверх:

— Ему все какие-то идеи в голову приходят, все чего-то перестраивать собирается. Ну я и думаю, а с утра нельзя ли умными мыслями поделиться? Утро, оно ведь мудренее…

— Военным думать по уставу не положено. И вообще, ты не очень-то почтителен…

Вязов снова напрягся. Подальше бы от этого льда держаться. А то, не ровен час, поскользнешься и шею сломаешь. Или под воду бултых\ Тут ведь хитрым и опытным политиком надо быть, а какой из него политик… Он, кстати, знает, какой — как из вчерашней кирзухи взрывчатка:

— Давай читай, все равно делать нечего…

Луку не особо вдохновило столь наплевательское отношение к своему творчеству, но ведь пятую ночь подряд жена наверняка откажется слушать ЧАС ВАМПИРА, а ему так хотелось аудитории, хотя бы такой — xo! — дубоватой.

Довольный автор погасил свет, дабы основательнее пробрало, зажег свечи и начал читать с выражением, глухим и хриплым голосом, полностью соответствующим тематике.

В час ночной, в подлунном мире

Не найти цвета сапфира

Изумруда, хрусталя

В час ночной ты ищешь зря

Все покрыто страха сажей

Держит всех тот страх под стражей

Нехороший черный цвет

Сводит краски все на нет

В час ночной в подлунном мире

Начинают пир вампиры

В души робкие глядят

Разливая страха яд

Ты забился в лапах ночи

Душит ночь и ночь гогочет

Напрягая тщетно слух

Ждешь, когда споет петух

Но недаром, ох недаром

В мире новом, в мире старом

Все боятся темноты —

И герой, и вор, и ты.

Да и ты подчас трепещешь

Видя ночи страшной клещи

Что за скрежет у дверей

Небо, осветись скорей!

Но не срок в объятьях солнца

Утра лучиком колоться

Ты ждешь дня, как наркоман

Шанс дождаться очень мал

Ведь есть час в подлунном мире

Когда правят пир вампиры

Зубы — острые ножи

Прячься, смолкни и дрожи

И молись любому богу

Не изведать ночь до срока

Можешь выть или орать

Звать земную благодать

Но одно то всем известно

В темноте тебе не место

Ты так слаб и ты один —

Так скорее уходи

В час ночной в подлунном мире

Не поможет и порфира

Ни кинжал, ни герб, ни крест

Ни веселье злачных мест

Во дворце иль каземате

Нет защиты и плевать им

Сколько благ от завтра ждешь

Ты проснешься, коль уснешь?

Это как ночи угодно

Ты кричишь от страха потный

Но никто не слышит крик

Если в дверь вампир проник

И найдут тебя под утро

Сном уснувшим беспробудным

И под ранкой, на груди:

Встал у ночи на пути

Как ни тяжело далось Вязову испытание большой поэзией, он стойко продержался до конца и даже умудрился выдавить вздох восхищения.

— Это ты все сам написал? Так много! Очень даже великолепно! Кстати, а что такое порфира?

Вопрос демонстрировал, как внимательно Вязов слушал стих ( а еще говорит, что не дипломат!), но застал автора врасплох. Лакьюнов не знал, что это за фрукт и с чем его едят, потому поспешил тонко уйти от вопроса:

— Когда у тебя день рождения?

— В декабре… А что?

— Долго ждать. А когда ты, скажем, стал министром?

— В мае 1989.

— Отлично. Вот на годовщину и подарю энциклопедический словарь. Ну, а вообще, как звучит? Как ощущения?

— Колоссальные очень. Когда слушал, словно красный флаг в глазах развевался.

— С чего это, Вяз?

— Да так, ничего особенного, детские ассоциации: красный галстук, красный флаг и кровь…

— Да ну?

— Да, — продолжал откровенничать Вязов: — Я ведь очень люблю кровь — что за война без нее? Так нет, буржуи, придумали эти отравляющие вещества, бактерии…

Сев на своего любимого конька, он теперь мог скакать без устали, но неожиданно хлопнул себя по лбу:

— Кстати, о красном знамени… Нет ли у тебя какого-нибудь патриотического стихотворения для поддержания высокого боевого и морального духа в частях. Я тут в инспекцию по Московскому и Ленинградскому округу собираюсь — дезертирства, знаешь ли, многовато, неуставняк процветает. Танкистов посещу, прочих дармоедов. Ну и любимую пехоту не обижу. Я уже солдатикам цитатку из Кутузова заготовил, маршала Жукова заветы, хочу еще чего-нибудь одухотворенного. Но только коротенького, чтобы ненароком не забыть, я ведь теперь перестраиваюсь, без бумажки читаю.

Лакьюнов не понял, шутит ли красный командир, но потом вспомнил, что одну шутку бравые уста сегодня уже озвучили. Куда уж больше, не записной ведь юморист?!

— Ну и про что же стих?

— Про что, не знаю, но обязательно употреби слова долг, отечество, доблесть и стальной брони.

— Это ты сам такую сложность сочиняй или пойди в Союз Писателей, там много безработных рифмачей-пастернаков ошивается. Я могу что-нибудь попроще.

Лакьюнов схватил ручку, лист бумаги и побежал в туалет, где его обычно и посещало вдохновение. Минут через десять, очень довольный собой, поэт появился в кабинете, где Вязов основательно присел на коньячок и уже почти опустошил бутылку.

— Пока ты тут пьешь, я там такое сочинил:

И если к нам придет беда

С врагом деритесь до победы

Честь не роняйте никогда

Как завещали наши деды!

Это было по-настоящему круто. Емко, красиво, чеканило шаг. И гораздо круче, чем непонятная размазня Часа Вампира. На этот раз восхищение больших погон было абсолютно искренним:

— Ну ты даешь!

ТАНКИСТ ФРОЛОВ И ИСТОРИЧЕСКИЙ ВИЗИТ

Витя армии не боялся, а кто ее не боится, того она и не пугает. Важно лишь правильно настроиться на два года службы, найти плюсы и закрыть глаза на минусы. Вот, скажем, изобилие армейских правил. Они вполне позволяют жить, не задумываясь, не решая каждый раз, каким путем пойти — на все устав, на все приказ. Ну, а дедовщина, это тоже правило. Не Витя его придумал, не Вите и отменять. Вначале потерпит, попотеет, потом на салагах отыграется. Немало в армии и оружия, куда более грозного, чем вилы и коварный сапог, а что еще нужно охотнику?

В общем, с первых дней службы рядовой Витя Фролов держался правильно, ни перед кем особо не заискивал, но и никому не хамил. Сначала ко всем приглядывался, а потом закорешился с одним городским парнишкой, по прозвищу Плохо. Была у него такая фишка — о чем бы ни шла речь, на все звучал один прочувствованный комментарий:

— Плохо!

— Слышь, говорят, завтра в караул выступаем…

— Плохо…

— Нет, вроде не завтра… Завтра к приезду комиссии будем казарму драить.

— Плохо…

Только на две вещи — еду и сон, Витин кореш не реагировал столь стандартным образом.

Бывало еще Очень Плохо, но достаточно редко — последний раз, когда сильно напился в увольнении и был пойман патрулем. Да и кто же спорит, ведь десять суток губы иначе и не назовешь.

Именно на Плохо Витя впервые начал проверять свою мировоззренческую теорию, совершенно неожиданно родившуюся в его мозгу где-то на пятом месяце службы и страстно ищущую своего слушателя. Эта теория сильно напоминала совково-деревенский вариант сверхчеловека, которому все позволено и который ничего не боится, но Витя о Ницше не слыхал и до всего дошел сам:

— И не место слабым на этой земле, как не место слабым в волчьей стае. Нытики, хлюпики, очкарики, они только портят людскую расу. От них надо избавляться, как спартанцы избавлялись от старых и больных. Да?

— Да…

— А у нас, в целом вроде и сильная армия, а одни слабаки служат. Хотя бы этот дистрофан Серега из пятой роты. Натуральный Сквозняк. В природе существует естественный отбор, а у нас всем заправляют импотенты и доходяги, вся власть принадлежит слабосильным старикам. Разве это хорошо?

— Ппохо!

При определенном угле зрения речи сильно смахивали на антисоветскую пропаганду — чем ни намек на дряхлых членов политбюро, но Плохо не донес. Не донес и татарин Равиль, который тоже иногда стал присоединяться к этим беседам типа монолога. Он слушав, раскрыв рот и нередко пропускал даже время намаза. А это уже показатель.

Воинская часть 42711, волею судеб лежащая на пути Вязова в его турне по аналогичным заведениям, уже битую неделю готовилась к великой встрече. Ее величество показуха достигла столь небывалых форм, что устрашенные устрашенным командованием солдаты даже усердно красили зеленой краской запыленную траву и устраивали ловушки для мух. Последнее мероприятие очень нравилось Витюше, ибо напоминало детские забавы. Уже к вечерней проверке он оказался рекордсменом по числу убиенных и получил право находится в первых рядах перед импровизированной трибуной, сооруженной специально для высокого гостя. Вязов приехал с часовой задержкой, во время которой солдаты стояли навытяжку на плацу и проклинали все на свете. А Витя никого не проклинал. Он ведь так хорошо умел ждать — закалка!

Длинную, пространную и умеренно бессмысленную речь с многочисленными цитатами и экскурсами в победоносную русскую историю от Куликова поля до Мамаева кургана, Вязов захотел закончить словами известного поэта-патриота, фамилию которого не указал. А если этого хочет сам министр обороны, кто ему помешает?

И если к нам придет беда

С врагом деритесь до победы

Честь не роняйте никогда

И вот тут случилось непредвиденное: последняя строчка напрочь забылась, убежала, как наглый фриц из плена. Что за жулики эти фармацевты — кучу денег выкладываешь за импортные таблетки от склероза, а результата ноль, даже простенькое четверостишие не запоминается целиком.

Впрочем, выдержка и спокойствие не покинули первого воина СССР даже в этой драматической ситуации Оглядев притихшее подобострастное воинство строгим, но отеческим взглядом, он сориентировался на местности и громогласно спросил, выгадывая время:

— А есть ли здесь такой молодец, кто правильно закончит это отличное стихотворение?

— Как завещали наши деды — неожиданно для всех и даже для себя, оглушительно рявкнул рядовой Виктор Фролов. В отличие от прочих, он внимательно слушал речь, и четверостишие ритмически напомнило ему известный куплет из блатных частушек с кассетки Кольки-дезертира. Как вы, наверно, помните, всего этих кассеток было у Витька две: Одна — Сектор Газа, а вот во второй, спасительной для чести мундира, были Наставления старого матерщинника. Созвучный куплет оттуда хотя и не совсем приличный, но любовь к достоверности требует его воспроизведения (любовь, кстати, вообще имеет привычку требовать). Итак, послушаем:

В футбол без плавок не играй

Ложась в постель, снимай-ка кеды

И бабе в морду не воняй

Как завещали наши деды.

Вязов расцвел. Несмотря на свой изрядный вес, казалось, готов был воспарить. Этот конопатый паренек спас ситуацию и поэтому заслуживал поощрения:

— С такими орлами мы выиграем все войны на свете. С такими героями мы утрем морду проклятым империалистам. Жду тебя в ноябре на параде в Москве, старший сержант…

— Виктор Фролов…

— Молодца! Будут проблемы, обращайся прямо ко мне. И кто говорит, что у нас не особо образованная армия?

Такой страшной ереси не говорил никто. Все притихли, и только новоявленный старший сержант, как всегда, все сделал правильно. Он козырнул и с достоинством произнес, чеканя каждый слог.

— Служу Советскому Союзу!

Вот он, феноменальный служебный взлет в самом начале военной карьеры. Почти на небеса. Теперь-то уже никто не осмелится тронуть протеже министра обороны. Вот возьмет и пожалуется на самый верх, а там особо разбираться не будут.

Командование части тоже учло и доверило ему лучший танк Т-72, новенький, блестящий, только что сошедший с конвейера, назначило командиром и даже разрешило самому набрать экипаж. Естественно, в экипаж, который что дом родной, Витек взял самых верных, а именно тех, кто слушал его крутые теории, открыв рот. Механиком-водителем стал Плохо, который на гражданке вкалывал на Газ-53, развозя щебенку по стройкам. В наводчики орудия метил татарин Равиль, верный парень, да косоват слегка. А ведь их экипаж должен быть только первым! В итоге, выбор пал на Клюева — пока не столь преданного, но очень перспективного. Да и христианин все-таки.

КРАХ ИЛЛЮЗИЙ

Умножая умножу скорбь твою

в беременности твоей

(Бытие 3-16)

Пролетело пять долгих месяца с того самого момента, как уехал ее ненаглядный Витек — гордо нахлобучил потертую выцветшую дедовскую беретку, взял под козырек и отправился отдавать священный долг Родине. Может и не пролетели эти месяцы, а проползли, как медлительные черепахи по солнцепеку, может и не пять их прошло, а целых шесть или всего четыре. — Было скучно, только-только начал сходить снег. Черно-белый телик на проволочную антенну ловил одну лишь первую программу ЦТ, по которой постоянно искали консенсуса товарищ Горбачев, товарищ Курьянов и многие другие товарищи, очень скоро переругавшиеся вдрызг. Животик постепенно округлялся, часто поташнивало, по утрам совершенно не хотелось вставать с постели.

Машку, обычно жизнерадостную и не склонную к унынию, часто стала посещать хандра. Уж больно туманные вырисовывались перспективы, а то и вовсе отсутствовали. А что за жизнь без перспектив?!

И именно поэтому Машка верила в свою розовую мечту — в любовь, а во что еще, собственно говоря, верить брюхатой деревенской девке?! А какая любовь без страданий, подозрений, ревности?! И тут ужо Машкина фантазия просто буйствовала — в меру способностей, конечно. Вот он, ее ненаглядный мальчик, после доблестного задержания коварных похитителей оружия, идет в увольнительную, такой статный, такой красивый и подтянутый, с медалью на груди. Прямо как в песне: идет солдат по городу, по незнакомой улице. А вот дальше уже хуже, уже как в жизни: городские финтифлюшки мгновенно начинают клеиться, худощавыми задницами вилять, длинными ногами завлекать.

От собственных же фантазий Машка начинала громко и по-бабьи реветь и все чаще захаживать к Ильиничне, уже не скрывая своих сердечных проблем:

— Не пишет ли ваш сынок, не спрашивает ли обо мне…

— Да, читай, в каждом письме.. Его куда больше интересует, окотилась кошка у соседки.

— Вы шутите, правда ведь..

— Делай аборт, пока не поздно, дура ты бестолковая. Не женится он на тебе, и не раскатывай, весь в своего папку пошел, такой же проходимец.

— Да ведь любит.

— Крыс своих он давить любит, да пердеть на всю избу, щей обожравшись. Тут вот в Птичном бабка Прасковья мигом из тебя всю дрянь выковыряет.

После этих слов Машка начинала реветь и бежала строчить письма в часть. Один раз она даже написала в полевую почту радиостанции Юность с заявкой на любимую песенку ее «благоверного» под названием Колхозный панк. По всей видимости, заявку верной невесты солдата так и не удовлетворили.

Ильинична, женщина не злая и где-то даже великодушная( на старости лет), не могла простить Машке ее беременности. И вовсе не в целомудрии было дело и не в том, что желала сыну невесту краше или богаче. Это все мелочи. Просто потеря Машкой девственности разрушила все планы прилюдного обнаружения пристанища упырей на местном кладбище. А это уже ни что иное, как покушение на святую святых, это не прощается.

В общем, ни в ком и ни в чем не находя поддержки и отрады, Машка продолжала маяться и с каждым новым днем это болезненное состояние усиливалось. Не иначе как от токсикоза беременности, в голову начали приходить шальные мысли:

(— а почему бы не поехать к моему ненаглядному Витеньке?! как увидит меня, такую любящую, такую носящую его ребенка…)

У каждого человека своя планка подвига — для кого-то полет в космос, для Машки — поездка из Тулы в Калинин. До Тулы на автобусе, до Москвы на электричке, один вокзал, другой. И еще с большим чемоданом. И еще на восьмом месяце…

Дорога эта действительно оказалась очень тяжелой и длинной, но и самый длинный путь когда-нибудь, да заканчивается — утром 18 мая Машка неуверенно топталась перед строгой проходной в/ч 42711. То ли от плохого предчувствия, а то ли от холодной утренней сырости, она вся дрожала. Вдобавок, ей очень хотелось спать, ибо целая ночь на Ленинградском вокзале, среди страшной суеты и шума, и более здоровый организм может подкосить. И так ей хотелось сейчас уткнуться в теплую пуховую подушку, но еще больше хотелось, чтобы рядом лежал ее любимый Витечка, нежно поглаживая по животику, сюсюкая и приговаривая:

— Слышишь, как наш ножками бьет?

А ведь, говорят, даже в тюрьмах бывают такие комнаты, где супругам позволяют провести несколько часов интимного свидания. Или даже дней.

(Внутри Машки брыкался не только ребенок. И не столько. В ней клокотал извечный женский вопрос о любви, мало кого из нормальных мужиков хоть однажды не доводящий до исступления. Я и сам, хотя и отличаюсь практически йоговской терпимостью, слыша эту жуткую галиматью, испытываю дикое желание оторвать язык и выковырять общепитовской ложкой остатки мозгов у любимой. Конечно, если не нахожусь в благостном расположении духа)

Но свой вопрос о любви Машка не успела задать. Снятый с очень важного практического занятия, Витя смотрел на возмутительницу спокойствия с таким откровенным пренебрежением, что у бедной Машки буквально парализовало язык:

(— и вот ради этой мымры его оторвали от изучения материальной части танка?!)

Все стало ясно без слов. Он не просто не любит Машку — она вызывает отвращение, как крысиный хвостик, попавший во вкусные щи. Или даже в невкусные. И пусть говорят, что молоденький солдатик от сексуального желания, да от длительного воздержания и на старуху залезет. Это к Вите не относится. Молодого бойца высоко отметил сам министр, он уже лихо водит танк и не позволяет даже злым оборзевшим дедам себя забижать. С ним считается командование части и даже целого округа. Он имеет грамоту победителя конкурса художественной самодеятельности и значок отличника стрельб. Он уже набрал пусть маленькую, но свою команду, которой единолично верховодит, которая смотрит ему в рот, когда он излагает свои теории. Деревенский парень вышел на новый уровень, и вдруг является какая-то брюхатая уродина и поднимает всех на уши, срочно требуя свидания. И уже готова начать молоть всякий нелепый вздор:

(— ты ведь меня любишь…)

(— а сама как думаешь, Машка-дурашка, разве можно полюбить жирную свинью? неужели можно? — тогда иди на свиноферму и люби!)

Этот круглый живот, это пузо, на котором едва застегивались пуговицы ублюдочного сатинового халатика в цветочек, внушали неодолимое отвращение. Витя неожиданно и злобно вспомнил о собаке-прохвостке, которую так долго подкармливал и которая, в итоге, обманула и подло избежала доблестной охоты. Так и эта проклятая Машка уверяла, что их отношения просто так, для удовольствия, пары выпустить, а теперь по другому запела, во всех письмах о любви и браке талдычит. И теперь наверняка за этим приперлась. Вот бы прижать ее вилами к земле, как крысу, подпрыгнуть повыше и опуститься двумя ногами прямо на мерзкий животик. Сколько бы фонтанчиков брызнуло изо всех дыр! А еще лучше спрыгнуть, взобравшись на какое-нибудь возвышение — тут и крыша сарая вполне сгодится. Вот это будет славный хлюп!

От столь сладостных фантазий почти закружилась голова, а лицо приобрело такое злобное выражение, что Машка расплакалась.

(— плач, плач, уродина — может прыщи смоешь!)

Но и Витьку было не до смеха. Невдалеке стояло несколько караульных, которые о чем-то перешептывались, внимательно разглядывая сцену свидания. Перешептывались и мерзко хихикали. И хихикали несомненно над внешностью его посетительницы.

Честно говоря, и подружки Витиных сослуживцев были в большинстве не сильно краше Машки, но именно его сейчас прилюдно уличили во лжи. Ведь получая многочисленные письма из Пеньков, Витя расписывал свою подругу, как милашку и очаровашку, на которую даже у импотента встанет, как первую девку на область, за которой хвост сватов выстроился. А теперь попался с поличным. С такой «милашкой» на одном поле не сядешь. Даже грузинчик Гоша, под видом невесты показывавший перефотографированную из модного журнала топ-модель Клаудию Шиффер, заслужил гораздо меньше насмешек — прокатило за невинную шутку.

Плюнув Машке под ноги, несостоявшийся жених сделал Кругом! и ушел, буркнув напоследок:

— Вали отсюда и забудь мое имя.

Витя возвращался на учения чернее тучи, еле волоча ноги, но на половине пути начал улыбаться и ускорил шаг. Ему пришла в голову мысль — сказать всем, что приезжала другая Машка, ошибка бурной молодости, а невеста-красавица все так же ждет в Пеньках.

От огорчительного открытия несостоятельности своих надежд на скромное девичье счастье с мужем и кучей детишек, сознания отвергнутости и невостребованности, у чувствительной Машки начались предродовые схватки. Едва выйдя за ворота в/ч, только-только сев в попутку до города, такой вот случился с ней конфуз, хотя еще и восьмой месяц не кончился:

— Остановись, умираю! — заголосила очумевшая от боли Машка, вместо того, чтобы кричать:

(— гони в больницу! рожаю)

Потом все закружилось и поплыло.

Следующие несколько дней являлись сплошным клубком боли, галлюцинаций, странных сновидений И, все-таки, усилиями врачей, лекарств и молодого крепкого организма клубок удалось распутать. И скоро рядом с Машкой корчила забавные рожицы крохотная девочка.

— Какие черные умные глазки! — хором восторгались нянечки и медсестры.

Крохотная девочка, действительно, не по годам осмысленно осматривалась, принюхивалась, а потом неожиданно заревела. Все подумали на голод, усталость или мокрые пеленки — ну от чего еще могут реветь новорожденные? Но маленькая девочка ревела по совершенно другой причине:

(— черт возьми, куда это я вылезла?! неужели родилась? не рановато ли? понюхаю-ка, чем пахнет от мамаши — явно не Clema, и не Channel № 5, а какой-то дешевый лосьон, ну-ка, дай-ка рассмотрю: похожа на деревенскую простушку… ох, до чего же не повезло!)

— Тю-тю-тю…

(— все сюсюкают, даже мысль не дают закончить, так вот, по поводу своего происхождения: я и не заикаюсь про королевскую семью, но хотя бы дочкой банкира или коммерсанта или партийного функционера, нахлебаюсь, чувствую, слез и тухлых щец, если раньше не скопычусь. Кстати, а где же счастливый папаша? чой-то не шибко торопится с тортом, цветами и умиленной физиономией, чой-то не восторгается, что я невероятно на него похожа, и мамка все плачет, причитает: Витюша, неужели ты меня больше ни капельки не любишь?! вот наивная-то коза мне попалась в мамаши — да конечно же не любит и никогда не любил, просто яйца по осени набухли…)

ТИХАЯ СМЕРТЬ НА ВЕЧЕРНЕМ БУЛЬВАРЕ

— Он умер?

— Нет, уснул.

Сон будет длиться вечно.


Машка уныло ковыляла по Гоголевскому бульвару, держа новорожденного ребеночка в деревенской плетеной корзинке, словно какой-нибудь кабачок или тыкву-мыкву. Шла она то ли на поезд, то ли под его колеса, то ли просто куда уставшие ноги несли. Ей было все равно. Ей было легко. Так бывает лишь в тех редких случаях, когда все равно по настоящему, безо всякого мелкого выпендрежа и бахвальства…

Бульвар был пустынен, пустынен насколько хватало глаз, разве что на другой стороне улицы веселая и поддатая гол-компания пыталась затянуть неизменную во все времена года шлягер Ой мороз, мороз. Нестройный хор голосов немного побарахтался в гулком ночном воздухе, безбожно фальшивя, но вскоре затих, утонув в хитросплетениях соседних переулков.

(Да, все мельчает. Неужели в нонешней молодежи так мало романтики?! Неужели в первом часу ночи все они уже распределились по койкам?!)

Подуставшая Машка присела на скамеечку малость передохнуть, покормить малышку и подумать. Но думала не только и не столько она:

(— и что это замыслила, негодница? хочет от меня избавиться, как от ненужной игрушки? похоже, а иначе зачем корзинку на мокрую лавку поставила?! я ведь единоутробная, а не редиска с рынка, чтобы кидать, где попало, ой, капля с ветки в глаз попала! или маленькая птичка гадит? нет, ты меня поближе к людям отнеси, а то бродячая собака или крыса ухо отгрызут… ага, рядом села, молочком кормит из сиськи, спасибо! я ведь хорошенькая, много места не занимаю, согласна на деревню, на все согласна…)

Машке же мысли никак не давались, ускользали, словно морские угри из мокрых рук. Машка настолько загипнотизировалась, тщетно пытаясь их ухватить, что и не заметила… Кстати, а что именно она не заметила? Или кого? Вначале она не заметила легкое облачко голубоватого тумана, а потом не заметила высокого статного мужчину, одетого в фиолетовый плащ. Невесть откуда взявшийся, он запросто и по-свойски подсел к ней, заведя странную и монотонную беседу.

Начало беседы усталая и замотанная молодая мамаша, видимо, проспала, ибо застала лишь последнюю фразу:

— Вот такая история…

Незнакомец замолчал и начал корчить малышке страшные рожи, которые ребенка ничуть не испугали и даже вызвали на бледном личике некое подобие улыбки:

(— этот дядя, конечно, не папа. И, вообще, в нем есть что-то нечеловеческое, но он мне нравится и даже больше, чем эта деревенская клюшка, в нем чувствуется сила.)

Потрепав малышку за крохотным розовым ушком, мужчина, словно нехотя, спросил ее маму:

— Ну, а какая история случилась с вами, милочка?

Мужчина казался достаточно молодым, но общался старомодно, даже для деревенской простушки. Особенно слух резанула милочка. Тем не менее, упрашивать не потребовалось и немудреный рассказ начался.

Сначала предполагалось наплести историю, придуманную еще в роддоме, в которою она уже и сама почти поверила. В роддоме у каждой второй матери-одиночки непременно присутствует такая трагично-героическая легенда про погибшего мужа — летчика-испытателя или бравого милиционера. Там же происходит и гуманное обучение вновь прибывших, чтобы людям не стыдно было в глаза смотреть.

Машкин муж «служил» заслуженным минером, красавец-офицер и примерный семьянин. Семь месяцев назад он подорвался на мине, откопанной любопытными детишками в песочнице. Мужу оторвало две ноги и руку, врачи долго боролись за его жизнь, но он все-таки умер. Машка сначала хотела сделать аборт, а потом решила родить ребенка в память о погибшем муже, их светлом чувстве любви и т.д., и т.п. Помимо роддома, такие слезливые истории уважают рассказывать многочисленные попрошайки в метро и пригородных электричках, в доказательство демонстрируя окружающим орущий сверток. В доказательство чего?

Если придирчиво и скрупулезно анализировать Машкину историю, некоторые ее детали покажутся не особо понятными — что делала мина в песочнице, бывают ли минеры заслуженными, почему заслуженные все-таки подрываются? Но ведь Машка не писательница и на более достоверный сюжет ее фантазии не хватило. А в общем-то и так достаточно жизненно получилось:

Подорвавшись, погиб ее дед во вторую мировую войну, говорят, и прадед погиб примерно так же в первую. В общем, решила Машка, и мужу негоже нарушать семейную традицию.

Йону, а на скамейку присел именно он, Машка решила не врать. Бесполезно. Его глаза так походили на осколки зеркала, и все немудреные секреты ее неискушенной души легко отражались в них. Йон невнимательно слушал исповедь очередной брошенной женщины. Все эти перипетии без особых изменений существовали и тысячи лет назад, и будут существовать до самого Судного дня. Пока жива человеческая раса. В Судный день, как и в прочую христианскую дребедень, Йон не верил, но признавал изрядный поэтизм некоторых библейских терминов. Сквозь кроны деревьев опускалось темное небо с легким намеком на звезды. Они едва виднелись из-за сильной облачности, но все-таки они были, такие же далекие и безучастные, как и миллионы лет назад.

Взгляд Йона, казалось, плавно огибал листья, пронизывал рыхлые облака и растворялся в безбрежности вселенной, ощущая всю вздорную ничтожность и суетность бытия, и не только людского. Его вампирские триста или даже тысяча лет, которые пройдут до несчастного случая, занулялись столь же неумолимо, делясь на вечность. Так же как и жалкие шестьдесят-семьдесят лет обычной человеческой жизни.

Соседка по скамейке говорила все медленнее и сбивчивее, иногда противореча сказанному минуту назад — то обещал ей Витька жениться, то ей так казалось, то едет в деревню, то собирается остаться в городе. Вскоре она задремала, сначала откинувшись на спинку скамейки, а потом потихоньку прислонившись к плечу Иона.

Он не был голоден, но кровь текла так рядом и от нее веяло такой… Да, да, именно чистотой, столь привлекавшей его в девушках близлежащих с Келедом деревень. Молодая кровь не так питательна, но прекрасный десерт. А у него сейчас именно такое настроение, десертное. Очень медленно, очень деликатно, как настоящий джентльмен, Йон слегка надкусил сонную артерию и начал пить, растягивая удовольствие.

Машка едва заметно вздрогнула, но не проснулась, а все глубже погружалась в свой последний сон. Почему-то в ее памяти всплыло ведро с парным молоком, которое десятилетняя девчонка случайно опрокинула себе на платье. Ее ругали за неловкость, а она стояла, вся пропитанная пахучим парным молоком, и безутешно плакала. Ей было очень, ей хотелось убежать из этой деревни, куда глаза глядят. Вот и убежала.

Тем временем сверток зашевелился и приоткрыл любопытные глазки:

(— этот странный дядька с глазами филина, он делает что-то нехорошее с мамкой, что-то предосудительное, с другой стороны, на сексуальное насилие не похоже, на романтическое знакомство тоже. нет, кричать пока воздержусь, пусть там сами разбираются)

Йон не сомневался, что крохотная девочка сейчас закричит. Тогда ему придется нарушить вековой закон, и убить ее, выпить ее кровь. Но ребенок молчал. Казалось, малышка все понимала и со всем соглашалась, нехотя, но соглашалась. Йон изрядно удивился, а способность к удивлению никогда не относилась к фамильной черте семейства Дракулы.

Скоро все было кончено. Йон поцеловал Машку в побледневшие, обескровленные губы, довольно рыгнул, отодвинул тело от плеча и прислонил к спинке скамейки. Встал, чтобы уйти, но неожиданный импульс заставил вернуться к оставленному младенцу. Словно что-то почувствовал. Ион пристально посмотрел в маленькие глаза и какая-то мистическая связь установилась между ними. Потом подхватил корзинку и скрылся в темноте бульвара.

Машка так и осталась сидеть, прислонившись к спинке скамейки, из которой было выломано большинство досок. Казалось, она просто тихо и безмятежно уснула. Прохладный вечерний ветер развевал ее волосы и кленовый лист, вовсе не из числа гонцов приближающейся осени, ибо только-только заканчивался май, а из имевших счастье умереть молодым, запутался в них. Как блеклая бабочка в золотой паутине. Несколько раз лист пытался вырвать из плена набегавший ветер, но скоро его порывы ослабели, а потом и вовсе затихли.

И, все-таки, это не был обычный лист — не хочется верить, что все сущее столь скучно и приземлено. Это из заоблачных высот спустился добрый ангел, не обращающий внимания на Машкины прыщи, на то, что во грехе она родила дочку. Достойная лучшей внешности и лучшей участи, ей просто не повезло в этой дурацкой жизни.

Но ведь не все кончается с последним вздохом, хочется верить — далеко не все. И ангел звал избранницу за собой, звал в те дивные призрачные дали, где нет ни печали, ни надежды, звал в прекрасные воздушные замки, такие же прозрачные, как этот июньский вечер…

Увы, это был только кленовый лист…

ЧАСТЬ ШЕСТАЯ

ВЕНГРИЯ-ИТАЛИЯ-РОССИЯ, 1991

ТВОРЧЕСКИЙ АНТИСЕМИТ НА ТРОПЕ ВОЙНЫ

— Какие же сволочи эти евреи!

— Действительно, и фамилии соответствующие

(Книга Книг. Диалогия)

Толян Лакьюнов честно и откровенно ненавидел евреев, этих торгашей и циников, этих гадов ползучих, которые и Родину за тридцать сребреников спустят, и штаны со своей толстой задницы — имей, кто угодно, только деньги плати. По своему генезису этот антисемитизм не был бытового или политического происхождения. Лакьюнов, вечная слава его политически грамотным родителям, никогда не жил в коммуналке и не находил в кастрюле с супом селедочные хвосты и чешую после приготовления соседом форшмака. Идея тотальной дружбы с обиженными Израилем братьями-арабами его также не занимала — пусть этой глупостью умники из МИДа занимаются, мнящие себя «крупными специалистами» по геополитике, которые только и ищут местечко потеплее до поденежнее. Если рассуждать по совести, так арабы ничуть не лучше евреев, тоже на всю голову долбанутые.

Лакьюновский антисемитизм являлся творческим, и по генезису, и по реализации, а это несомненная редкость, экзотика. И, конечно, тут не обойтись без рассказа об истории его возникновения:

Когда-то в прыщавой юности, когда обильная муза наконец-то захотела перестать стыдливо прятаться по общим тетрадкам и выйти в люди, новоявленный поэт выслал добрую сотню своих, без сомнения, очень гениальных стихов Пастернаку. Получилась этакая увесистая бандеролька. Лакьюнов просто не сомневался, что от его самобытного таланта у Пастернака крыша съедет, а получил короткий, но очень обидный ответ:

Все стишата, как котята

на свет божий рождены

зря. В сортир спустить их надо

и в родной завод идти.

Глубокую рану нанес маститый поэт юному дарованию, рану, не заживающую и проникающую на многие, многие годы. Несколько дней дарование не могло успокоиться, даже о суициде с помощью отечественной фармацевтики подумывало, пока дружок Васька не подсказал:

— Да он ведь еврей, твой Пастернак…

— Да ну?

— Ну да. А ты русский…

— Ну и что из этого?

— Опустись на землю, поэт. А проза жизни другая — евреи русских ох как не любят, вот и пытаются нашим талантам не дать зацвести и распуститься. Глушат, как рыбу. А стихи твои классные.

Спасибо тебе, друг Васька. Только ты помог раскрыть глаза юному любителю муз. Теперь-то он знал, как и на кого правильно выплескивать злость и негодование.

(— ишь ты, жидовская рожа. а сам-то как рифмуешь рождены-идти, да за такое даже из литкружка выгоняют! и почему же это в родной завод, черт нерусский, все нормальные люди идут на завод, поди, издеваешься над рабочим классом, да чтоб твоим пархатым пейсам обрезание сделать!)

С началом «великой» перестройки (бессмысленной, как и все великое), Лакьюнова уже не могли так круто прищучить за разжигание национальной розни, да и маскировался он куда лучше Эйфманов, ставших Ивановыми. В свободное от политических забот время он клепал дрянные статейки, подписывая их незамысловатым псевдонимом Ян Лаков. Помимо не особо оригинального обыгрывания своей плебейской фамилии, в псевдониме явственно читалось и два исторических персонажа — святой Лука, пострадавший от подлых иноверцев и еще два Яна — Гус и Жижка, тоже изрядно пострадавшие.

На этот раз, творческим стимулом к написанию одной из его лучших боевых статей послужил небольшой фрагмент телевизионной передачи цикла Человек и закон, очень небольшой, но очень потенциальный:

После какого-то вялого репортажа с места ДТП, вызванного поголовным пьянством и водителя, и пешехода, ведущий предложил телезрителям посмотреть сюжет их специального корреспондента. Сюжет притягательно назывался Новые страшные находки и Лакьюнов спорить не стал и канал не переключил. Через секунду на телеэкране появился некий вертлявый мужчина средних лет в кепке-бейсболке и микрофоном в руках, стоящий на фоне нескольких хилых деревьев и скамейки с частично выломанными досками.

— Вот именно на этой симпатичной лавочке в самом сердце нашей Москвы, в середине Гоголевского бульвара, в 5.30 утра 29 мая этого года, дворник Николай Кузьмич нашел почти полностью обескровленный труп молодой девушки. Расскажите пожалуйста телезрителям, как все происходило.

В ответ на просьбу в кадр влез небритый тип с легкими признаками алкоголизма, не оставляющими сомнения в его принадлежности к известной касте тружеников метлы и лопаты:

— Ну я, значит так, работаю, уже расцвело на горизонте, подметаю. Я, знаете ли, люблю утречком, когда еще нет народа…

— Да, да… И что же вы увидели?

— Вот я и вижу, что кто-то на лавочке сидит, на спинку откинулся Ну, летом-то это дело то обыкновенное, бездомные здеся часто ночуют, приезжие бывает. Ну я подошел поближе — девушка это, вроде как спит, да глаза ейные почему-то открыты. А так ведь не бывает, чтобы спать с открытыми глазами. Присмотрелся я, а взгляд какой-то мертвый, что ли. Ну легонечко ее в плечо толкнул, просыпайся, мол, если не шутишь, она и упала на лавочку. Тут я прямь к постовому, так и так…

Ведущий репортажа снова взял слово:

— К моему сожалению и к стыду наших органов правопорядка, надо признать, что труп этот очередной, ибо зафиксировано уже пять подобных вопиющих случаев на территории столицы. И всегда почерк преступника один и тот же, а значит, и преступник один и тот же.

Высказав эту удивительно тонкую мысль, спецкор продолжал свой рассказ:

— Новой жертвой маньяка стала двадцатилетняя Мария Пенькова из деревни Гнилые Пеньки Тульской области. Как нам сообщили в 107 о/м, после проведенного предварительного расследования удалось выяснить, что этим утром Мария выписалась из роддома № 17 города Калинина со своей дочкой и вроде как собиралась отправиться домой. А теперь давайте послушаем, какую информацию нам любезно предоставил старший следователь Московской городской прокуратуры Свиридов:

Следователь, дававший интервью в строгих стенах своего кабинета, под несколькими хорошо узнаваемыми портретами вождей и чекистов, отличался лаконичностью и деловитостью:

— В отличие от всех прошлых случаев, никаких следов борьбы на теле жертвы не обнаружено, а сопровождавший ребенок-младенец бесследно исчез. Непосредственных свидетелей преступления пока не найдено, но кое-что указывает на подозрительного высокого мужчину в ярком фиолетовом плаще и с крючковатым носом, которого видели в этом районе вечером, незадолго до предполагаемого времени убийства. Очевидцев и всех, обладающих какой-либо информацией по данному или прошлым происшествиям, настоятельно просим сообщить по 258-95-85. Конфиденциальность гарантируем.

После небольшой паузы, необходимой, чтобы все успели записать этот номер, вновь появился ведущий передачи, на этот раз собираясь подводить резюме. Он почему-то широко улыбался, словно собирался всех поздравить с Новым годом:

— Вот такие страшные дела творятся в нашем любимом городе. Так давайте дружно пожелаем нашей родной милиции активнее искать преступников и прятать их за решетки. Но и нам нельзя сидеть сложа руки, нам всем тоже надо проявлять активность в выявлении кровожадных злоумышленников.

(— что за тупой бред?) — подивился было Лакьюнов, внимательно досмотрев сюжет до конца и выдернув очередной седой волосок из глубины правой ноздри:

(— словно они дружно на моем Часе вампира свихнулись, и куда страна катится, если вчера священник Мень на полном серьезе уверял, что Горбачев и есть сатана, по пятну, мол, понятно, а сегодня из людей кровь выпивают, надо позвонить в МВД, узнать, что это за бардак такой у них под боком творится, хотя…)

И вдруг его осенило. Крючковатый нос, и вовсе не бульварного Гоголя, а страшного незнакомца-кровопийца, навел его на интересную и очень даже продуктивную мысль. Ведь самое главное — творческий подход, самое главное — творческое осмысление происходящих событий. От возбуждения Лакьюнов хотел выдернуть сразу кустик волос, растущий из носа, но больно больно. Надо успокоиться и делать все размеренно и последовательно.

Лакьюнов подошел к бару орехового дерева и залпом опрокинул в себя остатки коньяка, недопитые Вязовым. Грамм этак двадцать. Затем сел к большому дубовому столу и небрежно отодвинув в сторону бесконечные государственные бумаги в полной уверенности, что сейчас он сотворит нечто куда более вечное и значительное, чем очередной указ Об неотложных мерах по…

Около двух часов он чиркал и переписывал, открыто сомневался и тайно ликовал. Наверное, и Пушкин с такой тщательностью не редактировал своего Онегина, как председатель президиума свою статью. И в итоге он имел все основания гордиться своим детищем — каждое слово, каждая запятая располагались на правильном месте, многократно усиливая эффект.

Яна Лакова, принципиального и потому никогда не требовавшего гонораров; патриота, и потому всюду зрившего еврейские козни, сильно уважала черносотенная газетка Новое Великорусское Слово. Все его опусы печатались практически не глядя, но даже столь нетребовательное издание сначала несколько застремалось выпускать в свет такую несусветную херотень. Это же чистая чушь, без всяких вкраплений и разбавлении! Но, с другой стороны, от этих пархатых и не такого сраму можно ожидать! Таким образом, мнения в редакции разделились. В соответствии с духом времени провели тайное голосование и статью решили напечатать тремя стойкими против двух колеблющихся. Называлась она Жиды совсем распоясались и являлась образцово-показательным творением целенаправленно воспаленной фантазии, хотя и весьма косноязычной.


Жиды совсем распоясались

Но светлых улицах столицы нашей великой родины, города героя Москвы, путеводной звезды всех прогрессивных сил планеты; в открытую и в наглую творятся страшные и чудовищные преступления, можно доже сказать — зверства. С начала года найдено уже шесть трупов простых русских людей, патриотов и работяг, причем все тела были на 99 % обескровлены, что явственно указывает на единый почерк преступника. И пишет он, этот почерк, на идише, иврите или еще на каком-нибудь сионистском наречии, пишет нагло, безбоязненной кровью, красной русской кровью:

«Русские свиньи, вы будете нашими верными рабами, вы будете строить нам дворцы и собирать дня нас урожаи, а мы будем кормить вас тухлыми отбросами из лохани, пинать грязными сапогами и убивать, когда только захотим.»

Но прочь лирику, и обратимся к фактам, сколь непреложным, столь и шокирующим:

Если взять карту центральной части Москвы и отметить места страшных находок, мы отчетливо увидим тайный знак мирового сионизма — шестиконечную звезду мааендоид. А что же находится в ее геометрическом центре? В это сложно поверить, но там находится именно оно, хищно оскалившееся здание синагоги на улице Архипова. Оттуда исходят лучи этой дьявольской звезды, оттуда и происходит идейное руководство всеми этими зверствами. 

Нет никаких сомнений, что евреи не только подло разваливают великий союз славянских и прочих народов, не только распродают нашу родину по частям и крохам, но и используют христианскую кровь для приготовления пресного хлеба и опресноков для празднования Пурима и еврейской Пасхи. Кровь специально добывают при жестоких садистских мучениях, дабы жертва страдала от их потных рук не меньше, чем страдал Христос от их лютых праотцев.

За их кровавые злодеяния евреев давно уже выгнали из Испании и ряда других стран, но наш терпеливый народ лишь сейчас приподнимает голову и грозно грозит:

— Прочь ваши поганые пархатые руки!

Особенно ярое негодование всех патриотических сил столицы, особой болью в наших сердцах отозвалась история похищения месячной малышки и убийства ее матери, как в насмешку над нашими святыми чувствами произошедшее на бульваре Гоголя.

Евреи совсем распоясались: если раньше они примешивали в мацу лишь кровь невинных младенцев, то теперь не брезгуют и кровью взрослых, обезглавливая нашу экономику и обороноспособность. Если раньше лишь под покровом ночи пейсато-пархатые отправлялись на свои кровавые и черные дела, то теперь и свет им не преграда — половина этих убийств произошла при свете дня в подъездах и укромных переулках.

Все на борьбу со всемирным сионистским злом.

Ян Луков, патриот

ИНФОРМАЦИЯ К РАЗМЫШЛЕНИЮ

Думай, Федя…


В тихом и элитном районе Богуч на окраине Будапешта за высокими заборами, оснащенными новейшими электронными средствами безопасности, расположены особняки самых богатых жителей города, да и всей страны. Там уютно обосновались крупные коммерсанты и бывшие партийные функционеры, оторвавшие себе сладкий кусочек социалистического пирога, звезды местной эстрады и богатые иностранцы венгерского происхождения, вернувшиеся на родину умирать или продолжать богатеть. Там очень хорошо, очень мило. По чистым тенистым улицам с аккуратно подстриженными деревьями и газонами лениво ходят толстые самодовольные полицейские и сонно лают собаки, когда мимо медленно проезжают дорогие автомашины.

В одном из шикарных особняков живет и Раду, уже лет десять имеющий паспорт на имя гражданина Венгрии Барна Кошта. По тщательно разработанной биографии, перед войной его родители бежали в Италию, где разбогатели на торговле птицей и мясопродуктами и благополучно скончались. Но это еще не все. По заключению солидной комиссии, состоящей из лучших европейских и американских врачей, Раду болеет очень редкой и экзотической болезнью — солнцебоязнью или, по научному, порфирией. Это весьма сложное и совершенно неизученное нарушение генной структуры, при котором человеку невозможно находиться на солнце — на теле сразу вскакивают кровоточащие волдыри, кожа высыхает и трескается, глаза постепенно слепнут. На этот счет у Раду имеется очень серьезная бумажка за серьезными подписями, не вызывающая никакого сомнения в диагнозе. Стоила эта липа недешево, но она того стоит. Как иначе можно подвести научную базу под исключительно ночное поведение владельца особняка?

Поздний весенний вечер 1990 года застал компанию скучающих вампиров в гостиной на первом этаже. Все вокруг дышало спокойствием и благополучием. Джике метал в стену маленькие дротики. Раду лениво перелистывал толстую красивую Библию, подарочное издание и вел неторопливую беседу с Нику:

— Знаешь, какое место мне здесь нравится больше всего?

— Понятия не имею. Думаю, никакое.

— Не угадал, есть одно — Исход 7:21.

— Чей исход?

— Не притворяйся. Так вот, еврейский бог, в доказательство своей неимоверной силы, показывает египтянам великое чудо и превращает всю воду в кровь:

…И была кровь по всей земле Египетской…

— Ух, здорово…

— Здорово-то здорово, но одно мне непонятно. Чуть дальше я читаю:

…и египетские волхвы сделали то же…

— Ну и что?

— Нику, голова нужна не только чтобы пить кровь. Как же волхвы могли сделать то же самое, если уже всю воду превратил в кровь еврейский бог?

— Да, действительно. Глупо. Впрочем, чему особо удивляться — евреи всегда пытаются честных граждан заморочить. Поэтому их так не любят.

— А по мне, люди, как люди. Кровь, как кровь. Да и антисемиты ничуть не хуже

— Да ты просто интернационалист!

— Конечно. Ну да бог с ней, с Библией — исключительно бредовая книжонка. Давай послушаем, каким бредом пичкают в наши дни.

Это было сигналом к чтению прессы. Раду отбросил Библию, удобно развалился в массивном дубовом кресле с протертыми кожаными подлокотниками и высоченной спинкой, а Нику выложил на стол пачку немецких и венгерских воскресных изданий. Он прекрасно знал, какие темы уважает его хозяин — таинственные истории, жуткие преступления, мистику. В процессе чтения Раду нередко высказывался на тему статьи или заметки и обязанностью братьев являлось всячески поддерживать дискуссию. Впрочем, из Джике часто и слова не вытянешь, а вот второй Кастильо никогда не отказывается порассуждать на злободневные темы.

Газета за газетой отправлялись в корзину для бумаг, но ничего достойного внимания пока не попадалось. Светские скандалы, мошенничества, мелкие войны… Ну ничего не изменилось за почти пятьсот лет. А, может, так и надо?! И вдруг Нику просиял.

— Раду, как тебе нравится.

Румыния через два года после смерти ее последнего вампира.

— Название интересное. Но о ком это? Я, вроде, пока еще жив…

Некоторое время Нику бегло просматривал текст:

— О Чаушеску. Кое-что весьма забавное.

Рядом со снаговским монастырем, где, по преданию, покоится прах вампира Дракулы — бесстрашного и жестокого воеводы, в каких-то ста метрах находится великолепный дворец, где Николае Чаушеску любил отдыхать и принимать гостей. Вечерами, когда пелена сумерек одновременно накрывает озеро Снагов, монастырь и бывшую загородную резиденцию два года назад казненного и тайно похороненного здесь же диктатора, кажется, нет на Земле места более мрачного и загадочного…

Раду отреагировал достаточно живо:

— Хорошее место Снагов, зря они так уж нагнетают. Хотя, честно говоря, я однажды чуть не погиб по дороге в этот монастырь. Меня спас слуга Эмиль, который потом и сжег Келед с моими родичами. Вот так бывает, парадоксы бытия. Это его высушенной головой мы перебрасывались в Ардженто. Помните? Теперь эта игра называется то ли регби, то ли гандболом.

— Дальше будешь слушать?

— Слушаю, слушаю, ты читай!

По иронии судьбы или странному совпадению, расстрел кровавого диктатора и его жены произошел на том же самом месте в Тырговишты, где граф Влад Дракула жестоко казнил более пятисот бояр, заподозрив их в измене и протурецких симпатиях…

Трепещут, поскрипывая на ветру, кладбищенские осины. Будет из чего кол срубить, если очередной вампир захочет попить крови румынского народа.

Статья Раду определенно понравилась, такая прочувствованная, такая лиричная. Он сидел, закатив глаза и погрузившись в какие-то далекие воспоминания, из которых его вывел вопрос Джике, на минуту переставшего метать дротики:

— Давно хотел спросить — почему твой отец всех сажал на колья, а теперь именно осиновый кол наиболее опасен для нашего брата?

Раду задумался:

— Я лишь знаю, что отцу пришлось отказать от многого из того, что он так любил, в обмен на бессмертие: вместо солнца — ночь, вместо шумных казней — тайные убийства, вместо вина — кровь. Возможно, кол из той же серии. Что же касается каких-то особых свойств осины, так это ерунда. Сгодится любое дерево.

Нику же продолжал поиск жаренного на страницах местной прессы:

— А вот и к вопросу о евреях. По-моему, очень забавно — перевод статьи из русской националистической газетенки. Прочесть?

— Ладно, сам почитаю. А ты лучше подумай, где сегодня охотиться будем. Что-то я оголодал.

В восьмиполосной газете Вечерний Будапешт, которую Нику передал Раду, в качестве образца развития антисемитской истерии в России приводился дословный перевод статьи о евреях-кровососах из Нового Великорусского Слова. Тональность комментариев переводчика являлась однообразной и претенциозной, что и совершенно неудивительно:

Чушь. Бред воспаленной фантазии. Социальный заказ современных черносотенцев.

Но у Раду прочитанное вызвало совершенно иные эмоции, даже не столько эмоции, а некий подсознательный зуд, обычно сопровождающий рождение совершенно неожиданной идеи. И никаких приступов гомерического хохота или презрительного фырканья, которые ожидал услышать Нику. Вместо этого, Раду неожиданно оживился, резко встал с кресла и, в легком возбуждении, начал нарезать круги по комнате. Он уже не вспоминал о голоде, он анализировал прочитанное.

Какие удивительные совпадения и в один день — вначале статья с упоминанием об отце, а потом и эта… Ее содержание, при всей внешней глупости и предвзятости, подтолкнуло Раду к интересной мысли, тактически фантастической, все-таки…

Крохотная зацепочка, практически незаметная, но сколь перспективна тема открывается — заполучить таинственное средство Локкус. Нити, ведущие к Локкусу, казались столь тонкими, почти незаметными, что периодически ускользали от анализа и путались в замысловатый клубок, вновь и вновь предоставляя возможность изрядно потрудиться над его распутыванием. Поэтому для элементарной систематизации потребовалась их фиксация в логическом порядке. Раду достал записную книжку, которой пользовался крайне редко, и написал основные вопросы:

— были ли обескровливания вообще или они являются досужей выдумкой?

— если эти истории все-таки происходили, дело это рук человеческих или зубов вампира?

— если это действительно вампиры, уж не Йон ли «шалит» в Москве?

— если это Йон, то не следует ли понимать слова о дневном времени убийств, в качестве подтверждения того, что он обладает секретом Локкуса?

И, наконец:

— если все это так, как разыскать брата в Москве?

— как уговорить или заставить его поделиться секретом средства?

Раду не стал перемножать весьма маленькие умозрительные вероятности положительных ответов на каждый из этих вопросов. И без этой математики понятно, что искомая цифра получается очень маленькой, почти равной нулю. Но если существует хотя бы малейший шанс, его нельзя упускать. Он перечитал еще раз:

половина этих убийств произошла при свете дня в подъездах и укромных переулках

Если Йон все еще не переносит солнечный свет, если целыми днями вынужден прятаться по темным и укромным местам, это сложно объяснить. А что ему известно о русских вампирах? Немного. В любом случае, вопросов с лихвой, а ответов никаких. Пока никаких.

Раду уже давно пытался отыскать брата, нежелание которого самостоятельно инициировать их встречу объяснялась достаточно просто — видимо, из-за уверенности, что это именно Раду назло убил этих девчонок перед своим отъездом в Рим, тем самым спровоцировав бунт. Но далеко не только желание развенчать эту версию стимулировало периодически возобновлявшиеся поиски. Многое в истории его последним визитом к Надсади оставалось неясным — и смерть барона, и особенно эта девушка, которую он увез. Целовать пищу???! Можно предположить, что Йон влюбился в одного из кроликов и не стал на нем экспериментировать, но можно предположить и нечто иное. Да, да, именно Локкус. Жаль, конечно, что у Марио так и не удалось выяснить подробности.

Потом еще несколько раз Раду казалось, что он вышел на след брата. Так было во Франции, но парижское восстание 1793 спутало все карты. Якобинцы подожгли дом, где жил Йон, буквально за день до намеченного братского визита. Следующей встречи помешало печально знаменитое землетрясение в Мессине в 1908. Уже будучи буквально в двух шагах от заветной цели, Раду ощутил подземные толчки и счел за благо вернуться в свое надежное укрытие на окраине города. Старый бункер, в котором он тогда обитал, выстоял под ударами жестокой стихии, но Мессина пала. Дома сложились, как карточные домики, а вмести с ними разрушились и надежды наконец повидать Йона.

Вампиры, в некоторых своих проявлениях они прямо-таки как люди. Иногда они способны долго раздумывать на какой-нибудь мелочью, а вот глобальные решения принимать подчас практически мгновенно, с полпинка. Так и Раду, прервав свои размышления, подозвал Кастильо и сообщил им свое неожиданное решение:

—У меня интересные новости — в ближайшее время мы отправляемся в Москву. По делам.

— Посетить Мавзолей?

— Остроумно, Джике. Общение со мной идет на пользу. Еще пара сотен лет и сможете с Гашеком конкурировать.

— Нам это без надобности…

Но Раду продолжал тему Ленина:

— Кстати, я всегда говорил, что его тело так хорошо сохранилось вовсе не потому, что удачно забальзамировано. Он самый настоящий вампир, этот Ильич, и еще когда-нибудь всем носы утрет, а скорее, размажет. Или расквасит. Но дедушка Ленин нас пока не интересует.

— Тогда зачем тащиться в такую даль? Там зимой еще холоднее, чем в Будапеште. Ты же обещал, что мы махнем в Египет, к пирамидам и сфинксам.

— Ничего, они стояли себе тысячи лет и еще постоят. Нам не нужен Мертвый Город, нам нужен город Москва. Полный жизни и хорошеньких девушек.

— Да ведь холодно…

— Мы поедем летом, этим летом. А летом там вполне нормально.

— А зачем?

Вопросы Раду надоели:

— А зачем, это знаю только я. Считайте, секрет или приказ. Уяснили?

Джике без особого энтузиазма закивал.

— По любому, с завтрашнего дня начинаем активно учить русский язык по ускоренной методике, в том числе и во сне, методом суггестологии. Новейшее достижение науки.

— А ты, Нику, что это в сторонке стоишь, словно тебя не касается. Ты понял?

Да, Нику все понял. Понял даже то, что именно рассказ о кровавых преступлениях подлых евреев подвиг его хозяина посетить Советский Союз. Однако, лишенный логической цепочки его рассуждений, единственное что мог предположить:

(— тоже хочет прославиться!)

И, кстати, в чем-то он был прав. В голове Раду уже давно зрел один грандиозный план и обладание средством Локкуса было необходимым этапом на этом пути.

КАК ПОПАСТЬ В МОСКВУ?

Находится в тени особенно

рекомендовано тем, у кого тени нет.

(из сборника Советы начинающему вампиру)

От Будапешта гораздо ближе до Москвы, чем до Нью-Йорка или Токио, но что-то незаметно, чтобы толпы людей курсировали от одного города к другому. Почти у всех не хватает денег, времени или желания, чтобы осуществить сей немудреный маршрут. Да и после 1967 года братская любовь двух народов слегка пошатнулась. Но вовсе не эти причины тормозили давно запланированный отъезд Раду и его компании в город-герой. У специфических, так скажем, людей, и проблемы специфические.

Поезда, как средство передвижения, безусловно отпадали, ибо в вагоне от солнца не спастись. Самолеты совершали только дневные рейсы между двумя столицами. Перемещаться по старинке в ящиках и гробах под видом восковых фигур для музея или покойников для безутешных родственников опасно и сложно — необходимо пройти массу бюрократических формальностей и не исключено, что какой-нибудь бдительный таможенник что-нибудь заподозрит. Того гляди начнет острым шилом проверять, не зашиты ли вовнутрь наркотики или драгоценности. Можно лететь птицами по ночам, проводя светлое время суток на чердаках, но это чересчур утомительно, да и летние ночи такие короткие…

Не так уж и близок Будапешт от Москвы, особенно для вампиров.

Наиболее продуктивным представлялось отправится в Москву ночным авиарейсом из какого-нибудь близлежащего европейского города. Изучая расписания движения самолетов, Раду решил вылетать из Милана около 23.00 с тем чтобы приземлиться в Москве глубокой ночью. Это хорош?, ведь надо еще найти пристанище до наступлений рассвета. Вот добудет Локкус…

Существовали аналогичные рейсы из Гамбурга и Амстердама, но Милану эти города не конкуренты, уж очень Раду его любит. Хорошее местечко, особенно зимой, когда рано темнеет и так приятно посещать Ла Скалу или библиотеку Аброзиана. И даже кажется, что готов отправиться в один из местных славных ресторанчиков и попробовать знаменитые riso gallo и cazzoeula.

Особую прелесть Милану придает недавно построенная гостиница Подземелье замка, что в укромном переулке недалеко от торговых рядов Витторио Эммануила. Что пускай рядом возвышается готический кафедральный собор Duoma — этого соседства Раду не боится и с удовольствием рассматривает замысловатую архитектуру. Какая разница, во имя бога или во имя дьявола?! Главное, чтобы красиво.

Ни замком, ни подземельями в гостинице и не пахнет — но этого добра Раду и так навидался с лихвой. Просто под своим домом рачительный хозяин построил два этажа номеров, комнат 20-25, которые теперь сдает немногочисленным постояльцам. А номера со всеми удобствами, с центральной системой кондиционирования и большими кроватями. Но для большинства туристов у них один существенный недостаток — отсутствие окон. Значит, нельзя отдернуть шторы, увидеть какую-нибудь обшарпанную часовенку, построенную несколько веков назад и помереть от восторга. Нельзя выкинуть на мостовую банановую корку. Нельзя устраивать стриптиз на глазах всего города. Но то, что является недостатком для губошлепых и ротозеистых туристов, для вампиров просто подарок. Плюс правильный хозяин заведения — совершенно нелюбопытный, что не характерно для итальяшек. А тут знай себе плати лиры и забирай ключи. Тем более,. Раду и телохранители, как он представил братишек, просто отменные постояльцы. Днем тихо спали, вечерами куда-то уходили. После них комнаты оставались почти нетронутыми, ни крошек, ни банок из-под пива, ни простыней, заляпанных соусом от спагетти.

Недалеко от гостиницы, без вывески и без рекламы живет Лучио или Лучио Филлигран, крупный специалист по изготовлению поддельных документов. Кажется, нет такого задания, перед которым бы спасовал. Паспорт — пожалуйста, удостоверение члена КПСС — легко. Берет много, но никто и не думает торговаться, ибо продукт выдает отменный, не придерешься. Среди его клиентуры за двадцать лет деятельности побывало немало самых разных личностей, от министров и банкиров, до членов мафии и комморы. Сложные пассажиры, но ни единой рекламации!

Лучио осведомлен о необычной биологической принадлежности Раду, и, по праву, считает его своим наиболее импозантным клиентом. Их знакомство состояло достаточно давно, когда Раду наконец решил обзавестись новыми документами. По прежнему итальянскому паспорту ему стукнуло семьдесят, а объяснять всем про замедленный метаболизм — не лучший выход. Зачем возбуждать любопытство и зависть?! Да и просто пришла пора менять место обитания, а заодно и биографию.

Изготовить паспорт, тем более венгерский, не обладающий особыми степенями защиты, для столь классного специалиста труда не составляло. Гораздо сложнее оказалось справиться со столь специфической проблемой, как абсолютная нефотогеничность его клиента. Лучио извел несколько пленок, прежде чём убедился, что столь же целесообразно фотографировать пустое место. Пришлось поискать кого-нибудь из более или менее похожих людей, потом долго ретушировать и подправлять изображение. Получилось весьма похоже. Тогда же появилась идея наделить паспортами и братишек Кастильо, но Раду сам же от нее отказался. И не потому, что невозможно — все возможно, хотя и очень сложно отыскать соответствующие свирепые физиономии. Просто Раду посчитал нецелесообразным уменьшать реальную степень своего контроля над свитой. Он-то знает, какова истинная цена их кровавой клятвы, произнесенной еще в остроге Армито.

С тех пор, Раду, а по паспорту — Барн Кошта, нередко обращался к Лучио с различными просьбами весьма конфиденциального характера. На этот раз задание совершенно плевое и уже через день в консульстве СССР лежит письмо, написанном якобы руководством венгерского цирка Балатон (такое ощущение, что кроме Балатона в Венгрии ничего нет — куда ни плюнь, везде он). Отпечатанное на специальном цветном бланке с водяными знаками, с солидными гербовыми печатями, оно выглядит весьма правдоподобно и убедительно.


Генеральному консулу СССР в Милане

товарищу Смирнову Глебу Алексеевичу

ХОДАТАЙСТВО


Просим содействовать в получении визы для въезда в СССР с 10.08.91 по 11.08.91 заслуженного артиста будапештского цирка Балатон, дрессировщика редких птиц, товарища Барна Кошты. Товарищ Кошта должен участвовать в труппе нашего цирка во время гастролей в Москве, которые будут проходить в соответствии с соглашением 1979 года между СССР и ВНР о культурном обмене. По семейным обстоятельствам товарищ Кошта временно находится в Милане и не может получить визу в Будапеште.

Также просим помочь оформить бумаги на ввоз двух уникальных иранских беркутов, которые будут принимать участие в представлениях.

Заранее благодарим за беспокойство, и ждем Вас с супругой на наших представлениях.


Зам. зав. Комитета

по культуре ВНР

Адам Кошут

К ходатайству прикладывались две безвременные контрамарки, тоже фальшивые.

Стоит ли говорить, что двумя «иранскими беркутами» въехать в СССР собирались Нику и Джике?!

Стандартная волокита в посольстве СССР в 1991 году перемножалась на многочисленные и противоречивые инструкции, ежедневно приходящие из МИДа. То требовали облегчить процесс оформления виз, то усилить контроль. Совершенно неожиданно отозвали местных агентов КГБ, потом прислали других. Раду думал, что его анкету и ходатайство начнут всячески изучать и найдут подлог и неувязки, но задержка была вызвана обычной неразберихой. В третий раз он звонил клерку и в третий раз документы были на подходе. Клерк отвечал заученно, но весьма доброжелательно:

— Вы не переживайте. Все будет нормально.

— Я давно ни о чем не переживаю. Мне просто надо быстрее попасть в СССР, гастроли ждать не будут.

— Ждите.

Наконец, учтивый клерк обрадовал.

— Все в порядке. Виза вами получена. Приходите завтра с 10.00 до 13.00.

Это предложение не застало Раду врасплох.

— К сожалению, я неожиданно простудился. Могу ли я прислать за своим паспортом друга?

— Можете. Только подготовьте доверенность.

На следующий день Лучио, изготовил левую доверенность, получил в консульстве паспорт Раду с заветной и долгожданной двухмесячной советской визой. Вместе с ним он принес в гостиницу и разрешение на вывоз птиц, тем самым полностью отработав гонорар.

В ожидании поездки в Москву, Раду с «орлами» активно и самоотверженно учил русский язык — иные в СССР не жалуют, а общаться им придется немало. Хорошо еще, что прошли времена когда любого иностранца за шпиона принимали!

Процесс обучения шел на удивление легко и вскоре уже слышались приказания на языке страны временно победившего социализма:

— Нику, быстро выключать телевизор! Я хотеть спать. Ты меня хорошо понять?

— Si!

— Отвечать русский, как армия.

— Слушайся!

— В общем, между нас только русский говорить. .

— O, dio!

— Опять???

— Черть побери!

В Европе, с легкой руки неизвестно какого «мудреца», давно уже муссируется тема загадочной русской души. На самом деле, это всего лишь интеллигентная и завуалированная форма утверждения:

Россия — большой ДУРДОМ, а русские — его счастливые обитатели и даже долгожители.

Общаясь с обычными психами, никогда не знаешь, чего ждать от них дальше — слюнявого поцелуя или удара табуреткой по башке. Но если псих с программой, к встречи с ним можно попытаться подготовиться, хотя и не более чем попытаться. Памятуя об этом, Раду приобрел толстенный путеводитель по СССР. Многое, почерпнутое из убористо напечатанных страниц, вызывало неописуемый восторг и желание процитировать:

Русский чиновник может не производить абсолютно разрешенное законом действие по двум причинам: или хочет денег, или лень. Считается, что деньги могут победить лень, но это не так — лень русского человека ничем нельзя победить.

Или вот еще достойный перл:

Никогда не показывайте, что вы иностранец, иначе сделаете из себя мишень для многочисленных местных аферистов и злоумышленников. Ходите незаметно, как тень. На все вопросы и предложения от неизвестных лиц лучше всего прикидываться глухонемыми, делать дебильные рожи и быстрее уходить в гостиницу.

Помимо подобных общетеоретических рассуждений, путеводитель пестрил многочисленными рекомендациями, не садиться в частные машины, не питаться в столовых общепита, не менять валюту с рук, а последнюю страницу украшал вывод:

Как всегда, заботясь о вашем здоровье и благополучии, мы не советуем вам ехать в СССР. Нашим издательством выпускаются прекрасно иллюстрированные альбомы о русских музеях, об архитектуре Москвы и Ленинграда. Так что изучайте и рассматривайте СССР на должном расстоянии, как тигра в клетке.

Если же обстоятельства все-таки требуют вашей поездки в эту страну, рекомендуем привести в порядок все ваши финансовые и прочие дела и обязательно написать завещание.

Незадолго до вылета, в спаренном номере, где обитали Раду с братишками Кастильо, раздался звонок от предупредительного хозяина гостиницы:

— Звоню разбудить, как и просили. Такси уже ждет. Проходя мимо Reception, Раду положил на стойку банкноту в 10000 лир на чай( видимо, с лимоном и коньяком). Последовала заискивающая улыбка, но даже ей не удалось скрыть удивления, ибо сопровождении щедрого жильца произошли серьезные изменения — вместо бугаев-телохранителей в его руке покачивалась большая клетка, в которой, нахохлившись, сидели две мрачные птицы. В прикрепленной изнутри пластмассовой емкости вместо воды плескалась густая жидкость красного цвета.

У дверей гостиницы расхаживал нетерпеливый таксист, вызванный по телефону. Такой активный, он просто не мог сидеть на месте:

— Давайте помогу. Куда птичек, в багажник?

— Не стоит. Они не любят запаха бензина.

Удобно расположившись на переднем сидении — Раду уверенно произнес:

— В аэропорт Линато. И безо всякой спешки.

В САМОЛЕТЕ

Как боюсь я летать, но летаю

Каждый раз, жив ли страх, проверяю


Раду вообще не любил экономить — один раз живем, а уж начиная столь сложное и ответственное мероприятие, как поиск чудодейственного Локкуса, то и подавно. Он отправился в далекую Москву первым классом ALITALIA, в одной руке любимый саквояж, в другой клетка с братьями Кастильо в птичьем образе:

(— небось злорадствуют, что как носильщик таскаю за собой их самих и их шмотки, ну да ничего не поделаешь!)

Раду уселся в просторное кресло с удобными подлокотниками, заранее пристегнулся, словно примерный пассажир и приготовился малость подремать. Ну, действительно, чего по сторонам глазеть?! Рядом с ним занял место толстый и страдающий одышкой господин в дорогущем зеленоватом костюме и ботинках из крокодиловой кожи, немедленно приступивший к обильному потовыделению. Еще за полчаса до регистрации в ресторане для пассажиров VIP он изрядно накачался виски и теперь явно искал собеседника:

— Я очень боюсь летать. Очень-очень. А вот вчера видел в новостях ВВС, как самолет РапАм рухнул на Анды. Летел, летел, летел, потом взял и рухнул. Как камень. Тут уж и косточек не соберешь. Вы случайно не смотрели этот репортаж? Ну просто ужас какой-то кошмарный!

(— этот не отстанет…):

— Нет, я не очень люблю смотреть телевизор.

— Вот лучше бы и я не смотрел, а в бильярдную пошел. Я, хоть и тучный, а ловко шары гоняю. Бац-бац — и в лузу. А то после этих кадров всю ночь не мог уснуть, даже подумывал билет сдать. Но никак нельзя, серьезный бизнес в Москве намечается — собираюсь внедрить на советский рынок пищевые добавки американской фирмы Nutra Source, вы их еще не потребляете?

С этими словами, из кейса, тоже, видимо, крокодиловой кожи, показалась дюжина ярких баночек. Поставив их на откидной столик, коммивояжер начал подробно рассказывать об их назначении:

— Вот это средство замечательно помогает от импотенции, вот это лечит щитовидную железу, вот это способствует пищеварению… Вся Америка только и делает, что с утра до ночи потребляет продукцию Натурального Источника. Мы уже почти завоевали Европу, теперь на очереди СССР. Это вам не гербалайф! Наиболее популярны здесь наверняка будут таблетки от похмелья. Да?

— Наверное…

— Наверняка. Да только одно меня смущает, будут ли эти русские покупать таблетки или лучше купят еще одну бутылку водки на опохмелку. Впрочем, можно рискнуть.

— Когда есть чем рисковать, всегда можно.

— Вот именно. А дела у нас идут пока прекрасно, тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить.

Суеверно постучав по дереву и весьма натуралистично изобразив плевок через левое плечо, продавец пищевых добавок продолжал:

— Да, все бы ничего, но летать самолетами страшно. Я настолько переволновался перед этим полетом, что все утро поносил — извините за подробность.

— Ничего, ничего.

— А еще у меня очень потеет пупок, — никак не унимался в описании своих физиологических особенностей толстый коммерсант: — и близкие друзья меня так и называют: Потный пупок. А вот вы боитесь летать?

Раду задумался — интересный вопрос. Да будь он хоть трижды вампир, а вряд ли выживет, если самолет взорвется, рухнет в океан или упадет на скалы. И, тем не менее, он летает, ставя под риск не жалкие тридцать-сорок лет человеческой жизни, а многие века. Получается, что не особо боится.

— Нет, не очень. Я — фаталист.

— Вот и я фаталист. А летать боюсь.

— Ну ведь самолеты не просто так летают, не ведьмина метла. Существуют законы, физические формулы…

— Знаете ли, я в институте изучал эти законы и формулы, а все равно страшно. Я уж и виски глушу, и саморегуляцией занимаюсь — все безрезультатно. Не хочется вот так вот умирать.

— А как хочется — немощным стариком в постели?

Толстяк нахмурился. Немощным стариком в постели умирать тоже не хотелось. Умирать вообще никак не хотелось — ни так, ни сяк, ни наперекосяк. Хотелось жить, зарабатывать кучу денег и объедаться спагетти с пармезаном. Тем временем, Раду нащупал весьма интересную и продуктивное продолжение их беседы:

— А вы производите такие таблетки, чтобы от страха полетов избавляли. Уверен, прекрасно будут раскупаться.

Глаза собеседника засияли — эврика!

— Замечательная идея, гениальная. Я бы первый накупил их целый мешок!

Ожидание новых прибылей всегда улучшает настроение. Хлебнув вискарика, боязливый пассажир успешно переключил свое внимание на громоздкую, укрытую черной тканью клетку:

— Кто там у вас, птички?

— Птички, птички.

— А можно их покормить печеньем — по-моему, вкусное. Я, не поверите ли, настолько суеверен, что перед каждым полетом всякие добрые дела стараюсь совершать, дабы бог заметил и пожалел. Вижу нищего — дам ему сто лир, бездомной собаке даже хот дог могу купить. Вот и птичек ваших покормлю — тоже Божьи твари.

(— эти «божьи» твари сами бы тобой полакомились):

— Им печенье нельзя, у них диета.

— Ах, диета… Надо же, даже у птичек. Я вот тоже все подумываю сесть на нее, но…

Раду закрыл глаза. Толстяк долго еще объяснял, почему ему невозможно отказаться от мясной пасты и пиццы с морепродуктами. А потом испуганно замолчал:

(— и это я так беззаботно разболтался, будто в ресторане сижу и поедаю венский шницель?! самолет-то уже на взлетную полосу выруливает… как же он тяжело катит, уж не перегружен ли? ведь совсем недавно Air France № 613 в Лиссабоне прямо на взлетной полосе рухнул — не смог оторваться и шмяк в лепешку, так что может жить всего-то несколько минут осталось…)

От этих пессимистических ожиданий по гладко выбритой красной шее и мясистому подбородку опять градом покатил пот, а что происходило с пупком — оставалось лишь догадываться.

Толстяк закрыл глаза, тяжело откинулся на спинку кресла и принялся облизывать пухлые губы. От волнения они пересохли и растрескались, и боязливому пассажиру приходилось их периодически смачивать — то слюной, то Black Label. Потом губы начали беззвучно шевелиться. Наверное, читали про себя какую-нибудь самопальную молитву, в которой умолялось двигатель не ломаться, шасси не заклинивать, а пилота оставаться трезвым до конца полета. Еще крайне желательно, чтобы русские ненароком не приняли их самолет за военный и не сбили ракетой, чтобы молния не попала в корпус, чтобы…

В таком положении сосед по самолету просидел вплоть до самой посадки, отказываясь от еды и лишь периодически прикладываясь к бутылке, но Раду особо не переживал о потере словоохотливого собеседника. Зато, сразу после приземления, толстяк расцвел, как майская роза в солнечный день, оглушительно захлопал в потные ладоши и шустро начал протискиваться к выходу. На прощание он игриво щелкнул пальцем по клетке с «птичками» и облегченно сказал, обращаясь к Раду:

— Какое счастье! Теперь целых десять дней ни взлетать, ни садиться, ни слушать бред про аварийные выходы!

— Кстати, еще одна неплохая идея — выпускать пищевые добавки на основе гемоглобина.

Но счастливый торговец уже расталкивал локтями зевающих пассажиров и не слышал прощальной шутки.

ТАМОЖНЯ

Контрабандой пронесу

Я алмазную мечту, золотые грезы.


Толкучка на паспортном контроле при въезде в самое сердце СССР город-герой Москву разгоралась с каждым вновь прибывшим самолетом. Ну не успевали бдительные погранцы сличать уставшие физиономии с фотографиями на паспортах и отсеивать шпионов и прочих подозрительных личностей. И если иностранцы еще достаточно спокойно стояли в первой из обещанных им множестве советских очередей, то граждане с красными паспортинами очень торопились ступить на родную землю. Они толкались, ругались, пытались проявить себя самыми хитропопыми товарищами и прошмыгнуть впереди всех. Но когда хитропопых много, получается бардак. В итоге Раду одним из последних с рейса предстал перед строгими и подозрительными глазами девушки-пограничницы:

(— а это еще что за тип к нам пожаловал?!)

Раду настойчиво попросили снять темные очки, долго разглядывали визу и тихо буркнули:

— Проходите!

Так представитель рода Дракулы оказался на земле первого в мире государства рабочих и крестьян. Без хваленой хлебосольности, но и на том спасибо. А далее следовала таможня. Ох уж, блин! Пустая формальность в развитых и недоразвитых странах, здесь представляла собой весьма сложную и ответственную процедуру. Зеленый коридор не работал — доверяй, но проверяй!

Размеры здоровенного саквояжа Раду не позволяли его просветить, поэтому таможенник вполне вежливо попросил открыть и лениво покопался на поверхности. Он нутром чувствовал, что там ничего интересного — шмотье, да зубная паста с шампунем, будто здесь их нельзя купить. На всякий случай пошарил в недрах и вытащил диктофон. Так и есть, мелкий коммерсантишко или корреспондент:

— Проходите. Хотя, нет… Что там у вас в коробке.

Шумная возня братьев Кастильо в птичьем обличье вызвала интерес к некому предмету, покрытому черной тканью и покачивающейся в левой руке иностранца.

— Это клеток с птица. Вот справка ветеринар о прививках, разрешение на ввоз.

— Покажите!

Под тканью действительно показалась клетка, в которой тесно прижавшись сидели две черные птицы изрядных размеров. Они уже запарились.

— И никаких других документов на них нет?

— Нет.

Таможенник сочувственно покачал головой:

— Тогда птичек впустить не могу. С радостью, но не могу… Так что придется ваших… Какая порода?

— Иранский беркут.

— Вот я и говорю — придется их оставить здесь.

— Это почему это? Карантина?

— Нет, не карантин. Со вчерашнего дня на ввоз и вывоз животных действует инструкция 134/13-БИК. Нужна еще одна справочка, так, пустая формальность, что иранские беркуты не занесены в Красную Книгу охраны природы. По новым законам, ни ввозить, ни вывозить животных, занесенных в эту книгу, нельзя.

(— да, черт побери, умный ты, Лучио, но стоило ли выдумывать этот несуществующий вид? его нет не только в красной или зеленой книгах, но и в самой природе):

— Это животный исключительно для цирка, это большой артист, ученый. Вот, пожалуйста, контрамарочка на наше представление. Для вас и ваш жена.

Повертев в руках красивую бумажку и решив, что на взятку она не тянет, таможенник посуровел:

(— цирк я не люблю, совершенно дурацкое занятие! вот дал бы сто долларовую контрамарочку — с ней и в ресторан, и в магазин можно заглянуть):

— Все равно не могу вас пропустить. Не положено.

— А кто мочь?

Таможенник стал закатывать глаза и строить загадочные рожи, но иностранный идиот не понимал, как легко решить вопрос на месте, без волокиты. Какие же они примитивные! Нельзя в России значит можно, но не даром.

— Где начальника? Я буду жаловаться!

Это фраза рекомендовалась путеводителем как весьма действенная для всяких там бюрократов, но авторы явно не поспевали следить за переменами в стране. На инспектора сей демарш не произвел никакого впечатления, лишь вызвал приступ легкого злорадства:

(— ну и жалуйся! начальнику смены заплатишь в два раза больше, а то и в три):

— Подождите начальника смены и не мешайте, видите, сколько народу вы задерживайте.

И действительно, за Раду уже выстроился шипящий хвост нетерпеливых русских, из которых уже испарились заграничный лоск и умиротворенность:

— Ввозите тут всякую дрянь, потом сальмонеллез распространяется.

— Сверните им шею и сварите суп.

— Отпусти на волю… живодер!

Раду отошел от стойки. Последний совет показался ему дельным, почему бы им не воспользоваться?! Надо лишь незаметно открыть защелку клетки и пусть себе летят в ночь. Встретимся позже. Делая вид, что сюсюкает своих питомцев, Раду шепнул:

— Сейчас я открою защелку и якобы пойду искать начальника. А вы выбирайтесь и улетайте. Понятно?

Понятливые птички кивнули.

— Встретимся в следующую полночь у памятника поэту Пушкину в центре Москвы. Понятно?

Джике использовал все возможности птичьей мимики и изобразил непонимание:

(— Какой еще поэт Пушкин? Вот Эминеску знаю…)

— Ну, Пушкин, мы читали его поэму о мертвой царевне, которая ожила и из гроба встала. Еще удивлялись, почему из принца всю кровь не выпила. Помните?

По едва заметному кивку убедившись, что эту сказку они помнят, Раду незамедлительно осуществил задуманное, а сам деловито побежал «на поиски» власть имущего. И сразу же начался переполох, ибо две крупные птицы протиснулись на волю и начали кружить над толпой приезжих, как два маленьких злобных птеродактиля. Иногда они резко пикировали и выхватывали из рук паспорта или таможенные декларации, которые потом комкали в когтях и кидали вниз, издавая при этом громкие гортанные звуки, типа считалки и переклички. А Джике даже подумал:

(— вот нагадить бы людишкам на головы!)

В общем, ученые птички демонстрировали самый настоящий цирк.

Небольшая часть публики и таможенников выглядела слегка испуганной и озадаченной происходящим, но остальные, довольные столь неожиданным развлечением, кричали, и улюлюкали. Раду театрально схватился за голову, изобразил крайнюю тревогу и, размахивая длинными руками, заметался по зоне прилета, в деланном отчаянии взывая к беглецам:

— Джике, Нику, детки, летите ко мне!

Одновременно с призывными воплями он показывал птицам кулак — от них ведь требовалось просто незаметно покинуть аэропорт, а не устраивать шоу-представление. Кулак действие возымел, а то уже Нику подумывал, кого бы клюнуть в глаз. Сделав прощальный круг, птицы просочились к выходу и вылетели в московскую ночь.

«Расстроенный дрессировщик» для проформы еще немного побегал, заламывая руки и даже «пытаясь» вырвать клок волос:

— О, Мадонна боже моя, что я будет делать без птичек, о горе великое!

Таможенник перестал злорадствовать и даже посочувствовал, а Раду попросил:

— Если пташки вернется, дайте знать в цирк.

(— так они и вернуться, держи карман шире!)

ШЕРЕМЕТЬЕВСКИЙ ЛОХ[1]

В зоне прилета аэропорта Шереметьево-2 Ерофей отирался в последнюю пару месяцев, потягивая Coca-Cola и внимательно оглядывая вновь прибывших. Его целью было отловить жирного и сладкого лоха, а лохами для него являлись почти все. Нет, конечно, кое-кто пользовался уважением, например, Горбачев:

(— вот жулик-то! вот аферюга)

Но это исключение. Счастливое.

Чем же так хорош лох? Да многим хорош. У него можно на корню прикупить компьютер или копир, удачно обменять грины, а то и просто содрать сотку баксов за поездку до центра города на Ерофеевском раздолбанном Жигуленке. Ерофей немного знал английский и даже мог к месту употребить ругательство FUCKING, а это уже основательное преимущество перед прочими любителями легкой наживы. Его бледноватое лицо скоро заприметили местные мафиози, наехали, и теперь с ними приходилось делиться. Но в этой опеке были и плюсы — некоторых клиентов, ни бельмеса ни понимающих ни в русской речи, ни в русском бизнесе, братва сама подводила к разводящему. Ерофей богател и уже подумывал заменить свою дохлую тачку на подержанную иномарку. Подумывал и о коротком отдыхе за границей — ну еще месяц работы, как раз и срок аренды квартиры закончится. А в сентябре так хорошо в Италии, да и в Болгарии неплохо…

Этого высокого мужчину, слегка, сутулого и с крючковатым носом:

(— итальяшка поганый, что наш грузин, наверняка тупой и наивный сноб),

вышедшего из ночного миланского рейса с огромным саквояжем и пустой клеткой, Ерофей приметил сразу. Наметанный глаз высказал мнение:

(— лох, так и есть, лох в натуре)

С этим мнением сложно было спорить, ибо мужчина недоуменно взирал на окружающую суету и бессмысленно топтался на месте. Немного подумав, он поставил пустую клетку на пол около урны. Его солнцезащитные очки плохо сочетались с длинным распахнутым фраком, под которым виднелось некое подобие водолазки… Жарковато для лета вырядился, ну да все они жалкие мерзляки. Вот бы такого голым на мороз выставить!

От этой мысли Ерофей аж заулыбался, однако скоро его взгляд зацепился за некий замысловатый предмет, болтавшийся на шее долговязого макаронника. Зацепился и незамедлительно вызвал смутные воспоминания:

(— где же я эту хреновину недавно видел? дай бог памяти… ага, точно! такую же хозяин квартиры пытался мне всучить, выдавая за антиквариат, одна и та же? да вряд ли, этот же чувак только прилетел…)

Тут и иностранец, увидев столь пристальный взгляд из толпы встречающих, вылупился на Ерофея. Надо было или идти на знакомство, или уходить на фиг:

— До ю спик инглиш?

— Нет. Но умей слегка русский.

— Могу организовать хороший чейнж.

— Мне надо провести ночь.

— С девушкой? Могу организовать. Есть на примете блондиночка, натуральная. А могу и с двумя — любите группен секс?

— Не с девушкой. Спать хочу.

— Так поехали ко мне. Сто долларов машина, сто — кровать с ужином. По нынешним временам — почти даром.

(— вот жулик-то, чем-то на Эмиля похож…):

Втискивая саквояж в грязный багажник старого рыдвана, уже основательно забитый какими-то канистрами и тряпками, с трудом устроившись на маленьком сидении( чтобы в зеркало заднего вида не попасть), раскорячив длинные ноги, незнакомец понял, чем шофер-левак так похож на продажного дворецкого и ухмыльнулся своей парадоксальной логике:

(— они оба одинаково плохо кончат, очень плохо)

Рыдван, между тем, потихоньку набрал обороты, затрясся и неожиданно резво рванул по неухоженному шоссе в столицу.

ЗАДУШЕВНАЯ БЕСЕДА

Мы гробим время разговорами

а время гробит нас.

(Книга Книг. Банальная Мудрость)

Всю дорогу от Шереметьева до съемной квартиры Ерофей без умолку трепался: об институте, о девках, о крутом бизнесе. Непонятно, какой процент его речей, изрядно сдобренных вульгаризмами и сленговыми оборотами, доходила до иностранца, но тот слушал внимательно и не перебивал. Наконец, настала очередь выяснить правду об амулете, на который Ерофей косился всю поездку:

— И где это производят такие забавные поделки, промысел ли какой народный открыли?

(—может и промысел, только явно не народный):

— Это весьма старый вещь…

— Да ладно вам, старая. Хозяин квартиры, которую я сейчас снимаю, такую же предлагал мне купить…

— Ерунда.

— Никакая не ерунда. Пришел и говорит:

Попал в аварию, деньги потерял, медальон получил. Продаю рублей за сто.

— Не понимай.

— И я не понимай, но факт.

Только многовековая выдержка позволила Раду сделать вид, что его не интересует эта информация. Да и сложно сказать, с какого бока начать ее переваривать. Как-то слишком неожиданно, с места в карьер. Да и скорее всего этот жулик-шалопай что-то перепутал. Или действительно какой-нибудь шустрый местный ремесленник освоил производство по старым эскизам. Нет, ерунда, кто будет покупать такие сувениры, да и откуда эскизы?!

Лицо незнакомца стало каменным, брови насупились, он даже снял очки. Не понравились Ерофею его жесткие и пронзительные глаза. От света фар встречных машин в них вспыхивали странные рубиновые огоньки. Не особо лоховской взгляд, не особо.

(— подозрительный тип, а может — ну его к черту! сдеру за дорогу и пусть себе селится в гостиницу):

— Не знаю, право же, удобно ли будет у меня жить. Всего одна комната, да и та небольшая…

— Удобно, удобно… Хочу смотреть быт.

(— какой там быт: чайник и три таракана, а уж не педик ли ты голимый, на Западе половина таких… как начнет приставать… нет, на это и за штуку не готов… а за десять?):

Обдумывая столь интересную постановку вопроса, Ерофей промямлил:

— Да у меня и кровать одна.

— Ничего, могу и на полу. Не любить гостиницы. Нет душа.

— И у меня нет. Сломан.

— Я говорю душа не имей ввиду мыться. Это дух.

Ерофей молчал, думая, чем бы еще отвадить прилипчивого итальяшку. Раду тоже почувствовал смену настроения своего нового знакомого, но так просто расставаться в планы не входило — надо бы поподробнее разузнать про Ладонь, да и аппетит в дороге разгулялся. А коли так, то пора переходить к более весомым аргументам, чем экстравагантное желание ознакомиться с советским бытом.

Левая рука Раду плавно переместилась в карман пиджака, чем-то позвенела и извлекла несколько древнеримских золотых монет. Не такими уж и бедными оказались эти катакомбы под Ардженто, особенно если есть достаточно времени и желания порыться. Сложно сказать почему, но Раду периодически таскал эти монетки при себе — на всякий случай или на счастье. Сейчас они могли пригодиться на покупку жадного парня:

— Золото. Дам парочку за беспокойств.

Ерофей скосил цепкий взгляд меня не проведешь, а на первом светофоре притормозил и взял одну монетку на зуб. На гладком поле появились вполне заметные вмятины от укуса. Недоверчивый водила признал:

— Похоже, настоящие. А вы что, коллекционером будете? А я думал, дирижер. Во фраке…

— Да, отчасти. Бывай в разных странах, по несколько монетки от каждой поездки оставлять на память.

— Я тут одного очень серьезного товарища знаю из Общества нумизматов, могу познакомить.

— Не стоит, я здесь отдыхай.

(— а я что, работу предлагаю?!):

— Хозяин-барин.

На какое-то время Ерофей затих, видимо, устав трепаться. В наступившей тишине, иногда прерываемой лишь гудками встречных автомобилей, Раду с неподдельным интересом рассматривал небольшой и дешевый деревянный образок, приклеенный к бардачку. От него веяло мелкой алчностью кустарного производителя, глупостью и наивностью покупателя и всеобщей верой в дармовые чудеса. Ничего божественного, ничего святого, криво и аляповато. Какой-то седой старикан с плохо прорисованным лицом, почти лишенным бровей, и некая птица, очень похожая на курицу. Должно быть голубь.

Раду бесцеремонно ткнул пальцем прямо в онимбованное лицо, почти пронзив острым ногтем:

— Зачем висит?

— Говорят, помогает…

— От злой сил?

— Самые злые силы в Москве — гаишники и угонщики.

— Хорошо помочь?

— Если честно, от первых куда лучше спасает чирик, от вторых — надежная сигнализация.

— Что такое чирик? Так птицы говорят?

— Птицы чирикают. А чирик на сленге значит десять рублей, десять советских рублей. Деревянных.

— Ясно. Ну, поехали быстрей.

Сказано — сделано, и минут через двадцать резвая развалюха остановилась перед высоким кирпичным домом. Снаружи он выглядел вполне солидно и достойно, даже какая-то замысловатая лепнина местами сохранилась. Ерофей озорно хлопнул рукой по рулю и удовлетворенно отметил:

— Ну вот, ништяк, доехали.

— Что есть ништяк?

— Это значит отлично, но еще лучше.

— А могли и не доехать? Разбиться?

Ерофей ухмыльнулся:

— Разбиться — вряд ли. А вот сломаться могли элементарно. Эта тачка постоянно ломается, как у нас говорят, на ладан дышит.

Не став выяснять, что такое тачка и как можно дышать на ладан, Раду подхватил саквояж, и последовал за Ерофеем. В подъезде от внешней помпезности здания и малого следа не осталось — пахло свежей и прокисшей мочой, а давно посеревшую побелку неуклюже расписывали известные даже детям и тем не менее интимные части мужского и женского тела:

(— и наскальная живопись талантливее)

«Украшали» облезлые стены и слова, написанные углем, цветными мелками и краской, те самые первые слова русского языка, которые Раду основательно изучал по настоятельному совету путеводителя Lounly Planet. И думал, что освоил, но увы! Сакральный смысл их замысловатых комбинаций, пошлых идиом и хитрых спряжений пока ускользал от его прыткого ума. Впрочем, некоторые надписи оказались более понятными и доступными: Оля+Коля=оральный секс, Все вы козлодои и Горбачев — хмырь. Лампочки выбиты, кнопки в лифте сожжены, да и сам лифт такой раздолбанный, что ехать в нем страшно — рухнет, и пикнуть не успеешь. Впрочем, страхи оказались напрасными, ибо лифт вообще не захотел трогаться с места. Пришлось выйти из него, зло и громко хлопнув металлической дверью.

— Чего ломаете, чего ломаете? Может, еще пригодится. А пока пешочком, молодые люди, пешочком, — бодро посоветовала вошедшая в подъезд деловая старушка. Словно подавая пример молодежи, она засеменила по ступенькам, таща за собой большую сетку, полную в очередной раз не раскупленной редиской «только что с огорода», которая уже вся пожухнуть успела.

Вслед за не по годам бодрой старушенцией уныло потащились и наши герои. Им не хватало ни энтузиазма, ни коммунистической закалки.

Хваленая квартирка Ерофея не напоминала даже третьесортную гостиницу в европейском захолустье. От аккуратного и педантичного Ганина в ней не осталось и воспоминаний, ибо новый жилец умудрился все захламить. В прихожей до потолка громоздились коробки из под импортной техники, валялись запасные колеса для «ласточки» и какие-то автомобильные запчасти. Пол усеивали порванные стельки, шнурки и обрывки веревок. Там же почему-то стояли здоровенные часы с боем. Из приоткрытой двери слышался непрекращающийся шум воды в сломанном унитазе.

— У меня, как в Европе — обувь можно не снимать. А теперь, добро пожаловать на кухню.

Раду читал о таком признаке русского гостеприимства у русских и не очень удивился. Не очень удивился и на редкость неопрятной кухне, на полу которой отдыхали засохшие кильки в засохшем томатном соусе, а стол украшали горы немытой посуды, между которыми ловко сновали стаи рыжих тараканов. Раду не страдал излишней брезгливостью и с легким любопытством рассматривал традиционный советский быт. Именно такой, как написано в путеводителе — незатейливый. Даже слишком.

Скинув в раковину грязную посуду со стола и слегка протерев его мокрой тряпкой, раньше бывшей трусами, гостеприимный Ерофей достал из посудного шкафа два бокала, бутылку молдавского вина и немного немудреной закуски, в скудном ассортименте которой преобладали плавленые сырки Дружба и слегка просроченные рыбные консервы. Ерофей не был гурманом и пороком чревоугодия не страдал. К тому же, чего там скрывать, он копил.

— Чисто по холостяцки. Без особых излишеств, но все съедобно. Устраивайтесь поудобнее и… за встречу!

Раду пытался удобно устроиться на низкой табуретке, но это оказалось невозможным. Он уселся кое-как и, как бы невзначай, начал вертеть и теребить Ладонь, висящую на шее — вправо-влево, вправо-влево. Словно четки. Иногда это получалось машинально, но сейчас он вполне сознательно переводил беседу в интересующую плоскость. Кто этот хозяин квартиры, якобы обладающий Ладонь, с кем поговорить начистоту? А после рассказа можно будет и поужинать более достойной пищей, чем плавленые сырки:

— Значит, такой же видеть, не путаешь? А то с пьяный глаз можно и черта за девушка принять.

(— скорее, девушку за черта):

— Да что я, спятил?! Такую же, один в один, может, слегка потемнее, только позавчера в руках вертел! Уж больно активно втюхивал старикашка…

— А буковку на ноготь большой палец запомнил?

— Что?

— Буковку, маленькую. Это очень важный деталь…

Ерофей задумался:

— Вроде была буковка, как монограмма или вензель, не очень-то я в этих тонкостях сведущ. Какая именно не помню, но сразу понял: ворованная вещица, лучше не вязаться. Так и сказал: Папаша, не по адресу явился! Я криминальным бизнесом не занимаюсь. А таким приличным этот Ганин казался… Кругом обман!

(— пути Господни неисповедимы, но не до такой же степени!):

— Ну, краденный вещичка или не краденный, а я бы купить. Долларов пятьсот.

От этой сумасшедшей цифры Ерофей аж затрясся, словно голый на морозе. Ведь мог бы, башка садовая, всего за деревянную катерину столько денег заиметь. Вот и хватило бы добить на тачку. Или на отдых под пальмой. Эх, знал бы прикуп… Но, может быть, еще не все потеряно.

— Завтра, часов в пять, владелец вещицы должен за остатком денег зайти. Эту квартиру я временно снимаю, пока в моей евроремонт делают. Скромная такая, пятикомнатная. Так что если не спустил на какой-нибудь толкучке, обязательно куплю. Значит, без дураков, даешь пятикатку?

— Без какой дураков?! Какую пятихатку?!

— Это так говорят. Пятикатка — пять катерин или пятьсот баксов, пардон, долларов. Так даешь или нет?

— Даю, даю…

Пока все складывалось удачно — воз гринов, золотые монеты, ценная штучка на шее. И все это рядом, только руку протяни. Другой бы подсыпал клофелина, вывез за пару кварталов и под кустом бай-бай положил — форин, первый раз в Москве, да ни в жизни назад дорогу не отыщет. Но Ерофей не такой, он любит чистые и честные деньги — вот уже сотку за извоз заработал, еще за ночлег наварит. И это только начало! В воздухе пахло золотым дождем. По крайней мере, его преддверием.

А тем временем, часы пробили 3.00 ночи. Громко, зычно, не оставляя никаких сомнений — идет новый день. Часы, столь уверенно отсчитывающие время, стояли почему-то в прихожей, периодически исполняя роль вешалки. Современной работы, хотя и неплохо исполненные, на них, специально для лохов-любителей антиквариата, красовалась медная табличка: Торговый домъ Ратех. Мастер Ивановь. Петербургъ 1911 год, со специальным чернением под старину. Одним словом, фуфло:

— Не желаете ли купить? Старая работа, ведущий мастер императорского двора, достались от прабабушки. На Западе очень ценятся — за сто лет на минуту отстают. На Кристи…

(— на Фигисти. оставь себе этот гроб с боем):

— Мне больше нравятся такой:

С этими словами на столе появились песочные часы, начавшие медленно отсчитывать непонятно что. Песчинки необычного красного цвета, красивый бронзовый корпус, а в остальном — ерунда. На хрена такие с собой возить?!

— А зачем они нужны?

— А ни зачем. Это лишь символ текучесть и быстротечность жизни. Напоминание. Каждая песчинка — рождение и смерть тысячи звезды, миллионов живых существа. Именно сейчас.

— Ну, это все философия. А для меня время — ерунда!

(— сам ты ерунда, молокосос)

Незнакомец замолчал, целиком погрузившись в себя. Его глаза сделались пустыми и одинокими, словно морская бездна. Казалось, он потерялся в пространстве и времени и плохо понимает, где сейчас находится. Казалось, никакой он не итальяшка.

Не слишком нравятся Ерофею такие моменты — очевидная потеря темпа. А железо надо ковать, пока горячо. Не доверяет, что ли, осторожничает? Как с этим бороться — понятно. Надо расслабить форина, а по части расслабления Ерофей мастер, а если еще не мастер, то подмастерье. Он прекрасно знает, что и мужчин, и женщин надо расслаблять одинаково — вино, музыка, монотонная дружелюбная беседа. Ну, а дальше в зависимости от пола. С лохушками — сами понимаете, а вот с лохами в картишки неплохо перекинуться. Знал Ерофей несколько катранных приемчиков, да и колоду умел заряжать:

— Давайте перейдем в комнату — там и поцивильнее будет, и музыку приятную послушаем.

— Давайте, мне все равно.

Ловко подхватив бутылку, бокалы и закуску, Ерофей проводил гостя в комнату. Не очень понятно, что имел ввиду Ерофей, называя ее более цивильным местом, чем кухня. Тараканов не бегало, зато на письменном столе валялись вонючие носки, скомканное и неубранное постельное белье пробуждало явно не эротические ассоциации, а картонных коробок стояло даже больше, чем в прихожей.

Ерофей усадил гостя в потертое и продавленное кресло, острая пружина которого тут же впилась в бок.

(— ну почему же все так не удобно?! не похоже, чтобы все для «блага человека», хотя, он ведь не человек…)

Затем хозяин вставил компакт-диск в модный музыкальный центр и, с видом Эдисона, включающего свет в первой лампочке, нажал на дистанционный пульт.

Замигали огонечки и из двух динамиков, слишком мощных для такой небольшой комнаты, томный женский голов начал умолять невидимого друга:

Привези, привези, мне коралловые бусы

Мне коралловые бусы из-за моря привези…

Через минуту этой музыкальной тягомотины Раду скривился, не скрывая своего неудовольствия. Песня ему определенно не нравилась — похоронный марш какой-то, да и смысла ни на грош:

— Кто автор? — строго спросил он.

Ерофей авторов песни не знал, ибо мало интересовался отечественной эстрадой. На обложке компакт диска, суетливо извлеченной из пластмассовой коробочки, он прочел:

— Львович и некто Николаев.

— Кастрировать бы их за такой поганый шансон!

— Это еще хорошая песня, вот другие…

— Не хорошо, не хорошо. Мне нравится другой музыка.

— И какая?

— Из современных?

— Из современных.

— Из современных я обожай Блэк Сабат и Оззи Осборн. Одни названия композиций просто восхитительный: Шабаш ведьм, 666, Кровь и смерть и, даже, откушанный голова летучей мыши. Супер. Кстати, давным-давно, если долго всматриваться в камень, вставленный в амулет, возникал силуэт летучей мыши. Ностальгия…

— У меня нет такой музыки, — расстроено произнес Ерофей. Завтра у приятеля спрошу, известный меломан, неплохую фонотеку имеет.

— Да бог с ним, с завтра. Завтра может быть и коммунизм построят и царство Божие на земле, но до завтра нам не дожить. Так ведь?

Раду, то ли соболезнуя, то ли ободряя похлопал услужливого хозяина по плечу. Тот не особо вник в тайную суть каламбура, но согласно кивнул:

— Не дожить…

— Так вот, у меня уже сегодня есть кое-что получше, даже чем Оззи, кое-что гораздо лучше.

С этими словами и с весьма многозначительным видом гость извлек из саквояжа яркий компакт-диск и засунул его в соответствующее место музыкального центра.

— Вот, ваш земляк, Кирилл Клерон, эмигрант, написал. Купил по случаю в Милане. Сны и тени — очень круто, очень стильно. А у вас такие продаются?

Ерофей пожал плечами и взял яркую коробочку от диска. На передней картинке рука держала розу, шипы которой протыкали ее насквозь и выходили на внешней стороне кисти. Стекающая по запястью кровь меняла цвет на синий и образовывало море, на волнах которого качалась лодка. На обратной стороне коробочки рядом с перечнем песен горела и плавилась замысловатая женщина-свеча. Нет, здесь он таких альбомов не видел.

— И о чем это?

— Сейчас слышать. Песня Вой аж за душа берет — так, кажется, у вас говорить. А вот еще Альбатрос, прямо потусторонняя мистика какая-то. Кажется, что паришь над бурным морем.

— Как буревестник?

— Нет, как альбатрос. А это просто шедевра — Звезда Люцифера. Там прекрасный текст: Бойся ночи, мой друг и запри крепче дверь

Процитировав какую-то строчку странный гость нажал на Play и закатил глаза. Судя по его умиротворенному лицу, он получал удовольствие от полившейся в ночь музыки.

(— да, когда он закрывает глаза, так совсем не зловещий, очень даже милый)

В другое время Ерофей с удовольствием бы послушал эту удивительную музыку, быстро заполнившую и, наэлектризовавшую всю комнату, заставлявшую погружаться в себя. Но сейчас было не до сантиментов — ситуация начала выправляться и требовала четкого руления. В руках студента немедленно появилась колода карт. Колода сальная, некоторые уголки надорваны, а руки тасуют коряво, периодически неловко рассыпая карты по полу:

(— пусть думает, что я новичок в этих делах, так, любитель дурачка и дамских пасьянсов)

Не понятно, о чем думал странный гость в этот момент, но колода незаметно перекочевала в его тонкие и холодные пальцы. Ерофей возликовал:

(— клюнул, клюнул, как карась-простофиля на жирного червяка, уже заглотнул приманку!)

Гость поинтересовался:

— Карточный фокус смотреть хочешь?

Ерофей снисходительно кивнул. Конечно, все эти фокусы — детский сад, он и сам десяток знает, но, чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось.

Как заправский конферансье, Раду встал на середину комнаты и торжественно объявил свой номер:

— Фокусы-покусы. Впервые в Москве.

И тут началось такое… От снисходительности Ерофея не осталось и следа, ибо он увидел фокусы не детсадовского уровня и даже не академического. Настоящее чудо, полный атас\ Словно по волшебству, словно по мановению невидимой волшебной палочки, карты меняли цвет рубашки, становились только дамами или только тузами, летали по воздуху из руки в руку. Хотя чудеса творились прямо перед носом Ерофея, он, сколько ни пялился, ничего не мог понять, нечего не мог просечь. Трюки становились все замысловатее и в мозгу все неумолимее крутилось:

(— нет уж, дудки! с таким ловкачом на деньги лучше не играть, тут и самому в элементе лохануться. разует, как липку, и глазом не моргнешь!)

Гость же с нескрываем удовлетворением наблюдал за удивлением студентика, а потом поинтересовался:

— Ништяк?

— Нет, это уже ништряк — в три раза круче, чем ништяк.

— Конечно, круче. Я уже много лет в этом упражняюсь. Кстати, а как называются масти по-русски?

Ерофей своих познаний не утаил, причем название черви вызвало недоумение гостя, сопровождавшееся артистично поднятыми густыми бровями:

— Это же сердце — жизнь, любовь… Почему у вас черви, это ведь смерть, могила?

Этого Ерофей не знал. Действительно странно, если задуматься. Но думать стоило о другом, осуществлять ли дальше ПРОГРАММУ РАССЛАБЛЕНИЯ ЛОХА или нет. Идея нажиться на картах провалилась, да еще с каким треском! Кто знает, какими еще талантами богат его гость! Так может какой-нибудь совместный бизнесок замутить? Вместе-то точно не облажаемся!

(— отличная идея, а отличную идею надо обмыть)

От этой мысли Ерофей мило заулыбался — святая невинность! Штопор медленно вкручивался в пробку, которая почему-то крошилась:

(— опять левак подсунули!):

— Вино у меня отличное, молдавское, Медвежья кровь называется.

— Молдавское — нравится, медвежья кровь — сойдет, а вот что касается вина…

Раду так и подмывало вставить известную фразу из какого-то фильма про вампиров, фразу, где очень важна пауза: Я не пью… вина, но сдержался. Ерофей же иронии не понял и извинился:

— Вообще-то обычно у меня припасен Camus для гостей, но сейчас, как назло, весь кончился. Так что, не обессудьте, чем богаты…

Извинившись, Ерофей вернулся к колупанию с раскрошившейся пробкой, решив протолкнуть ее внутрь. Приставив к ней карандаш одним концом и сняв ботинок, Ерофей начал колотить каблуком по другому концу. Раду такую технику открывания видел впервые.

Наконец-то, удалось! Возбужденный рационализатор наполнил вином бокал, пальцами выловил несколько ошметков и уже собирался отпить, как незнакомец ловко перехватил его руку на полпути ко рту:

— Может ты и мне налить?! А еще говорят про русский гостеприимство!

— Ох, извините, запарка…

(— знаю я эту запарку — деньги в глазенках заблестели):

— А теперь чокнуться, а то не по-людски!

— Да, за знакомство… Кстати, а как вас звать?

— Раду.

— Кто рад?

— Меня так зовут — Раду. Это очень старое имя.

— А я — Ерофей. Для друзей. Ишь ты, прямо в рифму заговорил.

Ну что же, Ерофей так Ерофей. Раду протянул ему руку и тот слабо пожал бледные длинные пальцы. И подивился:

— Какие они холодные… Надо бы согреться…

— Не надо… Я всегда сохраняю хладнокровие.

— Тогда чокнемся!

Чоканье прошло неудачно. На редкость неудачно. То ли иностранец специально излишне сильно стукнул рюмкой о рюмку, то стекло оказалось бракованное, с незаметной трещинкой, но бокал Ерофея лопнул прямо в руке, глубоко разрезав сухожилие между большим и указательным пальцами. Кровь потекла ручьем, просто хлынула, а гость плотоядно уставился на нее, как удав на кролика. Но Ерофею было не до гостя и его странной мимики. В глазах начали плыть круги, как тогда, в детстве, перед злополучной картиной в Третьяковке. Приближался обморок, лицо смертельно побелело, а подмышки взмокли от полившегося вонючего пота. Из последних сил, держась руками за стенку, он дошел до шкафа и вытащил грязноватый бинт, которым поспешил перевязать руку в месте пореза. Бинт мгновенно пропитался и неприятно покоричневел, набух, как тряпочный клоп.

— Что с тобой, дурно? — ехидно спросил гость.

— Дда, не очень…

— Не переживай, сейчас полегчает.

— Вряд ли…

— А я говорю — полегчает, едва два замечательных фокуса покажу. Похлеще карточных будут. Ну, соглашайся!

Последовал едва заметный кивок, и первым фокусом гость снял медальон с шеи, подошел к полуобморочному Ерофею и потер камень о пропитанный кровью бинт. И камень засиял! Прямо на стене, как сквозь волшебный проектор, стали зарождаться и исчезать удивительные объемные фигуры. Казалось, у них не три измерения, а гораздо больше, казалось, это вообще другое измерение. Казалось, таких ярких цветов нет в палитре земных красок и еще казалось; что все это сон, что все это настоящая фантасмагория. Наверное, если ширануться или дури накуриться, так же классно заглючит.

Удивительное зрелище действительно подействовало, как и обещал Раду, лучше нашатыря — Ерофей аж присвистнул и даже слегка порозовел. Поплывшие мозги вроде как выбрались на твердую поверхность:

(— вот бы такое представление организовать — народец у нас лоховской, падкий на дешевые зрелища. нажили бы…)

Вторым фокусом загадочный гость широко открыл рот. Неприятный запах шибанул в ноздри:

(— фу! мог бы и зубы почистить)

Впрочем, этому выводу несколько противоречили две ослепительно белые пары клыков, показавшиеся в глубине. В глазах загорелись нехорошие огоньки, красноватые, будто зернышки спелого граната. Они гипнотизировали Ерофея и не давали даже пошевелить рукой, когда клыки приблизились к горлу и больно впились в артерию. Бедолага только застонал и дико скосил глаза на пол, куда начала капать кровь. Прежний обморок вернулся с удвоенной силой, тело становилось все более ватным и медленно начало сползать со стула.

Впрочем, кровь бывшего студента Раду не понравилась. Такая же кислая, как дешевое вино, которым угощал прохиндей, как эта певица с коралловыми бусами. Мельком подумалось:

(— неужели у всех русских вместо крови течет такая гадость? тогда я с голоду здесь помру!)

Раду блефовал — под страхом голодной смерти он выпьет даже кровь теленка, даже недавно похороненного мертвеца, но слюнка от такой кислятины не выделяется и это факт. Он всегда любил другую кровь — сладковатую, как у крестьянок Валлахии, уважал и с горчинкой, в которую словно черного перчика подсыпали. Под настроение неплохо шла и соленая. Но не такая!

(— хоть здесь, да обманул! но это твой последний обман, самый последний)

Произнеси разочарованный Раду этот крохотный монолог вслух, Ерофей может и услышал бы его. В любом случае, другого слухового ощущение до РЕВА НЕБЕСНЫХ ТРУБ не ожидалось, ибо бутылка, почти полная противного красного вина, резко опустилась на его голову. От такого удара котелок лопается, как скорлупка гнилого грецкого ореха — так оно и произошло. На свет божий, сквозь острые осколки черепа, словно фарш через мясорубку, вылез коричневатый клубок мозгов и намотался на отколовшийся осколок днища, глубоко вонзившегося внутрь. Губы, потихоньку заливаемые кровью, начали намокать и менять свой бледный суховатый цвет. Они что-то невнятно прошептали и через миг «поцеловали» грязный ковер, на котором валялись окурки и оторванные пуговицы. Рука судорожно схватилась за ножку стула, как за последнее спасение и потянула на себя. Стул упал, но спасения уже не было.

Неумолимо и неотступно Ерофея начала обволакивать непроглядная темнота. Черная краска грубо замалевывала и золотой пляж лазурного моря, и загорелых девушек в бикини, и старенький серебристый Мерседес, который он присмотрел в автосалоне. Все мечты, все жалкие мечты.

В ОЖИДАНИИ ГАНИНА

Я буду ждать хоть целую вечность

Лишь бы она не тянулась слишком долго

(КНИГА КНИГ. Поиск парадоксов)

Неизвестный обладатель Ладони, которого бедолага Ерофей называл Ганиным, презрительно добавляя — козел, в соответствии с договоренностями ожидался к пяти вечера. Однако это время суток Раду категорически не устраивало — летом еще так светло. И даже окажись Ладонь случайно при посетителе( хотя заслуживший свое Ерофей однажды уже отказался ее покупать), заполучить амулет составляло только полдела, а может и четверть. Ведь главное узнать, как выйти на брата, если на него вообще можно выйти. Для этого стоит допросить этого Ганина, желательно в удобной ночной обстановке.

Поэтому примерно за час до визита, Раду написал записку, которую и прикрепил булавкой к обивке:

Заходи в девять вечера. Тогда будут деньги.

Но Ганин пришел вовремя. Пришел не один, судя по громкому разговору за дверью:

— Смотри, записка…

— Не слепой!

— Чего пишет?

— Пишет, что за деньгами надо зайти в девять вечера, но как пишет — моя Кларка и то грамотнее. И как все-таки умело меня провел, пройдоха! Глухая деревня!( худшее ругательство в устах Ганина). Или же…

От этой мысли он аж… ну, сложно сказать, пятнами какого именно цвета покрылся:

(— уж не издевается ли ушлый жилец, как та подлая Тварь Ирчик? тоже, наверняка, злостный!):

— Ладно, пошли, не здесь же этого негодяя ждать.

— И то верно. Пойдем в кино, в Горизонт. Там как раз двухсерийный индийский фильм Зита и Гита крутят. Уже два раза ходил, очень нравится, душевно.

Ганин не признавал индийские фильмы — сюжеты однообразны, как картошка: или тупая слезливая мелодрама, или столь же тупой боевик. Лупят друг другу по морде, а ей(морде) хоть бы хны. Не правда! Ему какой-то хлипкий гопник однажды легонько звезданул по носу, так целый час кровища хлестала. Ганину нравилось кино более глубокое и философское — Бергман или итальянцы. Мутновато, но со вкусом. И потом, этой специфической музыкой разве что змей заклинать…

Так-то оно так, но ведь и водку он раньше не пил и с бомжем дружить не собирался:

— А билеты дорогие?

— Для нас — бесплатно.

— С чего это?

— Билетерша — давняя знакомая билетершей. Раньше ее снабжал абонементами на дефицитные книги, вот по старой памяти и пускает, да и уборкой там иногда подрабатываю.

Видимо; Ганин все-таки не сильно возражал против халявного зрелища, ибо затем Раду услышал удаляющиеся шаги и хлопок подъездной дверью.

Наличие какого-то Ганинского приятеля требовало корректировки и усложнения плана: последить за предполагаемым владельцем Ладони и подождать, пока он останется один, а еще лучше приведет к своему жилью.

Раду не знал, сколько задолжал Ерофей хозяину этой квартиры, поэтому наугад достал сотню с портретом американского президента и засунул в валявшийся на столе конверт С днем советской армии, дорогие защитники Родины!, который и приколол к обивке, как и записку. Притаившись в загроможденной прихожей, он начал ждать. Кто-то подходил к двери около восьми, а когда поддельные часы пробили девять раз, объявились Ганин с приятелем и настойчиво позвонили.

(— слепые, что ли?)

Тем времени звонки переросли в настойчивый трезвон, а затем послышались удары ногами и руками по обивке, словно начинающие каратисты отрабатывали приемы:

— Эй, Ерофей, проходимец! Ты что, козел вонючий, издеваться вздумал? Где деньги, гаденыш?! Что это ты обрывки газет в конверт засунул?!

Ему вторил второй хмырь:

— Ты с нами не шути, мы тебя и на том свете достанем и заставим эту бумагу сожрать.

Не сразу Раду понял, что же именно произошло, а потом даже не мог понять, что делать в первую очередь — гневаться или удивляться:

(— что за напасть! неужели кто-то украл деньги, да еще и пошутил? ну и ну!)

Между тем, два злющих мужика основательно расположились на грязных ступеньках, решив во что бы то ни стало дождаться прихода шутника. Дождаться и разобраться с ним по полной. Вражина никак не появлялся, зато, мимо них, нетвердой и шатающейся походкой, проследовал некий типчик, живущий в соседней квартире. Пьяный в стельку и безмерно довольный, словно выиграл миллион в Спортлото, он с ухмылкой посмотрел в сторону одураченного наивняка и бодро скрылся за дверью.

ПОПОЙКА У НАБЕРЕЖНОЙ

В разгар лета не стоит горевать

о приближающейся осени.

До нее можно и не дожить.


Наступил вечер, не самый лучший в череде и так не особо удачливых вечеров Ганина и Василя. Чертов студент-обманщик не объявлялся, сидеть на холодных ступеньках надоело и приятели по несчастью порешили взять его с утра, тепленьким, прямо с постели. Ганин грозно и воинственно рассуждал:

— Если надо, так и дверь сломаю. Моя квартира, в конце концов! А что, если на кухне уже станок фальшивомонетчика установлен или выдры в ванне размножаются? С этой Твари станется!

А пока срочно требовалось выпить. В очередной раз сука-жизнь обидела двух хороших людей, обидела совершенно незаслуженно. На кого она работает, в конце концов — на продажных чинуш, бандюг и спекулянтов?! Почему честные люди должны страдать и маяться? Неужели издевается?! А коли так, надо напиться назло этой гадине! Пусть дерьмовая реальность потеряет очертания! Пусть властвует дурман!

Уже образованный по этой части Ганин не задавал дурацкие вопросы: Что выпить? Что такое беленькая? Стоило признать, что школа жизни учит гораздо эффективнее средней и даже высшей.

Гоп-компания еще раз грозно побарабанила в дверь, скорее для проформы и вывалилась из подъезда. Соседний универсам давно уже закрыли на честную советскую ночь, но по соседству работала коммерческая палатка — хоть какой-то плюс от кооператоров, готовых даже в туалет не ходить, лишь бы нажить побольше. Цены там выше, но не ждать же до утра! В кармане Ганина шелестело несколько бумажек с портретом Ильича — особо не разгуляешься, но в легкую разговеться можно. Конечно, выдай студент остаток квартирных денег, стоило бы распростился с гостеприимным бомжем и первым поездом отправился к заждавшейся сеструхе, но жизнь опять внесла коррективы.

Вслед за двумя мужиками, прячась в тень пыльных березок, из подъезда вышел Раду, чтобы не сводить с них зорких кошачьих глаз:

(— ну, голубчики, вот вы и попались!):

— Мяу!

Перед палаткой двое голубчиков долго о чем-то переругивались, в какой-то момент даже казалось, что подерутся. Водка-то тоже разных сортов, да и закуска… Изобилие, мать ее! Но вскоре консенсус оказался достигнутым и ободранный мужичонка, внимательно изучив наклейки на бутылке, удовлетворенно засунул ее в сетку типа авоськи. Однако, чтобы приятно позванивало, бутылок должно быть минимум две!

Поздний вечер середины августа был ароматен и густ, и очень тонко намекал на приближающуюся осень. В теплом воздухе периодически возникали дуновенья тленья и увяданья, как несколько седых волос появляется в черной шевелюре. Как мысли о смерти в 20 лет.

Выпивать решили не в душном бомбоубежище, а на парапете набережной — и романтичнее, и на свежем воздухе больше влезет. А по бутылке на нос(рыло), не бог весть что, но все-таки прилично. А оставлять нельзя ни капли, ибо дурная это примета.

Ровно под прямым углом, чтобы путь короче, приятели пересекли проезжую часть, посетовали, что далеко до лавочки и начали процесс стоя( так, кстати, больше влезет).

Выпивать на двоих можно по разному, используя несколько общеизвестных и популярных схем движения горячительного напитка в жаждущие глотки. Можно поровну разливать в стаканы, да стаканов нет. Имеется ввиду нормальных, стеклянных, а не позорных, пластиковых. Можно из горла по очереди, но тогда неминуемы споры — кто больше глотнул, кто больше слюней пустил. Поэтому, если две бутылки на двоих, лучше каждому пить из своей — ими и чокаться можно, как стаканами. Конечно, столь важного для попойки чувства коллективизма убавляется, но всегда чем-то приходится жертвовать.

После первых ста пятидесяти начались задушевные рассказы из жизни, куда более откровенные, чем в первый раз. Ганин поведал про Ирчика, про академиков, которым хочет насолить… Сознательно умолчал лишь про ВСТРЕЧУ, дабы Василь не посчитал его умалишенным.

Василь не умолчал ни о чем. Болтал без умолку, лишь изредка позволяя собутыльнику вставить словечко — он ведь и нуждался именно в слушателе. В паузах между речами он затягивался Беломором и прикладывался к горлышку. Пил Василь, как более алчущий и тренированный, существенно активнее, Ганин же основательнее налегал на колбаску. Его организму, истощенному дурацкими событиями последних недель, срочно требовалось мясо, хотя бы слегка бумажное. Когда Василь уже опустошил свою бутылку и огорченно стряхивал последние живительные капельки на язык, Ганин находился еще в начале питейного пути. Одному этот путь не осилить, вот и позвал попутчика.

Василь необычайно воодушевился предложением:

(— и все-таки чудак-человек попался, ну где это видано, чтобы свою долю беленькой отдавать?! пил тут давеча с одним шизиком, так тот чуть финкой не пырнул — показалось, с пьяных глаз, что себе больше наливаю):

— Благодарствую. Но только за твое здоровье. Живи тыщу лет!

— Спасибо, друг!

НАПРАСНОЕ ХВАСТОВСТВО

Чем тебя удивить…

Может, смертью своей?


Но, кончен бал, хорошего понемножку, пора и домой. Уже и мент хмурый поблизости прохаживается, высокомерно и подозрительно оглядывая странную парочку. Сейчас потребует документы, а у Василя с ними беда — недавно потерял паспорт, напился в дребодан и потерял. А без бумажки… Да и свежо что-то стало, а зачем чтобы хмель так быстро выветривался?

Взяв под руку дружка, он не очень твердо, но вполне уверенно, пошел до дому. Так он теперь называл убежище — домом, ибо домашний он все-таки человек, не может долго жить без своего угла. Это так кажется, разгуляй поле, все трын-трава, а потом понимаешь смысл жизни — сидеть на мягком диване в махровом халате, пить горячий кофе и смотреть телевизор. А если есть дом, должна быть и семья. И Ганин, да не подумайте ничего дурного, чем-то подходил под это определение.

Уже в убежище, Василь решил продолжить потребление горячительных напитков — не хватило самой малости для полного кайфа. А под топчаном у стены заначка спрятана, а разве бывает заначка у алкаша? Вот то-то!

Вместе с возлияниями продолжилась и беседа. Василь панибратски хлопал Ганина по плечу, называл коллегой и дружбаном и всячески демонстрировал их равенство и братство. Ганину это не нравилось — да, волей судеб он попал в неприятную ситуацию, да, благодарен за гостеприимство, но все-таки они с Василем из разных социальных групп, из разной жизни. Разве не видно, что разных полей ягоды?!

Но, как не стремился Ганин провести грань, это не получалось. Никак не хотел Василь завидовать уютной квартирке, куда скоро вернется Ганин, не хотел завидовать его «активной» переписке со светилами науки( тут Ганин наврал), ни упоительному траху с соседкой Розочкой — красавицей и умницей( тут Ганин наврал вдвойне). На все эти «богатства» и на их «счастливого» обладателя Василь смотрел, как на ребенка, гордящегося своими сокровищами — цветными стеклышками и пластмассовыми бусинками. Он-то знал толк в настоящих, истинных ценностях.

Гордый и даже заносчивый вид этого неудачника, этого конкретного отброса общества; уже просто бесил Ганина. Ерунда, конечно, но обидно, что не хочет проклятый бомж признавать его социальный приоритет. А ведь он почти великий ученый!

— Василь, а ты знаешь, например, из каких частей состоит глаз?

— Какой еще глаз?

— Обычный человеческий глаз.

— Не знаю. Глаз и глаз.

— Неправильно. Глаз состоит из сетчатки, роговицы, глазного яблока. А ты знаешь, как работает печень?

— Слушай, плевать я хотел на печень. Работает и пускай работает, пока не отвалится.

Да, в такой ситуации без хода ферзем, приводящим сразу в дамки, не обойтись:

(— ну ладно, Рептилия, а что ты скажешь на мою историю? хоть разок с тобой случалось что-нибудь подобное?)

Действительно, мало кто может похвастать укусом вампира, а Ганин мог. Вот он, рядом с шейной веной, след от зубов. Слава богу, еще не зажил.

Рептилия слушала удивительную историю, открыв жабры и даже забывая прикладываться к заначке. Когда речь зашла об амулете, сорванном смелым биологом с груди двухметрового монстра, Ганин решил окончательно добить собеседника, послать в нокаут:

— Сейчас я кое-что покажу. Кое-что занятное.

Он резво подбежал к рюкзаку, словно боясь, что сам передумает. Выхватил из бокового кармана амулет, для пущей маскировки завернутый в грязные трусы и сунул под нос Василю с видом Чингачгука, демонстрирующего вражеский скальп:

— Вот он, как на ладони…

Эх, знать бы, когда и где мы ступим на ту проклятую шкурку того проклятого банана, на которой поскользнемся и сломаем шею. Тогда обойдем ее за километр, а лучше попросим на это время связать нам ноги и приковать к кровати. Нет, лучше к батареи. Такая вот элементарная мудрость. К чему это я? А к тому, что гордая демонстрация Ладони явилась именно той банановой шкуркой, той самой роковой ошибкой, ибо столь замысловатая вещица неожиданно вызвала у Василя острый приступ жадности. Приступ совершенно неодолимой жадности!

Да, он неоднократно видел роскошные иностранные машины, словно огромные лакированные рыбы, мягко скользящие по улицам. В них катили ни в чем не сомневающиеся отцы жизни со своими ослепительными длинноногими подружками. Во время ночных бродяжьих прогулок ослепляли Василя огни дорогих ресторанов с экзотическими кушаньями, рядом с ним, брезгливо морщась, проходили расфуфыренные дамы в роскошных шубах и вечерних платьях от Версаче. Но и они не заставляли трепетать его сердце, словно прозябал он не вынужденным советским бомжем, а шиковал парижским сознательным клошаром.

Он действительно не завидовал ганинским квартире и потаскушке, но эту бесполезную вещь Василь неожиданно захотел, захотел всеми фибрами души, всеми её тайными струнами. У любой души есть дно, запретные и черные углы, бездна. И именно бездна взбунтовалась в душе Василя, заклокотала, как лава в жерле вулкана и выставила свои условия перемирия:

Вещь, талисман, амулет — что бы это ни было и каким бы словом ни называлось, ОНО должно принадлежать ему и висеть на стенке в убежище над полкой с коллекцией. Любым путем, любой ценой…

И Василь услышал бездну, воспринял ее аргументы. За Ладонью стоял настоящий сатанизм, не притянутый за уши, как хвост ящерицы или череп кота. Все предыдущее было прелюдией, кратким предисловием, но только сейчас начинается настоящая КНИГА.

Тщеславный и ничего не подозревающий Ганин тем временем безуспешно колдовал над допотопной керосинкой, пытаясь ее зажечь. Огонек, между тем, раз за разом задувался невесть откуда взявшимся сквозняком:

(— опять Рептилия обвинит мои кривые руки — и бутылку не могу открыть без штопора, и огонь развести… да не специалист я в этой допотопности!)

Конечно, неприятно оправдываться, но мелкая эта неприятность меркла в сравнении с произведенным эффектом, воздействие которого чистосердечный Василь даже и не пытался скрыть:

— Вот это да!

(— ну что, «коллега», утер я тебе нос!)

Ганин же всем видом показывал, что ничего особенного сейчас не рассказал, что таких историй у него в запасе навалом. Он мурлыкал под нос:

— Гори, гори ясно, чтобы не погасло…

А Василь, тем временем, напряженно соображал, как сподручнее укокошить счастливчика саперной лопаткой — единственным реальным оружием, находящимся в убежище, чтобы затем завладеть заветным амулетом:

(— если прямо по голове шарахнуть, так мозги разлетятся — потом противно соскребать со стен, а если по телу, так жирноват больно, сразу не помрет…)

Ну а если вообще не убивать? Попытаться заполучить желанный объект мирными способами: попросить, затребовать в качестве арендной платы, выкрасть и перепрятать. Но не так должен достаться амулет, совершенно не так — через смерть, через кровь, через зло. Преступление, насилие над тем, кого называл другом, обман того, кто тебе поверил — вот единственно верный путь. Ну, а коли так:

(— рубану-ка саперной лопаткой по шее, прямо поверх следов от укуса вампира — он не смог, а у меня получится)

Проклятая керосинка все никак не разгоралась, все чихала и дымила. Ганин слегка поморщился и пробормотал:

— Как вся наша жизнь! Тлеющий фитилек…

ПРОБУЖДЕНИЕ

— Где я, кто я, что со мной?

Мертвый я или живой?

— Нет ответа.


Василь очнулся в темноте, которую принято называть кромешной, весь забрызганный чем-то липким. А еще стоял или даже висел запах — тяжелый, горьковато-приторный. Лизнув руку и ощутив солоноватый вкус, он попытался нашарить в темноте лампу. Свет, даже такой тусклый, на который способна керосинка, разгоняет тьму. Но руки нащупали не лампу, они наткнулись…

Нет, он не хотел знать, на что именно наткнулись руки. Не его это дело, лежит себе и пускай. Мало ли что набросают?! Еще чего — пакость всякую трогать! А если это бомба или…

Увы, жестокие воспоминания дружно наплевали на его желания. Они не просто медленно приходили, но и протрезвляли, а вместе с трезвостью к горлу подкатывала удушающая тошнота, комом перекрывавшая дыхание. Василь напрягся и, после нескольких спазматических движений, остатки праздничного ужина зеленой блевотиной хлынули на брюки и рубашку. Голова прояснилась, в том числе и от тошнотворного запаха, мгновенно заполнившего убежище, и дальше стало бессмысленно притворяться и неумело лгать самому себе — он вспомнил все, в мельчайших деталях:

(— проклятый медальон, ради тебя я убил! ради тебя… боже, что это со мной?!)

Глаза Василя уже привыкли к темноте, к тому же, из-под тела Ганина, ничком привалившегося к стене, явственно пробивался какой-то красноватый свет. Дрожа от ужаса и отвращения, преодолевая неодолимое желание зажмуриться, Василь перевернул тело. На полу, в луже запекшейся крови, лежал будущий козырь его коллекции. Каменное сердце, сжатое стальной ладонью, излучало призрачное бордовое сияние. Зловещие блики ползли по стенам, то рисуя причудливые узоры, то сливаясь в одну яркую точку, то образуя пятно-воронку, в которой «летали» тени каких-то уродливых птиц или летучих мышей. Он жил, этот чертов камень, он дышал, он издевался.

Василь схватил амулет, и, словно спортсмен-дискобол, метнул в сторону полочки с человеческим черепом, который, нагло оскалившись, с видимым удовольствием зрителя и ценителя осматривал сцену и актеров. Казалось, будь у него руки, так и зашелся бы в аплодисментах, а будь голос, заорал бы бис! Амулет, с завидной меткостью для такой темноты и такого состояния, попал прямо в дырявый лоб и череп разлетелся на кусочки, словно старый цветочный горшок. Полусгнившая челюсть отскочила и, как беременная лягушка, запрыгала к ногам Василя. Он уверенно наподдал ей ногой:

— Так-то вот! Катись в свои тартары!

Все, баста! Наваждение кончилось. Пришла пора окончательно разделаться со всей чертовщиной, со всеми советчиками. Это ведь они науськивали на бедного Ганина, нашептывали:

— Умрите, сволочи!

С этим криком Василь бросился к полке, словно на вражеский танк, смахнул с нее все поганые предметы и принялся их топтать в дикарском порыве, в остервенении схватил книгу без обложки и начал вырывать страницы, разбрасывая их вокруг. Потом успокоился, ибо сердце заболело, открыл задвижку вентиляционной шахты, чтобы вонь высосало. Набрал в ведро холодной воды и, как мог, замыл место преступления. В сток потек розоватый поток с вкраплениями недавней блевоты и мелких кусочков разбитого черепа.

Потом Василь присел на единственный стул, схватился за голову и начал раскачивать ее вправо-влево двумя руками, словно входя в транс. На самом деле он просто пытался понять, что же дальше делать:

(— да что тут понимать?! бежать отсюда, бежать как можно скорей, уносить ноги, уносить и голову)

Василь уже приподнялся, словно стайер перед стартом, но… Невесть откуда взявшийся Голос, не внутренний и не внешний, не мужской и не женский, словно в рупор, стал орать ему в уши( в ушную раковину, как сказал бы Ганин), выставляя свои жесткие условия:

(— так просто ты отсюда не уйдешь, даже и не надейся. слушай меня!)

Ничего другого и не оставалось,

(— сначала ты похоронишь друга, для чего выроешь ему могилку…)

Голос невозможно было ослушаться и Василь вступил с ним в мысленную дискуссию в качестве смиренного побежденного:

(— конечно, обязательно, я так и думал — нельзя же бросать человека, как кусок мяса! похороню прямо сейчас. а потом я смогу уйти?)

(— нет, и потом не сможешь, ишь, такое натворить и так просто отделаться! потом будешь усердно молиться над его могилой…)

(— но ведь я не знаю, как молиться… и как долго)

На это Голос не отвечал. Не отвечал и на вопрос о последующих действиях: Попробовать вернуться к жене с покаянной? Заявиться с повинной в милицию? Или… а почему бы и нет? — поехать в деревню Пеньки к сестре убитого, к этой самой Кларке. Зачем? А вот зачем:

Претворить в жизнь идею Ганина, которую можно принять и за последнюю волю. Ведь не особо сложно разузнать точный адрес деревни, найти дом Клары Ильиничны и наплести:

— Брат ваш за границу на симпозиум уехал и дал адресок, просил на пару дней заехать. Говорил, классную самогоночку делаете.

Войдет он к сестре в доверие, а ночью, натянет маску вурдалака и далее по сценарию.

А, может, тот же Голос в нужный момент выйдет на связь и отдаст новые указания? Чего гадать, как-нибудь, да образуется — все, как-нибудь, да образуется. А пока на нем висит очень серьезный долг, который надо отдавать.

Н-А-Д-0.

Бетон, покрывающий дальнюю стену бомбоубежища, за которой проходила теплоцентраль, весь растрескался и легко отламывался по кусочку, обнажая сухую землю. Хорошее место для могилы, да и теплое! В какой-то макулатурной книжонке Василь давным-давно читал, что именно в нишах, прорубленных в стенах пещер, хоронили первых христиан. А какой веры биолог? Кто его знает, да все равно надо по-человечески…

Долбя землю саперной лопаткой, Василь старался не смотреть в сторону мертвого тела, бормоча под нос извинения и прекрасно понимая их бессмысленность:

— Ты, брат, извини меня. Бес попутал. На хрена мне этот амулет? Я и сам не знаю, как такое безобразие получилось. Я тебе крестик поставлю деревянный, буду цветочки каждый день приносить…

Иногда в глупый монолог зычно вклинивались поучения Голоса:

(— так-так! и поменьше формализма, побольше души!)

Сухой грунт поддавался с трудом, периодически попадались булыжники и куски металлоконструкций, но Василь так ни разу и не присел, пока не закончил работу. Сначала он ошибся с размерами и никак не мог втиснуть тело, а потом уже копал с запасом. Могилка получилась просторной и глубокой, одно удовольствие. Омывать тело он не стал, все-таки противно, однако протер лицо влажным полотенцем и закрыл левый глаз, удивленно приоткрытый:

(— неужели ты убил меня, ты — грязный, несчастный, плохо образованный бомж?!)

Вскоре тело Ганина, завернутое в единственную простыню, уже покоилось на своей последней постели. На груди, красным камнем вниз, лежал проклятый амулет. Упырьский наряд Василь решил не класть — к чему он на небесах?! Да и могут неправильно понять. Да и для Кларки пригодится.

А потом на мертвое тело в импровизированном саване летели куски земли, куски цемента и выковырянные булыжники. Последний раз Василь исполнял этот скорбный ритуал, когда умер отец, но еще не известно, когда его сердце больше обливалось кровью.

И лишь когда материя уже не просвечивала сквозь толстый слой земли, Василь устало присел перекурить. С явным удовлетворением он осматривал результаты работы, хотя не покидало ощущение, что он что-то забыл:

(— конечно, крестик… на первое время краской нарисую на стене, но потом обязательно поставлю деревянный, как обещал, прибью прямо над могилкой)

Баночка с краской среди скудного имущества по случайности имелась — цвета морской волны, но ничего страшного, даже не так мрачно. А вот сколько перекладин рисовать, одну, две или три, не вспоминалось. Василь решил не излишествовать и сделать одну — в крайнем случае, подрисует. Но чего-то не хватало еще. Венка? Да, но не хватало поминальной молитвы, типа Да будет земля тебе прахом!.. тьфу, черт попутал: Да будет земля тебе пухом! Н-да, не густо… Можно даже сказать — жидко.

Как и следовало ожидать, ни одной путной молитвы Василь не знал, не держал он и Библии. Да и какая же Библия выдержит соседство с такой страшной коллекцией

— ну разве что сатанинская? И тогда Василь надумал сбежать. Просто взять и сбежать. Не может же этот проклятый Голос постоянно бодрствовать и следить за ним?! Наверняка не может.

Безо каких-либо неприятных последствий Василь осторожно открыл дверь в коллектор и даже дошел до лестницы, ведущей на волю, и даже ногу на ступеньку задрал, но не тут-то: в ушах неприятно загремело, словно в них умудрились засунуть барабан вместе рок-музыкантом:

(— ах ты негодный мерзкий лгун. куда собрался?! разве так мы с тобой договаривались? а кто молитву будет читать — дядя Федя?!)

Василь отошел от лестницы и начал тихонько хныкать, оправдываясь:

(— ну не знаю я молитв, не знаю…)

(— а кто знает?)

(— ну, священник знает)

(— ну так и найди священника, и без шуточек)

Незримый рок-музыкант стукнул по барабану с такой силой, что перепонки чуть не лопнули. А затем и по тарелке шарахнул, и мозги протяжно зазвенели. Василь понял, что препираться далее бессмысленно…

Итак, где же взять этого священника?! Думай, голова! Ну, конечно, далеко ходить не надо — в церкви Божьей Матери на Покровах, благо рядом, благо нередко разгоняли ее звонкие колокола сладкие сны, пробиваясь сквозь толщу асфальта и бетона. Найдет там батюшку или еще кого в рясе и слезно попросит помолиться за несчастные загубленные души — его и покойничка. Ну не должны же отказать святые люди! Тогда, глядишь, и Голос исчезнет, перестанет доставать.

Рука снова легла на ступеньку лестницы, осторожно, словно та могла оказаться раскаленной, но на этот раз Голос смолчал. Видимо, он одобрил решение.

ПОХОТЛИВЫЙ СВЯТОША

Не хожу я в церковь

Веду себя плохо…

Помолитесь за меня

Какому-нибудь богу


Священник православной церкви на Покровах, Григорий, в миру Иван Грунькин, являлся достойным слугой бога и сына его единоутробного, зверски замученного евреями-нелюдями. Достаточно добрый, достаточно миролюбивый, и веры в нем на пять мирян хватит, т.е. предостаточно. Одна лишь особенность его характера являлась серьезным препятствием на пути в райские кущи — изрядная и неистребимая похотливость, похотливость от кончика макушки до кончика кончика. Уж и стегал сам себя Григорий больно с оттягом кожаным ремешком, по старинному рецепту всю ночь смоченному в святой воде, и иголками продезинфицированными покалывал набухшие яички и сам на себя епитимью неоднократно накладывал, а все мимо, все втуне. Не существовало спасенья от плотских соблазнов, а коли так, то и душе спасенья не видать.

Нет, Григорий не совращал девушек и зрелых женщин. Точнее, совращал, но безуспешно. На лицо не Бельмондо в юности, хотя и симпатичнее ста чертей, а вот с габаритами беда. Уж больно толст! Конечно, и на такие размеры любительницы бывают, да вот где они? Хоть объявление давай.

Не совращал он и мальчиков, ибо нормальный мужик, не из педиков. Собственно говоря, ничего нехорошего в смысле подсудности он вообще не делал, ибо на эротические фантазии нет статьи. Фантазируй себе на здоровье, а всем рассказывай, какая музыка внутри звучит симфоническая. Но в помощь своим фантазиям Григорий засматривал кассетки соответствующего содержания, хлынувшие мутным потоком в истосковавшийся по сексу СССР. Они-то и подвели под монастырь.

Подвела батюшку случайность. Некоторые случайности губят, некоторые — награждают, а эта, наверняка подстроенная нечистым, сделала слугу божьего ментовским осведомителем. Противно вспоминать!

Старший лейтенант Малючков, поклонник баяна и противник тяжелого рока, умело разрабатывая оперативную информацию, вышел на ужасную банду поставщиков порнокассет, подлых растлителей социалистической нравственности. Шайка состояла из двух долговязых юнцов-распространителей и одного мелкого дипломата, привозившего сей деликатный товар из-за бугра под видом дипломатической почты. Юнцы копировали бесконечные спермообильные Ich kome! и Das ist fantastisch! и с наваром загоняли основным ценителям порнухи — импотентам и пресыщенным сексопилам.

Во время милицейской облавы на квартире пикантный товар решительно конфисковали и растащили, чтобы лично оценить всю глубину морального падения. Участников преступной группировки по-отечески пожурили и заставили слегка поделиться барышами, а вот Григорию, которого бес-искуситель попутал именно в этот день явиться за свежей клубничкой, честно предложили на выбор:

или все сообщают духовному наставнику

или он становится бесплатным осведомителем, обязанным доносить обо всех подозрительных исповедях.

Не долго думая, Гриша согласился на второй вариант и Малючков оценил его выбор, как единственно верный:

— В общем, мы поступим так: даем тебе три полных месяца на исправление и замазывание грехов, а также погоняло Распутин.

— Какое еще погоняло?

— Погоняло — это кликуха, а твоя кликуха отныне Распутин — знаешь, поди, такого противного типа? Тоже Гришка, тоже церковник, тоже похотливый старикашка. Но, не в пример тебе, всякую гадость по видаку не смотрел. И только скажи, что я не остроумно придумал! Ну, скажи!

— Да, остроумно…

— Вот и славно. Значит, по-хорошему поговорили?

— По-хорошему…

— Ну так и нечего здесь долго рассиживаться. Бегом марш на новую работу.

Прошел, однако, только месяц, а священника уже вызвали в отделение ругать за отсутствие результативности и пугать:

— Если не перестанешь мозги пудрить и крутить динамо, будешь заложен, как кирпич в стену.

Малючкову срочно требовалось записать на свой счет раскрытое преступление, а то — прощай прогрессивка, а то и новой звездочке не скажешь: Здравствуй, родная долгожданная! Добро пожаловать на погоны! Да и жена не поймет, чего ради целыми ночами на службе пропадает и потом является такой измочаленный. Не этого ради, недогадливая жена, и не на службе, но лучше не объясняться. А вот звездочка не помешает. Он станет дороже, как хорошо выдержанный коньяк.

— Эй, Гришка-Распутин, твою тягу к порнухе бог по блату может и простит, а покушение на тайну исповеди, пусть и неудачное, никогда…

— Ну, ребята, мы же договорились на три месяца…

— Ребята у тебя в школе завтраки воровали, а мы — закон. Строгий, но очень справедливый. Не огорчайся, в бога можно и дома верить, а вот с рясой придется расстаться. Уйдешь, так сказать, в вечный запас.

Батюшку бесил тупой ментовской юмор, но угроза-то представлялась вполне реальной. Попрут, не пожалеют. И расставаться придется не только с рясой — не самая удобная одежда, но и с приличной кормежкой, казенной квартирой и — о, небо, заткни уши! — с сокровенной надеждой при удачном расположении звезд совратить какую-нибудь миловидную прихожаночку:

— Буду стараться.

— Лучше старайся!

— Буду лучше стараться.

— То-то!

Впрочем, и до этого неприятного разговора Гриша не манкировал своими обязательствами и старался добыть важную оперативную информацию — еще как активно старался. Да попусту.

Приходит к нему в церковь, скажем, коварная изменщица, каяться в наставлении ветвистых рогов лопоухому муженьку. С соседом-полярником — на медвежьей шкуре, с сослуживцем — около канцелярского шкафа, а был еще водитель такси — так с ним… От этих разговоров у Гриши текут слюнки и начинается эрекция, но он на службе, он — двойной агент. К сожалению, нравственные проблемы обычных людей не входят в компетенцию милиции, поэтому срочно необходимо отыскать какой-нибудь постатейный криминал на совести похотливой дамочки. Он наверняка существует, надо только извлечь. Посему начинается обработка:

— Все мы грешны, дочь моя, но прихоти плоти — не самый страшный грех. А не балуетесь ли наркотиками?

— Нет, что вы!

— А может, валюткой приторговываете, или знаете таких нечестивых граждан? Им тоже надо обязательно прийти покаяться. Приведете грешника, грешок и спишется. Знаете кого?

— Да, знаю такого.

— Отлично! И какое же за ним преступление?

Глаза Григория загораются надеждой, которая очень быстро тухнет.

— Жене-уродине со мной изменяет. Да, наверно, и не только со мной. Триппером заразил, убить его мало…

(— нет, нет, не мало, а в самый раз. убей, убей его, голубчика, и ко мне приходи):

— Да что вы, дамочка, заладили, как заевшая пластинка — измены, измены. Ерунда это, чушь. Вот если бы украли чего государственного в особо крупных!

Увы, терпение не является добродетелью Григория и быстро ему изменяет. Следом и коварная изменщица не выдерживает столь пристрастного допроса и в ужасе убегает.

ЧЕРНЫЕ ДНИ ДЛЯ ЙОНА

Между тем, пока Распутин безуспешно ищет криминал на совести прихожан, пока Ерофей с проломленным черепом отмокает в содового-солевых ванных на квартире Ганина (дабы дольше не вонял), а Василь начинает оплакивать убитого друга, своей жизнью живет и Йон.

Живет младший сын Дракулы в обычном панельном доме в районе Москворечья, в трехкомнатной квартире на седьмом этаже вместе с женой Валерикой. С недавнего времени их стало трое — в детской комнатке в кроватке спит маленькая девочка Лиза, дочка несчастной Машки:

(— что же, надо признать, не так-то здесь и плохо. тепло и светло, меня любят, хотя как-то странно, никогда не целуют в губы, говорят — еще рано)

Но не все безоблачно в жизни Йона. Неудача, а точнее провал попытки поужинать знатоком повадок американских индейцев и узким специалистом в области биологии, стоил Йону Ладони и ознаменовал начало целой серии черных дней. Глаза бы эту серию не видели!

Черные дни, как известно, наступают, когда их не ждешь. Для нас, наших кошельков и наших надежд они случаются гораздо чаще, чем появляются на нашем календаре классические нехорошие дни, соответствующие столь же нехорошим числам. В каждой культурной или религиозной традиции эти числа свои — 4 для китайцев, 11 для кабалистиков, 13 для славян, 17 для жителей Валлахии.

Для не суеверного Йона не существовало изначально плохих цифр, но это не помешало черным дням проникнуть и в его жизнь. Пронырливые они, как тараканы!

Буквально через неделю после утраты талисмана, Йон решил побаловаться сдобной булочкой — иногда ему хотелось человеческой пищи. И вот, купив аппетитно выглядящую сдобу, он с первого же надкуса ломает передний зуб об засохший цукат. И даже не поскандалишь, не инородное тело, не камень. Вот такое удовольствие за один рубль!

А на Университетском проспекте в доме 11 как раз открылась частная стоматологическая клиника Кэрри. Йон как-то проезжал мимо и увидел яркую вывеску с приметным названием — так в романе Стивена Кинга звали девочку, на которую злые одноклассники вылили бочку с бычьей кровью. Целую бочку, просто прелесть! Бычья не столь жирная, как человеческая, но попасть под такой душ всегда приятно.

Записавшись на прием, заплатив аванс за визит, Йон сел в кресло посредине кабинета. Мило, стерильно, импортно — словно и не в совке. Пациент совершенно не волновался и широко раскрыл рот по вежливой просьбе молодого дантиста, который поинтересовался:

— Бледный вы… Боитесь?

— Не думаю…

— Вот и правильно, не надо. У нас прекрасная техника, даже глазом не моргнете, как все вылечим.

Но моргнул именно дантист, не просто моргнул, а выпучил глаза, едва глянув в рот пациента. Его чуть Кондратий не хватил, чуть на прием к коллегам в бедлам не отправился. Зрительная галлюцинация? Непохоже! А что тогда?! И как же это Йон начисто забыл про свои клыки, выпирающие из нижней и верхней десен?!

Ошарашенный врач промямлил, что ему требуется проконсультироваться и пулей вылетел из кабинета. Тут-то Йон и понял, какого маху дал, и ломанулся в раскрытое окно, благо этаж-то первый и решеток нет, ломанулся быстрее кота, быстрее птицы. Лишь пятки сверкали, да отпечаток ноги остался на подоконнике. Он не желал оказаться предметом врачебной сенсации.

Следующее событие оказалось не столь неожиданным, но могло кончиться гораздо хуже. Ибо в организме Йона в последние годы стали происходить некоторые неприятные изменения, похожие на результат побочного эффекта потребления Локкуса. Хотя и солнце перестало представлять опасность, и тело отбрасывало тень, не очень плотную, но вполне заметную, однако…

Однако гораздо сложнее стало превращаться. Вряд ли Надсади предполагал такие последствия, но умей видеть с того света, наверняка бы злорадно порадовался. Чем грозит эта новость, Йон убедился буквально на собственной шкуре:

Однажды вечерком став котом, он отправился прогуляться по крышам, посмотреть на звезды, полазить по деревьям. Это неплохо развлекает, на время сменить облик. На этот раз развлечения не получилось — за ним вскоре погналась стая злющих бродячих собак, взяла в полукольцо и прижала к стене грязной кирпичной пятиэтажки. Йон запрыгнул на внешний подоконник низко расположенного окна, и удержался на крохотном выступе, загнав когти в трухлявую древесину рамы. Ну, теперь-то можно улететь птицей или стать зверем и разорвать в клочья всю стаю. Даже вернись Йон в человеческий облик, собаки вряд ли осмелятся продолжать атаку. Увы, ни одно из превращений не получалось.

Между тем, стая расположилась под подоконником, громко лая и скалясь, а одна, сильно прыгучая шавка, лязгала зубами прямо в сантиметре от шкуры, а один раз все-таки больно тяпнула. И даже сильно поцарапанный нос лишь прибавил охотничьего задора.

Йон же фактически висел на окне, прижав морду к пыльному стеклу. Скоро в комнате появился средних лет мужчина в милицейской форме, который ужинал на кухне, а в комнату зашел «на лай». Он нес чашку с горячим чаем, на который периодически дул, меняя руки. Происходящее за окном вызвало в нем живейший интерес.

Йон надеялся, что его запустят внутрь, но мужику явно хотелось посмотреть, как собаки разорвут кота. Сначала он просто брал на испуг, шикая и стуча по стеклу, а потом открыл форточку и вылил кипяточку прямо на шкуру:

Йон взвыл, как ошпаренный, и уже решил прорываться, когда поблизости появилась старушка-нищенка. Громыхая авоськой, в которой покачивалось несколько пустых бутылок и грозно размахивая клюкой, она отогнала шумную свору, а самой кусачей псине даже врезала.

«Котик» уже спрыгнул на землю и зализывал покусанные и ошпаренные места:

— Какой милый! Иди ко мне, бедненький, не бойся… Напугали тебя проклятые псины, аж весь дрожишь. Пойдем, маленький, купим молочка.

Вот молочка сейчас хотелось меньше всего. Он весьма перепугался и весьма проголодался. Адреналин в чужой крови ему не нравился, поэтому он старался заранее не пугать жертву. Не нравился и адреналин в своей крови.

Кот забежал за угол и неожиданно принял человеческий облик — еще одна новость и тоже неприятная. А если он летит по небу или прогуливается по скользкой крыше? Или на глазах толпы?

Пока эти невеселые размышления проносились в мозгу, перед ним появилась старушка-спасительница. Не обращая на мужчину никакого внимания, она смотрела по сторонам в поисках бедного котика:

— Кис-кис. Куда же ты делся? Иди к бабушке…

Наградить бы спасительницу, да в карманах пусто, разве что золотая цепь от Ладони. После того, как везунчик-биолог в своих конвульсиях умудрился порвать ее, Йон заглянул к ювелиру, который и спаял звенья. Внешний вид Йона сильно отличался от образа нового русского, падкого на тяжеловесные украшения, и ювелир только покачал головой:

(— заразная болезнь, очень заразная…)

Йон окликнул старушку:

— Эй, бабуля…

— Чего тебе, сыночек?

— Как живется?

— Хорошо живется, сыночек, не жалуюсь. Соберу бутылочек, хлебушка куплю, молочка.

— Живи еще лучше. Это золотая цепь, дорогая… Видел я, как спасла ты котика, добрая душа!

Старушка удивилась и слегка насторожилась — может подвох какой? Подарков она не получала уже лет десять, а тут еще золото. Подумаешь, кота спасла!

Видя ее сомнения, прохожий пояснил:

— Ты… ты похожа на мою маму…

— Маму?

— Да, она умерла много-много лет назад.

Ну как же отказать после таких душевных слов?! Взяв цепь и положив ее в мешочек, старушка потрусила дальше. Приятно, хотя было бы приятнее напоить бедного котика молочком. Ну, действительно, зачем ей золотая цепь?

ВЕЗУНЧИК-НИКОДИМ

Этим вечером Григорий опять подводил оперативные итоги дня, в очередной раз неутешительные: две измены, бутылка минералки, брошенная из окна на орущий автомобиль с заклинившей сигнализацией и даже кража двух пар обуви. Увы, десять лет назад в Кутаиси.

Он сидел в ризнице и рассеянно слушал дьякона соседней церкви Никодима, по-дружески пришедшего поделиться своей нечаянной радостью. Никодим яростно жестикулировал, периодически сморкаясь в рукав и употребляя непечатные слова. Неужели всесильный бог не может приструнить сквернослова?!

— Ну и подходит ко мне старушка-нищенка, божий одуванчик. Спрашиваю: Чего тебе нужно, старая. Батюшка сейчас занят, приходи попозже, а я молюсь — не видишь что ли? А она в ответ: Чудо со мной случилось, святой человек. Ну, думаю, хрен с тобой, расскажи о своем чуде, а то такая скукотища, хоть волком вой. Принял я смиренную позу и кивнул ей — валяй. Смотрит бабка на меня с благодарностью, будто рублем одарил и рассказывает:

— Иду я, бутылки собираю — на хлебушек, сигаретки… Смотрю, на подоконнике первого этажа котика свора злющих собак кидается. Ну я и прогнала их клюкой, а котик убежал. Я повернулась уходить, а навстречу солидный господин идет, подзывает меня, старую, и говорит: «Постой, бабушка, не торопись! Видел я, как коту ты помогла, от собак спасла. За это награда — золотая цепь. Снимает здоровенную цепь прямо с шеи, подходит ко мне и в карман класть собирается. Я сначала опешила, а потом отказываюсь — не за награду котика спасла, по доброте душевной. А он настаивает — не возьмешь цепь, обидишь кровно. Ну я и согласилась, только говорю: В карман ложить не надо, милок, он дырявый. Ты лучше в мешочек, у меня там пачпорт лежит и сигаретки, надежно будет. Так он и сделал, а потом повернулся и словно растворился в воздухе. Ну, думаю, померещилось старой. Ан нет — в мешочке цепь, а на солнце как блестит! Тогда и решила я в церкву пойти на божецкое дело пожертвовать. Мне-то зачем, и с бутылок хватает. А так ведь помирать скоро, может на том свете зачтется.

Григорий уже начал догадываться, чем все закончилось. Друган же воодушевлено продолжал:

— Я, конечно, не будь дурак, говорю: Зачтется, зачтется, прямо в рай попадешь. Мы расплавим цепь и купола тонким слоем золота покроем. Будет бог смотреть вниз и знать, кто такую неслыханную щедрость проявил. Будет тебе, бабка, лучшее место в раю забронировано. А сам думаю, уж не сумасшедшая ли старуха или цепь латунная? А старушенция уже протягивает ее, тяжеленную такую, грамм на триста. Цвет благородный, хороший. Даже поблагодарить от имени всевышнего не успел, а старушка повернулась и торопливо зашаркала из церкви. Осмотрелся я по сторонам — вроде, никто не засек. Ну, тут отпросился я у батюшки якобы умирающую прихожанку посетить, а сам прямиком в ломбард. Там подтвердили, что настоящее золото, да и не нашей поганой пробы, а червонное. Предложили купить по 10 долларов за грамм. Догадывался, что на…вают меня, да некогда мне возиться. Что скажешь, неплохой навар, а?

С этими словами он раскрыл потрепанный Журнал Московской Патриархии № 8 за 1991 год, где статья митрополита Филарета Суздальского Рост искушений в конце 20-го века оказалась заложена двадцатью пятью новенькими хрустящими сто долларовыми купюрами.

(— эх, сдать бы тебя в ментовку! да как докажешь…):

— Везет некоторым. Может, теперь и свечку поставишь?

— Уже поставил, Григорий, уже…

Тут Никодим поднял вверх указательный перст с грязным, кривым ногтем, после чего последовала громкая отрыжка, после чего Никодим произнес:

— Благородная!

и весело рассмеялся. Да уж, когда хорошее настроение, от любой ерунды животики надорвешь.

Григорий поморщился:

— Поросенок ты все-таки, Никодим, точнее — свинья. Давно бы расстричь стоило.

— Меня нельзя.

— Почему это?

— А моими устами сам Господь бог глаголет, церковь — моя планида.

— Это почему и то?

— Да фамилия у меня такая. Богословский. Ну, а теперь, пора мне бежать — волка ноги кормят, тут один одинокий старичок просил помочь завещание составить.

Григорий тяжело промолчал, а Никодим ободрительно похлопал его по плечу:

— Не печалься брат. Будет и в твоем приходе праздник.

— Да уж поскорее бы!

Никодим ушел, и Григорий начал подумывать уже лавочку закрывать. Ни вечерней, ни ночной службы на сегодня не планировалось, посетителей тоже не наблюдалось. А дома ждала классная кассетка с азартными малолетками. Какие они все-таки заводные!

ВОТ ОНА, УДАЧА!

Удача всегда рядом, всегда под руками.

Важно лишь ее узнать.

Важно не полениться протянуть руки.


От нового посетителя, опасливо и неуверенно вошедшего внутрь, словно трусливый преступник на плаху, несло затхлостью и безысходностью. Глаза бегают, руки дрожат… Уж не собирается ли мимоходом стырить иконку или пачку восковых свечей в карман сунуть? Ходят тут всякие…

— Что вам угодно, сын мой?

— Батюшка, я пришел…

— Вижу, сын мой. А зачем?

Редко употребляемые слова давались Василю с явным трудом, но все-таки он произнес:

— Хочу вам в грехе смертном эээ… ну, забыл, душу мою погрязшую очистить.

(— да уж, наверняка погрязшую… пьянствуешь, небось, напропалую, может, где бутылку украл, а теперь слушай твою исповедь!)

— Садись, друг мой, рассказывай, что привело тебя в лоно церкви (Григорию же с явным трудом давалось слово лоно, вызывая известные сексуальные ассоциации).

— Грешен я, отец.

— Все мы грешны!

— Я человека убил из алчности.

(— нет, конечно, нет… мне просто послышалось, это сатана-ехидна надо мной насмехается)

— Я человека убил… — уже совсем тихо пробормотал Василь.

(— я не ослышался?! неужто повезло?! неужели небо услышало мои молитвы?!):

— Говори, но ничего не утаивай. Поспеши очистить свою душу и знай: Все останется только между нами тремя.

— А третий-то кто?

— Господь наш милостивый.

Тщательно просеивая историю посетителя, очищая ее от всяких там охов и причитаний, от злых и темных сил, которые двигали его руками, Григорий понял, что визитер хочет услышать из его уст молитву за спасение души раскаявшегося убийцы и невинно убиенного. Даже червонец готов заплатить. Однако, непонятным оставалось главное — кто убил, кого убил и где труп. И еще какой-то голос, словно из белой горячки, и амулет…

— И как же звали покойного?

— Звал по фамилии, Ганиным. Наукой занимался, сестра в деревне живет.

— И где же труп?

— Похоронил. Вырыл могилу в стене бомбоубежища, там и похоронил…

О, это удачный момент для наступления:

— Несчастный! Ты не похоронил, а закопал, как бездомную собаку. Не могилу вырыл — помойную яму. Нельзя хоронить настоящего христианина, не омыв тела, не прочитав над гробом заупокойную. Кстати, гроб был?

— Нет, нет… В простыню завернул.

— В простыню? Завернул??? — Григорий, казалось, сейчас лопнет от возмущения:

— Это невозможно, это невероятно, так издеваться над мертвым. В общем, вот что я скажу:

Теперь душа убиенного теперь не будет знать покоя, века вечные слоняясь неприкаянная по грешной земле. И ты будешь маяться вместе с ней. Века вечные.

Знал Григорий, что человек или вообще не должен ходить в церковь, но если уж заявился, будь любезен принять, что верить в религиозную чепуху — твой крест. Поэтому Григория несло и он не собирался жать на тормоза:

— Будешь вечно маяться, вечно тенью ходить у места страшного преступления и молить небо о снисхождении. Но не будет тебе прощения никогда. Ты, жалкий червь, понимаешь значение слова никогда? Ни через год, ни через век — никогда!

Ничего уже не понимал бедный Василь, ничего. Выступивший пот, пропитавшись подвальной пылью, серыми струйками стекал по шее за шиворот рубахи. В ответ он лепетал только невразумительное:

— Да я и крестик на стене нарисовал…

— А кто тебе позволил по своему усмотрению святыми причиндалами распоряжаться?

— Я думал…

Наступал решающий момент. Дальше добивать бледного и мелко дрожащего посетителя смысла не имело:

— Сколько дней назад это произошло?

— Вчера…

— Значит, душа еще рядом с телом. Надо срочно идти к могиле и читать молитву За упокой.

— Идемте, святой отец, идемте, Христа ради. Я дам денег.

(— не по адресу, это тебе к жадному Никодиму надо было на прием попасть, меня же интересует иное)

— На деньги лучше купи образок Спасителя и поставь на могилку. И на свечки не поскупись.

Они вышли из церкви, Григорий запер высокие двери. Надо бы кого-нибудь предупредить, да как назло, никого нет поблизости. Что же тогда остается служителю бога, как не уповать на милость хозяина. Хотя, какая тут милость! Поэтому Спаси и сохрани! он пробормотал скорее машинально, чем рассчитывая на помощь небесных сил.

Шли они молча, убивец постоянно нетерпеливо забегал вперед, а потом возвращался и подбадривал:

— Ну, батюшка, еще немного.

Батюшка же не торопился, старательно запоминая дорогу. Да и не так просто такое грузное тело перемещать.

Пройдя пару поворотов, они остановились перед желтоватой глухой стеной какого-то трехэтажного здания непонятного назначения.

— Вот и пришли.

— Куда это пришли?

— Да вот же, батюшка, прямо под нами. Видите, люк?

— Люк вижу. Ну и что?

— Я живу в бывшем бомбоубежище, там и дружка схоронил. Сейчас открою замок и полезем вниз.

После этих разъяснений энтузиазма у Григория поубавилось. Конечно, он куда крупнее этого преступного бомжа, но ведь под землей могут ждать какие угодно неожиданности. Какие ему совершенно не угодны. Может, придумал убийство этот вонючка, а цель… Да хотя бы суп из свежего мяса приготовить. Нет уж, дудки:

— Лезть не могу.

— Почему?

(— сейчас, сейчас, дай сообразить):

— У меня тяжелая и экзотическая фобия — не могу долго находиться под землей. У многих слуг бога такое случается, ибо подземное царство — вотчина дьявола.

— И как же мне быть?

— В особых случаях я могу благословить прихожанина, прочесть заупокойную самостоятельно. Вы готовы?

— Да! — в голосе Василя звучал энтузиазм.

Довольный, как ловко и безболезненно выпутался из столь щекотливой ситуации, Григорий перекрестил убивеца и многозначительно пробормотал несколько напутственных слов на коверканном старославянском. Конечно, догматики никогда бы не одобрили такую еретическую вольность, но наплевать, надо стараться быть созвучным времени и обстоятельствам. Вот он и старается:

— Возьмите мой молитвенник. .Читайте отсюда досюда три дня по десять раз, утром и вечером. Читайте не абы как скорее отделаться, а с выражением.

( — ишь ты, прямо как Голос говорит)

— Подолгу стойте прямо перед могилой на коленях. Поплачьте о душе вашей грешной. И думайте о всемилостивом боге и сыне его, кровь пролившем за всех нас:

(— ах, какой же я тонкий психолог! как вовремя и к месту вставил объединительное нас)

— Спасибо, батюшка!

— И приходите ко мне ровно через три дня, в 18.00 в церковь. Я отпущу все ваши грехи. Если, конечно, будете усердно и искренно молиться.

— И измену жене отпустите?

(— да все просто помешались на изменах!):

— Все отпущу!

Покорный Василь снял с шеи веревочку с ключиком, как носят их забывчивые первоклассники-растеряшки, встал на колени и, слегка поковырявшись, открыл замок. Хотел было пожать руку батюшке, да испугался, что тот откажется. Хотел было попрощаться, да промолчал. Тяжело вздохнул он полез в свою нору.

Григорий же истово крестился и внимательно осматривался по сторонам, дабы не перепутать местоположение. Едва люк встал наместо, святой отец, несмотря на тучность, довольный поскакал домой — именно так скачет молоденький козлик за столь же молоденькой козочкой. Ловко он провернул это дельце!

СТРАШНЫЙ СУД

Читая непонятную молитву, стоя на стертых коленях перед импровизированной могилой, тщетно пытаясь договориться с Голосом, Василь знал, что заслужил эти испытания. Он заслужил большего — мучений. Но если попытаться описать его состояние одним единственным словом, то он жалел. Жалел об убитом друге, жалел и о том, что пригласил этого жирного батюшку, похожего на свинью — и дела не сделал, и продать может, но больше всего жалел себя. Хоть и не особо черноикорно он раньше шиковал, но были и дом, и работа, и жена. Да и грудь у нее не такая уж и обвислая — грудь, как грудь…

Так он читал, и стоял, и жалел, и вдруг почувствовал, до чего же он ужасно устал.

— Прости меня друг, прости… Я завтра еще почитаю.

Голос особенно не протестовал и Василь, пятясь, добрался до кровати и сразу же отрубился.

Но ему спать пришлось недолго. Над головой что-то дико залязгало и загромыхало, послышались какие-то звуки явно потустороннего характера. Потом все стихло:

( — ух, показалось… сейчас до двадцати досчитаю, и спать: раз, два, три…)

Нет, не показалось. Через несколько мгновений эти странные шумы повторились и даже громче, чем раньше, ибо Василь уже прислушивался. И надо ли говорить, что произошло это на счете тринадцать?! И надо ли говорить, что подумалось:

(— страшный суд начинается, злые демоны пришли за моей пропащей душой…)

В помещение, помимо неприятных звуков, будто динозавр над ухом зубами лязгает, проникла странная вибрация. На полочке начал подскакивать единственно не уничтоженный объект — подвески из магического корня. Василю сделалось жутко, так жутко, как еще никогда не бывало. Ужас охватил его бедную голову стальными обручами и начал сжимать. Обещал же священник кару небесную — но не так же быстро, даже грех замолить не дали! Все земные страдания и неприятности показались сущей ерундой, детскими шалостями, кухонным стеклом, треснувшим после выстрела из рогатки, едва Василь представил себе ад. Представил очень зримым, реальным. В зримом аду не душа абстрактною метафизически страдала, а ежедневна терзали тело — поджаривали на сковородках, снимали кожу, отрезали по сантиметру плоть. Ты умирал в муках и через минуту рождался заново, чтобы снова пройти ужасные пытки.

Уткнувшись побледневшим лицом в подушку, Василь неожиданно спазматически задергался и прокусил грязную наволочку. Ему в рот попало несколько перьев, которые никак не выплевывались, и Василь горько-горько заплакал. Ему безудержно захотелось стать маленьким. очень маленьким, еще меньше, и спрятаться если не материнской утробе, то за свою добрую бабушку, как когда-то, очень и очень давно:

Юный Василь сбежал из детского сада, спасаясь от манной каши. Он и сейчас иногда по пьяному делу недобро вспоминал свою воспитательницу Раису Ивановну, заставлявшую несчастных детей эту мерзкую кашу есть. Пока все, до последней ложки, в рот не запихнешь, со стола не встанешь. Зайдя на кухню, Василь пронюхал, что именно эта бяка ожидается на ужин и дал деру во время дневного сна — вылез в окно и домой. Уже рядом с домом за ним увязалась здоровенная всклокоченная дворняга. Она страшно рычала, готовилась его разорвать на части, как Тузик кепку и почти уже настигала, да на счастье попалась его бабушка — грелась на лавочке и читала книгу.

Бабушка спрятала испуганного мальчика за спину. Потом, правда, говорили, что дворняга добродушная и просто хотела поиграть, но все равно страшно. Никогда не любил он таких игр.

Василю захотелось стать не просто маленьким, а незаметным, исчезнуть, раствориться. И тогда, какая бы жуткая чертовщина не явилась по его грешную душу, посмотрит она по сторонам, под кровать заглянет, убедится, что никого нет, и уйдет:

(— ложный вызов!)

Пролежал Василь в тягостном ожидании расплаты неизвестно сколько, периодически «ощущая» прямо над головой какую-то суету и шебаршение и боясь посмотреть. Он ведь доподлинно знал, что ОНИ наверняка с рожками и хвостиками. В такие минуты дооолго тянется время, словно вообще замирает.

Однако рев понемногу затих и послышались вроде как людские голоса, то ли спорившие, то ли вяло переругивающиеся. Василь и его скромное жилище, похоже, никого не интересовали. Расслышав несколько знакомых матерных сочетаний, кандидат на прием к сатане окончательно убедился — ничего потустороннего, а уж кто там конкретно бузит — милиция, бандиты, жена — да всем будет рад!

Василь глубоко вдыхал, набирался смелости и, наконец, решился выползти из своей берлоги. Сквозь люк, который изнутри блокировался толстым болтом, пробивался свет. Коленки у Василя снова затряслись:

(— да сейчас ведь ночь! неужто светопреставление начинается?)

Но отступать было поздно:

(— эх, была-не была!)

Выдернув стопор, Васидь чуть-чуть приоткрыл крышку люка и высунул один глаз, который сразу же пришлось зажмурить от яркого, солнечного света. Значит, ночь прошла, а с ней и все злые силы и привидения… Слава богу!

Но едва глаза привыкли к свету, перед ними предстало зрелище неожиданное, не геенна огненная, но все-таки:

Вдоль переулка стояло несколько танков — да-да — обычных советских танков, а один, совершенно новенький, располагался буквально в десяти метрах. Рядом с ним, с гордым и довольным видом расхаживал невысокий белобрысый паренек. Этим пареньком был никто иной, как Витя Фролов, еще недавно безмятежно спавший в казарме.

Семь часов назад по тревоге подняли личной состав в/ч 42711. Это не походило на очередную учебу, о приближении которой всегда исправно докладывал прикормленный писарь. Перед полусонным воинством суетливо бегали заспанные красные командиры, а хриплый матюгальник, прибитый над клубом, зачитывал послание того самого забывчивого министра, который недавно их инспектировал и которому Витя так удачно подсказал окончание патриотического четверостишия. Еще не стерлись из памяти и вонючая краска для «озеленения» и мухобойки, но сейчас ожидалось нечто иное…

Из всей невнятности послания, помноженного на чахоточные хрипы динамика и сонную вялость мозгов, становилось ясно, что социалистическое отечество оказалось в невиданной, со времен Великой Отечественной, опасности. А значит надо быстро катить в Москву, защищать его(Отечество) и ее(столицу) огнем и броней.

Лично я в свое время написал:

Когда слышу: «Родина в опасности!»

Значит требуют, чтобы я делал гадости.

Витя относился к вопросу иначе:

Народ и армия разбалтывается, все воруют, дают и берут взятки. Даже сквозь забор в/ч видно, в какую пропасть катится страна. Какой-то буржуй отгородил здоровенный участок у берега речки, где раньше дети плескались, и строит себе дворец. Наглядный пример и Витя неоднократно демонстрировал его и Плохо, и Равилю. Думали даже сжечь на фиг во время увольнительной, да теперь просто отберут. Ибо услышали Витюшины опасения на самом верху и призвали на помощь.

Таким образом, предстояла охота, ОЧЕНЬ БОЛЬШАЯ ОХОТА. Витя был счастлив. Его экипаж одним из первых рапортовал о полной готовности к марш-броску, выехал за ворота и уверенно устремился в столицу.

И вот теперь Витя стоял почти напротив открытого и сильно изъеденного ржавчиной люка и удивленно смотрел на потрепанного мужичка, только что поднявшего тяжелую крышку и теперь слепо щурящегося на свет. Мужик чему-то облегченно улыбнулся, и Вите показалось, что эта блаженная улыбка жизни была адресована именно ему, спасителю:

— Отец, ты чего здесь делаешь? Здесь посторонним нельзя находиться.

— Да живу я здесь, под землей.

— Это как?

— Да вот так получилось, жизнь такая. Ну, а вы то чем занимаетесь, учения?

— Никакие не учения. Социализм защищаем.

— От кого?

— А ты газеты почитай, узнаешь. В стране власть перешла к ГКЧП, который против бардака и развала:

— И я против. Надоело ютиться по подвалам. А что такое это ГКЧП?

— Государственный комитет по чрезвычайному положению. Горбачев болен, Ельцин — враг.

(— да, хорошо бы вновь настали старые времена — дефицитные книги, дешевая водка…)

— Я всегда знал, что он враг. Агент иностранной разведки. Так ведь?

— Насчет разведки не знаю, но…

Завязавшуюся было политическую беседу мягко прервал какой-то подошедший офицер:

— Витя, ты ведь знаешь, что с населением разговаривать не положено! Кстати, а завтракать-то будешь? Полевую кухню развернули, тушенку дают.

Так встретили утро 19 августа 1991 года сержант Фролов и бомж Василь.

ЛЕБЕДИНОЕ ОЗЕРО

День начинался отвратительно, точнее, отвратительное начало дня определялось отвратительной предыдущей ночью. А как замечательно все складывалось, просто ни тени на ясном небе!

Итак, после длительных уговоров и подарочков, Малючков наконец-то подбил на интимный вечер с правильным классическим антуражем( свечи, вино, музыка) длинноногую красотку Оленьку, секретаршу Фрунзенской районной прокуратуры. По причине своей женатости, девушек опер обычно приводил на квартиру холостого Грищука, когда тот дежурил в отделении. И на этот раз других вариантов не было:

— Слышь, Грищук, выручай. Залавсал-таки эту кошелку, дай ключи от хаты. Шампанское в благодарность оставлю в холодильнике. А если жена начнет на работу названивать, скажи, что уехал по вызову. Ты меня хорошо слышишь?! Не притворяйся, отвечай быстрее…

В трубке что-то заурчало и засопело — шла активная внутренняя борьба. И опять победила дружба и традиционная мужская солидарность:

— Только все прибери в квартире, свинства, как в прошлый раз, не оставляй. Потом неделю презервативы из всех углов выметал.

— Да баба больная попалась — никак без этих вонючих резинок не соглашалась, я же объяснял.

— Ты всегда все можешь объяснить. И не вздумай коньяк из бара выпить. Не для тебя…

— Да ладно, ты же знаешь.

— Потому и предупреждаю.

С длинноногой Оленькой Малючков познакомился по службе и долго клинья подбивал, иными словами, кадрил, склоняя к неформальным отношениям. То шоколадку купит, то букетик подарит, а она, ишь, цаца, все нет, да нет. Целую неделю ломалась, целку строила. Другую бы давно послал, а на эту запал. И вроде уломал, вроде все путем. Купил Крымское полусладкое, розы чин-чинарем на длинных ножках. Привел к Грищуку, дома у него уютно, японский телик, в холодильнике лед. Ну выпили, потанцевали под Дюваля, даже в полушутку за сиську схватил — плотненькая, что надо. Включил эротический фильм — смотрела, и не морщилась. Все шло по плану, по проторенной дорожке, но лишь пришла пора укладываться «спать», баба заартачилась:

— На одну кровать с тобой не лягу.

— Но здесь всего одна кровать.

— Тогда ложись на пол.

— Значит, на пол…

— Не хочешь на пол, ложись на потолок.

Малючок страшно разозлился на такое непристойное предложение, просто страшно:

(— ах ты блядь продажная!) и прямо посреди ночи указал на дверь:

— Катись отсюда… чувырла!

Чувырла ныла, потом гордо фыркала, потом грозила — вот ведь сучка, но непреклонный Малючков прямо-таки вытолкал ее взашей:

(— чтоб тебе маньяк в подъезде попался! будет на полоски-ломтики кромсать, а я даже не выйду!)

К сожалению, маньяков в подъезде не оказалось — наверное, уже все спали. Так и не раздеваясь, опер прилег на «брачное» ложе, но Морфей его не жаловал — заставлял ворочаться и злиться. И еще комар под ухом пищал, словно издевался, падла:

(— не такой уж ты крутой кобелек, не такой уж крутой.)

А утром по всем каналам отечественного телевидения начали крутить Лебединое озеро, балет такой очень известный. Теперь-то мы хорошо знаем, что это зрелище предшествовало информации о создании ГКЧП, но не выспавшийся и абсолютно неудовлетворенный Малючков об этом и не догадывался. Казалось, и ЦТ всячески издевается над ним — гадость какую-то показывает. Чайковский, он же голубой, он же под статью попадает!

Малючков плюнул и в сердцах, и на вьетнамский ковер, и позвонил на работу, узнать, не хватилось ли его начальство, не трезвонила ли ревнивая жена, не случилось ли каких особых происшествий — хоть чем-то отвлечься.

Трубку снял неожиданно активный Грищук. Обычно по утрам напоминающий вареный бычий хвост, по остроумному замечанию одного из сослуживцев, и еле тянущий слова, сейчас он просто тигром набросился на Малючкова:

— Куда ты запропастился, черт побери! Все утро к себе домой трезвоню, оглох, что ли?

— Слушай, чего это ты раздухарился? Я телефон отключил — а что, Кремль взорвали?

— Пока нет, но могут. Пока ты развлекаешься, в стране такие дела творятся! В общем, вылезай из койки, отправляй бабу домой и гони сюда. Можешь даже не убираться, только дверь не забудь запереть.

Напоминание о бабе, так и не побывавшей в его койке, подействовало на опера угнетающе.

— Никуда я не поеду — болею. Расстройство желудка. И потом, с какой это стати? У меня же выходной!

— У меня тоже. Но выходные отменены.

— Как так?

— А так! Ты что, не знаешь или притворяешься?

— Не знаю чего?

— Да или переворот, или отставка Горбачева, или еще что-то. В городе танки, чрезвычайное положение. Ввели комендантский час и всех нас вечером отправляют в наряд задерживать нарушителей.

— Грищук, ты уже на работе пьянствуешь! Какой переворот, какой комендантский час?!

— Никто не пьянствует. Не веришь — включи телик.

— Уже давно выключил, так кроме дурацкого балета ничего не показывают.

— Включи прямо сейчас. У нас все отделение смотрит, даже клиенты из обезьянника.

Чертыхаясь, опер послушался совета. Грищук действительно не шутил и не дурковал.

Надоевший балет сменила известная группа лиц, с чувством и толком рассказывающая о происках врагов социализма и необходимости чрезвычайного положения для нейтрализации преступных элементов. Потом гурьбой последовали выступления рабочих, колхозников и самых лучших представителей трудовой интеллигенции с полным одобрением действий ГКЧПистов.

Так встретил утро 19 августа опер Малючков.

ЕЩЕ ОДНА ЖЕРТВА

— Чем за прозрение могу я заплатить?

— Безумием своим.

И если скажет смерть: Тебе пора

Не надо ныть: Твои часы спешат


Василь возвращался с прогулки, трезвый, как стеклышко и очень злой. Глупый у нас все-таки народ, просто глупейший. Нет бы дружно поддержать ГКЧП, попытаться вернуться в те славные времена, когда он успешно, торговал дефицитными абонементами. Как все душевно было, по-братски, по-честному. Так нет, бунтуют бестолковые людишки, орут, как ненормальные:

— Ельцин, Ельцин. ГКЧПистов под суд!

Медлит и армия, и КГБ, и милиция — вся власть в их руках, вся силища, а они медлят. Это-то куда годится?! А вот он, обычный советский Василь, хотя никуда и не спешит, уже успел принять на грудь пузырь Московской, а еще один припас на вечер. За упокой Ганинской души пригубит и колбаской закушает.

Военная техника, между тем, перебазировалась чуть поодаль, на соседнюю улицу. Там же нервно прохаживался и его вчерашний белобрысый собеседник, недовольно покрикивающий на мелкого чучмека, словно вчера лишь с гор спустившегося:

— Я же сказал по-русски, номер на башне протереть. Татарскому еще не научился. Давай, дуй за водой.

Василь подошел к пареньку и немного подождал, пока тот не повернется в его сторону:

— Здорово, командир!

— Здорово, коль не шутишь.

— Да уж не до шуток… Вот ты как думаешь, победят нас эти буржуи, эти вихри враждебные?

— Если так и будем стоять, наверняка победят…

— Ну и что делать?

— А что прикажут, то делать.

— А что слышно?

— Да ничего не слышно.

— Понятно. На попятную идут, жопы берегут.

— Во-во, жопы…

Раздосадованный Василь подошел чуть ближе, криво подмигнул и показал Витьку горлышко бутылки, спрятанной во внутреннем кармане пиджака:

— Выпить хочешь?

Витя почесал в затылке, а пока он чесался, на Василя коршуном накинулся неугомонный Голос:

(— ты что надумал?! разве все закончено???! нет, все только начинается, уже бутылку выжрал и все мало! опять кого-нибудь убить хочешь?! а ну марш читать молитву!)

Не в силах ослушаться, Василь извлек бутылку из кармана, сунул ее в руки ошалевшему солдатику и поспешил к люку, бросив напоследок:

— Нет, сейчас я пить не могу. Оставь себе, если победим гадов, тогда и будет повод.

Витя только пожал плечами и полез в танк, прятать зажигательный снаряд в укромном месте. Авось и пригодится, воды напиться.

Довольный, что быстро умиротворил и утихомирил Голос, хотя и дорогой ценой, Василь .остановился перед люком. Уже собирался достать ключ, да заметил, что замок сбит, а крышка слегка отодвинута вбок:

(— солдатики поработали? или рабочие?)

И тут неприятно осенило, да не крестом, а исподволь подкравшейся мыслью:

(— все-таки продал святой отец, как есть, продал, падла в рясе, Иуда. сразу его жирная рожа не понравилась — небось, не на подаяниях такую ряху отъел…)

А если продал, значит его уже ждут. Страшно? Не очень, хотя ясно, чем грозит обвинение в убийстве. Не зря же он на тюках макулатуры УК целую неделю штудировал! Десятку вкатят, не меньше. Дерьмово, конечно, но наплевать! В его положении, как в песне — что воля, что неволя, все. едино. А все потому, что он устал от бродяжничества, от убежища, от постоянных мыслей о Ганине, от Голоса, от своих страхов. Очень устал. Вот и продолжение его печальной истории, которое он никак не мог самостоятельно придумать:

Уткнуться лицом к шершавой стенке тюремной камеры и уснуть, и не думать каждый день о куске хлеба, ни о чем не думать. Не расстреляют же!

Обречено вздохнув, Василь отодвинул крышку люка и начал спускаться по узкой лестнице:

(— вот сейчас заорут Стоять! ослепят фонариками, ткнут в бок пушкой и защелкнут наручники, вот и наказание безо всякого бога…)

Но глаза никто не слепил и дулом не стращал. Василь боязливо ступил на пол коллектора и прошел несколько метров по направлении к двери. Вроде, никого. Никого не было и в убежище. Все так же тлела керосинка, все так же капала из крана ржавая вода.

(— ну и ну! один раз чуть в ад не собрался, сейчас тюремную камеру за благо почел, да не узнает никто! священник, конечно, сдрейфил, но и доносить не станет.)

И вдруг Василь увидел эти глаза, огромные глаза, которые светились в темноте, как два зеленых уголька. Они обозначили некий движущийся силуэт — медленно и неуклюже переваливая с лапы на лапу слишком большое для кошки тело, странная зверюга зашла за угол, но, прежде чем исчезнуть, остановилась и словно поманила Василя последовать.

— Ну погоди же, пугать меня будешь, кошара!

Василь схватил любимую монтировку, керосиновую лампу и отправился за наглым животным. Зайдя за угол, он прежде всего пребольно стукнулся лбом об амулет, тот самый, зарытый вместе с телом убиенного Ганина. Проклятая штучка висела в воздухе и тихо раскачивалась:

(— нет, ну не может она висеть в воздухе, если это так, я сейчас просто тронусь!)

К сожалению, чудес не бывает — амулет был подвешен на тоненькой лесочке, привязанной к крюку в потолке, а раскачивал его, видимо, сквозняк. Но не сам же он выполз из могилы и повесился! Что за идиотские фокусы?! Василь грозно посмотрел по сторонам в поисках шутника.

Увы, лучше бы он слегка тронулся несколько мгновений назад, ибо следующее зрелище навсегда помутило его непривычный к подобным шуткам рассудок:

Могила в стене оказалась полностью разрытой, т. е. оскверненной, тело убитого и неотпетого Ганина выброшено на пол, а на его груди сидели два здоровенных черных кота, вопросительно смотревшие на явившегося:

(— ну что, ты готов ответить на наши вопросы?)

Да, несомненно, это орудует алкогольная галлюцинация, словно из книги Анохина Мозговая деструкция, когда-то найденной среди макулатуры. Там был похожий пример с крысами. А иначе как объяснить увиденное? Да никак не объяснишь, будь хоть семи пядей.

И действительно, через миг коты исчезают, а рядом с посеревшим Василем стоят два крупных мордастых мужика, которые больно хватают его под локти, и сжимают так, что наверняка останутся синяки. Они смотрят на Василя злыми глазищами и еле шепчут пунцовыми губами:

— Это ты, мерзота, убил нашего друга? Давай-ка молись своему богу и рассказывай, как все было.

Все это, конечно, сущий бред. Такого быть не может, чтобы коты вырыли покойника из могилы, да еще и на середину комнаты перетащили, да еще в двух навязчивых мужиков превратились. Все это несомненный бред, настырный и беспредельный.

Догадливый Василь зажмуривается и машет руками, будто отмахиваясь от наваждения, как от назойливой мухи. Нет, не исчезает. Значит, или не наваждение это, или он уже спятил. Но если это не наваждение, то он спятит через несколько минут. И поэтому Василь начинает хохотать и, в такт этому дикому, бессмысленному хохоту, тело содрогается и корчится. Он просто допился до чертиков, до самой белее не бывает горячки, и ему вся эта жуткая дрянь просто мерещится:

(— словно жене проклятущей дырявый череп показал)

После столь классного сравнения он ловко выскальзывает из рук людей-кошек-призраков, подбегает к телу Ганина и начинает трясти его за уши:

(— и вот что интересно, не воняет, вот что интересно…):

— Ты что, звал их в гости? Нет ведь??? Мы с тобой так прекрасно жили вдвоем…

И тогда Ганин показывает ему язык…

Ха-ха-ха… Ну и наивные же вы, ребята, ну и простаки! Не может труп никому показать язык, не может, даже если очень захочет, даже если захочет до смерти. На то он и труп. И язык у трупа, хотя и не такой розовый, как у младенца, но и не такой белый, каким увидел его Василь. Да и не язык это был, а жирный трупный червь, вылезающий на свет божий сквозь слегка подгнившие губы (тело всегда начинает гнить с языка — думаете, там больше всего бактерий? — нет, поищите другую причину)

Однако, Василю некогда выяснять детали, вникать в дурацкие нюансы и осуществлять сложные умозаключения. Нет у него времени на такую ерунду, у него уже вообще нет времени. Он увидел именно язык, и воспринял это конкретным руководством к действию:

(— гони этих немытых скотов в шею!)

Вдохновленный дружеской поддержкой с того света, Василь круто повернулся вокруг оси, набычился и попер на мордастых, как танк на гору:

— Слышали моего кореша? — никакие вы не друзья, а мерзкие самозванцы, опарыши гнойные!

— Чего-чего?!

— A тoгo! Кыш отсюда прочь вон бегите своих мышей ловить по вонючим норам. И чтобы духа вашего здесь не было!

Столь активный наезд не произвел на гостей никакого впечатления. Лишь один из них дружелюбно оскалился и поманил Василя пальцем:

— Не кипятись, приятель, подставь-ка свое ушко, я тебе кое-что интересное расскажу. А потом мы уйдем. Ты ведь именно этого хочешь?

— Вы уроды, педики, гомики и демократы вонючие. Я сейчас кое-что нехорошее скажу о вашей маме. Слушаете?

— Слушаем, слушаем.

— Я ее сто раз имел на тюках макулатуры. Имел всюду — хоть это вы понимаете?

(— спятил мужичок, уже и самих чертей не боится. едва ли выудим что-нибудь путное… а из этого следует, что мы исполнили приказ, по крайней мере, постарались исполнить, а теперь начинается вторая часть задания, творческая — Делайте, что душе угодно, уж мы-то знаем, что ей угодно!):

Нику заранее развеселился и изобразил показное подобострастие на физиономии:

— Василь Васильевич, ну подставьте ушко!

— Никакой я тебе не Васильевич, ну да ладно. Валяй, болтай и уматываетесь на хер отсюда. Уже утомили.

Не успел Василь наклонить шею, в надежде услышать что-то интересное, как в хрящ с хрустом вонзились острые, как бритва, зубы и откусили ухо. Нет, гордись своим учеником, Ганин, не ухо, а ушную раковину. Точнее, просто отрезали. Какое-то время ее обсасывали, перебрасывая языком от щеки к щеке, как леденец, а потом выплюнули на пол:

(— грязное, волосатое, дерьмо!)

Нику скорчил отвратительную гримасу и из уголков его рта начала капать темноватая кровь. В ответ брови Василя удивленно приподнялись и практически встретились с корнями волос:

(— и вот что интересно: мое личное ухо валяется на полу, будто морская раковина на песке, по щеке хлещет кровь, но абсолютно не больно и даже любопытно — а что же дальше будет?)

А дальше произошло вот что:

Вторая морда наклонилась к оставшемуся уху и откусила и его — для симметрии, что ли. Как бритвой срезала. Потом курносый нос отгрызли, затем губы зажевали. Ну, а следующим актом, морды ловко расстегнули пояс Василя и сдернули шаровары:

(— и вот что интересно: как это им не противно? это же антисанитария какая-то! неужели и член не побрезгуют откусить?)

Не побрезговали. Хорошо, а что же дальше? Какую еще хирургическую процедуру сотворят с его телом?

…И вот уже осоловевший правый глаз удивленно рассматривает выковырянный левый, повисший на толстом сосуде и свешивающийся из темной дыры точно в том месте, где совсем недавно была глазница. Так вот, поверх этого сосуда, что уже само по себе странно, жирно стекает коричневая кровь и капает прямо на кончик потертого ботинка. Прямо на кончик!

А потом внутри стало гораздо интересней, чем снаружи. Там, в мозгу, куда Джике почти уже добрался своим длинным острым мизинцем сквозь отверстие на месте ноздрей, неожиданно вспыхнула яркая картина странного хоровода, прощальный глюк от ЕЕ ВЕЛИЧЕСТВА ЖИЗНИ:

Василь стоял в центре овальной пустой комнаты, а вокруг него набирал обороты дьявольский хоровод. В диком танце без названия все быстрее и быстрее кружилась теплая компания — пожелтевшая книга без обложки, хвост ящерицы, череп невинно убиенного, коты, а также его собственные откусанные уши и нос:

(— все-таки есть у режиссера этого действа чувство меры: если бы еще и член присутствовал, было бы совсем неприлично! тогда бы и цензура могла не пропустить)

У всех участников из самых разных потребных и непотребных мест росло по две маленькие ручки, которыми они цепко держались друг за друга.

Через некоторое время хоровод остановился, а потом начал вращаться в другую сторону.

(— и до чего же хитро себя ведут — чтобы голова у меня не закружилась, знают, поди, что с детства проблемы с вестибулярным аппаратом, а ведь я основная фигура на этом представлении и обязан досмотреть его до конца)

Тем временем, участников прибыло, преимущественно за счет людей — вот отплясывает Ганин со свернутой шеей, выкаблучивается жена-гадюка, Яночка голыми сиськами трясет и даже жирный священник не отлынивает, умудряется креститься в такт музыки. Люди, предметы и части тела прекрасно ладят по части ритма и композиции, и носятся вокруг опешившего Василя, как сумасшедшие. Они освоили новый танцевальный элемент и дополнительно вращаются вокруг оси, заодно высоко подпрыгивая. Освещает эту нелепую сцену красный камень, вынутый из цепкой Ладони и вместо светильника прикрепленный над двустворчатой дверью с надписью ВЫХОД.

Потом хоровод постепенно начинает снижать обороты, потом рассыпается, а еще потом все провожающие (ибо нет сомнений — именно проститься с Василем они пришли) обступают его с двух сторон, формируя две стройные шеренги, упирающиеся в двери:

(— они хотят, чтобы я шел к выходу, они говорят: выйдешь и перестанешь чувствовать боль… скажите на милость, как благородно! я боли и так не чувствую, что, засранцы, выкусили?! управы на вас нет — развели тут клоунаду!)

Впрочем, надо было идти — что-то подталкивало Василя и у того не осталось ни сил, ни желания сопротивляться этому импульсу. Оставался лишь один-единственный парадоксальный вопрос:

(— но вот что интересно: если бы заодно откусили и руки, чем тогда я бы открыл дверь?)

Но рук для этого не потребовалось. Белые створки распахнулись самостоятельно, дыхнув на Василя холодной и беспредельной пустотой. Ледяной, черный, мертвый и соответствующий еще десятку самых отрицательных эпитетов воздух обжег его изуродованное лицо, заставив неожиданно почувствовать острую боль. А может и не лицо оказалось обожжено, а сама душа? И тогда Василь закричал. Громко, пронзительно, безнадежно. И словно эхом, словно ответом где-то в пугающей бесконечности вселенной вспыхнула яркая звезда, которую невозможно было не узнать — пентаграмма, словно сошедшая со страниц дьявольской книги, звезда Люцифера. Из ее сердца заструились яркие лучи, образовав конус. Конус рос с неимоверной скоростью и мгновенно достал до земли в форме огромной воронки, которая, словно смерч, начала втягивать окровавленное и обезображенное тело, подбадривая его обладателя еле-еле слышной считалкой:

ни на что не надейся

ни о чем не жалей

нет у жизни предела —

так шагай же смелей

Сил сопротивляться не было. Уже вылетая в никуда, Василь оглянулся на прощальный караул. Осиротевшие, несчастные, но исполненные высокой печали, его участники махали маленькими кривыми ручками и плакали. В последний миг, между нелепо скрюченным убиенным Ганиным и развязной красоткой Яной появился еще один провожатый. Видимо, последний. Показалось, кровавый камень — вначале его сжимала Ладонь, вместо лампы он висел над выходной дверью, а теперь встал в строй.

Но это был не камень. Это, судорожно затихая, пульсировало сердце. ЕГО вырванное сердце.

Да, что ни говори, встречаются еще в нашем паскудном мире судьбобаловни и жуткие счастливчики. Как все-таки повезло Василю, что он чокнулся за несколько минут до экзекуции, кастрации и вивисекции! Как же повезло!

ХРЕСТА РАДИ!

Скушай ложку манной каши

Ради мамы, бабы Маши

Дяди Юры, тети Нади

И Христа, конечно, ради.


— Ну и где? — так заждавшийся Раду встретил своих бойцов, вернувшихся с ответственного задания. Довольные, возбужденные и слегка забрызганные кровью, они всем своим видом демонстрировали успех. Нику гордо положил на стол Ладонь:

— Принимай, хозяин.

От амулета шел неприятный трупный запах, но это не помешало Раду поднести его к лицу и долго всматриваться в детали. Ошибки не было, не было никакого народного промысла — перед ним находился амулет Йона. Таким образом, из вопросов, сформулированных еще в Будапеште, осталось лишь три:

— действительно ли Йон обладает секретом Локкуса?

— как найти брата?

— как заставить его поделиться секретом?

Весьма проблематичные вопросы, но хотя бы уже не так уныло подсчитывать вероятность удачного завершения вояжа:

— Спасибо, молодцы. А что вы узнали об Йоне? Где он сейчас, как лишился Ладони?

Гордое и где-то даже победоносное выражение быстро исчезло с лиц братьев, растаяло, как снег под жарким солнцем, уступив место легкой растерянности:

— Узнали немного. Мужик, живущий в бомбоубежище вместе с хозяином квартиры Ганиным, по неизвестным нам причинам убил его и там же закопал. Вместе с телом в могилу положил Ладонь. Когда мы пришли, он спятил и ничего вразумительного рассказать не мог. Ну, мы его…

— Ох уж олухи царя небесного! Повезло мне с вами! Ничего деликатного нельзя поручить. И с чего это мужик спятил? Просто так?

— Ну, нас увидел…

— Вы пришли к нему вежливые, в костюмах и при галстуках и он неожиданно спятил?

— Не в костюмах. Мы ждали, когда он вернется с демонстрации или еще откуда-то. Нашли место захоронения и вырыли тело из могилы. Когда мужик заявился, превратились в котов…

— Можете не продолжать. Боюсь, такую работу нельзя признать удовлетворительной.

— Но, хозяин…

— Никаких но. Единственная ниточка к брату порвана. Вашими руками. Молодцы…

Раду не скрывал разочарования. Во-первых, ничего не узнал о местонахождении Йона, во-вторых, Кастильо в очередной раз продемонстрировали склонность к дешевым эффектам и непонимание сути задания:

— Я же просил вначале поговорить с ним ласково, не пугать, бутылку поставить. Пошли вон, костоломы, поменяйте воду Ерофею! Чего-то сильно воняет.

Братья послушно отправились исполнять поручение. Тут надо пояснить, что решив на время остаться в квартире Ганина-Ерофея, Раду позаботился о теле студента. В смысле, чтобы не сильно воняло. Вот зимой, на балкон вынесешь, снежком присыпешь и никаких проблем. А летом просто беда. Но и куда-то перемещать труп .весьма проблематично. Вот и пришло в голову воспользовался известной методикой, дающей неплохой эффект — положить мертвое тело в ванну, придавить парочкой тяжелых автомобильных дисков и залить водой, в которой растворена соль и сода в пропорции 2 к 1. Оставалось каждые сутки менять воду и добавлять ингредиенты, так ведь нет — подлый Ерофей и здесь умудрился подгадить. И уже на пятый день по квартире распространился конкретный запашок, хотя методика гарантировала минимум две недели:

(— что-то здесь неправильно, в этой стране — вода, соль, сода, воздух или люди. или все вместе)

Не сегодня-завтра требовалось подыскивать другое место жительства, а пока Раду продолжил вертеть амулет. Йон такой патетичный, такой сентиментальный, а эта Ладонь наверняка его единственная связь с теми временами, с Валлахией, с замком Келед. Как же он умудрился ее лишиться? И не согласится ли обменять ее на секрет Локкуса, если, конечно, им обладает? Но сначала надо найти брата…

Наступивший день, 22 августа 1991 года, являл миру триумф советской демократии и нового мышления. К вечеру народ окончательно распоясался, перестал бояться и митинговать. И принялся скромно, но со свойственным ему неиспорченным вкусом, отмечать победу Ельцина над злостными путчистами. Из распахнутых окон орали на полную мощь и дурь телевизоры и радиоприемники, наперебой передававшие гордые интервью первого президента России и маловразумительные комментарии Горбачева. Некоторые музыкально одаренные граждане пели, причем репертуар отличался известным разнообразием и простирался от блатных частушек до военно-патриотических маршей. На улице валялось несколько испахабленных партбилетов, разорванные портреты членов политбюро и… использованные презервативы. Именно сексом некоторые граждане снимали напряжение этих нескольких дней, которые до основания потрясли СССР.

Раду же терпеливо ждал наступления сумерек. В произошедшем он уже винил себя, что послал костоломов на столь ответственное задание. Но себя винить Раду долго не мог:

(— да и плевать с высокой колокольни, разыщу я брата, обязательно разыщу)

А пока, почему бы не пройтись по ликующей Москве, кем-нибудь закусить под шумок?! Почему бы еще разок не посетить убежище и все там внимательно осмотреть?! Глядишь, найдется какая-нибудь зацепка — ему ведь так везет в последнее время…

Сказано — сделано. И вот уже компания их трех вампиров уверенно вышагивает по вечерним московским улицам, на которые, как червяки после дождя, выползли отряды нищих и попрошаек, а также многочисленные проститутки. По случаю столь знаменательного события все выходные и бюллетени отменялись. Не время болеть и отдыхать в эти золотые часочки. И это правильно, как любил говаривать всем известный товарищ-господин, ибо на радостях мы всегда щедрее и эмоциональнее обычного.

Раду, весьма сдержанно относящийся к людским порокам и добродетелям, искренни считал, что лучше ПАперть и ПАнель, чем ПАшня, тем более русская, тем более чем ПАрапет моста, с которого сигаешь от безысходности. И он не подыгрывал мировому злу, о коотором знал лишь понаслышке, а действительно так считал. Что же касается победы демократии, тут Раду являл откровенный пессимизм:

— чего вы ликуете?! нахлебаетесь еще горя с Борисом-победителем…)

У метро Парк Культуры клянчили деньги несколько бездомных нахальных мальчишек. Зачуханные, оборванные, а глаза такие — маму родную за грош продадут. Особенно выделялся худощавый пацаненок с плакатиком на шее:

Люди добрые!

Падайте Хреста ради

Жертви Чернобаля

Люди добрые, примерно один из ста, останавливались перед просителем и старательно рылись в кошельках, выискивая копеечку помельче. Раду же сунул руку в карман и извлек первую попавшуюся купюру — сто рублей. В отличии от большинства дарителей он не верил, что на том свете зачтется, а действовал от души. От своей специфической души. И разве он виноват, что глупый мальчишка не спрятал банкноту поглубже, а начал гордо ее демонстрировать менее удачливым попрошайкам:

(— вот какой я крутой клянча! вот сколько дали!)

Обделенные рассудили иначе — деньги дали на всех, на всю братву. Началась потасовка, мальчишку побили, деньги отняли…

Раду стоял поодаль, с неподдельным интересом наблюдал за классической сценой:

(— вот как бог наказывает человеческую гордыню, он вообще очень любит наказывать…)

Вдруг Раду неожиданно кто-то дернул за рукав, словно старого знакомого. Рядом с ним стоял и светился, как новогодняя елка, недавний попутчик по самолету, толстяк и коммерсант. Он был слегка навеселе:

— Здравствуйте, здравствуйте… Как поживаете?

— Неплохо. А вы?

— О, просто замечательно. Установил много ценных коммерческих контактов. Да и путч помог.

— Это чем же?

— Ну, во-первых, 19-го отменили международные рейсы, а то я очень сильно нервничал перед полетом. А во-вторых, во время демонстрации познакомился с одной очаровательной русской девушкой. Говорит, что полюбила с первого взгляда. Кстати, а где ваши птички?

(— да вот, оглянись, прямо за тобой два мордоворота)

— Улетели. Открыли защелку клетки и упорхнули.

— Ай-яй-яй! Ну да ладно, побежал на свидание. Я с утра аж десять таблеток Прометея выпил, — толстяк хитро подмигнул: — чтобы лучше стоял. Еще лучше!

— Счастливый… — почему-то подумал Раду: — мне бы твои заботы… Ну да пора возвращаться на землю:

Потом он обратился к Нику:

— Нику, теперь я хочу лично заглянуть в подвал, где вы нашли Ладонь. Еще раз все внимательно осмотреть.

— Ты что, нам не доверяешь — каждый сантиметр облазили, в каждую щель заглянули…

— Короче, рассказывайте, как пройти, а лучше нарисуйте.

Нику, как более продвинутый по части черчения, послушно разложился на скамейке, вытащил из кармана клочок бумаги и начал рисовать план.

— Может, пойдем вместе? Мы и покажем.

— Нет, не вместе, не вместе. Нечего вам светит