Book: Смотри в лицо ветру



Смотри в лицо ветру

Иэн М. Бэнкс

Смотри в лицо ветру

Iain M. Banks

Look To Windward

Copyright © Iain M. Banks 2000

© К. Фальков, перевод, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018

Издательство АЗБУКА®

Ветеранам войны в Персидском заливе

   Эллин ли, иудей,

Ты, у руля, ветру смотрящий в лицо,

Вспомни о Флебе – был видным и рослым, как ты.

Т. С. Элиот. Бесплодная земля, IV [1]

Пролог

К тому времени как мы оба поняли, что мне придется его покинуть, трудно было отличить вспышки молний от разрядов энергетического оружия Невидимых.

Гигантский бело-синий сполох через все небо превратил нижний край клочковатых облаков в перевернутый негатив рельефа и высветил в дожде размах окрестного разрушения: остов далекого здания, выскобленный каким-то прежним катаклизмом, переплетенные балки покоробленных пилонов у края кратера, проломленные трубопроводы и туннели в самóм кратере и громадный искореженный сухопутный дредноут, наполовину погрузившийся в мутную лужу на дне ямы. Сполох угас, оставив лишь мимолетную зрительную память – и тусклые отблески пламени внутри дредноута.

Квилан еще крепче сжал мне руку:

– Уороси, тебе нужно уходить. Немедленно.

Вспышка послабее осветила под корпусом боевой машины голову и торс Квилана, наполовину увязшего в грязи, затянутой пленкой топлива.

Я сделала вид, что проверяю датчики шлема. Корабельный флайер возвращался в одиночку. Дисплей сообщал, что крупных аппаратов сопровождения нет, как нет и переговоров на открытом канале связи, – это не сулило ничего хорошего. Не будет большегруза, не будет спасательной команды. Ближний тактический обзор местности тоже не радовал. Пульсирующие трудночитаемые диаграммы, отрисованные без особой точности, сами по себе служили дурным знаком: похоже, мы прямо на пути прорыва Невидимых и нас скоро сомнут. Минут через десять. Или через пятнадцать. Или пять. Так вот все ненадежно. Но я, как сумела, изобразила улыбку и постаралась ответить спокойно.

– Пока не прилетит флайер, надежнее укрытия не сыскать, – тихо сказала я. – Ни мне, ни тебе.

Я переступила по глинистому склону, чтобы найти опору поудобнее. Воздух сотрясла серия гулких ударов. Я присела на корточки над Квиланом, прикрыла его незащищенную голову. По склону барабанили обломки, что-то тяжело плюхнулось в грязь. Я глянула на уровень воды в кратере; волна лизнула заостренный передок дредноута и лениво откатились. По крайней мере, вода больше не прибывала.

– Уороси, – проговорил Квилан. – С этой хренью на закорках мне отсюда не выбраться. Прошу тебя. Я не корчу из себя героя и тебе не советую. Уходи. Немедленно.

– Время еще есть, – ответила я. – Мы тебя отсюда вытащим. Тебе вечно невтерпеж…

Над нами снова полыхнул свет, выхватывая из тьмы каждую каплю секущего дождя.

– А тебе…

Остаток его фразы проглотила очередная канонада гулких ударов; раскатистый грохот раздирал воздух на части.

– Бурная ночка, – сказала я, снова пригибаясь к нему. У меня звенело в ушах. В следующем высверке сполохов я заметила боль в глазах Квилана. – Даже погода против нас. Гром этот проклятый…

– Это не гром.

– Да нет же, гром! Вон! А вот и молния, – добавила я, пригибаясь к нему еще ближе.

– Уходи. Быстрее, Уороси, – прошептал он. – Это глупо.

– Мне… – начала я, но ружье соскользнуло с моего плеча, приклад ударил Квилана в лоб.

– Ой, – вырвалось у него.

– Прости.

Я снова закинула оружие через плечо.

– Ну, я сам виноват, нефиг было шлем терять.

– Зато ты захватил наземный дредноут, – хлопнула я по одной из гусениц над нами.

Он хохотнул, поморщился и с натянутой улыбкой коснулся одного из направляющих колес:

– Забавно. Даже не знаю, наш это или их.

– Да, в общем-то, я тоже, – сказала я, глянув на распоротый корпус машины.

Внутри все еще горело; синие и желтые язычки пламени пробивались в дыру на месте главной башни.

Искореженный дредноут не то скатился, не то сполз в кратер, сохранив гусеницы с одной стороны корпуса. На противоположной стороне сорванная гусеничная лента распласталась на склоне; плоские металлические сегменты напоминали ступени исковерканного эскалатора, ведущие почти до зазубренного края ямы. Из корпуса выступали крупные направляющие колеса: одни поддерживали огромные шарниры на верхней части, другие прокатывались по гусеницам внизу. Квилана зажало на нижнем уровне, по пояс втиснуло в грязь.

Наши товарищи погибли. Остались только мы с Квиланом, ну и пилот легкого флайера, который за нами возвращался. Корабль был всего в паре сотен километров у нас над головами, но помочь не мог.

Я пыталась вытащить Квилана, игнорируя глухие стоны, но его зажало накрепко. Весь энергозапас моего антиграва ушел на бесплодные попытки переместить сегменты гусениц, между которыми застрял Квилан. Оставалось лишь проклинать наше суперское оружие самоновейшего поколения, которое отлично убивало нам подобных и рассекало броню, но не могло разрезать толстый слой металла.

Рядом что-то громко затрещало; из дыры на месте башни вылетали искры, взметаясь и опадая в дожде. Земля сотрясалась от взрывов в искореженном корпусе машины.

– Боеприпасы вот-вот рванут, – с натугой произнес Квилан. – Уходи.

– Нет. Когда разворотило башню, боезапас тоже накрылся.

– Это вряд ли. Сейчас как жахнет… Убирайся.

– Нет. Мне и тут хорошо.

– Чего?

– Мне и тут хорошо.

– Не дури.

– А я и не дурю. И не гони меня отсюда.

– Ох, да нафига ты мне сдалась! Ведешь себя как дура.

– И не обзывайся! И не разводи меня на ругань.

– Никто и не разводит. Я тебя прошу вести себя разумно.

– Так я и веду себя разумно.

– Не очень-то похоже. Ты должна спастись.

– А ты должен не отчаиваться раньше времени.

– Не отчаиваться? Моя любимая, моя боевая подруга ведет себя как последняя дура, а я… – Глаза Квилана распахнулись. – Наверху! – прошептал он, указав мне за спину.

– Что? – извернулась я, передернув ружье, и замерла.

На краю кратера пехотинец Невидимых разглядывал останки наземного дредноута. Шлем оставлял открытыми глаза бойца – значит не слишком сложный. Я всмотрелась сквозь дождь. Солдата подсвечивало пламя горящего дредноута, мы же оставались преимущественно в тени. Он держал винтовку одной рукой, а не обеими. Я не шевелилась.

Затем он поднес к глазам какой-то предмет, сканируя местность. Замер, глядя прямо на нас. Как только он опустил устройство ночного видения и потянулся поднять оружие в боевую позицию, я вскинула ружье и выстрелила. Он исчез во вспышке света; еще одна вспышка озарила небеса в вышине. Тело, лишенное головы и руки, кувыркаясь, покатилось к нам по склону.

– Надо же, ты, оказывается, меткач, – заметил Квилан.

– Всегда и была, любимый, – ответила я, потрепав его по плечу. – Просто не хвасталась, чтобы тебя лишний раз не смущать.

– Уороси, – сказал он, снова взяв мою руку. – Он сюда явился не в одиночку. Тебе самое время слинять.

– Я…

Корпус наземного дредноута и кратер содрогнулись; что-то внутри взорвалось, из дыры на месте башни вылетела раскаленная шрапнель. Квилан задохнулся от боли. Склон заливали грязевые оползни, труп Невидимого соскользнул еще ближе. В бронированной перчатке мертвец все еще сжимал оружие. Я снова сверилась с дисплеем шлема: флайер почти долетел до нас. Мой возлюбленный прав – пора уходить.

Я обернулась попрощаться.

– Дай мне винтовку этого гада. – Квилан мотнул головой на труп. – Может, заберу на тот свет еще парочку.

– Ладно. – Я подтянулась вверх по склону, высвободила оружие покойника из грязи и обломков.

– Глянь, нет ли при нем еще чего-нибудь! – крикнул Квилан. – Гранат, чего угодно!

Я соскользнула к нему и, не рассчитав, угодила ногами в воду.

– Все, что было. – Я протянула ему винтовку.

Он осмотрел ее, сказал:

– Сойдет. – Потом упер приклад в плечо, неловко повернул верхнюю часть туловища, стараясь занять позицию для стрельбы. – А теперь вали отсюда, иначе я сам тебя пристрелю! – выкрикнул он, перекрикивая новые взрывы, раздиравшие искореженный корпус дредноута.

Я потянулась к Квилану, поцеловала его:

– Увидимся на небесах.

Он с нежностью взглянул на меня, что-то проговорил, но тут снова загремели взрывы. Когда эхо наконец утихло, а в небе запульсировали новые сполохи, я попросила, чтобы он повторил. В визоре требовательно замигал сигнал, извещая, что флайер у нас над головами.

– Не торопись, – негромко произнес Квилан и улыбнулся. – Живи, Уороси. Живи за меня. За нас обоих. Пообещай.

– Обещаю.

Он мотнул головой на склон кратера.

– Удачи тебе, Уороси.

Я хотела пожелать ему удачи или просто попрощаться, но не смогла вымолвить ни слова – в последний раз беспомощно поглядела на мужа, затем отвернулась и полезла наверх, оскальзываясь в грязи, все дальше и дальше, мимо тела убитого мной Невидимого, вдоль корпуса горящего дредноута, под стволами задней башни, а новые взрывы взметали к сочащемуся дождем небу пылающие обломки, с плеском обрушивали их в прибывавшую воду.

Стенки кратера были скользкими от грязи и топлива, я оскальзывалась, съезжала вниз и почти уверилась, что не выберусь из этой жуткой ямы, пока, потянувшись, не ухватилась за широкую гусеничную ленту дредноута. Она обрекла на гибель моего возлюбленного, но спасла меня; по сочлененным сегментам гусеницы, как по лестнице, я едва ли не бегом взобралась на самый верх.

За краем кратера между развалин бушевало пламя, шквалами налетал дождь, в нашу сторону ползли приземистые боевые машины, за которыми прятались крошечные фигурки.

Флайер вылетел из облаков; я метнулась к нему, вскочила на борт, и мы тут же отбыли. Я хотела оглянуться, но дверца кабины захлопнулась, и меня вдавило в скученную внутри аппаратуру; суденышко, петляя и уворачиваясь от нацеленных на нас ракет и энерголучей, взмыло в небеса, к ожидавшему его кораблю «Зимняя буря».

1. Свет древних ошибок

На недвижной темной воде канала покоились барки; их четкие очертания расплывались из-за сугробов и заструг на палубах. Снег тяжелыми перинами устлал дороги, причалы, швартовые тумбы и подъемные мосты, обрисовал белым балконы, оконные рамы и водосточные трубы зданий, высившихся вдали от пристаней.

Кабе знал, что в этой части города почти всегда тихо, но сегодня все казалось еще тише, совершенно безмолвно. Ступая по нетронутой белизне, он слышал свои шаги – каждый отдавался хрустом. Кабе остановился, поднял голову, втянул в себя воздух. Тишина. Прежде он не замечал такого безмолвия в городе. Снег, понял он, приглушает и смягчает немногочисленные оставшиеся звуки. Вдобавок нынче вечером почти не было ветра, и канал, все еще не скованный льдом, был неподвижен и беззвучен: ни плеска волн, ни булькающих перехлестов.

Никакого освещения на причалах не было, огни не отражались в черной поверхности неподвижной воды, и чудилось, что барки словно бы парят в этом абсолютном небытии. Это тоже необычно. Свет выключен во всем городе, почти по всей этой стороне мира.

Кабе взглянул вверх. Снегопад утихал. По оси вращения, над центром города и еще более далекими горами, расходились облака, открывая самые яркие звезды; погода улучшалась. Над головой тускло сияла тонкая линия, появляясь и исчезая среди медленно плывущих туч, – свет дальней стороны. Никаких летательных аппаратов, никаких кораблей. Даже птицы словно бы замерли на незримых насестах в небесах.

И никакой музыки. Обыкновенно в городе Аквиме музыка лилась отовсюду, если прислушаться как следует (а Кабе обладал весьма чувствительным слухом). В этот вечер ее не было вовсе.

Подавлено. Вот верное слово. Здесь все подавлено. Особый, гнетущий вечер («Сегодня вечером вы будете танцевать под светом древних ошибок!» – сказал в утреннем интервью Циллер с несколько неуместной живостью). Подавленное настроение словно бы объяло весь город, всю Плиту Ксаравве, все орбиталище Масак.

Снег придавал окружающему еще большее спокойствие. Кабе постоял немного, размышляя, чем вызвано это недвижное безмолвие. Он прежде не утруждал себя выявлением точной причины. Что-то в самой природе снега…

Он посмотрел на свои следы в снегу на дорожке вдоль канала. Три полоски следов. Он задумался, какие выводы сделал бы об этих следах человек – любой двуногий. Скорее всего, следам не придали бы значения. А даже если и полюбопытствовали бы, то Концентратор дал бы ответ: это следы нашего высокочтимого гостя, хомомданского посла Кабе Ишлоера.

Ах, как мало тайн осталось на свете! Оглядевшись, Кабе запрыгал в быстром танце, расшаркиваясь с изяществом, неожиданным для своего внушительного размера, потом еще раз огляделся и с удовлетворением заключил, что его никто не заметил. Какое-то время он изучал рисунок танца на снегу. Так-то лучше… О чем он думал? Ах да – снег и снежное безмолвие.

Так вот… Снег подавляет шум, хотя любые погодные явления всегда сопровождаются какими-либо звуками: ветер вздыхает или завывает, дождь стучит, шелестит или – ведь морось и туманный бус слишком невесомы, чтобы создавать шум, – едва уловимо булькает и звенит капелью. Однако снегопад в безветренную погоду словно бы шел наперекор законам природы, напоминал телеэкран с отключенным звуком, создавал ощущение глухоты. Вот в чем дело.

Кабе, довольный собой, затопал дальше – и тут с покатой крыши высокого дома сорвался широкий пласт снега и с глухим, но отчетливым хлопком ударился о землю. Кабе остановился, посмотрел на гряду белизны, созданную крошечной лавиной, последние снежинки которой еще кружили в воздухе, и рассмеялся.

Тихо, чтобы не нарушить безмолвия.

Впереди мелькнули какие-то огни – на большой барке, пришвартованной у четвертой пристани вдоль плавного изгиба канала. Оттуда же доносились еле уловимые звуки музыки – неприхотливой, легкой, но все же музыки. Предварительной, для затравки, как выразились бы некоторые. Это еще не сам концерт.

Концерт. Кабе задумался, почему его сегодня пригласили. Днем Э. Х. Терсоно, автономник Контакта, прислал Кабе официальное приглашение. Послание, написанное чернилами на бумаге, доставил небольшой дрон. Ну, не то чтобы дрон, скорее летающий подносик. Правда, Кабе и без того посещал музыкальные вечера у Терсоно в восьмой день каждого месяца. Официальное приглашение наверняка что-то означало. Неужели ему давали понять, что приход без приглашения – слишком самонадеянный поступок?

Странное дело: теоретически все, кому заблагорассудится, могли присутствовать на концерте – и вообще где угодно, опять же теоретически, – но поведение людей Культуры, особенно дронов, а тем более старых дронов, таких как Э. Х. Терсоно, все еще не переставало удивлять Кабе. Никаких законов, никаких писаных правил, но столько… нелепых ритуалов и церемоний, определенных манер, способов изъявления вежливости. И мода. Мода на все, от мелочей до важнейших, самых значительных событий.

Мелочь: приглашение, написанное на бумаге и доставленное на подносе. Означало ли это, что в моду входит физическая рассылка приглашений и даже повседневной информации вместо обычной связи через дома, бытовые устройства, дронов, терминалы или импланты? Нелепая, утомительная затея! Однако многим такая экстравагантная старомодность придется по вкусу на сезон-другой (ха! в лучшем случае!).

Значительное событие: жизнь и смерть по прихоти! К примеру, некие знаменитости решают прожить только одну жизнь и умереть навеки, а их примеру следуют миллиарды; затем формируется новый тренд – резервное копирование, полная регенерация тел или выращивание новых, перенос личностей в тела андроидов или на еще более причудливые носители, или… в общем, что угодно; воистину пределов не существовало, но суть вот в чем: если так поступали законодатели мод, то за ними следовали миллиарды просто потому, что это вошло в моду.

Неужели такое поведение приличествует зрелому обществу? Бренность как образ жизни? Соплеменники Кабе назвали бы это безумием, инфантилизмом, проявлением крайнего неуважения к себе самим и к жизни вообще – своего рода ересью. Сам Кабе в этом был не уверен, а это означало, что он либо прожил здесь слишком долго, либо проявляет шокирующее неразборчивое сопереживание Культуре – то самое качество, из-за которого он сюда изначально и попал.

Итак, размышляя о тишине, церемониях, моде и о своем месте в этом обществе, Кабе достиг резного, богато изукрашенного мостика, ведущего с набережной на экстравагантную позолоченную деревянную палубу древней церемониальной барки «Солитон». Следы на снегу, утрамбованном ногами множества посетителей, вели к ближайшей станции подповерхностной скоростной линии. Очевидно, выбор Кабе – неторопливая прогулка в снегопад – показался бы им странным. Однако он не коренной обитатель этого города в горах, а на его родине снег и лед редки, так что ему все это внове.

Перед тем как ступить на палубу, хомомданин посмотрел в ночное небо, где пролетал клин больших снежно-белых птиц – они безмолвно пронеслись над семафорами барки вглубь материка, удаляясь от великого Солеморя. Кабе проследил, как стая исчезает за домами, тщательно отряхнул снег с костюма, затем с котелка, после чего взошел на борт.




– Отпуск. Это как выходные.

– Отпуск?

– Угу. Выходные. Они означали раньше полную противоположность тому, что сейчас. Почти точно полную.

– Ты о чем?

– А это съедобно?

– А?

– Вот.

– Не в курсе. Надкуси, и посмотрим.

– Но оно только что шелохнулось.

– Оно только что шелохнулось? Как, само по себе?

– Думаю, да.

– Ну-у, тут дело такое: эволюционируй ты из настоящего хищника, как наш приятель Циллер, – и инстинктивный ответ, скорее всего, будет положительным, однако…

– А что вы там про отпуск?

– Циллер был…

– …он говорил. Противоположное значение. Когда-то в отпуск полагалось расходиться.

– Правда, что ли?

– Ах да, что-то припоминаю. Примитивщина. Эпоха дефицита.

– Людям приходилось самим выполнять всю работу, самим накапливать материальные ресурсы для себя и общества, и они не могли уделять много времени собственным потребностям. И вот они, скажем, работали полдня в течение каждого дня из большей части года, потом им выделялся определенный период времени, который они могли провести на свое усмотрение, накопив достаточно универсальных обменных эквивалентов…

– Деньги. Это такой специальный термин.

– …И вот они выбирали для себя это время и уезжали куда-нибудь.

– Извините, а вы съедобны?

– Вы со своей едой говорите?

– Кто его знает. Я вообще не понимаю, еда ли это.

– В очень примитивных обществах даже такое было немыслимо; там позволялось отдыхать всего несколько дней в году!

– Но я полагал, что примитивные общества вполне…

– Имеются в виду примитивные индустриальные общества. Почувствуйте разницу. И хватит уже в эту штуку тыкать! Ты ее помнешь!

– А она съедобна?

– Съедобно все, что можно сунуть в рот и проглотить.

– Ты понимаешь, о чем я.

– Ну так спроси, придурок!

– Я только что спросил.

– Да не ее! Ох, ну что за дрянь ты себе секретируешь? Тебе не стыдно показываться на людях? Где твой умишник или терминал? Ой, да что угодно!

– Ну, я просто…

– Ясно. И что, все переставали работать одновременно?

– Нет, конечно. Если бы все одновременно бросили работать, всё бы остановилось.

– А-а, ну да.

– Но иногда выпадали дни, когда инфраструктура обслуживалась сокращенным, минимально необходимым числом сотрудников. В остальное время в отпуск уходили в порядке очередности. В разное время, в разном месте, как вы можете догадаться.

– А-га-а…

– А сейчас отпуском, или выходными, называется время, когда мы остаемся дома, потому что иначе не представлялось бы возможным всем собраться вместе. Мы бы не знали своих соседей.

– Я их и так не знаю…

– Да мы все непоседы.

– Сплошной отпуск.

– В старом смысле слова.

– И гедонисты.

– Ноги зудят.

– Ноги зудят, лапы зудят, плавники зудят, усики зудят…

– Концентратор! Это съедобно?

– …зудят газовые мешки, ребра зудят, крылья зудят, ласты зудят…

– Ладно. Думаю, смысл понятен.

– Концентратор? Эй?

– …зудят хваталки, зудят слизевые гребешки, зудят выдвижные колокола…

– Да хватит уже!

– Концентратор? Алло? Концентратор? Тьфу, у меня терминал не работает! Или Концентратор не отвечает.

– Может, он решил взять отпуск.

– …зудят плавательные пузыри, зудят мускульные оборки, зудят… Мм, в чем дело? У меня что-то в зубах застряло?

– Самомнение.

– Вот с этого мы и начинали.

– Уместное замечание.

– Концентратор? Концентратор?! Ну надо же! Никогда раньше со мной такого не…

– Ар Ишлоер?

– Гм?

К нему обратились по имени. Кабе обнаружил, что помимо воли впал в какой-то дремотный транс, это частенько случалось на подобных сборищах, когда беседа – точнее, несколько одновременных разговоров – оплетала его диковинным, чужацким, человеческим смыслом, так что было сложно уследить, кто и о чем говорит.

Он точно помнил произнесенные слова, но с трудом вычленял скрытый в них смысл и все время чувствовал непонятную отстраненность. Если только чары не разрушались, как сейчас, когда его окликнули по имени.

Он стоял в верхнем танцзале церемониальной барки «Солитон» в компании нескольких сотен существ, по большей части людей, хотя не все имели человеческий облик. Выступление композитора Циллера – концерт для древнего челгрианского музаикона – окончилось получасом раньше. Музыка звучала печально и сдержанно, в тональности с настроением вечера, но композитора встретили бурными аплодисментами. А теперь все принялись есть и пить. И болтать.

Кабе прибился к гостям, собравшимся вокруг одного из буфетных столов. В теплом благоуханном воздухе звучала негромкая музыка. Над головами собравшихся нависал купол из дерева и стекла, оборудованный какими-то старинными светильниками, далекими от полноты спектра, но заливавшими все вокруг приятным теплым сиянием.

С Кабе заговорило кольцо в носу. Впервые оказавшись в Культуре, Кабе отрицательно воспринял идею имплантации коммуникатора себе в череп (или в любую другую часть тела). Единственной вещью, с которой Кабе почти не расставался, было родовое кольцо в носу, поэтому ему изготовили идеальный дубликат, служивший теперь терминалом.

– Простите за беспокойство, господин посол. Это Концентратор. Вы ближайший к господину Ольсулю гость. Будьте так любезны, сообщите ему, что он обращается не к терминалу, а к обычной броши.

– Да-да, конечно.

Кабе обернулся к молодому человеку в белом костюме, который озадаченно вертел в руках украшение.

– Господин Ольсуль?

– Ага, я слышал. – Юноша, отступив на шаг, окинул хомомданина удивленным взглядом.

Кабе сообразил, что юноша первоначально принял его за скульптуру или замысловатый предмет мебели. Это случалось не так уж и редко. Вопрос масштаба и степени неподвижности. Блестящему черному пирамидообразному трехногому иномирцу ростом более трех метров трудно выглядеть своим в обществе худощавых матовокожих двуногих ростом от силы два метра. Молодой человек, сощурившись, продолжал изучать брошь.

– А я-то думал, что…

– Простите, что побеспокоил вас, господин посол, – сказало кольцо в носу Кабе. – Благодарю за помощь.

– Не за что.

К юноше подплыл блестящий сервировочный подносик, чуть накренился в знак почтения и промолвил:

– Это снова Концентратор. Господин Ольсуль, у вас в руках гагат в форме черевелля, богато изукрашенный платиной и саммитием. Творение госпожи Кзоссин Наббард с Синтриера, в манере Карафаида. Тонкая работа, подлинное произведение искусства. Но увы, это не терминал.

– Тьфу ты. А где же мой терминал?

– Вы оставили дома все свои устройства, способные исполнять функции терминала.

– А почему мне не сообщили?

– Вы попросили не делать этого.

– Когда?

– Сто…

– Ладно, проехали. Ну, э-э… меняю инструкцию. В следующий раз, когда я выйду из дому без терминала… пускай что-нибудь запищит или…

– Непременно. Будет сделано.

Ольсуль поскреб затылок:

– Может, обзавестись нейрокружевом? Имплантом.

– Бесспорно, вам придется приложить значительные усилия, чтобы забыть дома голову. А на остаток вечера могу предложить вам один из подчиненных автономников барки. Если пожелаете.

– Ага, ладно. – Юноша отложил брошь и повернулся к буфетному столу. – Так, что здесь съедобно… Ой, его нет.

– У него выдвижной колокол раззуделся, – тихо объяснил поднос, уплывая.

– Что?

– Ах, Кабе, друг мой, вот вы где! Большое спасибо, что пришли.

Кабе обернулся; рядом с ним, несколько ниже хомомданского роста и несколько выше человеческого, парил дрон Э. Х. Терсоно. Машина была чуть меньше метра в длину и примерно вполовину этого в ширину и высоту. Скругленный прямоугольный корпус дрона был изготовлен из тончайшего розового фарфора, покрытого резным кружевом тусклого голубого светокамня. Под полупрозрачной поверхностью просматривались компоненты начинки автономника – едва заметные, как тени под керамической кожей. Аураполе, сжатое до небольшого объема сразу под плоским дном, светилось мягким розовато-фиолетовым светом, а это, если Кабе запомнил правильно, означало, что дрон занят. Занят разговором с ним?

– Терсоно, – произнес он. – Да. Ну, вы же меня пригласили.

– Разумеется, пригласил. Но знаете ли, я запоздало сообразил, что вы можете воспринять мое приглашение не совсем корректно, как приказ или даже грубое принуждение. Конечно, такие приглашения, будучи отосланы…

– Хо-хо! В смысле, оно было не обязательным?

– Да это вроде просьбы. Понимаете ли, я хочу попросить вас об одолжении.

– Правда? – Что-то новенькое.

– Да. Нельзя ли нам пообщаться в более приватной обстановке?

Приватность, подумал Кабе. В Культуре редко услышишь это слово. Обычно оно встречается в сексуальном контексте. И даже там не так часто.

– Конечно, – ответил он. – Пойдемте.

– Благодарю. – Дрон поплыл на корму, поднявшись немного, чтобы лучше обозревать гостей на палубе. Машина вертелась из стороны в сторону, и ясно было, что она кого-то ищет. – В общем-то, – тихо произнес автономник, – еще не все собрались… А. Вот. Прошу вас, пожалуйте сюда, ар Ишлоер.

Они приближались к группе людей, столпившихся вокруг Махрая Циллера. Челгрианин длиной не уступал росту Кабе, шерсть на его лице была белой, а на спине – темно-коричневой. Сложение как у хищника, крупные, устремленные вперед глаза на большой голове, сильные челюсти. Длинные, мощные задние ноги, между ними закручен полосатый хвост, переплетенный серебряной цепочкой. Вместо двух срединных конечностей, как у далеких предков, у Циллера была единственная, широкая, частично скрытая темным жилетом. Почти человеческие руки, покрытые золотистой шерстью, оканчивались большими шестипалыми ладонями, напоминавшими лапы.

Как только они с Терсоно присоединились к толпе, окружившей Циллера, Кабе снова засосало в трудноразборчивый разговор.

– …Разумеется, вам не понять, о чем я. Вы не знаете контекста.

– Глупости. Контекст известен всем.

– Нет. Вы воспринимаете ситуацию, окружение. Это не то же самое. Вы существуете. Я этого не отрицаю.

– И на том спасибо.

– Ага. Иначе вы бы разговаривали сам с собой.

– По-вашему, мы на самом деле не существуем?

– Зависит от того, что понимать под существованием. Допустим, что не существуем.

– Все это так увлекательно, дорогой мой Циллер, – сказал Э. Х. Терсоно. – А интересно…

– Потому что не страдаем.

– Потому что вы вообще не способны страдать.

– Хорошо сказано! Ну а теперь, Циллер…

– Какой замшелый аргумент…

– Но ведь только способность страдать…

– Эй! Я страдал! Лемиль Кимп разбила мне сердце.

– Заткнись, Тульи.

– …Понимаете ли, делает вас разумными или что-то в этом роде. Это не настоящее страдание.

– Но она…

– По-вашему, госпожа Сиппенс, это замшелый аргумент?

– Да.

– Замшелый – значит плохой?

– Замшелый – значит дискредитированный.

– Дискредитированный? Кем?

– Не кем, а чем.

– И чем же?

– Статистикой.

– Ах вот как? Статистика? А теперь, Циллер, дорогой мой друг…

– Вы же не серьезно.

– По-моему, она мнит себя куда серьезней вас, Циллер.

– Страдание скорее унижает, нежели облагораживает.

– И это утверждение в полной мере подкрепляется статистикой?

– Нет. Вы же понимаете, что оно имеет нравственную подоплеку.

– Всем известно, что любое приличное общество зиждется на нравственности. А теперь, Циллер…

– Нравственный принцип подразумевает, что любое страдание дурно.

– Нет. Нравственный принцип трактует страдание как зло, пока не имеет доказательств обратного.

– А! Значит, вы признаете, что страдание может нести добро.

– В виде исключения.

– Ха.

– Очень мило.

– Что?

– А вам известно, что подобное существует во многих языках?

– Что? Что существует?

– Терсоно. – Циллер наконец обернулся к дрону, который, снизившись до уровня его плеч, придвигался все ближе и ближе, вот уже несколько минут пытаясь привлечь внимание челгрианина; аураполе дрона обрело сизый оттенок тщательно сдерживаемого раздражения.

Махрай Циллер, композитор, не то изгой, не то беженец, приподнялся и выпрямился на задних ногах. Опустив бокал с напитком на гладкий мех срединной конечности, как на подставку, он одернул жилет передними конечностями, пригладил шерсть над глазами.

– Помогите мне, – попросил он автономника. – Я пытаюсь вести серьезный разговор, а ваша соплеменница жонглирует словами.

– В таком случае я предложил бы вам отступить, перегруппироваться и поговорить с ней чуть позже, когда ей надоест дерзить и ехидничать. Вы знакомы с аром Кабе Ишлоером?

– Да, и давно. Рад вас видеть, господин посол.

– Вы оказываете мне честь таким титулованием, господин Циллер, – проурчал хомомданин. – Я скорее журналист.

– Да, но нас с вами тут именуют послами. В надежде, что нам это польстит.

– Несомненно. Из лучших побуждений.

– Эти побуждения весьма неоднозначны. – Циллер обернулся к женщине, с которой говорил ранее.

Та подняла бокал и едва заметно склонила голову.

– Как только вы, друзья мои, закончите критиковать ваших чрезмерно радушных хозяев… – начал Терсоно.

– А, вы все о приватной беседе? – поинтересовался Циллер.

– Именно. Уважьте дрона-эксцентрика.

– Ну хорошо.

– Сюда, пожалуйста.

Дрон полетел мимо уставленных снедью столов на корму. Циллер последовал за машиной – грациозно, словно плывя над отполированными досками палубы, с ленивым изяществом помогая себе широкой срединной и двумя мощными задними конечностями. В одной руке он небрежно удерживал хрустальный бокал, полный вина, а другой махал гостям, которые отвечали приветственными кивками.

По сравнению с Циллером Кабе ощущал себя тяжеловесным и неуклюжим. Он выпрямился в полный рост, чтобы не казаться таким массивным, и едва не врезался в очень старый, вычурный потолочный светильник.


Все трое расположились в каюте на корме огромной барки, над чернильными водами канала. Циллер свернулся на низком столике, Кабе уютно устроился на подушках, брошенных на пол, а Терсоно сидел в изящном кресле паутинного дерева, по виду очень старом и очень искусной работы. С дроном Терсоно Кабе познакомился десять лет назад, сразу же после приезда на орбиталище Масак, и давно заметил, что автономник любит старинные вещи: древнюю барку, старинную мебель, старомодные светильники.

Старомодным был и физический облик машины. Как правило, о возрасте дрона Культуры судили по его размерам. Первые экземпляры, возрастом от восьми до девяти тысяч лет, мало чем уступали дородному человеку. В дальнейшем автономники становились все меньше и меньше, и теперь самая совершенная модель свободно умещалась в карман. Терсоно, размером около метра, с виду был создан тысячелетия назад, хотя на самом деле существовал лишь несколько веков; свободное пространство в необычном керамическом корпусе он использовал для разграничения внутренних компонентов, желая лучше обыграть его изысканную прозрачность.

Циллер опустошил бокал, извлек из жилета курительную трубку и пососал ее, пока из чашечки на конце не пошел дымок. Дрон с хомомданином между тем обменивались любезностями. Композитор все еще пытался выдуть кольца дыма, когда Терсоно наконец произнес:

– …А теперь пришло время рассказать, зачем я вас сюда пригласил.

– И зачем же? – спросил Циллер.

– Мы ждем гостя, уважаемый композитор Циллер.

Челгрианин невозмутимо посмотрел на дрона, оглядел просторную каюту и уставился на дверь:

– Что? Прямо сейчас? Кого это?

– Нет, не сей же час, а дней через тридцать или сорок. Пока точно неизвестно, кто именно к нам пожалует. Но он ваш соплеменник, Циллер. С Чела. Челгрианин.

Лицо Циллера представляло собой шерстистый купол с двумя крупными черными глазами – почти идеальными полукругами тьмы над серовато-розовой бесшерстной носовой областью и большим хватким ртом. На лице сейчас возникло совершенно неизвестное Кабе выражение; впрочем, посол был знаком с челгрианином не очень близко и менее года.

– Он едет сюда? – спросил Циллер.

Голос его был… ледяным, – вот правильное слово, решил Кабе.

– Да. На это самое орбиталище. Возможно даже, на эту Плиту.

– Каста? – дернув ртом, резко, с отвращением осведомился Циллер.

– Один из… Тактичных? Возможно, Наделенный, – поспешно прибавил Терсоно.

Ну конечно. Их кастовая система. Отчасти из-за нее Циллер живет здесь, а не там.

Циллер, уставившись на трубку, выдул клуб дыма и пробормотал:

– Возможно, Наделенный… Надо же, какая честь. Надеюсь, вам удастся безукоризненно следовать этикету. Начните практиковаться немедленно.

– Предполагается, что гость прибудет с целью повидать вас. – Автономник Культуры, с легкостью повернувшись в паутинном кресле, простер манипуляторное поле и опустил золотистые парчовые шторы на окнах, скрыв темный канал и заснеженные причалы.

Поморщившись, Циллер постучал по дну трубочной чашечки:

– Правда? Вот незадача. А я как раз собирался в путешествие. В космический круиз. Далеко отсюда. На полгода, а то и на дольше. В общем, дело решенное. Прошу вас, передайте мои искренние извинения самодовольному дипломату или напыщенному аристократу, которого сюда пришлют. Эту причину наверняка сочтут уважительной.



– Вряд ли, – негромко заметил дрон.

– Я пошутил. Но насчет круиза сказал вполне серьезно.

– Циллер, с вами хотят встретиться, – тихо проговорил дрон. – Даже если вы отчалите в круиз, вас настигнут и устроят встречу на борту корабля.

– И вы, разумеется, не станете их останавливать.

– А по какому праву?

Циллер пососал трубку:

– Им хочется, чтобы я вернулся, что ли?

Аураполе дрона обрело цвет вороненой стали, что выражало озадаченность.

– Мы не знаем.

– Правда?

– Композитор Циллер, я с вами совершенно откровенен.

– Да неужели? А если серьезно, зачем еще им сюда кого-то посылать?

– Поводов много, друг мой, но они не особенно правдоподобны. Говорю же, мы не знаем зачем. Однако чисто гипотетически я бы с вами согласился: скорее всего, основная цель предстоящего визита – уговорить вас вернуться на Чел.

Циллер грыз трубку. Кабе задумался, не переломится ли мундштук.

– Возвращаться я не намерен, и вы меня не заставите.

– Дорогой мой Циллер, об этом и речи быть не может, – сказал автономник. – Даже если посланнику этого захочется, решение остается за вами. Вы наш почетный и уважаемый гость. И по определению, насколько вообще имеет смысл вдаваться в подобные формальности, гражданин Культуры. Ваши многочисленные поклонники, среди которых и моя скромная персона, давно уже присвоили бы вам гражданство за выдающиеся заслуги, не испытывай они опасений, что вы сочтете это верхом бесцеремонности.

Циллер задумчиво кивнул. Кабе стало любопытно, естественный это для челгрианина жест или приобретенный, заученный.

– Вы мне льстите, – сказал Циллер. У Кабе возникло впечатление, что он искренне пытается проявить учтивость. – Но я все еще челгрианин. Я не вполне натурализовался.

– Конечно. Ваше присутствие само по себе достаточно. Объявлять это место вашим домом было бы…

– Излишеством, – язвительно вставил Циллер.

Аураполе дрона на миг обрело грязно-кремовый оттенок замешательства – смущенного, но без особого надрыва, о чем свидетельствовали красные искорки.

Кабе хмыкнул. Дрон обернулся к нему.

– Терсоно, я не вполне уверен, зачем я здесь, но позвольте осведомиться: представляете ли вы в этом деле секцию Контакта? – спросил хомомданин.

– Да, я говорю от имени секции Контакта. И при поддержке Масакского Концентратора.

– Я не лишен друзей и почитателей, – произнес Циллер, глянув на дрона.

– Не лишены? – Аура Терсоно полыхнула кирпично-красным. – Ну, как было сказано, вы практически…

– В смысле – среди ваших Разумов, ваших кораблей, уважаемый дрон Контакта Терсоно, – холодно отозвался Циллер.

Машина качнулась в кресле. Довольно мелодраматичный жест, подумалось Кабе.

Циллер продолжил:

– Возможно, один из них согласится принять меня на борт и оказать гостеприимство в моем частном круизе. Возможно, посланнику окажется затруднительно проникнуть на такой корабль.

Аура дрона снова стала розово-лиловой. Он снова закачался в кресле.

– Что ж, попробуйте, мой дорогой Циллер. Однако это будет расценено как грубейшее оскорбление.

– А не пошли бы они…

– Ну да, но я имею в виду нас. Ужасное оскорбление с нашей стороны. Оскорбление столь тяжкое, что в этих печальных и достойных всяческого сожаления обстоятельствах…

– Ох, увольте! – Циллер отвел взгляд.

Ах да, война, подумал Кабе. И ответственность за нее. Для Контакта это весьма щекотливая тема.

Дрон, затуманившись лилово-розовым, на миг умолк. Кабе чуть сдвинулся на подушках.

– Дело в том, – продолжил Терсоно, – что даже самые своенравные и, гм, самобытные корабли вправе отклонить просьбу подобного рода. Фактически я в значительной степени уверен, что вам откажут.

Циллер снова погрыз мундштук погасшей трубки:

– Значит, Контакт уже все устроил?

Терсоно снова качнулся:

– Ну, скажем так – всем ясно, откуда ветер дует.

– Допустим. Это при условии, что ваши корабельные Разумы не лгут.

– Что вы, они никогда не лгут. Они лицемерят, умалчивают, лукавят, увиливают, смущают и запутывают, отвлекают, заморачивают, умышленно искажают сведения или неверно их истолковывают, весьма довольные собой, и весьма умело создают совершенно недвусмысленное впечатление, что придерживаются одного курса, хотя в действительности избирают совсем другой. Но лгать они не способны, даже не надейтесь.

Кабе невольно восхитился сверлящим взглядом Циллера, радуясь, что крупные темные глаза композитора устремлены не на него. Впрочем, корпусу дрона они повредить не могли.

– Ясно, – сказал Циллер. – Что ж, предположим, я останусь здесь. Запрусь у себя в апартаментах.

– Безусловно, это ваше право. Хотя это не очень вежливо.

– Еще бы. Но раз иного выбора нет, то не ждите от меня ни приветствий, ни даже элементарной вежливости, – заявил Циллер, разглядывая трубку.

– Поэтому я и пригласил Кабе. – Дрон повернулся к хомомданину. – Мы будем вам чрезвычайно признательны, если вы согласитесь принять нашего гостя или гостью из расы челгриан. Нам с вами придется по возможности сыграть роль радушных хозяев, разумеется не без некоторой помощи Концентратора, если вас это устроит. Пока неизвестно, сколько времени придется тратить ежедневно и как долго продлится визит, но, если он окажется продолжительным, мы предпримем соответствующие меры. – Корпус машины чуть наклонился к подлокотнику кресла. – Вы согласны? Безусловно, это весьма обременительная просьба, немедленного ответа мы не ожидаем; поразмыслите хорошенько, запросите дополнительную информацию. И знайте, вы окажете нам огромную услугу, ведь в данном случае несговорчивость композитора Циллера вполне понятна.

Кабе откинулся на подушки и поморгал.

– Ответ я вам дам незамедлительно. Рад буду помочь, – произнес он и посмотрел на композитора. – Разумеется, мне бы не хотелось расстраивать Махрая Циллера…

– Вы меня ничуть не расстроите, – сказал Циллер. – Отвлекая на себя этот мешок желчи, вы окажете мне услугу.

Дрон издал звук, подобный вздоху, едва заметно приподнялся в кресле и опустился снова:

– Что ж… это вполне приемлемо. Кабе, давайте завтра еще поговорим. В ближайшие дни вас необходимо ввести в курс дела. Ничего особо напряжного, но с учетом печальных обстоятельств наших недавних взаимоотношений с челгрианами, разумеется, не хотелось бы невольно оскорбить нашего гостя из-за незнания челгрианских обычаев.

Циллер издевательски фыркнул.

– Да-да, понимаю, – сказал Кабе дрону Терсоно и распростер три свои руки. – Я целиком и полностью в вашем распоряжении.

– А мы вам чрезвычайно благодарны. – Машина взмыла в воздух. – Ох, я вас задержал своей болтовней. Мы пропустили небольшую речь аватара Концентратора и, если не поторопимся, пропустим и главное, э-э, хотя и грустное, событие вечера.

– Что, уже пора? – Кабе тоже поднялся.

Циллер закрыл трубку крышечкой, сунул в карман жилета и спрыгнул на пол со стола. Все трое вернулись в бальную залу. Светильники погасили, купол крыши со скрипом откатывался, открывая небосвод: тонкие клочья облаков, множество звезд и яркая нить дальней стороны орбиталища. На небольшой сцене в дальнем конце зала стоял, склонив голову, сереброкожий худощавый аватар Концентратора. Холодный воздух ворвался в зал, обдувая людей и прочих гостей. Все, кроме аватара, глядели в небо. Кабе задумался, в скольких еще местах по городу, Плите и всей этой стороне огромного миробраслета происходят подобные сцены.

Кабе запрокинул массивную голову и тоже уставился в небо. Он примерно знал, куда смотреть, – вот уже дней пятьдесят Концентратор Масака вежливо напоминал об этом всем и каждому.

Молчание.

Затем послышались перешептывания, в разных местах просторной залы запищали личные терминалы.

В небесах вспыхнула новая звезда. Сначала лишь намек, искорка, потом крохотная светящаяся точка стала разрастаться, набирать яркость, будто повернули регулятор притушенной лампы. Поток излучения новоявленного светила смёл робкое мерцание звезд. За несколько мгновений звезда набрала яркость и стабилизировалась; ровный голубоватый свет соперничал с сиянием полосы Плит на дальней стороне Масака.

Раздались сдавленные вздохи, кто-то вскрикнул.

– О горе… – тихо произнесла какая-то женщина.

Кто-то всхлипнул.

– Не особо-то и красиво, – пробормотал Циллер так тихо, что, видимо, услышали только Кабе с автономником.

Еще несколько минут все наблюдали за звездой.

– Благодарю вас, – наконец произнес сереброкожий аватар в темном одеянии; как все аватары, говорил он негромко, но глубокий звучный голос разносился по всей зале.

Сойдя со сцены, аватар вышел из залы к пристани.

– Ух ты, настоящий, – заметил Циллер. – А я думал, проекция. – Он покосился на Терсоно, позволившего себе налиться бледно-аквамариновым светом притворной скромности.

Купол крыши разворачивался над залой, и палуба под тремя ногами Кабе подрагивала, словно двигатели древней барки заработали снова. Освещение включалось постепенно, так что сияние новоявленной звезды сочилось сперва между половинками смыкавшегося купола, а потом через стекло сомкнутой крыши. Впрочем, даже в сумрачной зале света хватало.

Кабе подумал, что гости похожи на призраки. Многие продолжали смотреть на звезду. Некоторые вышли на палубу. Парочки и группы гостей держались вместе, одиночки искали утешения друг у друга. Хомомданин не ожидал, что событие так повлияет на людей. Он почти уверился, что оно будет встречено смехом. Я по-прежнему плохо их знаю, подумал он. Даже спустя столько времени.

– Жуть, – сказал Циллер, подобравшись. – Пойду-ка я домой. Дел невпроворот. Хотя особого вдохновения ваши новости не внушают.

– Кстати, композитор Циллер, вы уж простите бесцеремонное любопытство дрона-невежи, – сказал Терсоно. – А над чем вы сейчас работаете? Вы уже давно не публиковались, но, судя по всему, чем-то заняты.

Циллер широко улыбнулся:

– Если честно, у меня заказ.

– Правда? – Аура дрона сверкнула радугой удивления. – А от кого?

Взгляд челгрианина метнулся к сцене, где еще недавно стоял аватар.

– Всему свое время, Терсоно, – сказал Циллер. – Вещь объемная, но до первого исполнения еще далеко.

– Ах, как все загадочно!

Циллер потянулся, отставив назад длинную мохнатую лапу, напрягся, потом расслабился и посмотрел на Кабе:

– Да, и если я не вернусь к работе, то не завершу ее к сроку. – Он обернулся к Терсоно. – Вы сообщите мне о продвижении этого проклятого посланника?

– Вы получите полный доступ ко всему, что нам будет о нем известно.

– Хорошо. Спокойной ночи, Терсоно, – сказал челгрианин и кивнул Кабе. – И вам спокойной ночи, господин посол.

Кабе отвесил поклон, дрон чуть опустился к палубе, и Циллер бесшумно ускользнул через поредевшую толпу.

Кабе поднял взгляд к новой звезде и задумался.

С небес струился ровный свет восьмисоттрехлетней давности.

Свет древних ошибок, подумал Кабе. Это выражение употребил Циллер в сегодняшнем утреннем интервью: «Сегодня вечером вы будете танцевать под светом древних ошибок!»

Вот только никто не танцевал.

Это была одна из последних великих битв Идиранской войны – одна из самых жестоких, самых безудержных, поскольку идиране не останавливались ни перед чем, рискуя навлечь на себя осуждение тех, кого все еще считали друзьями и союзниками, и предприняли ряд отчаянных, разрушительных и яростных попыток переломить ход конфликта, результат которого с каждым днем становился все более предсказуемым. За почти пятьдесят лет военных действий были уничтожены всего (если так уместно выразиться в данном контексте) шесть звезд, а в битве за отросток галактического рукава, длившейся менее ста дней, погибли два светила из этих шести: Портиция и Джунце претерпели индуцированный взрыв.

Сражение получило название Битвы Новых-Близнецов; две звезды вспыхнули, подобно сверхновым. Планетные системы этих солнц не были безжизненными. Взрыв уничтожил и миры, и целые биосферы. Двойной катаклизм привел к страданиям (впрочем, недолгим) и гибели миллиардов разумных существ.

Безусловно, идиране были непосредственными виновниками катастроф, повлекших миллиарды смертей. Именно чудовищное оружие идиран, а не Культуры спровоцировало коллапс сначала одного, а затем другого светила. В принципе, Культура вполне могла этого не допустить. Несколько раз перед сражением идиране запрашивали перемирия, но Культура настаивала на безоговорочной капитуляции, поэтому война вспыхнула с новой силой и звезды погибли.

Война закончилась давно, почти восемьсот лет назад. Жизнь шла своим чередом. В реальном пространстве свет все эти века проходил расстояние, разделяющее миры, и по релятивистским меркам звезды взорвались только сейчас. Только сейчас погибли миллиарды, а световой фронт, продолжая расширяться, прокатился через систему Масака.

У Разума, исполнявшего на Масаке роль Орбитального Концентратора, имелись свои причины отметить годовщину Битвы Новых-Близнецов. Он принес жителям свои извинения, заявив, что промежуток времени между вспышками первой и второй новых проведет в своего рода трауре, хотя и не отвлекаясь от исполнения повседневных обязанностей. Он намекнул также, что ближе к завершению указанного срока произойдет еще одно необычное событие, однако не объяснил, какую именно форму оно примет.

Теперь Кабе предположил, что знает ответ. Он поймал себя на том, что невольно косится вслед уходящему Циллеру, точно так же как ранее челгрианин невольно взглянул на сцену, когда его спросили, кто заказчик новой работы.

Всему свое время, подумал Кабе. Что ж, Циллер так и сказал.

Сегодня вечером Концентратор желал лишь, чтобы все жители орбиталища подняли взоры к небесам и, узрев внезапную безмолвную вспышку, хотя бы на миг задумались, а еще лучше – поразмыслили бы хорошенько. Кабе отчасти ожидал, что к просьбе аватара не прислушаются, что все продолжат свои обычные занятия, то есть беспечные развлечения. Однако же, по крайней мере здесь, на барке, желание Концентратора сбылось.

– Все это очень грустно, – молвил рядом с Кабе автономник Э. Х. Терсоно, издав подобие вздоха. Кабе предположил, что этим звуком дрон желает подчеркнуть искренность.

– И в то же время полезно для всех нас, – согласился Кабе.

Его предки были наставниками идиран и на ранних этапах древней войны сражались на их стороне. Бремя вины и ответственности за случившееся тяготило Хомомду не меньше, чем Культуру.

– Мы пытаемся делать выводы, – тихо произнес Терсоно, – но все же совершаем ошибки.

Дрон имел в виду Чел, челгриан и Войну Каст. Кабе повернулся и взглянул на автономника. В зале, освещенном ровным призрачным светом, люди потянулись к выходу.

– Всегда можно ничего не предпринимать, Терсоно, – сообщил хомомданин машине. – Но, как правило, впоследствии об этом тоже жалеют.

Временами я слишком сладкоречив, подумал Кабе. Говорю то, что от меня хотят услышать.

Дрон качнулся назад, подав тем самым знак, что смотрит на хомомданина, но промолчал.

2. Зимняя буря

Корпус погибшего корабля круто изгибался со всех сторон, скругляясь и широкой дугой нависая над головой. В самую середину участка, ставшего потолком, вмонтировали светильники прямо над странным, будто застекленным полом; блики отражений плясали на поверхности, подернутой стеклянистыми завитками, и на торчащих над ней обломках искореженного бортового оборудования, не поддающегося идентификации.

Квилан безуспешно пытался занять такое положение, которое позволило бы определить, на чем именно он стоит, но вскоре отключил питание ранца и опустился на поверхность. Даже под ботинками скафандра пол производил ощущение стеклянного. Корпусу придали вращение, создав около четверти нормальной силы тяжести. Квилан, коснувшись застежек объемистого заплечного рюкзака, огляделся и посмотрел вверх.

Изнутри корабль был почти не поврежден. Вмятины и дыры, круглые или овальные, но все – вполне симметричные, гладкие, словно часть дизайна; корпус не пробит насквозь, разрывы не зазубренные, без заусенцев по краям. Единственное отверстие, ведущее наружу, располагалось на носу корабля, в семидесяти метрах от места, где остановился Квилан, более или менее по центру пола, вогнутого, как черпак. Дыру двухметровой ширины прорезали в корпусе несколько недель назад, чтобы открыть доступ на борт недавно обнаруженного и просканированного корабля. Через нее Квилан и попал сюда.

На внутренней стороне корпуса виднелись какие-то обесцвеченные – похоже, поврежденные – участки, рядом с недавно установленными источниками света болтались оборванные провода и торчали обломки труб. Квилан мельком задумался, для чего здесь вообще понадобился свет. Из корпуса откачали воздух, открыли его космосу; без скафандра полной защиты сюда не проникнуть, а такие скафандры всегда оснащались сенсорным оборудованием, исключавшим потребность в искусственном освещении. Он снова поглядел на пол. Может, техники суеверны или мнительны. Свет немного смягчал зловещее впечатление, изгонял призраков.

Квилан понимал, какой ужас внушают чувствительным натурам места, в которых приходится полагаться лишь на усиленные сенсорные системы, оснащенные внутренними источниками излучения. Да, они нашли бóльшую часть того, что искали; миссия оправдала себя, спасено около тысячи душ. А вот его надежды не оправдались. Он снова огляделся. Похоже, уже демонтировали все сенсоры и аппаратуру слежения, использованную для осмотра разрушенного каперского судна «Зимняя буря».

Под подошвами ботинок вздрогнул пол. Квилан скосил глаза: нос корабля, отделенный ранее, устанавливали на место. Корабль мертвецов снова запечатан. Наконец-то.

– Изоляция восстановлена, – сообщил голос в его голове; машина в рюкзаке слабо завибрировала. – Устройство докладывает, что близость систем скафандра мешает работе его инструментов. Тебе придется отключить комм. Оно просит снять рюкзак.

– Мы сохраним возможность переговариваться?

– Мы с тобой – да, сможем. И оно со мной – тоже.

– Хорошо, – сказал он, отстегивая рюкзак. – Свет не мешает?

– Свет как свет, ничего особенного.

– А куда… – начал он, но тут внезапно полегчавший рюкзак рванулся из рук.

– Оно напоминает, что у него свой источник двигательной энергии, – проинформировал голос в его голове.

– А, ну да, конечно. Только пусть работает быстрее, ладно? Объясните, что время поджимает, что поблизости военный корабль Культуры, вот-вот к нам подойдет…

– Майор, по-твоему, это на него подействует?

– Не знаю. Да, и пусть тщательно все осмотрит.

– Квилан, дрон выполнит свою задачу, но, если ты настаиваешь, я…

– Нет. Нет, извините. Извините. Не надо.

– Послушай, Квилан, я понимаю, тебе нелегко. Я дам тебе возможность побыть одному, договорились?

– Да, спасибо.

Голос Гюйлера отключился, будто пропал слабый шорох, еле различимый на грани слышимости.

Квилан следил за флотским автономником. Непримечательная с виду серебристо-серая машина напоминала рюкзак древнего космического скафандра. Дрон плавно скользил над почти плоским полом, держась приблизительно в метре от поверхности и направляясь к ближайшему, носовому, концу палубы для начала регулярного сканирования.

Не стоит ни на что надеяться, думал Квилан. Шансы пренебрежимо малы. Какое чудо, что здесь хоть что-то нашли, что во второй раз спасли эти души от гибели. Просить о большем… бессмысленно, но вполне естественно и объяснимо.

Какое разумное существо, не лишенное чувств, поступит иначе? Мы всегда стремимся к большему, размышлял Квилан, всегда принимаем прежние успехи как данность, полагаем их стартовой площадкой на пути к новым триумфам. Но Вселенная не печется о наших интересах, и усомниться в этом – пускай даже на миг – пагубная, тщеславная ошибка.

Надежда, которую питал Квилан вопреки здравому смыслу, вопреки статистической вероятности и в этом смысле вопреки самой Вселенной, была вполне объяснима, но совершенно напрасна. Его животная часть отчаянно надеялась на то, что высший мозг признавал невозможным. Это чувство пронзало Квилана насквозь, сминало волнами страданий; химическая простота желаний примитивного мозга восставала против ненавистной реальности, воспринимаемой и интерпретируемой сознанием. Противники не желали ни сдаваться, ни отступать. Разум превратился в поле боя.

Что бы там ни говорили, подумал Квилан, Гюйлер наверняка ощущает отзвуки этой битвы.


– Все тесты подтверждают, что конструкт полностью восстановлен. Все проверки на предмет ошибок дали удовлетворительные результаты. Конструкт полностью доступен общению и загрузке, – произнес в голове Квилана голос сестры-техника, куда более механический, чем голос машин.

Квилан открыл глаза, поморгал, едва различая краем глаза гарнитуру, которой его снабдили. Он лежал на твердом, но удобном наклонном ложе в лазарете «Благодеяния» храмового корабля ордена странствующих сестер. Вокруг тянулись стойки блестящего, безупречно чистого медицинского оборудования, а дальше, рядом с запятнанным, покореженным предметом размерами примерно с переносной холодильник, стояла сестра-техник, молодая, серьезная, с темно-коричневой шерстью и частично выбритой головой.

– Приступаю к загрузке, – продолжила она. – Желаете пообщаться незамедлительно?

– Да.

– Минуточку.

– Погодите, а что оно… что он ощутит?

– Осознание. Способность видеть путем видеотрансляции, подъюстированной под человеческие органы чувств. – Она коснулась тонкого хлыста, выступавшего из ее гарнитуры. – Способность слышать ваш голос. Продолжаем?

– Да.

Раздалось едва уловимое шипение, и сонный, глубокий мужской голос проговорил:

– …Семь, восемь… девять… Кто это? Что? Где это? Что… что происходит?

Дремотная расслабленность первых слов последовательно сменилась сначала заполошной настороженностью, а затем – внезапным приливом самообладания. Квилан не ожидал, что голос прозвучит так молодо. Впрочем, имитировать прежний голос нужды не было.

– Шолан Хадеш Гюйлер, – спокойно ответил Квилан. – Добро пожаловать обратно.

– Кто это? Я не могу пошевельнуться. – В голосе сквозила тревога и неуверенность. – Это не… Это не Вовне. Это…

– Я майор Призванный-к-Оружию-из-Наделенных Квилан Четвертый Итиревейнский. Увы, двигаться вы пока не можете, но, прошу вас, не волнуйтесь; ваш личностный конструкт в настоящее время находится в субстрате, служившем вам исходным вместилищем в Кравинирском Военно-технологическом институте на Аорме. Сейчас этот субстрат перенесен на борт храмового судна «Благодеяние». Корабль на орбите вокруг луны мира под названием Решреф-Четыре, в созвездии Лука, вместе с руинами звездного крейсера «Зимняя буря».

– Ах вот оно что. Значит, вы майор. А я адмирал-генерал. Я старше вас по званию.

Теперь в голосе не осталось и намека на потерю самообладания. Он был глубоким, резким и четким, привыкшим отдавать приказы.

– На момент смерти, безусловно, ваш ранг был выше моего нынешнего, командир.

Сестра-техник что-то подъюстировала на консоли.

– Чьи это руки? Похожи на женские.

– Это руки сестры-техника, которая с нами работает. Вы смотрите через ее гарнитуру.

– Она меня слышит?

– Нет.

– Попроси ее снять гарнитуру и показаться мне.

– Вы…

– Майор, сделай одолжение, а?

Сестра-техник, с невольным вздохом подумал Квилан и попросил ее исполнить желание Гюйлера. Она раздраженно повиновалась.

– Кислая она какая-то. Ох, зря я это. Так что происходит, майор? Что я здесь делаю?

– Много чего происходит, командир. Чуть позже вас введут в курс исторических событий.

– Какая сейчас дата?

– Девятый день весны три тысячи четыреста пятьдесят пятого.

– Всего восемьдесят шесть лет? А я думал, больше. Итак, майор, зачем меня воскресили?

– К сожалению, командир, этого я и сам не знаю.

– В таком случае, майор, немедленно свяжите меня с тем, кто знает.

– У нас была война.

– Война? С кем?

– Междоусобная. Гражданская война.

– Между кастами?

– Да.

– Я так и знал. Значит, меня призвали из резерва? Вам и мертвые теперь понадобились?

– Нет, война уже закончилась. У нас снова мир, хотя грядут перемены. В ходе военных действий была предпринята попытка спасти вас и других отправленных на Хранение из субстрата в Военно-технологическом институте. Я тоже принимал в этом участие. Попытка увенчалась частичным успехом, но до недавнего времени мы об этом не подозревали.

– Итак, меня возвращают к жизни, чтобы я полюбовался дивным новым порядком? Перековался? Был предан суду за грехи прошлого? Зачем?

– Наше начальство полагает, что вы принесете неоценимую помощь миссии, предстоящей нам обоим.

– Нам обоим? Хм. Что за миссия, майор?

– Пока я не могу вам о ней рассказать.

– Кукловоду не пристало такое вопиющее невежество, майор.

– Прошу прощения, командир. Похоже, мое нынешнее невежество – предохранительная мера. Но рискну предположить, что наибольший интерес представляют ваши знания Культуры.

– При жизни мое ви`дение Культуры сделало меня политическим отщепенцем; по этой причине, в числе прочих, я принял предложение уйти на Хранение на Аорме, а не умереть и отправиться на небеса или продолжать биться головой об стену в разведке Комитета начальников штабов. Неужели высшее командование склонилось к моей точке зрения?

– Возможно, командир. Как бы то ни было, ваши знания Культуры могут оказаться полезны.

– Даже если они устарели на восемь с половиной десятилетий?

Квилан помедлил, затем передал мысль, которая вызревала в его сознании несколько дней с момента находки субстрата:

– Командир, ваше спасение и моя подготовка к миссии потребовали значительных усилий, физических и умственных. Хочется верить, что эти усилия были не напрасны.

Помолчав, Гюйлер спросил:

– В институтской машине еще около пяти сотен таких, как я. Их тоже оживили?

– По окончательным данным там около тысячи. Все извлечены оттуда, но пока оживили только вас.

– Отлично. Что ж, майор, докладывай, что тебе известно о задании.

– Мне известно лишь то, что называют легендой, командир. О подлинной цели миссии меня принудили забыть.

– Почему?

– В целях безопасности, командир. Вас ознакомят с деталями, и вы их не забудете. Я же буду вспоминать их постепенно, но, если что-то пойдет не так, вы меня подстрахуете.

– Есть опасения, что твои мысли прочитают, майор?

– Наверное, командир.

– Хотя, конечно же, Культура этого не делает.

– Так утверждают.

– Дополнительная мера предосторожности, э? Похоже, действительно важная миссия. Однако если ты помнишь о своем статусе тайного агента, то…

– Мне гарантировали, что через пару дней я даже об этом забуду.

– Гм, очень любопытно. Итак, что у тебя за легенда?

– Меня отправляют с культурной дипломатической миссией на один из миров Культуры.

– Культурная культурная миссия, ха!

– В каком-то смысле, командир.

– Тьфу, дурацкая солдатская шутка, сынок. Расслабь свой замороженный сфинктер, а?

– Простите, командир, но мне требуется ваше согласие как на участие в самой миссии, так и на перенос в другой субстрат внутри меня. Этот процесс займет некоторое время.

– У тебя внутри еще одна машина?

– Да. Устройство в черепе, спроектированное под обычную душехранительницу, способное вместить и вашу личность.

– Непохоже, что у тебя такая вместительная башка, майор.

– Устройство не превосходит размером мизинец, командир.

– А как насчет твоей душехранительницы?

– Это устройство служит и моей душехранительницей, командир.

– Надо же, такое сложное устройство в таком маленьком объеме?

– Да, командир. Сейчас не время вдаваться в технические подробности.

– Майор, поверь старому солдату на слово: война вообще и секретные спецоперации в частности целиком и полностью зависят от технических подробностей. К тому же, сынок, ты меня торопишь. У тебя преимущество: ты здесь всем командуешь, а я устарел на восемьдесят шесть лет. Даже не знаю, правда ли все то, что ты мне наговорил. Все это крайне подозрительно. И еще этот перенос внутрь тебя… Значит, мне даже проклятое тело не вернут?

– Простите, но времени на подробный инструктаж у нас нет. Мы вас едва не потеряли. Даже дважды, в определенном смысле. Решение о миссии было принято еще до того, как выяснилось, что ваш субстрат уцелел. Да, ваше сознание полностью мигрирует в субстрат внутри моего тела. Вы получите доступ ко всем моим органам чувств, мы сможем общаться, хотя контроль над моим телом вы получите лишь в том случае, если я впаду в глубокое бессознательное состояние или если мой мозг погибнет. Мне известна лишь одна техническая подробность: устройство представляет собой нанокристаллическую пеноматрицу, сочлененную с моим мозгом.

– Так что же, я просто пассажир? Дерьмо это, а не миссия! Кто тебя на это подбил, майор?

– Этот опыт будет нам обоим внове, командир, и я расцениваю его как привилегию. Считается, что ваше присутствие и ценные советы увеличат вероятность успеха миссии. А кто меня подбил… Видите ли, я прошел инструктаж и тренировки в команде эстодьена Висквиля.

– Висквиль? Старый хрыч еще жив? И дослужился до эстодьена. Надо же.

– Он вам передал привет, командир. У меня есть его послание, адресованное лично вам.

– Дай-ка я его послушаю, майор.

– Командир, не лучше ли для начала…

– Майор Квилан, меня одолевают серьезные сомнения насчет всей этой затеи. Вдобавок, молодой человек, послание Висквиля вряд ли повлияет на мое согласие присоединиться к твоей миссии, но у меня нет никакого желания влезать тебе между ушей, в жопу или куда еще, не выслушав того, что желает сообщить старый хрыч. Короче, лучше сделать это сейчас, а не откладывать на потом, ясно тебе?

– Вполне, командир. Сестра-техник, воспроизведите послание эстодьена Висквиля Хадешу Гюйлеру.

– Начало сообщения, – сказала челгрианка.

Лишь оставшись наедине со своими мыслями, Квилан ощутил, как напрягалось тело в беседе с призраком Хадеша Гюйлера. Он заставил себя расслабиться, выпрямил спину, размял затекшие мышцы. Взгляд его скользил по сверкающей медицинской аппаратуре, но перед мысленным взором возник паривший снаружи каперский крейсер «Зимняя буря»: искореженный корпус, выпотрошенные внутренние помещения.

Квилан только раз побывал на борту крейсера, когда спасатели пытались определить местонахождение души Гюйлера и извлечь ее, отделив от тысячи прочих в субстрате, обнаруженном на борту корабля специально обученным флотским дроном. Квилан заручился обещанием, что осмотрит корабль еще раз, если время позволит: вернется туда с дроном, снова обыщет руины, надеясь обнаружить души, пропущенные при первом сканировании.

Увы, времени почти не оставалось: сначала нужно было получить разрешение на повторный осмотр, потом ждать, пока флотские техники переналадят дрон. До прибытия военного корабля Культуры оставалось несколько дней. Техники все еще возились с настройками дрона.

В сознание Квилана намертво впечатался образ выскобленной оболочки разрушенного корабля.

– Майор Квилан?

– Есть, командир!

– Я готов выполнить задание, майор. Прошу разрешения подняться к вам на борт.

– Так точно, командир. Сестра-техник? Перенесите Хадеша Гюйлера в субстрат внутри моего тела.

– Все готово, – сказала челгрианка. – Начинаю перенос.

Квилан не знал, каких ощущений ожидать. Он почувствовал легкий укол, а затем едва ощутимое тепло на загривке. Сестра-техник сообщала о ходе процесса: перенос осуществлялся успешно и должен был занять около двух минут. Проверка отняла вдвое больший срок.

Квилан лежал, размышляя о странном уделе, на который обрекла его технология. Он, самец, обремененный призраком давно погибшего воина, отправлялся в путешествие за световые пределы древнее челгрианской цивилизации для выполнения задания, к которому готовился почти год и о котором сейчас не имел ни малейшего представления.

Горячее пятнышко на загривке остывало. Голова стала чуть теплее, хотя, наверное, это просто игра воображения.

Теряешь любовь, сердце, саму душу, думал он, а получаешь… наземный дредноут! послышался родной голос, исполненный напускной бодрости, а с небес хлестал дождь, и страшный груз вдавливал тело в вязкий грунт. На глаза набежали слезы от воспоминаний о боли и отчаянии.

– Процесс завершен.

– Проверка связи, – сказал сухой лаконичный голос Хадеша Гюйлера.

– Вас слышу, командир.

– Ты как, сынок?

– Все в порядке, командир.

– Тебе не больно, майор? Ты какой-то… расстроенный.

– Никак нет, командир. Так, вспомнилось старое. Как вы?

– Чертовски странно. Ничего страшного, привыкну. Похоже, все прошло нормально. Тьфу ты, а сестричка мужскими глазами выглядит ничуть не лучше, чем в объективе камеры.

Ну да, Гюйлер же видит то, что видит сам Квилан.

Не дожидаясь ответа, Гюйлер спросил:

– Ты уверен, что с тобой все в порядке?

– Так точно, командир. Все в порядке.


Он стоял на борту «Зимней бури». Флотский дрон рыскал по странной, вогнутой палубе разрушенного корабля, прочесывая руины. Дрон миновал дыру в полу, откуда извлекли аормеанский субстрат.

Со времени находки субстрата прошло два дня. Квилан уговорил техников провести перекалибровку дрона, и теперь автономнику дали задание искать мелкие субстраты, размером примерно с душехранительницу. Стандартный поиск уже закончили, но Квилан, заручившись поддержкой сестер-странниц, убедил командование в необходимости дальнейшего тщательного осмотра: не следовало упускать ни малейшего шанса спасти души.

Впрочем, к моменту, когда перенастройка дрона была завершена, уже подоспел и начал сбрасывать скорость корабль Культуры, на котором Квилану надлежало проделать первую часть путешествия. Флотский автономник сможет провести одно-единственное сканирование.

Дрон прочесывал палубу, следуя незримой сетке сканирования на плоском полу, а Квилан разглядывал выскобленную полость корабля, воссоздавая в уме вид внутренних помещений до катастрофы и размышляя, в какой именно части корабля квартировала она, где бродила, где укладывалась спать в последнюю корабельную ночь.

Главный двигатель занимал половину корпуса судна; ангар для флайеров располагался вот тут, на корме, твиндеки – там и там, индивидуальные каюты – вон там или вот там.

Наверное, думал он, еще есть шанс, что техники ошиблись и тут можно что-то обнаружить. Корпус не разрушился лишь потому, что подпитывался какой-то энергией. Никому пока не удалось полностью разобраться в устройстве этих огромных кораблей, наделенных особыми способностями. Возможно, где-то в самом корпусе…

Подплыв к нему, машина защелкала; в блестящем металле корпуса отразились потолочные огни. Квилан уставился на автономник.

– Квил, прошу прощения, эта штука заявляет, что ты у нее на пути. Отойди.

– Да, конечно.

Квилан отступил на шаг – не очень ловко, он давно не надевал скафандр.

– Я снова оставляю тебя наедине с собой.

– Ничего страшного. Хотите поговорить?

– Гм. Знаешь, я тут поразмыслил…

– О чем?

– Ну, вот мы заняты техническими работами, всякой калибровкой, а о фундаментальных основах не задумываемся. К примеру, мы с тобой мысленно разговариваем, однако подразумевается, что при этом не слышим мыслей собеседника. А ведь разницы-то почти никакой…

– Так нам говорили. А что, у вас есть основания…

– Нет. Но когда глядишь на мир чужими глазами, а думаешь о своем, то вскоре перестаешь понимать, твои это мысли или утечка из чужих каналов мышления.

– В общем-то, мне ясно.

– Ну что, попробуем?

– Давайте.

– Вот и славно. Попробуй прочесть мои мысли.

– Наверное, не стоит… – подумал он, но, когда мысль исчезла, осталась лишь тишина.

Квилан ждал. И ждал. И ждал. Дрон продолжал поиски, с каждым проходом удаляясь.

– Ну как, принял что-нибудь?

– Нет. Я…

– Эх, ты такое пропустил, майор! Ладно, твоя очередь. Ну, подумай о чем-нибудь. О чем угодно.

Квилан вздохнул. Вражеский корабль… нет, нельзя так о них думать… корабль вот-вот прибудет. Скорее всего, их с Гюйлером развлечение – пустая трата времени. Впрочем, ускорить темп поисков они не в силах, так что по большому счету время зря не тратят. Хотя верилось в это с трудом.

Как странно: здесь, в герметичном пустынном склепе, среди жутких разрушений, он пытался обменяться никчемными мыслями с заключенным в его голове чужим разумом, не задумываясь о предстоящей неведомой миссии.

И он вспомнил осень в Старой Брири, длинную аллею… Она пинала груды янтарной палой листвы, взметывая золотые струи. Он вспомнил свадебную церемонию, парк в родительском поместье, озеро, где овалом отражался горбатый мостик. Вспомнил, как они клялись друг другу в верности, а ветерок, налетевший с холмов, подернул воду рябью, разбив отражение, потом стал трепать навесы, сдувать шляпы и вынудил жрицу плотнее закутаться в мантию. Тот же ветерок, напоенный весенними ароматами, пронесся над вершинами вуалевых деревьев и окутал новобрачных облаком мерцающих белых лепестков, точно снежной пеленой.

Лепестки усыпали ее шерсть и дрожали на ресницах до самого конца ритуала; он повернулся к ней, снял церемониальные намордники и поцеловал. Друзья и родственники разразились восторженными криками; шляпы взлетели в небо и, подхваченные ветром, упали в озеро, где волна отогнала их к другому берегу, будто флотилию причудливых разноцветных корабликов.

Он вспомнил ее черты, голос, последние минуты вместе. Живи за меня, сказал он ей, он взял с нее обет. Почем им было знать, что своего обещания она сдержать не сможет, а он останется жить с памятью о ней?

Воспоминания оборвал голос Гюйлера:

– Ты все еще думаешь, майор?

– Да. Вы что-нибудь уловили?

– Нет. Какие-то физиологические взбрыки. Похоже, приватность нам обеспечена. Кстати, машина докладывает, что поиск завершен.

Квилан посмотрел на автономник, который добрался до дальнего конца вогнутой, как ложка, палубы.

– А что… Гюйлер, а можно пообщаться с ним напрямую?

– Ну, раз он выполнил свою задачу, я сейчас попробую его перенастроить. И буду тебя слышать.

– Я не против. Только…

– Готово. Пробуй.

– Машина? Дрон?

– Да, майор Квилан.

– Есть ли на борту личностные конструкты?

– Нет. Только тот, который мне было приказано извлечь ранее и который в настоящее время занимает те же координаты, что и вы, – адмирал-генерал Гюйлер.

– Точно? – спросил Квилан, не зная, ощутит ли машина тень надежды и отчаяния в этом вопросе.

– Да.

– А как насчет самого корпуса?

– Это не входит в параметры поиска.

– Ты просканировал корпус?

– Не могу. Он недоступен моим сенсорам.

Машина обладала зачатками интеллекта, но не полнотой самосознания. Вряд ли она распознала бы скрытые в словах эмоции, даже если бы ей сказали о них напрямую.

– Это точно? Ты все просканировал?

– Точно. Да. В пределах корабельного корпуса обнаружены, в доступной моим сенсорам форме, лишь три личности: вы, личность, посредством которой мы с вами общаемся, и моя собственная.

Он опустил взгляд на завиток пола под ногами. Надежды нет.

– Ясно, – подумал он. – Спасибо.

– Не за что.

Исчезла. Полностью и навеки. Ушла новопроторенным путем, лишенным благого неведения и привлекательности. Прежде верили, что душу можно спасти. Ныне же технологии, лучшее понимание природы Вселенной и вылазки вовне уничтожили вымышленные надежды, заменив их собственными законами и установлениями, своей алгеброй спасения и продолжения жизни вечной. Однако дарованный отблеск небесной сути лишь усиливает отчаяние, когда осознаешь, что небеса существуют на самом деле, но возлюбленной там никогда не отыскать.

Он включил коммуникатор. На экране скафандра высветилось сообщение, поступившее одиннадцать минут назад: «ПРИБЫЛИ». А казалось, прошло совсем немного времени.

– Похоже, наш перевозчик прибыл.

– Да. Я извещу их, что мы готовы.

– Как скажешь, майор.

– Майор Квилан на связи, – передал он. – Я так понимаю, прибыли гости.

– Майор? – ответил командир миссии, полковник Устреми. – У вас там все в порядке?

– Все в порядке, полковник. – Он обвел взором стеклянный пол и огромное пустое пространство. – Все в порядке.

– Поиски прошли успешно, Квилан?

– Нет, полковник. Я не нашел желаемого.

– Сочувствую.

– Спасибо, полковник. Открывайте люк. Машина закончила работу. А техники пусть здесь еще покопаются.

– Открываю. Один из наших гостей желает с вами повидаться.

– Прямо сейчас? – спросил Квилан, глядя, как откидывается конус на дальнем конце корабля, у самого носа.

– Да. Вы не против?

– Как вам будет угодно. – Квилан оглянулся на дрона, который парил на том же месте, где закончил поиски. – Но сначала велите машине отключиться.

– Сделано.

Флотский дрон осел на пол.

– Что ж, пригласите гостя войти.


В черноте, там, где располагался проход к шлюзу, возникла фигура, похожая на человеческую – но лишь внешне. Ни человеку, ни челгрианину в вакууме без скафандра не выжить.

Квилан увеличил изображение в визоре, следя за приближением гостя, спускавшегося по покатой поверхности корпуса. Двуногое существо с гагатово-черной кожей, облаченное в подобие блестящего серого костюма. Худощавое, как и все они. Вот оно ступило на плоский участок пола, приблизилось, размахивая руками в такт шагам.

– Легкая добыча. Жаль, мяса маловато.

Квилан не ответил. Визор удерживал фигуру гостя в неизменном ракурсе, пока ее размер не совместился с остальным окружением. Лицо у существа было узкое, вытянутое, нос тонкий, резко очерченный, глаза на темном как ночь лице – маленькие, живые, синие, окруженные белками.

– Фу, и вблизи такая же гадость.

– Майор Квилан? – осведомился гость, шевельнув не губами, а кожей над глазами.

– Да, – ответил Квилан.

– Добро пожаловать. Я – аватар скоростного наступательного корабля «Польза вредности». Рад встрече с вами. Мне поручен первый этап вашего путешествия к орбиталищу Масак.

– Понятно.

– Не забудь спросить, как к нему обращаться.

– У вас есть имя или ранг? Как вас называть?

– Я – корабль. – Существо пожало узкими плечами. – Зовите меня Вредностью, если вам угодно. – Уголки рта дернулись. – Или Аватаром. Или просто Кораблем.

– Или Мерзким Отродьем.

– Отлично, Корабль.

– Хорошо. – Аватар воздел руки. – Я хотел поздороваться с вами лично. Мы будем вас ждать. Известите нас, когда пожелаете отбыть. – Он обвел взглядом корабль. – Мне сказали, что можно войти. Надеюсь, я вам не помешал.

– Нет, не помешали. Я закончил здесь все дела. Искал кое-что, но так и не нашел.

– Жаль.

– И еще не раз пожалеешь, сволочь.

– Да. Ну пойдем?

Он направился в сторону диска ночи на носу корабля. Аватар, не отставая, пошел рядом.

– Что случилось с кораблем? – спросил он, мельком взглянув на пол.

– Пока неизвестно, – ответил Квилан. – Сражение было проиграно. Корабль не выдержал прямого попадания. Корпус уцелел, но внутри все разрушено.

– Спрессованно-оплавленное состояние, – уточнил аватар. – А экипаж?

– У нас под ногами.

– Простите. – Аватар взмыл на полметра над полом и принял сидячее положение, скрестив ноги и руки. – Я так понимаю, это случилось на войне.

Они приблизились к наклонному участку борта, стали подниматься. Квилан на ходу обернулся к спутнику:

– Да, Корабль, это случилось на вашей войне.

3. Инфразаря

– Но ведь вам грозит смерть!

– В том-то все и дело.

– Да уж. Понятно.

– Нет, вам этого не понять. Ведь не понять же, правда?

– Да.

Женщина рассмеялась, поправляя летательную сбрую. Окружающий ландшафт был цвета засохшей крови.

На обшарпанном, но искусно сработанном помосте из камня и дерева, установленном на краю длинного крутого откоса, Кабе беседовал с Фели Витрув – женщиной со встрепанной копной черных волос и кожей глубоко-коричневого оттенка. Стройное мускулистое тело облегал синий комбинезон с поясной сумкой. Фели застегивала ветросбрую – замысловатое устройство со множеством сложенных решетчатых лопастей, покрывавшее спину от шеи до щиколоток и наружную сторону рук от плеч до запястий. Человек шестьдесят – половина из них тоже ветрокрылы – рассредоточились по стартовой площадке, окруженной воздухоплавающими деревьями.

В стороне, противоположной вращению орбиталища, занимался рассвет, пронзая длинными косыми лучами перистые завитки облаков в индиговом небе. Со светлеющего купола одна за другой исчезали тускло мерцающие звезды. Помимо них единственными видимыми небесными телами остались сияющая долька Дортесели, большего из двух окольцованных газовых гигантов системы, и переливающаяся белая точка – новая Портиция.

Кабе оглядел помост. Багряный свет солнца, темный, почти коричневый, пробивался через атмосферные слои над цепочкой Плит орбиталища, скользил над краем откоса, по затененной долине, усеянной бледными островками тумана, и тонул среди низких холмов и равнин дальней стороны. Ночные обитатели леса отправлялись на покой, в холодном предутреннем воздухе звучали звонкие птичьи трели.

На фоне обычных деревьев, укорененных в грунте, воздухоплавающие деревья выглядели огромными темными куполами. Кабе они слегка пугали, особенно в багровом сиянии рассвета. Гигантские газовые мешки, сморщенные и сдутые, но сохранившие округлую форму, нависали над вспученной громадой стяжного резервуара, а цепкие дозорные корни рыскали по земле, подобно исполинским щупальцам, защищая свою территорию от других деревьев. Налетел ветерок, кроны укорененных деревьев закачались, листва легонько зашелестела. Воздухоплавающие деревья оставались неподвижными, но затем и они, будто неведомые чудища, скрипя и потрескивая, медленно сдвинулись с места.

Алый солнечный свет коснулся вершин воздушных куполов в сотнях метров от помоста, на относительно пологом участке откоса; несколько ветрокрылов уже умчались вниз по едва различимым лесным тропам. С другой стороны площадки, на сколько хватало глаз, вдаль уходили скалы, каменистые склоны и леса, утопавшие в тени широкой долины; за лениво рассеивающимися клочьями тумана уже угадывались излучины реки Тулуме и пойменные озера.

– Кабе?

– А, Циллер!

Подогнанный по фигуре темный костюм Циллера оставлял обнаженными лишь голову, руки и ноги. Ткань, прикрывавшая срединную конечность, была подбита лоскутом кожи. По приглашению Циллера Кабе пришел познакомиться с ветрокрылами. Прежде это развлечение он видел лишь издалека, несколько лет назад, вскоре после прибытия на Масак, когда плыл на длинной сочлененной барке по Тулуме к Ленточным озерам, Великой Реке и городу Аквиме; с палубы были заметны темные точки ветрокрылов.

Спустя пять дней после концерта на барке «Солитон» Кабе снова встретился с Циллером. Хомомданин закончил или довел до промежуточной готовности работу над рядом статей и проектов и погрузился в изучение материалов о Челе и челгрианской расе, предоставленных автономником Контакта Э. Х. Терсоно. Он полагал, что Циллер больше не захочет с ним общаться, и очень удивился, получив от композитора просьбу об утренней встрече у помоста ветрокрылов.

Челгрианин запрыгнул на помост между Кабе и Фели, присел на корточки.

– Ах, композитор Циллер, – сказала Фели Витрув, приветственно взмахнув рукой. Ветровая мембрана – полупрозрачная, отливавшая синевой и зеленью – с хлопком раскрылась на несколько метров и сложилась обратно. Фели довольно прищелкнула языком. – Вас еще не уговорили с нами полетать?

– Нет. А Кабе?

– Я слишком тяжелый.

– Увы, да, – согласилась Фели. – Вам будет трудно управиться со сбруей. Конечно, можно воспользоваться антигравом, но это обман.

– По-моему, вся эта забава – отчасти обман.

Фели, затягивая ремешок на бедре, с улыбкой взглянула на челгрианина:

– С чего вы взяли?

– Ведь это попытка обмануть смерть.

– А, вот вы о чем. Ну, это фигура речи.

– Неужели?

– Конечно. Здесь обман заключается… в недопущении. А настоящий обман – это когда кто-то, согласившись следовать определенным правилам, втайне их нарушает, хотя остальные играют честно.

Помолчав, челгрианин хмыкнул:

– Ага.

Фели выпрямилась и снова улыбнулась ему:

– Композитор Циллер, вы когда-нибудь согласитесь хоть с одним моим заявлением?

– Не знаю. – Он окинул взглядом помост: ветрокрылы заканчивали приготовления, а зрители, подхватив корзины для пикника, усаживались в небольшие летательные аппараты, бесшумно парившие над помостом. – Разве все это не обман?

Фели поздоровалась с приятелями-ветрокрылами и, вернувшись к Циллеру с Кабе, кивнула на один из летательных аппаратов:

– Ну что, обманем всех и выберем легкий путь?

По мнению Кабе, аэролет с открытым кокпитом, напоминавший серебристый наконечник стрелы, больше походил на моторную лодку. Летательный аппарат был рассчитан на восемь человек. Кабе весил втрое больше среднего двуногого, а Циллер – вдвое, так что они с запасом вписывались в спецификации, однако хлипкая с виду конструкция не внушала особого доверия. Хомомданин ступил на борт, и аэролет слегка покачнулся. Два сиденья переконфигурировались соответственно расам пассажиров. Фели Витрув, с клацаньем откинув сложенные лопасти ветрокрыльев, скользнула на сиденье пилота, выдвинула из приборной панели кокпита рычаг управления и сказала:

– Концентратор, ручной режим.

– Передаю управление, – ответила машина.

Фели зафиксировала рычаг перед собой и, оглядевшись, потянула, повернула и надавила на него; аэролет медленно скатился с помоста и понесся над верхушками укорененных деревьев. Пассажирский отсек обдувало легким ветерком, – очевидно, потоки воздуха сдерживало какое-то поле. Кабе потянулся, ткнул пальцем вверх, ощутив упругое сопротивление невидимой оболочки.

– Ну и как вам обман? – полюбопытствовала Фели.

Циллер, поглядев за борт, невозмутимо спросил:

– А мы можем разбиться?

Она рассмеялась:

– Это просьба?

– Нет, вопрос.

– Сейчас попробуем. Хотите?

– Не то чтобы очень.

– Вот вам и ответ. Разбиться не получится. Да, аэролетом управляю я, но стоит допустить серьезную ошибку – вмешается автоматика и возьмет управление полетом на себя.

– А разве это не обман?

– Как посмотреть. Я бы так не сказала. – Резко накренив суденышко, Фели направила его на широкую лесную поляну близ купы воздухоплавающих деревьев. – По-моему, это весьма разумная комбинация острых ощущений и безопасности. – Она обернулась к Кабе и Циллеру, аэролет дернулся, беря курс на просвет между двумя укорененными деревьями. – Настоящий ценитель возразил бы, что к воздухоплавающему дереву негоже добираться с помощью летательного аппарата.

За бортами одновременно промелькнули деревья – так близко, что Кабе инстинктивно пригнулся. Что-то чуть слышно хлопнуло, в потоке воздуха за самолетиком взвихрились прутики и листья. Аэролет пошел на снижение к ближайшему воздухоплавающему дереву, направляясь в подбрюшье газового мешка, где огромные корнещупальца сплетались в темно-коричневый клубень стяжного резервуара.

– Настоящий ценитель отправился бы пешком? – уточнил Циллер.

– Ага. – Она стукнула по рычагу, и суденышко опустилось на сплетенные корни воздухоплавающего дерева. Задвинув рычаг управления в приборную панель, Фели мотнула головой в сторону огромного черно-зеленого шара, закрывавшего утренний небосвод. – А вот и наш красавец.

Воздухоплавающее дерево, уходившее ввысь метров на пятнадцать, отбрасывало густую тень. Грубая, покрытая сетью прожилок поверхность газового мешка казалась тонкой и непрочной, напоминая огромные, небрежно скрепленные листы бумаги. Кабе решил, что газовый мешок похож на грозовую тучу.

– И как сюда добираются? – спросил он. – Как в этот лес попадают в самый первый раз?

– А, понимаю, к чему вы клоните. – Фели выпрыгнула из кабины на широкий корень и, сощурившись в полумраке, еще раз проверила страховочные ремни. – Большинство пользуются подземкой, – пояснила она, глядя на воздушный купол и укорененные деревья неподалеку; через кроны пробивался рубиновый свет утра. – Или глайдерами. – Она, сдвинув брови, снова посмотрела на газовый мешок, который будто потягивался или разминался. Из недр стяжного резервуара еле слышно доносились какие-то звуки. – А некоторые прибывают на летательных аппаратах. Ну, мне пора. – Фели сверкнула мимолетной улыбкой и надела пару длинных перчаток, извлеченных из поясной сумки.

На кончиках перчаток выступили изогнутые черные когти в полпальца длиной. Фели стала взбираться по стенке резервуара, пока не достигла края, где упругие складки пружинистой ткани подпирали воздушный купол. Дерево скрипело все громче, газовый мешок, надуваясь, растягивался.

– Некоторые прибывают наземным транспортом, на мотоцикле, или на лодке, или пешком, – вернулась к разговору Фели, присев на корточки у самого края резервуара. – А вот истинные ценители, те, кто одурманен небом, так здесь и живут, в палатках и в шалашах, охотятся, собирают в лесу ягоды, ходят исключительно пешком либо летают на ветрокрылах, а в городе не показываются. Полет стал для них смыслом жизни, ритуалом, своего рода… как бы это получше назвать? Ах да, таинством, чуть ли не религией. Они презирают тех, кто, как вот я, летают ради забавы. Даже разговаривать с нами гнушаются. Впрочем, они и друг с другом не разговаривают – наверное, дар речи потеря… Ух ты!

Газовый мешок, внезапно оторвавшись от стяжного резервуара, взмыл ввысь, будто исполинский черный пузырь, выдутый огромным коричневым ртом.

Из спутанного клубка волокон под газовым мешком свесилась зеленая лента восьмиметровой ширины, пронизанная темными прожилками. Фели Витрув, выпустив когти перчаток, вспрыгнула на пучок волокон под куполом и с силой забарабанила по тонкому лиственному полотнищу, которое вздрогнуло и заполоскало на ветру. Фели лягнула полотно, проткнув его когтями ботинок. Газовый мешок, несколько сбавив темп, продолжал подъем.

С шумом, подобным мощному выдоху, огромное дерево воспаряло в светлеющие небеса, увлекая за собой тени; пространство вокруг аэролета словно бы прояснилось.

– Ха! Ха! – крикнула Фели.

Циллер склонился к Кабе:

– Летим за ней?

– Конечно.

– Аэролет! – произнес Циллер.

– Концентратор слушает, композитор Циллер, – прозвучало из подголовников обоих сидений.

– Отправьте нас в полет, следом за госпожой Витрув.

– Будет исполнено.

Аэролет плавно, почти вертикально взмыл в небеса и поравнялся с темноволосой женщиной, которая извернулась, обратив лицо прочь от клубка волокон под газовым мешком. Кабе посмотрел за борт – летательный аппарат, поднявшись уже метров на шестьдесят, продолжал набирать высоту в приличном темпе. Кабе глянул вниз: у основания газового мешка вымпелами колыхались развернувшиеся листья резервуара.

Фели Витрув широко улыбнулась. Ее трепали воздушные струи, лиственное полотнище хлопало и шелестело на ветру.

– Как вы? – со смехом прокричала она, беспрестанно мотая головой, чтобы стряхнуть пряди волос, разметавшиеся по лицу.

– С нами все в порядке, – ответил Циллер. – А как вы?

– Лучше не бывает! – Фели поглядела вверх, на купол, а потом вниз, на землю.

– Так вот, с вашего позволения, давайте продолжим про обман, – сказал Циллер.

– Давайте! – рассмеялась она.

– Здесь все – сплошной обман.

– В каком смысле? – Она, повиснув на одной руке, втянула когти перчатки и свободной ладонью смахнула с губ налипшую прядь волос.

Кабе с тревогой смотрел на Фели, думая, что ей надо было надеть шапочку или что-нибудь в этом роде.

– Орбиталищу придано сходство с планетой, – выкрикнул Циллер, – но это не планета.

Кабе следил за восходящим солнцем, которое к этому времени стало ярко-красным. Рассветы и закаты на орбиталищах длились дольше, чем на планетах. Сначала светлело небо над головой, а потом из маревой полосы инфракрасной области спектра мерцающим багряным призраком вырастало восходящее светило и скользило по горизонту, тускло просвечивая через стены Плит и далекие атмосферные купола и постепенно набирая высоту; впрочем, день тоже длился дольше, чем на планете. Кабе полагал это своего рода преимуществом, ведь рассветы и закаты – самые великолепные явления.

– Ну и что? – Фели обеими руками ухватилась за газовый мешок.

– Зачем вам все это? – прокричал Циллер. – Летали бы в небесах. На антиграве…

– Или во сне, – расхохоталась Фели. – А еще лучше – в виртуальной реальности!

– Обман в любом случае останется обманом.

– Дело не в этом. Спросите лучше, доставляет ли это удовольствие.

– Ну и?

– Ни малейшего! – выкрикнула она, отчаянно мотая головой; волосы, подхваченные порывом ветра, казались языками черного пламени.

– Значит, вам доставляют удовольствие только реальные ощущения?

– Так гораздо интереснее, – ответила Фели. – Для некоторых прыжки с воздухоплавающих деревьев – излюбленное развлечение, вот только совершают их исключительно в… – Голос ее унесло порывом ветра; газовый мешок вздрогнул, аэролет покачнулся.

– Где? – переспросил Циллер.

– Во сне! – пришел ее голос. – Среди истинных ценителей есть ветрокрылы-виртуалы, которые гордятся тем, что летают только в виртуальной реальности!

– Вы их презираете? – заорал Циллер.

Фели, озадаченно взглянув на челгрианина, чуть откинулась от рябившего полотнища, высвободила руку из перчатки, цепляющейся за темные волокна, извлекла из поясной сумки и вставила в ноздрю какое-то крохотное устройство, а потом снова просунула руку в перчатку. Теперь голос звучал прямо в аэролете – очевидно, ретранслировался через кольцо в носу Кабе и какой-то терминал Циллера.

– Вы сказали – презираете? – переспросила она.

– Да, – подтвердил Циллер.

– А с какой стати мне их презирать?

– Они без особых усилий достигают того, ради чего вы рискуете жизнью.

– Это их выбор. А мне это неинтересно. – Покосившись на купол, она устремила взгляд в небо. – Вдобавок достижением это не назовешь.

– Почему?

– Из-за осознания того, что виртуальная реальность – не действительность.

– А как же самообман?

Фели, вздохнув, недовольно поморщилась:

– Прошу прощения, но… мне пора. Не обессудьте, я предпочитаю летать в одиночестве.

Она снова вытащила руку из перчатки, вернула терминал в поясную сумку и с некоторым усилием просунула руку обратно. Наверное, замерзла, решил Кабе. Газовый мешок и аэролет зависли примерно в полукилометре над откосом; воздух, сочившийся в кабину сквозь защитное поле корпуса, холодил спинные щитки панциря хомомданина. Скорость подъема заметно упала, и шевелюру Фели теперь задувало набок, а не вздымало нимбом у головы.

– До встречи! – Фели оттолкнулась от газового мешка, отпустив сначала перчатки, а потом ботинки; блестящие когти, золотисто-оранжевые в свете зари, втянулись в перчатки.

Газовый мешок взмыл в небо.

Кабе с Циллером одновременно посмотрели за борт; аэролет скользнул назад, выдерживая высоту, и заложил разворот, давая пассажирам возможность следить за Фели. Раскинув руки, она дернула ногами; лопасти ветрокрыльев раскрылись, в мгновение ока превратив ее в огромную сине-зеленую птицу. Восторженные крики Фели были слышны даже сквозь рев ветра. Заложив петлю, она унеслась к рассвету, вернулась и на миг пропала за лиственным полотнищем. В небе виднелись еще несколько ветрокрылов; крошечные силуэты реяли в воздухе, сочлененные с куполами возносящихся воздухоплавающих деревьев.

Фели заложила вираж и по плавной кривой набирала высоту, оказавшись под аэролетом, который медленно развернулся, удерживая ее на виду.

Фели пронеслась метрах в двадцати под аэролетом, с радостным криком закрутила бочку, а потом перевернулась спиной к небесам и, сложив крылья, резко нырнула вниз, к земле.

– Ох! – вырвалось у Кабе.

А если она погибнет? Он уже начал мысленно составлять очередное послание для программы хомомданской новостной службы «Вести из дальних краев». Вот уже девять лет каждые шесть дней Кабе посылал домой иллюстрированные аудиописьма и за это время обзавелся небольшой, но преданной группой слушателей. Ему никогда еще не приходилось описывать чью-нибудь случайную гибель, и такая перспектива ничуть не радовала.

Но тут вдали снова сверкнули зелено-голубые крылья; примерно в километре от аэролета Фели снова взмыла в небо, а потом исчезла за живой изгородью лиственных полотнищ.

– А ведь это ангельское создание не бессмертно, – сказал Циллер.

– Верно, – ответил Кабе; oн не вполне понимал, что такое «ангельское создание», но счел невежливым просить объяснений у Циллера или Концентратора. – Резервной копии у нее нет.

Фели Витрув, как и почти половина ветрокрылов, не создала копии своего умослепка; если эти люди врежутся в землю, то погибнут раз и навсегда. Это чрезвычайно беспокоило Кабе.

– Они называют себя Одноразовыми, – добавил он.

Помолчав, Циллер заметил:

– Странно, что они применяют к себе эпитет, который в чужих устах прозвучал бы оскорблением. – По бортам аэролета скользнули оранжево-желтые блики. – У челгриан есть такая каста, Невидимые.

– Да, знаю.

Циллер взглянул на Кабе:

– Как там продвигается ваш экспресс-курс?

– Вполне успешно. Впрочем, прошло всего четыре дня, мне надо было закончить свои дела. Но начало положено.

– Ох, не завидую я вам. Я бы принес извинения от лица всех моих соплеменников, вот только это будет чересчур, ведь все мое творчество – сплошное покаянное извинение.

– Ну что вы! – Кабе замялся: такой стыд за соотечественников выглядел несколько… постыдным.

– По сравнению с челгрианами ветрокрылы – наивные чудаки. – Циллер, мотнув головой в сторону парящих в небе фигурок, поудобнее устроился на сиденье и выудил из жилетного кармана трубку. – Давайте просто полюбуемся рассветом.

– Да, – сказал Кабе. – Да, конечно.

Отсюда открывался прекрасный обзор сотен километров Плиты Фреттль. Медленно восходящее Лацелере, светило системы, постепенно набирало яркость и желтело, озаряя воздушные купола на дальней, в направлении против вращения, стороне; сияние не позволяло различить рельеф затененных земель. Тульерские горы, облаченные в снеговые мантии, высились в направлении по вращению, где, сверкая в солнечных лучах, будто яркий бисерный браслет, переливалась в небесах разграничительная полоса Плит – поначалу дымчато-размытая, затем четко очерченная и утончающаяся. Справа от оси дрожало марево над саванной, а слева в голубой дали едва виднелись холмы и край широкой дельты Великой Реки Масака, впадавшей во Фреттльское море.

– Я не слишком дразню людей? – спросил Циллер, затянулся и сдвинул брови, глядя на трубку.

– По-моему, им это нравится, – сказал Кабе.

– Нравится? Правда? – разочарованно протянул Циллер.

– Мы помогаем им разобраться в себе. Это им и нравится.

– Разобраться в себе? И это все?

– Полагаю, мы здесь не только для этого, а уж вы – тем более. Они вымеряют себя по стандартам иных рас. Мы служим людям своего рода пробным камнем.

– Ага, как домашние любимцы у челгриан из высших каст. Незавидная участь.

– Нет, Циллер, вы – особенный. Вас именуют композитором Циллером; так больше никого не называют. Культура и, в частности, Концентратор и обитатели Масака чрезвычайно гордятся тем, что вы избрали своим новым домом именно это орбиталище. По-моему, это очевидно.

– Ага, очевидно, – пробормотал Циллер, посасывая нераскуренную трубку и глядя на равнины.

– Вы – местная знаменитость.

– Я – трофей.

– Отчасти, но к вам относятся крайне уважительно.

– У них есть свои композиторы. – Циллер сосредоточенно стал набивать и утрамбовывать курительную смесь в чашечке трубки. – И любая машина, любой Разум, с легкостью обставит всех этих композиторов.

– Но это был бы обман, – напомнил Кабе.

Челгрианин дернул плечом и хмыкнул – скорее всего, насмешливо.

– Вот-вот, и мне не позволяют обмануть посланника. – Он резко вскинул голову и посмотрел на хомомданина. – Кстати, о нем новостей нет?

Концентратор Масака уже уведомил Кабе, что Циллер по-прежнему отказывается от встречи с посланником челгриан.

– За посланником отправлен корабль, – сказал Кабе. – Ну, для начала. А потом у челгриан внезапно поменялись планы.

– Почему?

– Пока неизвестно. Договаривались об одном, а челгриане все переиграли. – Кабе помолчал. – Из-за какого-то погибшего корабля.

– Что еще за корабль?

– А… гм, давайте спросим у Концентратора. Концентратор? – Кабе смущенно коснулся кольца в носу.

– Концентратор слушает, Кабе. Чем могу помочь?

– Челгрианского посланника забирают с какого-то погибшего корабля?

– Да.

– А подробности известны?

– Корабль – каперское судно, зафрахтованное лоялистами из клана Итиревейн, пропало без вести в самом конце Войны Каст. Несколько недель назад искореженный корпус обнаружили у звезды Решреф. Корабль назывался «Зимняя буря».

Кабе покосился на Циллера, тоже подключенного к разговору.

– В первый раз слышу, – пожал плечами челгрианин.

– Имеются ли еще какие-нибудь сведения о личности посланника? – спросил Кабе.

– Немного. Имя пока неизвестно, но он, скорее всего, был или до сих пор остается офицером высокого ранга, принявшим монашеский обет.

Циллер фыркнул и мрачно осведомился:

– Каста?

– Предположительно, посланник – из Наделенных Итиревейнского дома. Напоминаю, что все это – неподтвержденные сведения. Чел не слишком охотно делится информацией.

– Подумать только, – сказал Циллер, глядя, как за кормой аэролета восходит желтовато-белое светило.

– Когда прибывает посланник? – спросил Кабе.

– Примерно через тридцать семь дней.

– Ясно. Спасибо.

– Пожалуйста. Мы с дроном Терсоно с вами еще поговорим, Кабе. А пока всего хорошего, друзья.

Циллер что-то досыпал в чашечку трубки.

– А кастовый статус имеет значение? – спросил Кабе.

– Вряд ли, – сказал Циллер. – Мне все равно, кого или что сюда пришлют. Я с ними говорить не хочу. Однако очевидно, что, посылая представителя военной правящей клики, который по совместительству еще и подался в святоши, они не особо утруждают себя попытками снискать мое расположение. Не знаю, принять это за оскорбление или знак уважения.

– Возможно, посланник высоко ценит вашу музыку.

– Да, – сказал Циллер, раскуривая трубку. – Возможно, он еще и служит профессором музыкологии в одном из самых престижных университетов. – Из трубки вылетел клуб дыма.

– Циллер, – проговорил Кабе, – позвольте вас кое о чем спросить.

Челгрианин взглянул на него.

Хомомданин продолжил:

– Заказ, над которым вы сейчас работаете, получен от Концентратора и предназначен для финальной церемонии Новых-Близнецов? – Он невольно взглянул на яркую точку – новую Портицию.

Медленно усмехнувшись, Циллер спросил:

– Это останется между нами?

– Разумеется. Даю слово.

– Что ж, подтверждаю ваше предположение, – сказал Циллер. – Я пишу симфонию – своего рода размышления об ужасах войны и восхваление установившегося прочного мира – ну, за исключением ряда незначительных стычек. Концентратор желает таким образом отметить завершение траура. Симфонию исполнят сразу после заката в день вспышки второй новой. Если я буду дирижировать с обычным профессионализмом, то свет новой достигнет Масака в начале финальной ноты. – В голосе Циллера проступило облегчение. – Концентратор намерен устроить на премьере какое-то световое шоу. Мне этого очень не хочется, но поживем – увидим.

Кабе решил, что его догадка обрадовала челгрианина, давая ему возможность поговорить о своем творении.

– Великолепно! – с неподдельным восторгом воскликнул хомомданин, ведь симфония станет первым значительным произведением, написанным Циллером в изгнании. Многие, в том числе Кабе, тревожились, что композитору больше не удастся создать воистину монументальных произведений, сравнимых с прежними шедеврами, снискавшими ему славу. – С нетерпением буду ее ждать. Она закончена?

– Почти. Я занят финальной отделкой. – Челгрианин поднял глаза к огоньку новой Портиции. – Мне хорошо работается, – добавил он задумчиво, – отличный материал. Можно сказать, нажористый. – Он без всякой теплоты улыбнулся Кабе. – Даже катастрофы других Вовлеченных каким-то образом выводят на совершенно иной уровень элегантности и утонченности, нежели челгрианские. Мерзкие злодеяния моих соплеменников весьма эффектны в отношении количества смерти и страданий, но в остальном скучны и тривиальны. Могли бы подкинуть материал получше.

Помолчав, Кабе произнес:

– Жалко, что вы так ненавидите соотечественников.

– Да, – согласился Циллер, глядя вдаль, на Великую Реку. – Но по счастью, моя ненависть служит живительным источником вдохновения.

– Я понимаю, что у вас нет шансов на возвращение, но вы должны, по крайней мере, повидаться с этим посланником.

Циллер взглянул на него:

– Зачем?

– Если вы этого не сделаете, будет похоже, что вы испугались его доводов.

– В самом деле? И какие же он выдвинет доводы?

– Наверняка заявит, что вы им нужны, – терпеливо начал Кабе.

– В качестве отбитого у Культуры трофея.

– Вряд ли к данной ситуации применимо слово «трофей». Лучше назвать вас символом. Символы важны и очень эффективны. А если в роли символа выступает личность, то символ становится управляемым. Личность способна определить жизненный путь и судьбу – не только свою, но и всего общества. В любом случае основным доводом будет то, что вашему обществу, всей вашей цивилизации необходимо примириться с ее самым знаменитым вольнодумцем, дабы обрести мир и начать процесс перестройки.

Циллер устремил на Кабе невозмутимый взгляд:

– Да, лучше вас не найти, посол.

– Не в том смысле, какой вы, очевидно, подразумеваете. Я не являюсь ни сторонником, ни противником такого аргумента, но, скорее всего, вам приведут именно этот довод. Вы и сами знаете, что пришли бы к тому же выводу, если бы все обдумали и попытались предугадать их позицию.

Циллер продолжал смотреть на хомомданина. Кабе обнаружил, что способен выдержать взор больших темных глаз, но особого удовольствия это занятие не доставляет.

– Неужели я – вольнодумец? – произнес наконец Циллер. – Я представлял себя социокультурным эмигрантом или политическим беженцем. Меня весьма настораживает подобная переклассификация.

– Их задели ваши высказывания. Как и ваши действия: сначала приезд сюда, а затем и дальнейшее пребывание здесь, особенно после того, как выяснились истинные причины войны.

– Истинными причинами войны, мой ученый хомомданский друг, являются трехтысячелетнее безжалостное притеснение, культурный империализм, экономическая эксплуатация, систематическое применение пыток, сексуальная тирания и культ наживы, закрепленный в нас почти на генетическом уровне.

– Мой дорогой Циллер, в вас говорит озлобленность и горечь. Сторонний наблюдатель не стал бы давать такую неприязненную критическую оценку новейшей истории вашей расы.

– Три тысячи лет для вас – новейшая история?

– Вы уклоняетесь от темы.

– Забавно, что вы называете три тысячи лет новейшей историей. Эта тема дискуссии гораздо интереснее, чем спор о том, какой именно степени порицания заслуживает поведение моих соплеменников, с тех пор как мы увлеклись восхитительной идеей кастовой иерархии.

Кабе вздохнул:

– Мы – долгоживущая раса, и много тысяч лет являемся частью галактического сообщества. Даже по нашим меркам три тысячи лет – немалый срок, однако с точки зрения разумных существ-космопроходцев это и впрямь новейшая история.

– Кабе, вас это беспокоит, не так ли?

– Что именно?

Челгрианин указал мундштуком за борт:

– Вас тревожит, что человеческая особь без резервной копии может упасть и разбиться, разбрызгав по скалам свои драгоценные мозги. И вам, по меньшей мере, неловко за меня, потому что я, пользуясь вашими же словами, озлоблен и ненавижу своих соплеменников.

– Верно.

– Неужели вы настолько уравновешенны, что у вас нет других поводов для беспокойства, кроме благосостояния других?

Кабе откинулся на сиденье и, поразмыслив, произнес:

– Да, похоже на то.

– Поэтому, вероятно, вы и солидарны с Культурой.

– Возможно.

– Значит, вы разделяете ее нынешнее, гм, скажем так, смятение в отношении Войны Каст?

– Боюсь, мне придется поднапрячься, чтобы охватить всеобъемлющим сочувствием тридцать один триллион граждан Культуры.

Циллер натянуто усмехнулся и посмотрел на парящий в небе край орбиталища. Яркая лента возникала из дымки по вращению орбитальной колонии, утончаясь по мере подъема в небеса; полоса земли, окруженная океанскими просторами и изломанными льдистыми контурами трансатмосферных Перемычных кряжей, пестрела зелеными, коричневыми, белыми и синими пятнами; то сужаясь, то расширяясь, тянулась она через небосклон, окаймленная краеморями и разбросанными по ним островами, хотя кое-где, особенно там, где вздымались массивы Перемычек, подходила вплотную к удерживающим стенам. На ближнем конце полосы виднелась Великая Река Масака, а дальняя сторона орбиталища сливалась в ослепительно сверкающую тонкую нить, на которой были неразличимы детали ландшафта.

Лишь наблюдателям с отменным зрением иногда удавалось, глядя на дальнюю сторону прямо над головой, вычленить из блеска крошечную черную точку – Масакский Концентратор, паривший в космосе на расстоянии полутора миллионов километров, в пустынном центре исполинского браслета суши и вод.

– Да, – сказал Циллер, – их ведь так много.

– А могло бы быть и больше. Они выбрали стабильность.

Циллер продолжал смотреть в небо.

– А знаете, что сразу после создания орбиталища нашлись те, кто отправился в кругосветное плавание по Великой Реке?

– Да. Некоторые уже пошли на второй круг. Объявили себя Путешественниками во Времени, поскольку движутся против вращения, медленней остальных объектов на орбиталище и, следовательно, претерпевают релятивистское замедление времени, хоть и с пренебрежимо малым эффектом.

Циллер кивнул, устремив вдаль большие темные глаза.

– Интересно, а есть те, кто плывет против течения?

– Есть. Такие всегда найдутся. – Кабе помолчал. – Никто из них пока не завершил путешествия вокруг орбиталища; для этого потребуется прожить очень-очень долго. Их путь труднее.

Циллер потянулся, размял срединную конечность и убрал трубку в карман.

– Наверняка. – Губы его сложились в гримасу, которую Кабе воспринимал как искреннюю улыбку. – Пожалуй, пора возвращаться в Аквиме. У меня много работы.

4. Выжженная земля

– А наши корабли для этого не годятся?

– Их суда быстрее.

– До сих пор?

– Увы, да.

– Терпеть не могу эти пересадки и смены курса. Сперва один корабль, затем второй, третий, теперь четвертый. Чувствую себя посылкой.

– Полагаете, что это завуалированное оскорбление или попытка нас задержать?

– То, что они не разрешили нам прилететь своим кораблем?

– Да.

– Нет, вряд ли. В каком-то смысле они, возможно, пытаются произвести на нас впечатление. Они утверждают, что пытаются исправить прежние ошибки и ни для кого другого не стали бы отвлекать корабли от их дел.

– И что теперь? Лучше отвлечь целых четыре корабля?

– Это следствие их организации. Первый корабль – военный. Такие суда держат поближе к Челу на случай, если снова разразится война. Этим кораблям позволено отдаляться на определенное расстояние – скажем, чтобы перевезти нас, – но они опишут петлю и дальше не улетят. Тот, на котором мы сейчас находимся, – супертранспортник, своего рода скоростной буксир. Третий, к которому мы приближаемся, – всесистемник, эдакий корабль-матка или огромный ангар. Он несет на борту другие боевые корабли, но выпустит их лишь в случае дальнейших затруднений, если размах неприятностей превысит возможности расквартированного поблизости корпуса. Всесистемник имеет право залетать еще дальше, чем боевой корабль, но от челгрианской области космоса все же удаляться не станет. Последний же корабль – старый демилитаризованный вояка, которыми они обычно пользуются для перевозок по галактике.

– По галактике… Не знаю почему, но мысль об этом шокирует меня до сих пор.

– О да. Надо признать, они проявляют трогательную заботу о нашем благополучии.

– Они уверяют, что именно к этому все время и стремятся.

– Ты им веришь, майор?

– Да, пожалуй. Однако сомневаюсь, что это оправдание в достаточной степени извиняет их поступки.

– Твоя правда.


Первые три дня путешествия они провели на борту «Пользы вредности», скоростного наступательного корабля класса «Палач». Громадное судно производило неряшливое впечатление: огромная двигательная установка громоздилась за единственным орудийным блоком и крошечной, словно бы впопыхах пристроенной жилой секцией.

– Боже, какое ж оно уродливое, – сказал Гюйлер, когда они впервые увидели корабль, отчалив с «Зимней бури» в челноке, присланном к руинам капера чернокожим аватаром в сером костюме. – И эти люди называют себя эстетствующими декадентами?

– Существует точка зрения, согласно которой они стыдятся своего оружия. Пока оно выглядит грубым, непропорциональным и неэлегантным, они как бы вправе отрицать его принадлежность себе, своей цивилизации, на худой конец – атрибутировать его себе лишь временно, поскольку во всем остальном они крайне эстетичны и утонченны.

– А может, в данном случае форма просто следует функции. Но такая теория мне в новинку. Что за университетский аспирантишка ее выдвинул?

– Возможно, Хадеш Гюйлер, вам будет приятно узнать, что в разведке ВКФ ныне сформировано целое подразделение цивилизационной металогики и профилирования.

– Так, я плохо разбираюсь в современной терминологии. Что такое металогика?

– Психофизиофилософская логика.

– А, ну да. Разумеется. Я на всякий случай уточнил.

– Это термин Культуры.

– Термин Культуры?!

– Так точно, командир.

– М-да. А что делает эта наша поганая секция металогики?

– Пытается постичь образ мышления других Вовлеченных.

– Вовлеченных?

– Тоже их термин. Он означает виды, развитые выше определенного технологического уровня, когда цивилизация выбирается в космос и обретает возможность и желание взаимодействовать с остальными.

– Ясно. Заимствование вражеской терминологии – всегда дурной знак.

Квилан покосился на аватара, сидевшего рядом. Существо неуверенно улыбнулось:

– Вот и я так думаю, командир.

Он снова посмотрел на боевой корабль Культуры. Действительно, судно выглядело уродливым. Прежде чем Гюйлер высказался, Квилан склонен был расценивать его как брутально-могучее. Странно, когда в твоей голове сидит кто-то еще и, глядя наружу твоими же глазами, приходит к совершенно иным выводам и выражает иные эмоции.

С самого старта челнока корабль заполнял все поле зрения. Они быстро приближались к нему, но оставалось еще значительное расстояние, несколько сотен километров. На дисплее в углу экрана велся обратный отсчет увеличения. Мощь и уродство, подумал Квилан. Возможно, в каком-то смысле так оно всегда и бывает. Но тут в его мысли снова влез Гюйлер:

– А прислугу уже перевезли на борт?

– Я не взял с собой слуг, командир.

– Что?!

– Я путешествую в одиночку, командир. Не считая, разумеется, вас.

– Ты отправился в путь без прислуги? Ты что, отщепенец или кто похуже, майор? Или ты из этих недоносков, Отрицателей кастовой иерархии?

– Нет, командир. Мое решение не брать с собой слуг отчасти объяснимо изменениями в нашем обществе, которые произошли после вашей телесной смерти. Без сомнения, они отражены в ваших информационных файлах.

– А, э-э, ну, в общем, да, я ознакомлюсь с ними повнимательнее, потом, когда найду время. Ты себе представить не можешь, скольким тестам и проверкам меня подвергли, пока ты дрых. Пришлось напомнить, что конструктам тоже нужен отдых, иначе бы я спекся. Но, майор, ты пойми, насчет слуг… Я читал о Войне Каст. И решил, что она окончилась вничью. Офигеть, мы проиграли, что ли?

– Нет, командир. Вмешательство Культуры прервало войну и положило начало компромиссу.

– Это я знаю, но ведь компромисс не предусматривал отказ от слуг!

– Никак нет, командир. Слуг до сих пор используют. У офицеров есть денщики и адъютанты. Однако я вступил в религиозный орден, где воздерживаются от подобной помощи.

– Висквиль упоминал, что ты вроде монаха. Я и не подозревал, что ты наложил на себя такие суровые ограничения.

– Есть другой повод путешествовать в одиночку, командир. Осмелюсь напомнить вам, что челгрианин, которого мы навестим, принадлежит к Отрицателям.

– Ах да, Циллер. Развращенный либеральный юнец, который норовит теребить всех против шерсти и полагает своим священным долгом ныть за тех, кому даже ныть лень. Таких нужно гнать взашей, а лучше – пинком под хвост. Эти говнюки ничего не смыслят ни в долге, ни в ответственности. От касты отказаться так же невозможно, как от принадлежности к своему виду. И что, нам придется улещивать этого жопоголового выродка?

– Он великий композитор, командир. И мы его не изгоняли; Циллер сам покинул Чел и получил убежище в Культуре. Он отказался от своего статуса Одаренного и принял…

– А, можешь не объяснять, и так понятно. Он объявил себя Невидимым.

– Так точно, командир.

– Какая жалость, что он не пожелал податься в Холощеные.

– В любом случае он не лучшего мнения о челгрианском обществе. Если я прибуду без прислуги, возможно, это поможет мне добиться его расположения.

– Майор, это он должен добиваться нашего расположения.

– Командир, к сожалению, у нас нет выбора. На уровне кабинета министров решено, что мы должны уговорить его вернуться. Я, равно как и вы, принял на себя эту миссию. Мы не имеем права его принудить, поэтому попробуем воззвать к его лучшим чувствам.

– А что, он прислушается?

– Не знаю, командир. Мы с ним были знакомы в детстве. Я следил за его карьерой, мне нравилась его музыка, я даже изучал его творчество. Этим все и ограничивается. Возможно, его родные, друзья или единомышленники лучше справились бы с этим поручением, но, судя по всему, среди них желающих не нашлось. Безусловно, я не идеальный кандидат, однако мне остается лишь признать, что я лучший из имеющихся, и просто взяться за дело.

– Не унывай, майор. Где твой боевой дух?

– Командир, мое подавленное настроение объясняется причинами личного характера, однако я не утратил ни целеустремленности, ни боевого духа. Да и вообще, приказ есть приказ.

– Так точно, майор.


На борту «Пользы вредности» был экипаж из двадцати человек и скольких-то там дронов. Два человека провели Квилана из тесного челночного ангара в одноместную каюту с низким потолком, куда уже перенесли нехитрый багаж с предыдущего корабля.

Каюту обустроили на манер офицерской и выделили Квилану дрона; автономник пояснил, что интерьер кабины можно изменять, переделывая на свой вкус. Квилан заверил дрона, что доволен нынешним устройством, без проблем самостоятельно снимет вакуумный скафандр и распакует вещи.

– Дрон, что ли, тебе в слуги набивается?

– Нет, командир. Пожалуй, он выполнит все, о чем его попросят, если просьба будет вежливой.

– Ха!

– В общем, пока что все проявляют крайнее расположение и готовность помочь, командир.

– Да. И это очень подозрительно.


Дрон, выделенный Квилану, и вправду вел себя как молчаливый, чрезвычайно эффективный слуга: чистил одежду, раскладывал вещи, давал пояснения относительно этикета, принятого и минимально необходимого на борту корабля Культуры.

Вечером состоялось нечто вроде ужина с приемом.

– У них что, до сих пор нет мундиров? Вот оно, общество, которым управляют проклятые диссиденты. Ох, как я их ненавижу!

Команда относилась к Квилану с нарочитой, безукоризненной вежливостью. Он практически ничего не узнал о них или от них. Бóльшую часть времени экипаж проводил в симуляциях, и заниматься гостем им было некогда. Возможно, они старались его избегать, но если и так, то с этим ничего не поделаешь. Квилан был счастлив, что его предоставили самому себе. В корабельной библиотеке нашлись архивы, которые можно было изучать.

Хадеш Гюйлер изучал свои материалы, засев наконец за исторические сводки и общие комментарии, загруженные вместе с его личностью в душехранительницу внутри Квиланова черепа.

Они условились соблюдать расписание, обеспечивающее Квилану некоторую приватность; если ничего важного не происходило, после пробуждения и перед отходом ко сну Гюйлер на час будет отключаться от чувств Квилана.

Вопреки совету Квилана, Гюйлер первым делом ознакомился с подробной историей Войны Каст, и его настроение последовательно менялось: изумление, неприятие, возмущение, гнев. Когда Гюйлеру наконец стала ясна роль Культуры, последовала вспышка ярости, сменившаяся леденящим спокойствием. Полдня Квилану пришлось испытывать эти эмоциональные сдвиги вместе с Гюйлером, что оказалось на удивление тяжело.

Лишь потом старый воин возвратился в начало и стал в хронологической последовательности изучать ход событий после его телесной смерти, за время, проведенное на Хранении.

Как и все оживленные конструкты, Гюйлер сохранял потребность во сне и сновидениях. Коматозное состояние, необходимое для стабильности конструкта, можно было реализовать ускоренно, так что на сон уходила не вся ночь, а менее часа. В первую ночь он спал в реальном времени, вместе с Квиланом; на вторую вместо сна предавался занятиям и в бессознательном состоянии пробыл недолго. На следующее утро, когда Квилан после часа приватности восстановил контакт, голос в его голове позвал:

– Майор?

– Да, командир?

– Твоя жена погибла. Мои соболезнования. Я не знал.

– Командир, я не люблю об этом говорить.

– Это ее душу ты искал на корабле, откуда меня извлекли?

– Да, командир.

– Она тоже служила.

– Да, командир. Тоже майором. Мы завербовались вместе перед войной.

– Наверное, она тебя очень любила, раз последовала за тобой в армию.

– Это я последовал за ней, командир; она решила завербоваться. А еще она хотела спасти души из Хранилища Военного института на Аорме, пока туда не добрались мятежники.

– Крутая была девочка.

– Так точно, командир.

– Сочувствую, майор Квилан. Я сам никогда не был женат, но мне известно, что такое потерять любимую. Мне понятна и близка твоя скорбь.

– Благодарю вас.

– По-моему, нам нужно меньше заниматься изучением информации и больше говорить друг с другом. Мы с тобой находимся в очень тесном контакте, но почти ничего не знаем друг о друге. Что скажешь, майор?

– Я только за, командир.

– Начнем с того, что ты перестанешь обращаться ко мне по званию. Я тут кое-что изучал и наткнулся на формальную цидульку, прикрепленную к стандартной вводной после воскрешения. Так вот, в ней говорится, что после смерти тела мой ранг адмирала-генерала отменяется. Мой нынешний статус – почетный офицер запаса, так что в нашей миссии звание осталось только у тебя, командир. Значит, зови меня просто Гюйлер – меня так обычно называли.

– Как вы… гм, как ты, Гюйлер, верно заметил, при нашей тесной близости звания вряд ли имеют значение. Зови меня Квил.

– Договорились, Квил.


Несколько дней миновали без особых происшествий; корабль мчался на невероятной скорости, и челгрианская область космоса давно осталась далеко позади. Челнок СНК «Польза вредности» доставил их на супертранспортник, еще один крупный корабль неуклюжих очертаний, хотя и менее уродливый. Этот корабль, под названием «Вульгарная личность», поздоровался с ними только в голосовом режиме. Человеческого экипажа тут не оказалось; Квилан сидел в открытом отсеке, которым, судя по всему, никто не пользовался. Играла ненавязчивая приятная музыка.

– Гюйлер, а почему ты так и не женился?

– Квил, моим проклятием было пристрастие к умным, гордым и недостаточно патриотичным бабам. Вот только они сразу понимали, что у меня одна любовь – армия. Короче, эти бессердечные самки не желали поступиться глубоко эгоистическими интересами ни ради своего мужика, ни ради своего народа. Увы, мне не хватило ума увлечься какой-нибудь пустышкой, заключить с ней брачный союз и прожить вполне счастливую жизнь, а потом умереть, оставив безутешную, но не менее счастливую вдову и выводок детишек – теперь уже бы взрослых.

– Вот уж повезло так повезло.

– Что характерно, ты не уточняешь кому.


Всесистемный звездолет Культуры «Санкционный список» проявился на экране зоны отдыха супертранспортника точкой света в звездном поле. Затем стал серебристым пятном и стремительно разросся; блестящая поверхность без каких-либо отличительных признаков заполнила весь экран.

– Наверное, это он и есть.

– Похоже на то.

– Скорее всего, мы прошли мимо кораблей группы сопровождения, хотя они не стали бы явным образом себя обнаруживать. Говоря флотскими терминами, это корабль главных сил, который никогда не путешествует без эскорта.

– Я думал, он будет более внушительным.

– Снаружи они всегда выглядят непримечательно.

Супертранспортник вошел в центр серебристой поверхности, словно бы влетел в облако, а затем пронзил еще одну поверхность, и еще одну, и еще, а затем стремительно замелькали десятки поверхностей, будто прошелестели страницы в старинной бумажной книге.

«Вульгарная личность» прорвала последнюю оболочку и вылетела в огромное туманное пространство, освещенное золотисто-белой линией, полыхавшей высоко наверху, в слоях перистых облаков. Судя по всему, супертранспортник завис над кормовой частью всесистемника. Верхний уровень гигантского – двадцать пять километров в длину и десять в ширину – корабля занимали парки: лесистые холмы и горные кряжи, разделенные реками и озерами.

Золотисто-коричневые борта всесистемника, обрамленные колоссальными ребрами красно-синих консольных балок, усеивало великое множество уступов и балконов, покрытых буйной растительностью, а также немыслимое количество ярко освещенных проемов самых разнообразных форм и размеров; в целом это походило на сияющий город, вытянувшийся на три километра сверху вниз по отвесному склону исполинского песчаного утеса. Вокруг роились тысячи летательных аппаратов всех известных и неизвестных Квилану типов. Некоторые были невелики, иные – размером с супертранспортник. Еще меньшие точки представляли людей, паривших в воздухе в одиночку.

В полевой оболочке всесистемника также располагались и два гигантских (и тем не менее достигавших в длину едва восьмой части «Санкционного списка») корабля, с виду более плотные и проще устроенные. Они, окруженные стайками летательных аппаратов, висели на удалении нескольких километров от бортов всесистемника.

– Изнутри они и впрямь внушительнее.

Хадеш Гюйлер промолчал.


Его встретили корабельный аватар и группа людей. Ему отвели до неприличия роскошные покои, с отдельным плавательным бассейном, а одна стена резиденции выходила на воздушную бездну, другой край которой, на километровом удалении, был образован консольной балкой правого борта всесистемника. Еще один почтительный дрон исполнял роль его слуги.

Его пригласили на такое множество званых обедов и ужинов, вечеринок, церемоний, фестивалей, выставок, праздников и прочих событий, что один лишь перечень доступных программам номера способов сортировки приглашений занял два полных экрана. Он принял несколько, в основном те, где предполагал услышать живую музыку. Люди были с ним вежливы. Он с ними тоже. Некоторые в извиняющихся выражениях упоминали о войне. Он выслушивал их со спокойным достоинством. В его мозгу Гюйлер сыпал отборными ругательствами.

Он гулял и путешествовал по исполинскому кораблю, вызывая всеобщее любопытство – единственный челгрианин среди тридцати миллионов людей, дронов и прочих разнообразных обитателей корабля, – но заговаривали с ним немногие.

Аватар предупредил, что те, кто ищет с ним знакомства, возможно, исполняют функции журналистской службы и, скорее всего, передают содержание бесед корабельным новостным службам. В подобных обстоятельствах язвительное возмущение Гюйлера оказывалось весьма кстати. Квилан и сам тщательно взвешивал свои ответы, а когда прислушивался к замечаниям Гюйлера, то словно бы уходил в себя и вскоре, к своей несказанной радости, прослыл существом загадочным и труднопостижимым.

Однажды поутру, прежде чем выйти на контакт с Гюйлером после часа наедине с собой, он встал с кровати, подошел к окну, смотрящему наружу, приказал ставням стать прозрачными и совсем не удивился, увидев за ними необъятную Феленскую равнину – выжженную дочерна, изъязвленную кратерами, затянутую пеленой дыма, клубящегося под пепельным небом; ее пересекала рваная лента разрушенной дороги, по которой с неспешностью зимнего насекомого полз обгоревший искореженный грузовик. Квилан понял, что вовсе не просыпался и не вставал с постели, а спит и видит сон.


Наземный дредноут дергался и трясся, по телу катились волны боли. Квилан услышал собственный стон. Земля дрожала. Он же застрял под этой штуковиной, в ловушке, а не внутри корпуса. Как так получилось? Ох, больно-о-о… Он умирает? Наверное, при смерти. Он ничего не видел, дышать было тяжело.

Он то и дело воображал, что Уороси утирает ему лоб, или усаживает поудобнее, или негромко, ласково успокаивает, подбадривает, шутит, но он почему-то впадал в непростительное забытье и приходил в себя, лишь когда она ускользала. Он пытался открыть глаза, но тщетно. Он пытался с ней заговорить, окликнуть, вернуть, но не мог. И всякий раз, очнувшись, он чувствовал ее ускользающее прикосновение, ее запах и голос.

– Ты еще не сдох, а, Наделенный?

– А? Кто это? Что?

Вокруг разговаривали. У него болела голова. Ноги тоже.

– Не спасла тебя новенькая броня, э? Скормить бы тебя гончим. Даже на фарш рубить не придется.

Кто-то рассмеялся. Боль пронзила ноги. Земля под ним содрогнулась. Наверное, он внутри наземного дредноута, вместе с его экипажем. Они, наверное, злятся, что дредноут подбили, а сами они погибли. Они с ним говорят, что ли? Ему, наверное, померещилось, что дредноут с развороченной башней объят пламенем. А может, в этой громадной штуке остался неповрежденный уголок? Может быть, погибли не все?

– Уороси? – прозвучал голос. Он догадался, что это его собственный.

– Ах, Уороси, Уороси! – передразнил другой голос.

– Помоги… – выговорил он и попытался шевельнуть руками, но ничего не получилось, только стало больно.

– Ах, Уороси, Уороси, помоги…

Под кортами на территории одного из факультетов Военно-технологического института в городе Кравинир на Аорме. Именно там хранились души старых воинов и военных советников. В мирное время в них не было нужды, а на войне они составляли ценный ресурс. Кроме того, тысяча душ есть тысяча душ, их нужно было спасти от мятежников-Невидимых. Так решила Уороси. Она сама избрала эту миссию. Отчаянную и опасную. Для этого она задействовала все свои связи и добилась поставленной цели, как и в тот раз, когда вытребовала, чтобы их с Квиланом отправили служить в одно подразделение. Все, пора! Вперед! Шевелись! Быстрее!

Кстати, они туда добрались?

Он смутно помнил холод и мрак, лабиринт коридоров, тяжелые двери, очерченные ложным сиянием на визоре шлема. С ним были Хюльпе и Нолика, адъютанты, его лучшие, самые доверенные слуги, плюс трое из флотского спецназа. Рядом Уороси – ружье вскинуто на изготовку, движения отточены, изящны даже в броне. Его жена. Ему бы отговорить ее, но она осталась непреклонна. Это ее идея.

Хранилище субстрата было размером с бытовой переносной холодильник. Во флайер не влезет. Не с нами вместе.

– Слышь, Наделенный? Давай снимем эту штуку. Ну-ка, а вдруг поможет…

Смех.

Снимем эту штуку. Ни за что не вернуться. Флайер. Она была права. Два спецназовца унесли находку. Им с ней не взлететь. Никогда. Это Уороси? Вот только что она утерла ему лоб. Он хотел ее окликнуть, вымолвить хоть слово.

– Что он там бормочет?

– Фиг его знает.

Рука очень болела. Правая или левая? Он был зол на себя, что не в состоянии их различить. Как глупо… Ой-ой-ой… Уороси, ну почему?…

– Да ты ее оторвешь!

– Нет, только перчатку стяну. Она снимается. Вдруг у него там кольца или еще что… У них всегда такое есть.

Уороси что-то шепнула ему на ухо. Он снова уснул. А она тем временем ускользнула.

– Уороси! – пытается выговорить он.

Явились Невидимые, с тяжелым вооружением. Наверное, корабль тоже есть, и группа сопровождения тоже. «Зимней буре» лучше остаться в укрытии. Они предоставлены сами себе. Ждали, пока за ними вернется флайер. Их обнаружили, атаковали. Полное поражение. Безумие вспышек и взрывов; контратака лоялистов с какой-то отдаленной позиции. Они бежали под дождем; здание позади загорелось, смялось и осело, залп энергопушек превратил его в груду тлеющей золы. Спустилась тьма. Они остались одни.

– Не трогай!

– Мы только…

– А ну живо слушай мою команду, не то я вас, ублюдков, здесь нафиг брошу посреди дороги. Если выживет, срубим за него выкуп. Даже мертвый он стоит больше вас двоих живых, придурки головожопые. Если он до Гольсе не дотянет, составите ему компанию на небесах.

– Да никуда он не дотянет! Сами видите, он до утра не доживет!

– Ну, если по дороге встретим каких-нибудь полудохлых врачей, пусть им сразу займутся. А пока сами что-нибудь придумайте. Вот. Медпакет. Если выживет, увеличу вам пайку. Кстати, у него нет ничего ценного.

– Эй! Эй, а наша доля в выкупе?! Эй, погоди!

Они летели в кратер, соскользнув по склону ямы. Взрыв вдавил их в грязь. Броня спасла от немедленной гибели. Ему в шлем что-то врезалось, динамики взвыли, визор наполнился ослепительным светом. Он сорвал шлем и отбросил его в лужу воды на дне кратера. Новые взрывы. Он увяз в грязи.

– Эй, Наделенный, от тебя одни проблемы, знаешь ты это, мешок с говном?

– А как эта штука работает?

– Фиг его знает.

Дымящийся наземный дредноут с сорванной башней, оставив на склоне широкую сочлененную ленту гусеницы, надсадно зарычал и сполз в кратер. Уороси очнулась первой, выбралась из вязкого месива, попыталась и его вытащить, но тяжелая машина погребла его под собой. Он завопил: чудовищный груз впечатал его в грязь, сдавил ноги, переломал кости.

Он видел, как взлетел флайер, унося ее на корабль, к безопасности. Небо полнилось вспышками, уши гудели от взрывов. Наземный дредноут содрогался, внутри рвались боеприпасы, каждый взрыв исторгал у него вопль. С небес хлестал дождь, заливал лицо, пропитывал шерсть, скрывал слезы. Вода в кратере прибывала, предлагая альтернативный способ смерти, но очередной взрыв в недрах горящей машины сотряс землю, из лужи взметнулся фонтан грязи, и вода, пенясь, унеслась в глубокую воронку. Туда же обвалился и склон кратера, нос наземного дредноута накренился, задок вздернулся, и огромная машина с грохотом кувыркнулась в дымящуюся яму, откуда вырвались новые оглушительные взрывы.

Он попытался выкарабкаться, упираясь руками, но не смог. Тогда он начал откапывать ноги.

Наутро разведчики Невидимых, прочесывая местность, обнаружили его, увязшего в грязи: за ночь он прокопал вокруг себя канавку, но освободиться так и не сумел. Один из мятежников пнул его в голову, приставил ко лбу дуло, но у Квилана хватило сил сообщить им свое имя и звание, и Невидимые, не обращая внимания на вопли, вытянули его из грязевой ловушки, выволокли из ямы и швырнули в кузов раздолбанного бронегрузовика, к мертвым и умирающим.


Фургон с обреченными тащился медленнее всех, будто не надеясь завершить это путешествие. Тыльные дверцы сорвало в какой-то перестрелке, и грузовик со скоростью пешехода плелся по бескрайней Феленской равнине. Его закинули в кузов, вытерли с глаз кровь, и он увидел дочерна выжженную землю с редкими мазками дыма на горизонте. Черные и серые облака то и дело осыпались пеплом, будто ласковым дождем.

А когда грузовик полз по низине, хлынул настоящий ливень; дорогу быстро развезло и затопило, вода переливалась через борта. Его, воющего от боли, подняли с пола и швырнули на заднюю скамью. Сам он, с трудом двигая головой и одной рукой, беспомощно смотрел, как три пары носилок с ранеными скрылись в водовороте бурой жижи. Он и еще один пленный закричали, но их никто не слышал.

Грузовик трясло и болтало из стороны в сторону, как щепку в потоке. Широко распахнутыми глазами он смотрел в искореженный потолок, а грязная вода все прибывала, погребла утопленников, подступила к его коленям. Он не знал, стоит ли цепляться за жизнь, но, поразмыслив, решил, что стоит, поскольку остается крохотный шанс снова увидеть Уороси. Наконец грузовик обрел устойчивость, медленно выполз из затопленной низины и, фырча, потащился дальше.

Вязкая грязь – вода, смешанная с пеплом, – вытекала через дыры в бортах, обнажая трупы, покрытые серой слизью, точно саваном.

Грузовик то и дело объезжал воронки, оставленные снарядами, и, кренясь из стороны в сторону, пересек два понтонных моста. Навстречу неслись другие машины, а однажды над крышей фургона пролетели два сверхзвуковых истребителя, взметая с дороги пепел и пыль. Фургон никто так и не обогнал.

Два ординарца Невидимых, неохотно исполняя приказ старшего по званию, оказывали ему минимальный уход. На самом деле это были Неслышимые, кастой выше с точки зрения лоялистов. Их подопечный выжил, и настроение парочки непредсказуемо менялось: они то радовались, что им достанется часть выкупа, то сокрушались, что он не сдох. Он мысленно нарек их Говнюком и Пердуном и гордился тем, что не помнил их настоящих имен.

По большей части он грезил. В основном ему мерещилось, как он разыщет Уороси, которая и знать не знает, что он выжил, и его появление станет для нее полнейшим сюрпризом. Он пытался представить выражение ее лица, смену эмоций.

Разумеется, все произойдет совсем не так. На его месте она поступила бы точно так же и попыталась бы разузнать, что с ним случилось, отчаянно надеясь, что он каким-то чудом уцелел. Значит, она узнает, или ей сообщат, как только станет известно о его спасении, поэтому он не увидит такого выражения, какое сейчас воображает. Однако он мог его себе представить и проводил за этим занятием часы напролет, пока грузовик, подскакивая на ухабах и скрипя, тащился по испепеленной равнине.

Как только к нему вернулся дар речи, он назвался, но этому вроде бы не придали значения; для них важно было лишь, что он аристократ, в броне и с метками благородного. Он не знал, надо ли напоминать им, как его зовут. Если эту информацию передадут вышестоящим, то Уороси, возможно, скорее узнает, что он жив, но суеверная, заскорузлая часть его сознания сопротивлялась, поскольку он легко представлял себе, как ей об этом сообщают – надежда на чудо, вопреки всему, оправдалась, – и представлял выражение ее лица, но с равной легкостью сознавал, что без медицинской помощи может умереть от ран, ведь с каждым днем он все слабеет.

Будет слишком жестоко, если она сперва узнает, что он выжил, а потом выяснит, что он умер от ран. Он не стал напоминать своего имени.

Возможно, будь у него чем откупиться, он бы поднял шум, но денег при нем не было, а лоялисты (и силы наемников, которым было все равно, на чьей стороне воевать), оттесненные к родной планете Чел, вынужденно перегруппировывались. Впрочем, это не имело значения. Уороси там, с ними. Она в безопасности. Он продолжал воображать, какой у нее будет вид.

Он впал в кому задолго до того, как фургон прибыл в полуразрушенный город Гольсе. Его выкупили и перевезли в бессознательном состоянии. Только спустя четверть года, когда война закончилась, он вернулся на Чел и лишь тогда узнал об участи «Зимней бури» и Уороси.


Он отбыл ночью по бортовому времени всесистемника, когда солнцеполоса, потускнев, почти исчезла и темно-багровое сияние озарило три огромных корабля и редкие стайки машин вокруг них.

Он снова сменил перевозчика и оказался на так называемом сверхбыстром дозорном корабле; начался последний этап путешествия к орбиталищу Масак. Пройдя внутренние поля у кормы «Санкционного списка», корабль отделился от серебристого эллипсоида и лег курсом на звезду и систему Лацелере, а всесистемник – огромная пещера воздуха и света в межзвездной пустоте – начал закладывать вираж для возвращения в челгрианскую зону космоса.

Аэросфера

Уаген Злепе, ученый, свисал с левого субвентрального участка кожной кроны дирижаблевого левиафавра Йолеуса, держась цепким хвостом и левой рукой. В одной ноге он сжимал глифопланшетку и писал в ней свободной рукой. Другая нога болталась в воздухе, временно избыточная для его нужд. Он был облачен в мешковатые светло-вишневые панталоны (закатанные выше колен) с широким кушаком и короткую черную куртку со сложенным капюшоном; вокруг щиколоток сомкнулись толстые зеркальные браслеты, шею обвивало ожерелье с четырьмя тусклыми камешками, а голову прикрывала шапка с кисточками. Его кожа была светло-зеленой; стоя на задних ногах, он достигал двух метров, а если измерять от носа до хвоста, то немного больше.

Вокруг, за ветвями кожной кроны левиафавра, шелестевшими в потоках воздуха, во все стороны тянулась дымчато-синяя бездна, а сверху обзор ограничивался телом существа.

В небе тускло сияли два из семи солнц: одно, большое и красное, справа и совсем низко над условным горизонтом, а другое, маленькое и желтовато-оранжевое, слева и примерно в четверти охвата сферы прямо внизу. Никаких других представителей мегафауны заметно не было, хотя Уаген знал, что вблизи присутствует как минимум один – непосредственно над вершиной Йолеуса. Дирижаблевая левиафавриха Мюэтениве уже три стандартных года была в течке. Йолеус все это время неотрывно следовал за ней, держась совсем рядом, снизу и чуть позади, галантно заигрывал с нею, убеждал, терпеливо дожидался начала своего сезона страсти и между делом отгонял всех потенциальных женихов – оскорблениями, заразой или просто сшибал с пути.

По меркам дирижаблевых левиафавров трехлетние отношения считались легкой влюбленностью и почти наверняка обречены были угаснуть бесплодно, однако Йолеус, судя по всему, был настроен решительно, ведь именно страсть привела его в глубины аэросферы Оскендари, где он пребывал уже пятьдесят стандартных дней; обыкновенно столь огромные существа предпочитали оставаться выше, где воздух был разреженней. Внизу же плотность воздуха была такова, что даже звук голоса Уагена Злепе менялся, а дирижаблевому левиафавру приходилось тратить значительные усилия на поддержание подъемной силы. Мюэтениве испытывала пыл и крепость плоти Йолеуса.

Где-то еще выше и впереди по курсу, вероятно на расстоянии пяти-шести суток медленного полета, находилась гигалитическая двояковыпуклая сущность, известная как Бютюльне; там пара левиафавров могла бы наконец сочетаться, но, скорее всего, этого не произойдет.

Вообще, трудно было предсказать, доберутся эти двое до живого континента или нет. Птицы-посланники доносили, что массивный конвекционный пузырь сформировался на нижних уровнях аэросферы и быстро поднимается, а значит, если в ближайшие несколько дней его удастся перехватить, то парящего мира Бютюльне можно достичь сравнительно легким способом; но время поджимало.

Среди разнообразных представителей бортовой фауны Мюэтениве и Йолеуса – подчиненных организмов, симбионтов, паразитов и гостей – ходили слухи, что Мюэтениве проваландается на этом уровне еще два или три дня, а потом неожиданно рванет на большой скорости в пространство над конвекционным пузырем, чтобы проверить, сумеет ли Йолеус за ней угнаться. Если ему, то есть им обоим, удастся этот маневр, то величественное появление пары в окрестностях Бютюльне станет весьма впечатляющим зрелищем для многотысячной ассамблеи их соплеменников.

Однако же за последние десятки тысяч лет Мюэтениве зарекомендовала себя ветреной особой, склонной к неосмотрительно рискованным поступкам, и нередко допускала промахи в своих брачных и иных состязаниях. Вполне возможно, что они не успеют вовремя добраться в нужную область, и паре мегадеревьев со всеми их обитателями, ползающими, висящими или летающими, не достанется ничего, кроме турбулентности или, хуже того, нисходящего воздушного течения, пока сам пузырь Бютюльне будет преспокойно возноситься в разреженные слои аэросферы.

Учитывая также легендарную, неподражаемую репутацию гигалитической линзы Бютюльне, обитателей Йолеуса несколько тревожило то обстоятельство, что, как намекали птицы-разведчики, пузырь наметился особенно крупный, а Бютюльне одолела охота к перемене мест, так что существо вполне могло подставиться возносящемуся потоку и воспарить на нем в верхние слои аэросферы. Если это произойдет, то встреча с новым гигалитическим созданием состоится через долгие годы, а то и через десятилетия, а Бютюльне снова появится в поле зрения не раньше чем через несколько веков или тысячелетий.

Помещения для приглашенных гостей на Йолеусе находились в клубнеобразном наросте над третьим дорсальным плавником, недалеко от его высшей точки. Внутри этой структуры, напоминавшей огромный выдолбленный плод диаметром под пятьдесят метров, и обосновался Уаген.

Вот уже тринадцать лет он вел здесь наблюдения за Йолеусом, мегафауной и экологией аэросферы и теперь склонялся к мысли радикально увеличить планируемую продолжительность жизни и столь же радикально преобразиться, чтобы лучше приспособиться к масштабам аэросферы и срокам жизни ее крупных обитателей.

Бóльшую часть девяноста прожитых в Культуре лет Уаген придерживался базовой гуманоидной формы. Нынешнее приматообразное обличье вкупе с некоторыми технологиями Культуры (хотя и без использования полевых устройств, которые мегафауна запрещала по каким-то не вполне ясным соображениям) позволяло ему удачно адаптироваться к жизни в аэросфере.

Впрочем, с недавних пор он подумывал о переделке своего облика во что-нибудь сходное с огромной птицей, а также о продлении жизни на неопределенно долгий срок, чтобы пронаблюдать медленную эволюцию левиафавра.

Если, предположим, Йолеус и Мюэтениве спарятся, а их личности соединятся, сольются и перемешаются, то как назовут двух левиафавров, которые возникнут в результате этого союза? Йолеуниве и Мюэтелеус? Как повлияет это бесплодное спаривание на двух партнеров? Как они изменятся? Будет ли обмен равноправным или один партнер возобладает над другим? И вообще, производят ли они потомство? Умирают ли по естественным причинам? Никто не знал ответов. Вопросов без ответов были тысячи. Мегафауна аэросфер избегала обсуждения этих тем, а история, или, по крайней мере, та ее часть, что скопилась в известных своей бесстыдной полнотой базах данных Культуры, прискорбно умалчивала об эволюции левиафавров.

Уаген отдал бы почти все на свете за возможность лично наблюдать такой процесс и получить ответы на мучившие его вопросы, но понимал, что если взять на себя подобное обязательство, то придется посвятить ему всю жизнь.

Разумеется, прежде чем принимать какое-либо решение, необходимо вернуться на родное орбиталище и обсудить все с профессорами, матерью, родственниками, друзьями… Его возвращения ожидали через десять, пускай пятнадцать лет, но в последнее время Уаген все больше убеждался, что он из тех ученых, которые посвящают исследованиям всю жизнь, а не из тех, кто считает научную работу всего лишь одним из условий, необходимым и достаточным для становления всесторонне развитой личности. Подобная перспектива его нисколько не смущала; по меркам первобытных гуманоидов он прожил долгую и насыщенную событиями жизнь еще до того, как стал студентом.

Тем не менее его пугала сама мысль о затяжном пути домой. Аэросфера Оскендари не имела постоянных контактов с Культурой (или, если уж на то пошло, вообще с кем бы то ни было), и, по слухам, выходило, что следующий корабль Культуры заглянет в окрестности системы как минимум через два года. Конечно, сюда может зайти и другое судно, однако если чужаки и согласятся взять Уагена на борт, то путешествие почти наверняка затянется на гораздо больший срок.

Допустим, корабль Культуры доставит его домой примерно за год. Еще год придется провести там, а обратная дорога займет… но так далеко вперед корабли обычно не загадывали.

Пятнадцать лет назад ему предлагали собственный корабль – когда впервые стало известно, что дирижаблевый левиафавр приглашает к себе ученого Культуры, – но, по правде говоря, выделять звездолет одному человеку, с тем чтоб он им воспользовался от силы дважды за двадцать или тридцать лет, даже по меркам Культуры было слегка расточительно. Тем не менее пожелай он теперь остаться тут и, вероятно, навсегда проститься с семьей и близкими, так или иначе придется навестить их напоследок. В любом случае все это надо хорошенько обмозговать.

Предполагалось, что из помещений, обустроенных Йолеусом для приглашенных гостей, можно будет прекрасно обозревать окрестности. Однако присутствие Мюэтениве и выбранная Йолеусом тактика следования за нею затеняли жилище и придавали всему унылый вид. Многие постояльцы съехали, а тех, кто остался, Уаген считал излишне общительными сплетниками, ведь его самого интересовала только научная работа. Он предпочитал все время посвящать наблюдениям или исследованиям поверхности левиафавра.

Вот и сейчас он висел в кроне и работал.

Вокруг пары огромных созданий сновали стаи фальфикоров – колонны и облака крошечных темных существ. Сейчас Уаген записывал на глифопланшетку полет стаи.

Разумеется, в данном случае слово «записывал» было мало связано с действиями Уагена. Строго говоря, на глифопланшетке не пишут; в ее голографические пространства погружаются при помощи особого цифрового стилуса, который позволяет одновременно вырезать, лепить, закрашивать, текстурировать, смешивать, уравновешивать и аннотировать. Глифы такого рода – чистая поэзия, созданная практически из ничего. Они подобны истинным заклинаниям, идеальным образам, предельным интеллектуальным аппроксимациям.

Их изобрели Разумы (или сравнимые с ними существа), и ходили упорные слухи, что первоначально глифопланшетки использовали как средство коммуникации, принципиально недоступное и непонятное людям (или сравнимым с ними существам). Однако же Уаген и его единомышленники приложили немало усилий, доказывая, что либо Разумы не так умны, как полагают, либо у циников нет никаких оснований для паранойи.

– Конец записи. – Уаген отвел планшетку от лица, прищурился, повернул ее и склонил голову вбок; затем показал планшетку своей спутнице, Переводчику 974 Праф, висевшей на ветви у него за плечом.

Переводчик 974 Праф прежде была Решателем пятого порядка в Одиннадцатой Стае Листосборщиков дирижаблевого левиафавра Йолеуса. Впоследствии ее снабдили усовершенствованным автономным интеллектом, переименовали в Переводчика и приставили к Уагену. Она склонила голову под тем же углом и уставилась на планшетку.

– Я не вижу ничего, – произнесла она на марейне, языке Культуры.

– Ты висишь вниз головой.

Существо тряхнуло крыльями, обратило полосу глазной впадины прямо на Уагена.

– А это имеет значение?

– Да. Из-за поляризации. Взгляни.

Уаген наставил планшетку на Переводчика и перевернул.

974 Праф встрепенулась, крылья дрогнули и наполовину раскрылись, а все тело напряглось, словно готовясь взлететь. Потом она успокоилась и устроилась в прежней позе, чуть покачиваясь.

– А, вот теперь вижу.

– Я пытался использовать модель явления, когда наблюдатель смотрит со значительного расстояния на стаю, например, фальфикоров и по-настоящему их не видит, поскольку на таком удалении глаз не различает индивидуальные особи стаи, которые постепенно собираются воедино, сливаются в более тесные группы и внезапно словно бы появляются ниоткуда, в качестве метафоры такого же внезапного концептуального озарения.

974 Праф повернула голову, раскрыла клюв, расправила языком смятую складку кожелиста, потом снова поглядела на Уагена:

– И это сделано как?

– Мм, с изрядным мастерством. – Уаген вежливо, чуть удивленно рассмеялся, опустил стилус в гнездо и нажал на кнопку сохранения глифа.

Стилус, неплотно вставленный в гнездо на боку планшетки, выпал оттуда и полетел в синеву под ними.

– Тьфу ты, – сказал Уаген. – Я же собирался заменить держалку.

Стилус стремительно превращался в точку.

Они наблюдали за ним.

974 Праф сказала:

– Это твое приспособление для письма.

Уаген подтянул правую ногу.

– Да.

– А другое у тебя есть?

Уаген пожевал ноготь на ноге.

– Мм… вообще-то, нет.

974 Праф наклонила голову набок:

– Гм…

Уаген поскреб в затылке:

– Его надо догнать.

– У тебя оно одно.

Уаген разжал руку и хвост и полетел следом за стилусом. 974 Праф разжала когти и последовала за ними.

Воздух был плотный и горячий; у Уагена ревело в ушах.

– Мне напоминают, – сказала 974 Праф, поравнявшись с ним.

– О чем? – Уаген пристегнул планшетку к поясу, прикрыл слезящиеся глаза очками от ветра и извернулся в воздухе, следя за почти исчезнувшим из виду стилусом.

Стилус – небольшой, но тяжелый инструмент, вдобавок почти идеально обтекаемой формы, – падал очень быстро.

Одежда Уагена хлестала на ветру, как флаг в бурю. Шапка с кистями слетела с головы; он попытался ее схватить, но та поплыла вверх. Громада дирижаблевого левиафавра Йолеуса медленно, как туча, удалялась в небеса.

– Поймать шапку? – крикнула ему в ухо 974 Праф, заглушая ветер.

– Нет, спасибо! – прокричал в ответ Уаген. – На обратном пути подберем.

Уаген снова извернулся и уставился в синие бездны. Стилус арбалетной стрелой рассекал воздух.

974 Праф подлетела ближе – поток воздуха взъерошил ей перья – и поднесла клюв к правому уху Уагена.

– Как я говорила, – начала она.

– Что?

– Йолеус хотел бы узнать, какие выводы ты сделал на основе своей теории о влиянии гравитационной восприимчивости на религиозность разумных существ, в частности применительно к эсхатологическим верованиям.

Уаген терял стилус из виду. Он огляделся, наморщил лоб.

– Что, прямо сейчас?

– Я только что вспомнила.

– Мм, погоди. Чуть позже, ладно? А то эта штука от нас вот-вот улетит.

Уаген нашарил кнопку на левом манжете, одежда прильнула к телу и перестала хлопать на ветру. Он принял позу пловца: сложил руки вместе и обернул ноги хвостом. Рядом с ним 974 Праф свернула крылья, тоже принимая более аэродинамическую позу.

– Я не вижу штуки, которую ты обронил.

– Я вижу. Еле-еле. По-моему… Ой, куда же он!

Стилус удалялся. Судя по всему, аэродинамическое сопротивление стилуса было несколько меньше его собственного, даже если бы он нырнул в атмосферу вниз головой. Он взглянул на Переводчика.

– По-моему, придется ускориться, – крикнул он.

974 Праф подобралась, плотнее сложив крылья и вытянув шею. Она чуть ускорилась, немного обогнала Уагена, потом расслабилась и стала подниматься обратно.

– Быстрее не могу.

– Ну ладно. Увидимся.

Уаген нажал еще пару кнопок на запястье. Из ножных браслетов выдвинулись и зажужжали крошечные моторчики.

– Осторожней! – крикнул он Переводчику.

Лопасти пропеллеров были выдвижными. Для того чтобы догнать стилус, особо разгоняться не нужно, но какой был бы ужас, если он ненароком покалечил бы одну из доверенных прислужниц Йолеуса.

974 Праф уже отлетела на несколько метров в сторону.

– Я попробую пока перехватить твою шапку так, чтобы меня фальфикоры не съели.

– А, хорошо.

Скорость полета Уагена увеличилась; ветер ревел в ушах, а едва слышные хлопки и потрескивания в ушных раковинах и черепных полостях подсказывали, что давление немного выросло. Он лишь на миг потерял из виду стилус, но казалось, что никогда больше его не найдет; инструмент затерялся в океанской синеве бесконечного небосвода.

Эх, только бы сейчас зацепиться за стилус взглядом, тогда уж Уаген его не упустит. Он подумал, что здесь налицо некоторое сходство с глифом о внезапном появлении фальфикоров. Что-то из области сенсорной концентрации, проявления порядка в полухаотичном поле зрения.

Наверное, стилус отнесло в сторону. Возможно, хорошо замаскированный хищник счел его съедобным и проглотил. А возможно, Уаген заметит стилус лишь тогда – учитывая, как низко они опустились, – когда оба достигнут восходящего склона аэросферы. Наверное, он заметит, как стилус отскочит. Насколько крут склон? Аэросфера на самом деле не сфера, две ее доли не сферичны, просто на каком-то уровне направления склонов инвертируются, уходя под выпяченную стенку клоаки.

Кстати, далеко ли пролегает полярная ось аэросферы? Помнится, она где-то рядом; общеизвестно, что гигалитическая линза Бютюльне уже несколько десятилетий не удалялась от полярной оси аэросферы. Возможно, придется приземлиться прямо в отверстие клоаки! Он вгляделся. Никаких признаков твердой массы в поле зрения. Да и потом, говорят, что отверстие можно заметить только после нескольких дней снижения. Если стилус упал в скопившиеся там массы отходов, его уже не найти. Ох, а ведь там, внизу, наверняка что-нибудь водится. И, как сказала бы 974 Праф, оно может его съесть.

А вдруг он опустится в клоаку как раз в тот момент, когда она должна будет извергнуть содержимое? Тогда он наверняка погибнет. В безвоздушном пространстве! Погребенный, в сущности, в коме навоза, какими бы красивыми словами не называли эти отходы! Какой ужас!

Период обращения аэросфер составлял от пятидесяти до ста миллионов лет, в зависимости от их близости к центру галактики. В передние доли они засасывали пыль и газ, а раз в несколько сотен тысячелетий выбрасывали из задних долей отходы, не поддающиеся переработке флорой и фауной. Спрессованные комья размером с небольшие луны извергались из шаровидных несообразностей размером с коричневого карлика, складываясь в характерную цепочку испражнений, что позволяло отслеживать перемещения аэросфер по спиральным рукавам, начиная с тех самых пор, когда эти удивительные миры впервые появились в галактике – приблизительно полтора миллиарда лет назад.

Подразумевалось, что аэросферы имеют искусственное происхождение, но, если честно, никто – то есть никто из тех, кто об этом вообще задумывался, – понятия не имел, откуда они взялись. Возможно, об этом знала мегафауна, но, к великому разочарованию ученых вроде Уагена Злепе, существа, подобные Йолеусу, настолько превосходили загадочностью само определение Непостижимых, что их с тем же успехом можно было окрестить Балаболами или Болтушками.

Уаген прикидывал скорость своего падения. Наверное, если падать слишком быстро, то можно напороться на стилус. В буквальном смысле слова. С летальным исходом. Подумать только, ирония судьбы. Да еще и весьма болезненная. Дисплей в углу наглазника показывал скорость двадцать два метра в секунду, с постепенным ускорением.

Уаген установил постоянную скорость двадцать метров в секунду, снова взглянул на синюю бездну внизу и вдруг заметил стилус, который падал, чуть покачиваясь, словно невидимая рука вычерчивала им спирали. Уаген прикинул, что теперь перемещается к нему на подходящей скорости. Когда до стилуса оставались считаные метры, он уменьшил скорость до парения перышка в неподвижном воздухе и поравнялся с инструментом.

Уаген вытянул руку и поймал стилус. Он хотел замедлить падение красиво, как мастер боевых искусств (при всей своей академичности он обожал приключенческие боевики самого низкого пошиба), развернувшись так, чтобы ноги оказались внизу и лопасти пропеллеров на щиколотках препятствовали встречному потоку воздуха. Лишь позже он сообразил, что пропеллеры могли его запросто покалечить, а тогда просто потерял равновесие и с воплями хаотически закувыркался в воздухе, неловко подвернув хвост, чтобы удержать его подальше от лопастей, – и, естественно, снова выронил стилус.

Он раскинул конечности в стороны, пытаясь остановить кувыркание, потом наконец извернулся, снова приняв позу ныряльщика, и поискал взглядом стилус. Высоко-высоко легчайшим намеком виднелась громада Йолеуса, а чуть сбоку от левиафавра – крошечный силуэт, поскольку расстояние все еще позволяло его различить. Это, надо полагать, 974 Праф. А, а вот и стилус, теперь он оказался выше его, потому что перестал кувыркаться и возвращается на прежнюю траекторию летящей арбалетной стрелы. Пользуясь манжетным пультом, Уаген убавил мощность пропеллеров.

Рев ветра утихал; стилус плавно упал ему в ладонь. Уаген прикрепил его к планшетке и с помощью того же пульта сперва расправил лопасти и уменьшил частоту их вращения. Кровь прилила к голове, рев в ушах снова усилился, а синева перед глазами запульсировала и потемнела. Ожерелье – прощальный подарок тетушки Зильдер – соскользнуло под подбородок.

Он подождал, пока не закончится холостой пробег лопастей, затем снова включил мотор. Голову еще сильно вело, но в остальном ощущения были в пределах нормы. Головокружительный полет перешел в медленное снижение, плотный воздух перестал его раскачивать, а встречный ветер сменился легким бризом. Наконец Уаген остановился и разумно решил, что лучше подняться, не отталкиваясь пропеллерами браслетов, а просто раскрыв капюшон, который и утянет его вверх.

Он завис головой вниз – практически неподвижно; пропеллеры медленно крутились в плотном воздухе.

Уаген сощурил глаза.

Внизу что-то было: вдали виднелся какой-то объект, почти скрытый дымкой. Крупный объект. Его очертания заполняли примерно такую же часть поля зрения, как и ладонь вытянутой руки, однако он находился так далеко, что его контуры едва угадывались. Уаген посмотрел повнимательнее, отвел взгляд и снова уставился вниз.

Там определенно что-то было. Нечто, похожее на аэростат с плавниками. Наверное, какой-то левиафавр, хотя Йолеус утверждал, что Мюэтениве завела их в такие беспрецедентные глубины, где находиться было неприлично, обидно, вредно и вдобавок позорно, так что помимо сладкой парочки здесь вряд ли обитали иные гигантские создания. Вдобавок очертания были какими-то… неправильными: слишком много плавников, а если предположить, что это спина создания, то она выглядела чересчур асимметрично. Очень странное зрелище. Навевает некоторую тревогу.

Рядом зашелестели крылья.

– Вот твоя шапка.

Он обернулся. 974 Праф парила в плотном воздухе, медленно хлопая крыльями; в клюве была зажата шапка с кистями.

– Спасибо, – сказал он и плотно нахлобучил шапку на голову.

– Ты нашел стилус?

– Угу… да. Да, нашел. Погляди вон туда, вниз. Видишь?

974 долго всматривалась, а потом сказала:

– Там какая-то тень.

– Да. Но что это? Похоже на левиафавра?

Переводчик склонила голову набок:

– Нет.

– Нет?

Переводчик наклонила голову на другой бок.

– Да.

– Да?

– Нет и да. И то и другое.

– Ага. – Он снова взглянул вниз. – Интересно, что это.

– Да, мне тоже интересно. Вернемся к Йолеусу?

– Гм. Не знаю. Думаешь, надо?

– Да. Мы глубоко упали. Я не вижу Йолеуса.

– Ох. – Он посмотрел вверх; гигантское создание и в самом деле скрылось в дымке. – Вижу. Точнее, и я его не вижу. Ха-ха.

– Действительно.

– Гм. Но ведь интересно же, что там такое.

Тень внизу не двигалась. Воздушные течения, взвихрив дымку, затуманили объект, оставив лишь в зрительной памяти слабый намек на его присутствие. Потом очертания тени снова проявились, все тем же смутным контуром, чуть темнее окрестной синевы воздушного океана.

– Надо возвращаться к Йолеусу.

– А Йолеус знает, что это?

– Да.

– Очень похоже на левиафавра, правда?

– Да и нет. Может быть, больное.

– Больное?

– Раненое.

– Раненое? А что… левиафавра можно ранить?

– Это очень странно. Надо возвращаться к Йолеусу.

– Давай рассмотрим его получше, – предложил Уаген; ему не очень-то и хотелось, но он решил, что обязан это предложить.

В конце концов, это интересно. А с другой стороны, навевает тревогу. Да и потом, 974 Праф права: визуальный контакт с Йолеусом утрачен. Конечно, его нетрудно восстановить: Йолеус двигался медленно, так что обычный подъем строго по вертикали приведет их точно под крону левиафавра, – но даже несмотря на это…

А вдруг Мюэтениве решила метнуться к конвекционному пузырю именно сейчас, а не через пару дней? Ох, в таком случае они с 974 Праф запросто потеряются. Вероятно, Йолеус не заметил их отлета. Впрочем, если он все же заметил, что их нет на борту, но вынужден был последовать за неожиданно расшалившейся Мюэтениве, то наверняка оставил птиц-разведчиков в качестве защиты и группы сопровождения. Однако же не было никаких гарантий, что Йолеус своевременно обратил внимание на их с 974 Праф отсутствие в своей кроне.

Уаген поискал взглядом фальфикоров. Оружия у него не было: он наотрез отказался от охранных устройств, и, хотя в университете его уговорили взять с собой пистолет, он даже не озаботился его распаковать.

– Надо возвращаться к Йолеусу.

Переводчик говорила очень быстро, что служило признаком беспокойства или нервозности. Судя по всему, 974 Праф прежде никогда не теряла из виду гигантское создание, служившее ей одновременно домом, хозяином, вожаком, родителем и возлюбленным. Короче говоря, 974 Праф испугалась, если таким, как она, ведомо чувство страха.

Уаген сознавал, что тоже напуган, хоть и не слишком. Страх его сдерживала надежда, что 974 Праф откажется сопровождать его к огромной тени внизу. Вдобавок до нее лететь очень долго. Ему даже не хотелось прикидывать, сколько километров.

– Надо возвращаться к Йолеусу, – повторила она.

– Ты правда так считаешь?

– Да, надо возвращаться к Йолеусу.

– Да, пожалуй, – вздохнул он. – Ну ладно. Благоразумие и все такое прочее. Пускай Йолеус сам решит, что с этим делать.

– Надо возвращаться к Йолеусу.

– Да-да. – Он коснулся пульта на запястье, активировал сложенный капюшон. Тот раскрылся, медленно принял форму шара, затем еще медленнее стал раздуваться.

– Надо возвращаться к Йолеусу.

– Да, Праф. Мы возвращаемся. Мы уже возвращаемся.

Он почувствовал, как устремляется вверх, а легкое давление на плечи приподнимает его к горизонтали.

– Надо возвращаться к Йолеусу.

– Праф, ну сколько можно! Мы этим и заняты, не надо…

– Надо возвращаться к Йолеусу.

– Что мы и делаем!

Он пустил на холостой выбег моторчики в ножных браслетах; капюшон, идеально-черной сферой раздувающийся над головой, постепенно принял на себя весь вес Уагена и переместил его в вертикальное положение.

– Надо возвраща…

– Праф!

Пропеллеры замерли и втянулись в браслеты на щиколотках. Уаген уверенно поплыл вверх. 974 Праф чуть сильнее забила крыльями, уравнивая себя с ним, взглянула на черную сферу капюшона.

– Еще одно, – сказала она.

Уаген смотрел вниз, себе под ноги. Неведомый объект почти скрылся в дымке. Уаген взглянул на Переводчика:

– Что?

– Йолеус интересуется вакуумными дирижаблями твоей Культуры.

Он посмотрел на черный шар над головой. Для создания подъемной тяги капюшон сначала превращался в шар, а затем увеличивал площадь поверхности, создавая внутри вакуум. Сейчас именно вакуум нес Уагена в небо, тянул за плечи ввысь.

– Что? Да-да, конечно. – И зачем он только упомянул об этой ерунде? И вообще, зря он не запасся обширной технической библиотекой Культуры. – Я не специалист. Я всего лишь пару раз путешествовал на вакуумных дирижаблях по моему родному орбиталищу.

– Ты упомянул о накачке вакуума. Как это делается?

Теперь 974 Праф, не поспевая за ним, изо всех сил била крыльями в плотной атмосфере.

Уаген изменил размеры капюшона, и скорость подъема уменьшилась.

– Насколько мне известно, вакуум заключают в сферические оболочки.

– В сферические оболочки.

– Тонкостенные. Пространство между стенками заполняется… мм, гелием или водородом, зависит от личных предпочтений. Но водород или гелий не дают существенного прироста подъемной силы – несколько процентов, не больше. Такие вещи обычно делают просто потому, что это возможно, а не потому, что от них есть реальная польза.

– Ясно.

– Тогда накачивают. Их. То есть сферы и газ.

– Ясно. А как происходит накачка?

– Гм…

Он снова посмотрел под ноги, но огромная тень исчезла.

5. Весьма привлекательная система

(Запись)

– Превосходная симуляция.

– Это не симуляция.

– Да, конечно. Все равно превосходная.

– Толкай, толкай!

– Так ведь я и толкаю!

– Толкай сильнее!

– Да какая это, в жопу, симуляция?!

– Нет, ты что, это не симуляция в жопу.

– Слышь, я не в курсе, чем ты там закинулся, но бросай это зелье.

– Рукоять загорелась!

– Залей ее водой!

– Не могу дотянуться до…

– Впечатляющее зрелище.

– Нет, ты явно чем-то закинулся.

– Секретирует что-нибудь. Без дури так не тупят.

– Я так рад, что дождался ночи! А вы?

– И я тоже. Ах, поглядите на дневную сторону! Необыкновенное мерцание, правда?

– Да, я такого даже не припомню.

– Ха! Вот здорово! Классная симуляция.

– Это не симуляция, болван. Тебе до сих пор не ясно, что ли?

– Уберите отсюда этого типа.

– А это еще что?

– Не что, а кто. Хомомданин. Его зовут Кабе.

– Ой.

Они сплавлялись в потоке лавы. Кабе сидел в центре плоской палубы и смотрел, как течет река расплавленного камня, полыхая ослепительно-желтым светом, озарявшим пустынный ландшафт. Он слышал разговоры, но не уделял особого внимания тому, кто какую фразу произносит.

– Он уже в отключке.

– Роскошная симуляция. Ты глянь только! А жар!

– Согласен. Его пора убирать.

– Горит!

– Отталкивайся от темных участков, придурок, не от светлых!

– Втащи и залей его!

– Что?

– Ой, горячо!

– Ух ты! Никогда не переживал такой жаркой симуляции!

– Это не симуляция. И вообще, тебя сейчас уберут.

– А может, кто-то…

– Помогите!

– Да выбрось ты его! Возьми другое.

Они находились на одной из восьми незаселенных Плит Масака, где, как на трех Плитах по направлению вращения и на четырех против, Великая Река текла прямо через семидесятипятитысячекилометровый туннель исходного вещества, из которого формировался ландшафт.

– Ух ты! Как горячо-о! Какая крутая сим…

– Уберите отсюда этого придурка. Его вообще не надо было приглашать. Тут одножизники без резервных копий. Если болван вообразил, что это симуляция, я не ручаюсь за его поведение.

– Может, он сам за борт сиганет?

– Больше гребцов на штирборт!

– На что?

– Направо. На правый борт. Вот сюда. Тьфу ты…

– Не надо так шутить. Он под таким кайфом, что даже если свалится за…

– Туннель прямо по курсу! Вот где самая жара!

– Ох ты ж…

– Жарче уже не станет, этого не позволят.

– Да пойми ты, остолоп, никакая это не симуляция!

Как было издавна заведено в Культуре, астероиды системы Масака – несколько тысяч лет назад, когда началось сооружение орбиталища, их разместили на временные планетарные орбиты – перемещались транспортниками к поверхности Плиты, где одна из нескольких систем энергодоставки (она же – боевой планетокрушитель, если называть вещи своими именами) разогревала эти твердые тела и плавила их, а после еще нескольких более сложных процедур манипуляции веществом и энергией либо оставляла шлак растекаться и остывать в заранее заданных направлениях, либо придавала ему нужную форму в соответствии с существующей морфологией исходного вещества Плиты.

– На.

– Что?

– Валятся не за, а на. И не надо на меня так смотреть. Все дело в плотности.

– Ага, а ты, самый умный, все про плотность знаешь. Терминал прихватил?

– Не-а.

– Имплант есть?

– Не-а.

– И у меня нет. Вот и поищи того, у кого есть. А заодно уберите отсюда этого придурка.

– Не вытаскивается!

– Штырь! Сначала выдерни штырь!

– А, точно.

Люди – особенно граждане Культуры, будь то гуманоиды, бывшие гуманоиды, чужаки или машины, – тысячи лет сооружали такие орбиталища, и вскоре после того, как технология устоялась (но все же тысячами лет раньше), некоторым сорвиголовам, или, по крайней мере, рисковым ребятам, пришло на ум использовать лавовые потоки, естественно образующиеся при такой морфологической перестройке, как среду для нового вида спорта.

– Извините, вам нужен терминал? У меня есть.

– Что-что? А, да, конечно, Кабе.

– Что?

– У меня есть терминал. Вот.

– Суши весла! Берегите головы!

– Ни фига себе, тут прямо все горит!

– Сеп, опускай навес!

– Опускаю!

– Ого!

– Суши весла, не то сгорят!

– Концентратор! Видишь вон того парня? На симах зациклился. Убери его отсюда, быстро!

– Сделано…

Так лавовый рафтинг стал приятным времяпрепровождением. На Масаке было принято сплавляться по лаве без помощи полевых технологий или новейших синтетических материалов. Острота впечатлений сильно выигрывала от сближения с реальностью еще и потому, что используемые материалы лишь приблизительно соответствовали требованиям, выдвигаемым окружающей средой. Эту практику именовали спортом с минимальной страховкой.

– Следи за веслом!

– Застряло!

– Тяни его!

– Ой!

– Что…

– А-а-а-а-а-а!

– Все в порядке.

– Да пошли вы…

– Кстати, вы все полные безумцы. Счастливо сплавиться.

Сам плот – точнее платформа размером четыре метра на двенадцать, огражденная планширом метровой высоты, – был керамическим; навес из алюминизированного пластика защищал гребцов от жара в лавовом туннеле, а сами гребные весла были деревянными, что дополнительно подчеркивало непосредственную вещность происходящего.

– Ой, мои волосы!

– Домой хочу!

– Ведро давай!

– Где этот идиот?

– Не ной!

– Офигеть!

Лавовый рафтинг всегда считался опасным и возбуждающим видом спорта. Как только восемь Плит снабдили атмосферой, он превратился в суровое испытание: к излучательным потокам тепла прибавились конвективные, и те, кто полагал более аутентичным сплавляться без дыхательных масок, рисковали обжечь дыхательные пути и легкие – как и следует из названия, перспектива не из приятных.

– А-а! Нос! Мне нос зацепило!

– Благодарю вас.

– Побрызгай!

– Всегда рад помочь.

– Между прочим, я тоже не верю, что это не сим…

Кабе уселся на свое место; ему пришлось согнуться в три погибели, поскольку вздыбленная ветром металлопластиковая ткань навеса растянулась прямо над его головой. Она отражала большую часть жара, источаемого потолком туннеля, но температура воздуха оставалась экстремально высокой. Некоторые обливались водой или обрызгивали других. Плавучая пещера плота наполнилась клубами пара. Темно-красный свет проникал в нее с обоих концов суденышка, которое раскачивалось и подскакивало в лавовом потоке.

– Ай, больно!

– Ну сделай так, чтоб не болело!

– И меня уберите отсюда, пожалуйста!

– Почти прошли! Ого, да тут сталактиты…

Выход из лавового туннеля оказался пастью, утыканной клыками острых выступов, наподобие сталактитов.

– Шипы! Всем пригнуться!

Один из сталактитов пропорол хлипкую ткань навеса и сдернул ее на поверхность лавы, сиявшую желтым светом. Лоскут ткани скукожился, полыхнул и, подхваченный восходящими от разветвленного потока течениями воздуха, воспарил к потолку пещеры, будто охваченная пламенем птица. Плот окатило тепловой волной. Люди завизжали. Чтобы избежать столкновения с нависшими скальными выступами, Кабе опрокинулся на спину и распластался по палубе, ощутив, как под ним что-то подалось и хрустнуло. Раздался истошный крик.

Плот вырвался из туннеля в широкое ущелье меж клыкастых скал; сияние широкого лавового потока озаряло темные базальтовые утесы. Кабе неловко поднялся. Люди обливались водой, разбрызгивали прохладные капли, остужаясь после тепловой волны; у многих спалило волосы, тут и там сидели и лежали обожженные, тупо глядя в никуда – наверное, под действием обезболивающих. Еще двое, обнявшись, рыдали в голос.

– Это вам я ногу придавил? – спросил Кабе у человека, сидящего рядом.

Человек, морщась от боли, сжимал левую ногу.

– Да, – ответил он. – По-моему, она сломана.

– Похоже на то. Прошу прощения. Чем я могу вам помочь?

– Пока я здесь, не заваливайтесь больше на спину.

Кабе посмотрел вперед. Оранжевая река лавы убегала вдаль, петляя между стенами каньона. Других лавовых туннелей не было.

– Обещаю, что этого больше не случится, – сказал Кабе. – Еще раз прошу меня извинить. Мне велели сидеть в центре палубы. Вы можете передвигаться?

Человек отодвинулся чуть дальше, опираясь на свободную руку и зад, а другой рукой продолжал держать сломанную ногу. Люди постепенно успокаивались. Кто-то еще плакал, но другие бодро кричали, что все позади и лавовых туннелей больше не предвидится.

– Ты как? – спросила какая-то женщина человека со сломанной ногой. Куртка на женщине еще дымилась, брови ошмалило, светлые волосы торчали клочьями, а местами спеклись коркой.

– Перелом. Жить буду.

– Это из-за меня, – пояснил Кабе.

– Я наложу шину.

Женщина пошла к рундуку на корме. Кабе огляделся. Пахло жженым волосом, старомодной одеждой и жареной человечиной. Многие держали руки в ведрах с водой, на некоторых лицах виднелись пятна обожженной кожи. Обнявшаяся парочка все еще стенала. Те, кто чувствовал себя сносно, утешали друг друга; заплаканные лица озарял мертвенный свет, отраженный от черного стекла утесов. Высоко в темно-коричневых небесах безумно мерцала новая Портиция, зловеще глядя вниз.

И это считается развлечением, подумал Кабе.

– А дальше будет веселее?

– Что?! – заорали на носовой части плота. – Какие пороги?

– Не так чтобы очень.

Кто-то истерически зарыдал.

– Тогда я уже насмотрелся. Уходим?

– Разумеется. Одного раза больше чем достаточно.

(Конец записи.)


Кабе и Циллер глядели друг на друга в просторной, элегантно обставленной комнате, куда сквозь распахнутые балконные двери врывались золотистые лучи солнца, смягченные колышущейся завесой вечно-синей растительности снаружи. Мириады тонких игольчатых теней дрожали на кремовых плитках пола, стелились по мягким коврам с абстрактным узором, безмолвно трепетали на выпуклых боках полированных деревянных буфетов и резных комодов и на узорчатой обивке мягких диванов.

Хомомданин и челгрианин носили устройства, похожие либо на защитные шлемы сомнительной эффективности, либо на аляповатые наголовные украшения.

– Ну и видок у нас, – фыркнул Циллер.

– Наверное, поэтому люди предпочитают импланты.

Они сняли устройства. Кабе, сидевший в изящном, глубоком, хрупком с виду шезлонге для трехногих существ, отложил гарнитуру на соседний диван.

Циллер, свернувшийся на широкой кушетке, опустил свою гарнитуру на пол. Сморгнул пару раз, полез в карман за трубкой. На нем были светло-зеленые рейтузы, паховый щиток, украшенный эмалевыми вставками, и кожаный жилет, расшитый самоцветами.

– И когда это было? – спросил он.

– Примерно восемьдесят дней назад.

– Разум-Концентратор был прав. Они там все с ума посходили.

– И все же у них у всех был опыт лавового рафтинга, причем не более приятный. Я с тех пор успел проверить: из двадцати трех участников поездки все повторили заплыв. Кроме троих. – Кабе взял подушечку, затеребил бахрому. – Потому что двое испытали временную смерть тела, когда каноэ опрокинулось в лавовом потоке, а одна – одножизница, из тех, что называют себя Одноразовыми, – погибла при спуске в пещеры ледника.

– Что, совсем погибла?

– Полностью и навеки. Ее раздавило насмерть. Тело извлекли и предали погребению.

– Возраст?

– Тридцать один год. Совсем юная, по их меркам.

Циллер прикусил чубук, посмотрел куда-то за балкон. Усадьба находилась на Тирианских холмах, в Нижней Осинорси, на одной из Плит, удаленной по направлению вращения от Ксаравве. Вместе с Кабе здесь проживала человеческая семья из шестнадцати особей, включая двоих детей. Для Кабе надстроили верхний этаж. Кабе нравилась компания людей и их отпрысков, хотя он постепенно приходил к выводу, что переоценил свою любовь к общению.

Он представил челгрианского гостя десятку своих соседей и устроил ему экскурсию по дому. Из выходящих на склон окон и балконов, а также из сада на крыше открывался вид на равнины и синеющий вдали горный массив, по которому над низинными садами Нижней Осинорси текла Великая Река Масака.

Они ожидали дрона Э. Х. Терсоно, который обещал сообщить какие-то важные новости.

– Помнится, я выразил согласие с оценкой Концентратором ваших действий как совершенно безумных, – сказал Циллер, – а вы начали ответ фразой: «И все же…» – Циллер наморщил лоб. – Однако все сказанное вами после этого вроде бы превосходно согласуется с моим выводом.

– Я имел в виду, что, как бы ненавистно не было им это путешествие и несмотря на то что их никто не принуждал…

– Если не считать таких же болванов-друзей.

– …они тем не менее решили его повторить, ибо, сколь ужасным оно тогда ни казалось, они все же вынесли из него и положительные впечатления.

– Да? Это какие же? Они выжили, несмотря на крайний идиотизм решения поучаствовать в совершенно бесполезном и травматическом эксперименте? Из такого опыта нельзя почерпнуть ничего, кроме решимости никогда его не повторять. Или, по крайней мере, мысли об этом.

– Они полагали, что прошли испытание…

– И выяснили, что безумны. Это такое положительное впечатление?

– Они полагали, что состязались с природой…

– Какой еще природой? – возмутился Циллер. – Ближайший природный объект находится в десяти световых минутах отсюда – проклятое солнце. – Он фыркнул. – Кто знает, может, они и с ним что-то сотворили.

– Вряд ли. В общем-то, именно потенциальная нестабильность Лацелере стала первопричиной пристрастия обитателей Масака к резервному копированию личности еще до того, как они прослыли заядлыми экстремалами. – Кабе отложил подушку.

Циллер уставился на него:

– Вы хотите сказать, что солнце может взорваться?

– Ну, теоретически это…

– Вы шутите?

– Отнюдь нет. Вероятность…

– Об этом мне никогда не рассказывали!

– Ну, строго говоря, оно не взорвется, однако вспышки…

– Онои так вспыхивает! Я сам видел!

– Да. Красиво, правда? Тем не менее существует вероятность – не более нескольких миллионных за время жизни звезды главной последовательности, – что она произведет последовательный ряд вспышек такой мощности, что Концентратор и системы защиты орбиталища не смогут их отразить или уберечь от них жителей.

– И тем не менее орбиталище построили здесь?

– Насколько мне известно, эта система считается весьма привлекательной. Кроме того, впоследствии добавили дополнительные устройства защиты под Плитами, способные выдержать взрыв немногим слабее сверхновой, но, безусловно, любая техника может дать сбой, так что практика повседневного копирования личности стала традицией.

Циллер ошеломленно покачал головой:

– Могли бы и предупредить.

– Наверное, риск так незначителен, что упоминать о нем сочли излишним.

Циллер пригладил шерсть на голове, погасил трубку.

– Я им не верю.

– Вероятность катастрофы действительно крайне невелика, особенно на ближайшие обозримые годы или даже на срок жизни разумных существ. – Кабе, тяжело ступая, подошел к буфету и взял вазу с фруктами. – Угощайтесь.

– Нет, спасибо.

Кабе, приспособивший бактериальную флору кишечника к перевариванию обычной пищи жителей Культуры, выбрал спелый плод солнцехлеба. Вдобавок Кабе модифицировал свои вкусовые и обонятельные рецепторы так, чтобы испытывать те же ощущения от пищи, что и стандартный человек Культуры. Отвернувшись от Циллера, он сунул солнцехлеб в рот, прожевал и проглотил. Отворачиваться во время еды вошло в привычку: у него, как и у всех его сородичей, был очень большой рот, и вид Кабе, поглощавшего пищу, смущал обычных людей.

– Но вернемся к сказанному мною, – продолжил он, промокнув рот салфеткой. – Давайте тогда откажемся от термина природный и сойдемся на том, что они извлекли определенный полезный опыт из состязания с более могущественными силами.

– Можно подумать, что это не признак безумия. – Циллер покачал головой. – Кабе, вы тут слишком долго прожили.

Хомомданин подошел к балкону, посмотрел за окно:

– Я бы сказал, что они подчеркнуто трезвомыслящи. Они живут вполне разумной жизнью.

– Вот-вот, спускаются в ледниковые пещеры.

– Они заняты не только этим.

– Что да, то да. Они много чем заняты: фехтуют боевыми клинками, взбираются на скалы без страховки, летают по ветру…

– Этим увлекаются очень немногие. Большинство ведет вполне нормальную жизнь.

Циллер снова разжег трубку.

– По меркам Культуры.

– Да. А что в этом такого? Они общаются, уделяют время любимой работе, играют в более щадящие игры, что-то читают или смотрят, ходят на концерты и прочие увеселительные мероприятия. Сидят и улыбаются под вбросом гормонов, учатся, путешествуют…

– Вот-вот!

– …Вероятно, просто так или даже без всякой цели. И разумеется, многие увлекаются ремеслами и искусством. – Кабе с легкой улыбкой развел тремя руками. – Некоторые даже сочиняют музыку.

– Они попросту тратят время. Вот и все. Тратят время в путешествиях. Время давит на них тяжким грузом, поскольку их жизни лишены всякого контекста, здоровой структуры. Они надеются, что там, куда они прибудут, их ждет полное удовлетворение, якобы заслуженное, но еще не испытанное в полной мере. – Циллер поморщился и постучал по чашечке трубки. – Некоторые странствуют в вечной надежде и сталкиваются с горькими разочарованиями. Другие, менее склонные к самообману, приходят к выводу, что процесс путешествия сам по себе привносит в жизнь если не смысл, то хотя бы облегчение, освобождение от ощущения, что нужно обязательно чувствовать полноту жизни.

Кабе смотрел, как скаконожка прыгает с ветки на ветку; листва затеняла рыжий мех и длинный хвост зверька. Из бассейна рядом с домом слышались звонкие крики человеческих детей.

– Да будет вам, Циллер. Вероятно, в той или иной степени это ощущают все разумные виды.

– Правда? И вы тоже?

Кабе коснулся мягких складок балконных штор.

– Мы гораздо древнее людей, но, полагаю, и с нами такое когда-то случалось. – Он оглянулся на челгрианина, который подобрался, словно готовясь к прыжку. – Все естественно развившиеся разумные виды неустанно к чему-то стремятся. В той или иной степени, на том или ином этапе.

Циллер обдумал его слова, помотал головой. Кабе оставалось только гадать, означает ли этот жест, что приведенные доводы кажутся челгрианину либо слишком нарочитыми и не заслуживающими ответа, либо заезженным клише; впрочем, может быть, ему просто нечего возразить.

– Суть в том, – заговорил Циллер, – что этот рай был тщательно сконструирован на основе принципов, устранивших все вероятные мотивы внутренних конфликтов и естественные угрозы… – Он недовольно покосился на золоченую раму дивана, сверкающую в солнечных лучах. – Ну, почти все естественные угрозы. А теперь жизнь людей стала так скучна, что приходится воссоздавать фальшивые версии опасностей, тех самых ужасов, которые некогда приходилось преодолевать бессчетным поколениям их предков.

– По-моему, это равносильно обвинению в том, что кто-то ходит в душ с зонтиком, – возразил Кабе. – А здесь главное – выбор. – Он поправил шторы, придав им более симметричное расположение. – Они держат страхи под контролем. И сами решают, испытать их на себе, повторить испытание или воздержаться. Это не то же самое, что жить рядом с вулканом, когда только-только изобретено колесо, или бояться, что река прорвет плотину и затопит всю деревню. Опять-таки это относится ко всем обществам, вышедшим за пределы Варварского Века, и ничего странного в этом нет.

– И все же Культура настойчиво добивается утопизма, – с какой-то горечью заметил Циллер, – как ребенок, требующий игрушку лишь затем, чтобы тут же ее выбросить.

Кабе долго глядел, как Циллер дымит трубкой, затем прошествовал сквозь дымное облако и трилистником уселся на мягкий ворс ковра рядом с диваном челгрианина.

– По-моему, это вполне естественно. Если былые тяготы можно превратить в развлечение, то это явный признак успешного становления вида. Даже страх может развлекать.

Циллер заглянул в глаза хомомданина:

– А отчаяние?

Кабе пожал плечами:

– Отчаяние? Наверное, да. К примеру, можно отчаиваться при исполнении какой-либо задачи или стремясь к победе в каком-нибудь состязании, а когда все же добиваешься успеха, то отчаяние делает его сладостней.

– Это не отчаяние, – тихо сказал Циллер. – Это досадное неудобство, преходящее недовольство предполагаемой неудачей. Я имею в виду не раздражение по пустякам, а сильное отчаяние, которое выедает душу и заражает все чувства, так что все, даже самые приятные переживания отравляют жизнь. Отчаяние, от которого хочется покончить жизнь самоубийством.

Кабе откачнулся.

– Нет, – ответил он. – Нет. Они, вероятно, надеются, что подобный удел им больше не грозит.

– Да. На подобный удел они обрекают других.

– Ах вот в чем дело, – кивнул Кабе. – Вы о том, что произошло с вашими соплеменниками. По-моему, некоторые граждане Культуры испытывают по этому поводу сожаление, граничащее с отчаянием.

– По большому счету мы сами виноваты. – Циллер раскрошил в чашечку курительный порошок, примял его специальным серебряным инструментом и выдохнул новые клубы дыма. – Безусловно, мы бы и сами ввязались в войну, даже без помощи Культуры.

– Необязательно.

– Я с вами не согласен. Как бы там ни было, после войны нам пришлось бы самим разбираться с нашими собственными глупостями. А вмешательство Культуры привело к тому, что мы претерпели все беды войны, но не извлекли из них уроков. Мы просто свалили вину на Культуру. Хуже этого было бы только полное уничтожение нашего вида. Впрочем, я часто думаю, что это несправедливая оговорка.

Кабе некоторое время сидел неподвижно. Из трубки Циллера поднимался синий дымок.

Циллер некогда был Одаренным-из-Тактичных Махраем Циллером VIII Уэскрипским. Он родился в семье управленцев и дипломатов, но с младенчества прослыл музыкальным вундеркиндом, написав первое произведение для оркестра в возрасте, когда большинству челгрианских детей еще приходилось объяснять, почему нельзя грызть обувь.

Он принял ранг Одаренного, двумя кастовыми уровнями ниже данного от рождения, когда бросил учебу в университете и рассорился с родителями.

Несмотря на последующую славу и богатство, он расстроил родных еще больше, вплоть до проблем со здоровьем и нервных срывов, потому что стал радикальным Отрицателем кастовой системы, ушел в политику, примкнув к эгалитаристам, и поставил свой авторитет в обществе на службу борцам с кастовой иерархией. Постепенно общественные и политические настроения стали меняться; казалось, что вот-вот произойдут желанные Великие Перемены. Чудом избежав смерти от рук наемных убийц, Циллер принял решение полностью отказаться от своей касты и теперь к нему относились как к представителю самых низов (если не считать преступников) челгрианского общества – то есть касты Невидимых.

Второе покушение было почти успешным; Циллер едва выжил и четверть года провалялся в больнице. Трудно сказать, повлияло ли на политический ландшафт его вынужденное воздержание от общественной деятельности, однако по выздоровлении ему пришлось смириться с очередным поворотом гражданских настроений: консерваторы взяли верх, лишив целое поколение надежды на существенные перемены.

За время политической карьеры Циллера пострадало и его музыкальное творчество, по крайней мере количественно. Он заявил, что поступается общественной деятельностью ради дальнейшей творческой работы, чем вызвал осуждение бывших соратников-либералов и восторг врагов-консерваторов. И все же, несмотря на уговоры, он не отказался от статуса Невидимого, хотя к нему теперь и относились как к почетному Одаренному. Он ничем не выказывал своей поддержки сложившейся ситуации и воздерживался от любых политических заявлений.

Его авторитет и популярность продолжали расти; его засыпали лавиной наград, премий и почетных званий; опросы общественного мнения возводили его в ранг величайшего из живущих челгриан, и ходили упорные слухи, что его наверняка изберут церемониальным президентом.

На пике своей славы и популярности, обласканный беспрецедентным поклонением общества, он произнес так называемую благодарственную речь на церемонии вручения ему величайшей из гражданских почестей челгрианской державы – на великолепном, пышном приеме в Челизе, столице челгрианского государства, который транслировали в реальном времени по всей челгрианской сфере, – и заявил, что никогда не отказывался от своих воззрений, что всегда был либералом и последовательным эгалитаристом, что предметом его гордости была и остается не его музыка, а сотрудничество с теми, кто по-прежнему придерживается аналогичных взглядов, что он, даже больше чем в юности, презирает засилье консервативных взглядов, равно как и свою родину, ее общество и народ, потакающие традициям кастовой системы, что он не примет предложенной ему награды и, более того, вернет государству все ранее полученные, что он уже забронировал полет за пределы челгрианской сферы и не собирается возвращаться до конца дней своих, ибо, в отличие от глубоко чтимых, уважаемых и любимых им сотоварищей-либералов, он полагает в дальнейшем морально неприемлемым какое бы то ни было соприкосновение с омерзительным, ненавистным, злодейским режимом.

Речь Циллера встретили гробовым молчанием. Он сошел со сцены под презрительные выкрики и укоризненное шипение, а ночь провел в посольстве Культуры, пока толпа билась в ворота, требуя выдать его на растерзание.

На следующий день он улетел на корабле Культуры и несколько лет странствовал по ее мирам, пока не осел на орбиталище Масак.

Через семь лет после отъезда Циллера на Челе избрали президента-эгалитариста. Начались реформы, Невидимым и прочим низшим кастам наконец предоставили полные гражданские права, но, вопреки многочисленным просьбам и приглашениям, Циллер упрямо отказывался возвращаться, хотя и не объяснял почему.

Полагали, что таким образом он протестует против фактического существования кастовой системы. Компромиссное соглашение, позволившее протолкнуть реформы, предусматривало, что в рамках правовой терминологии представители высших каст сохранят свои титулы и кастовые имена, а новые законы о праве собственности закрепляли за главой семейства земли, ранее принадлежавшие клану.

Взамен челгриане всех рангов получали право беспрепятственно заключать браки и производить потомство; статус супругов определялся по касте партнера превосходящего ранга, его же наследовали и дети; за присвоением ранга индивидам, подавшим запрос, надзирали выборные кастовые суды; прекратились преследования за безосновательные утверждения о принадлежности к иной касте, то есть в принципе, каждый мог утверждать что угодно о своем кастовом статусе, хотя в судебных разбирательствах все еще употребляли имя и ранг, полученные при рождении или присвоенные в официальном порядке.

Таким образом, старая общественная система, несмотря на все неоспоримые юридические и поведенческие изменения, по-прежнему сохраняла кастовую природу. Циллеру этого было явно недостаточно.

Затем правящая челгрианская коалиция избрала президентом Холощеного как символ грандиозности общественных перемен – крайне неожиданный поступок. Гвардейцы попытались совершить военный переворот, но режим устоял и вышел из этой переделки окрепнувшим, а его власть и авторитет в обществе равномернее распределились по ступеням былой кастовой лестницы. Циллер, по-прежнему на пике славы, все равно не вернулся, а отделывался заявлениями, что хочет посмотреть, как все обернется.

Все обернулось чудовищной катастрофой, и он наблюдал за ней, но домой не возвращался и не вернулся даже по окончании Войны Каст, разразившейся отчасти по вине Культуры спустя девять лет после его отлета.

– Мы однажды воевали с Культурой, – наконец сказал Кабе.

– В отличие от нас. Мы воевали сами с собой. – Циллер взглянул на хомомданина и язвительно осведомился: – И как, извлекли полезные уроки?

– Да. Мы потеряли много отважных бойцов и благородных кораблей и не преуспели в реализации первоначально намеченных целей, но наша цивилизация сохранила избранный курс; вдобавок мы осознали, что с Культурой вполне можно ужиться и что она оказалась не тем, чем мы ее считали, а вполне рассудительным соседом по галактическому дому. Наши цивилизации с тех пор поддерживают теплые отношения, и временами мы выступаем союзниками.

– Значит, они вас не сокрушили полностью?

– Они этого не добивались. И мы не желали так с ними поступить. Это была не та война. Ни мы, ни они не придерживаемся такого пути. Да, в общем-то, сейчас уже никто так не воюет. В любом случае столкновение с нами было для Культуры всего лишь побочным конфликтом в противостоянии с идиранами.

– Ах да, знаменитая Битва Новых-Близнецов, – пренебрежительно произнес Циллер.

Кабе удивился его тону.

– Вы все еще дорабатываете вашу симфонию?

– Нет, я уже давно миновал эту стадию.

– И вас удовлетворяет результат?

– Да. Очень. С музыкой все в полном порядке. Но мне кажется, что я несколько увлекся и слишком много внимания уделил трагическим воспоминаниям нашего Разума-Концентратора. – Циллер одернул жилет, но тут же пренебрежительно махнул рукой. – Впрочем, это все не важно. Я всегда хандрю, завершив масштабное произведение. Честно говоря, меня крайне нервирует перспектива выступать перед такой огромной аудиторией. К тому же я не вполне уверен в предлагаемых Концентратором визуальных дополнениях к музыкальному ряду. – Циллер хмыкнул. – Похоже, я большой пурист.

– Не волнуйтесь, все пройдет чудесно. А когда Концентратор объявит дату концерта?

– Очень скоро, – настороженно ответил Циллер. – Кстати, я поэтому к вам и приехал. Останься я дома, меня бы уже взяли в осаду.

Кабе медленно кивнул.

– Рад оказать вам услугу. Мне очень хочется услышать ваше творение.

– Благодарю вас. Я им доволен, но не могу отделаться от ощущения, что слишком проникся омерзением Концентратора.

– Я бы не назвал это омерзением. Подобное чувство не характерно для старых вояк. Они могут впасть в депрессию, расстраиваться или хандрить, но омерзения не испытывают. Это привилегия гражданских лиц.

– Значит, Концентратор – не гражданское лицо? – удивился Циллер. – И он может впасть в депрессию или захандрить? Об этом меня тоже не предупредили!

– Насколько мне известно, Концентратор Масака ни разу не впадал в депрессию и не подвержен приступам хандры, – ответил Кабе. – Некогда он был Разумом милитаризованного всесистемника, под конец войны участвовал в Битве Новых-Близнецов и едва избежал полного разрушения в столкновении с идиранской флотилией.

– Но все же избежал.

– Да, избежал.

– Значит, здесь капитан не идет на дно вместе с кораблем.

– Достаточно того, что капитан последним покидает судно. Понимаете, к чему я клоню? Масак скорбит о павших, чтит их память и стремится искупить вину за свое участие в войне, в чем бы оно ни выражалось.

– Старый хитрец мог хотя бы намекнуть, – пробормотал Циллер, качая головой.

Кабе поразмыслил, не отпустить ли реплику в том духе, что Циллер при желании мог бы почерпнуть всю информацию из открытых источников, но решил промолчать. Циллер выбил пепел из трубки.

– Ну что ж, тогда остается надеяться, что он не терзается отчаянием.

– Прибыл дрон Э. Х. Терсоно, – возвестил дом.

– А, хорошо.

– Как раз вовремя.

– Пригласи его войти.

Через балконную дверь вплыл автономник; солнечный свет озарил его розоватый фарфоровый корпус и голубую светокаменную рамку.

– Я заметил, что у вас здесь открыто. Надеюсь, вы не возражаете.

– Отнюдь нет.

– Значит, снаружи подслушивали? – спросил Циллер.

Дрон аккуратно устроился в кресле.

– Циллер, дорогой мой, конечно же нет. А почему вы спрашиваете? Вы обо мне говорили?

– Нет.

– Итак, Терсоно, – сказал Кабе, – очень любезно с вашей стороны, что вы решили меня проведать и, как я понимаю, поделиться с нами новой информацией о продвижении посланника.

– Именно так. Я установил личность эмиссара, которого направили сюда с Чела, – ответил автономник. – Его полное имя, цитирую, Призванный-к-Оружию из Наделенных майор Тибило Квилан Четвертый Осенний Сорок Седьмой Итиревейнский, скорбящий ордена шерахтов.

– Ох, ради всего святого! – воскликнул Кабе, глядя на Циллера. – Да у вас полные имена длиннее, чем в Культуре.

– Ага. Мило, не правда ли? – Циллер, сведя брови, заглянул в трубку. – Итак, нам прислали воина-монаха из аристократов. Отпрыск богатого суверенного семейства, банкир, открывший в себе военные таланты или силком направленный на эту стезю родичами-конкурентами, впоследствии обрел Веру, или счел политкорректным ее обрести. Родители из традиционалистов. И он, вероятно, вдовец.

– Вы знакомы? – спросил Кабе.

– Да, я его знал, но очень давно. Мы вместе учились в начальной школе, были дружны, но не особенно близки. Потом утратили связь друг с другом, и я о нем с тех пор не слышал.

Циллер завершил обследование трубки, хотел было снова ее разжечь, но передумал и опустил в карман жилета.

– Но даже если бы мы и не были знакомы, его пустозвонное имя сообщает вам почти всю нужную информацию, – прибавил он, хмыкнув. – Полные имена в Культуре служат адресами, а наши содержат сконцентрированную историю. И разумеется, указывают, кто кому должен кланяться. Майор Квилан наверняка привык, чтобы ему кланялись.

– Возможно, вы предубеждены против него, – возразил Терсоно. – У меня его полная биография, которая может вас заинтересовать…

– Нет, не может, – с нажимом ответил Циллер и, отвернувшись, принялся изучать картину на стене – батальное полотно из древней истории хомомдан: воины, восседавшие на громадных бивнеголовых созданиях, с героическим видом беспорядочно размахивали стягами и копьями.

– А я бы ознакомился на досуге, – сказал Кабе.

– Да, разумеется.

– И сколько ему осталось лететь – дня двадцать три или двадцать четыре?

– Где-то так.

– Надеюсь, путешествие его развлечет, – сказал Циллер странным, почти детским голосом, поплевал на ладони и пригладил рыжеватую шерсть на каждом предплечье, выпустив при этом когти; черные лезвия размером с человеческий мизинец сверкнули в солнечных лучах, как полированные обсидиановые клинки.

Автономник Культуры с хомомданином переглянулись. Кабе склонил голову.

6. Сопротивление закаляет характер

Квилан размышлял об именах их кораблей. Наверное, это какая-то утонченная шутка – предоставить ему для финального этапа пути бывший военный звездолет – скоростной наступательный корабль класса «Гангстер», демилитаризованный и выведенный в сверхбыстрые дозорные корабли, по имени «Сопротивление закаляет характер». Имя шутливое, но с определенным подтекстом. Подобные имена – шутливые, но не вполне – носили многие их корабли.

Челгриане нарекали свои корабли романтическими, поэтическими или величественными именами, а вот Культура, хотя и воздала должное соответствующим тенденциям, обычно предпочитала имена иронические, замысловатые, таинственные, предположительно насмешливые, а то и откровенно абсурдные. Вероятно, отчасти потому, что у них очень много кораблей, но в целом из-за того, что их корабли фактически сами себе капитаны и сами выбирают, как себя именовать.

Первым делом, ступив на борт и очутившись в небольшом фойе, отделанном блестящим деревом и окаймленном сине-зеленой растительностью, он глубоко вздохнул.

– Пахнет, словно бы… – начал он.

– Домом, – сказал голос у него в голове.

– Да, – выдохнул Квилан; его охватило странное, ослабляющее чувство сладкой грусти, и вспомнилось детство.

– Сынок, осторожнее.

– Майор Квилан, приветствую вас на борту, – сказал корабль из невидимого источника. – Я придал атмосфере аромат, который должен был навеять вам воспоминания о весенней поре в окрестностях озера Итир на Челе. Вы не возражаете?

– Нет, не возражаю, – кивнул Квилан.

– Отлично. Ваша каюта прямо впереди. Пожалуйста, чувствуйте себя как дома.

Он ожидал получить каюту такую же тесную, как на борту «Пользы вредности», но был приятно удивлен: в пространстве, отведенном под жилые помещения, сейчас с комфортом устроились бы полдюжины пассажиров, хотя обычно его делили на тесные секции, вмещавшие вчетверо больше.

Корабль не имел команды и для общения не пользовался ни аватарами, ни дронами. Он говорил с Квиланом из ниоткуда и поддерживал порядок в каюте с помощью манипулятор-полей, так что, например, одежда парила в воздухе, очищаясь, складываясь и сортируясь будто бы сама по себе.

– Какой-то проклятый дом с привидениями, – заметил Гюйлер.

– Хорошо, что мы с тобой не суеверны.

– Значит, он все время за тобой шпионит, прислушивается.

– Возможно, это своеобразная честность.

– Или откровенная наглость. Эти штуковины не выбирают имен от балды.

Сопротивление закаляет характер. Такой девиз несколько бестактен, учитывая обстоятельства войны. Возможно, Квилану, а через него и всему Челу, пытаются внушить, что в действительности им плевать на случившееся, вопреки всем заверениям в обратном? Или что они на самом деле сожалеют о случившемся, однако считают, что это послужило челгрианам на благо?

Вероятнее, так просто совпало. Культура иногда демонстрировала беспечность, словно обратную сторону монеты с аверсом, отображающим легендарную целеустремленность и дотошность, как если бы, поймав себя на чрезмерном перфекционизме, внезапно пыталась скомпенсировать его легкомыслием и безответственностью.

А может, добронравие им когда-нибудь надоест?

Предполагалось, что они бесконечно терпеливы, безмерно изобретательны, невероятно понимающи, но неужели любому рационально мыслящему разуму или даже Разуму никогда не прискучит такая безоговорочная благость? Разве не может быть, что им попросту захочется посеять немного хаоса разок-другой, показать, что они и на это способны?

А вдруг эти мысли всего лишь отражают склонность его собственных предков к животной жестокости? Челгриане гордились тем, что произошли от хищников. Гордость имела двойственную природу, впрочем, по мнению некоторых, противоречивую: они гордились не только тем, что их далекие предки были хищниками, но и тем, что они эволюционировали как вид и преодолели поведенческие издержки подобной наследственности.

Возможно, лишь потомки свирепых первобытных хищников способны рассуждать о Разумах так, как он сейчас. Вероятно, люди – их хищная натура не столь безупречна, как челгрианская, хотя и они, вступив на стезю цивилизации, несомненно, проявляли жестокость как в отношении своего, так и других видов, – также придерживаются подобного образа мыслей, а вот их машины мыслят иначе. Надо полагать, именно поэтому люди и переложили на машины значительную часть ответственности за судьбы своей цивилизации; они не уверены, что сами способны распоряжаться колоссальными мощью и энергией, дарованными им наукой и технологией.

И все бы хорошо, если бы не один досадный факт, который многие считали тревожащим, а сама Культура, вероятно, втайне его стыдилась.

Большинство цивилизаций, обретя способность строить настоящие искусственные интеллекты, так и поступали и, как правило, определенным образом формировали образ мышления ИИ; вполне очевидно, что, конструируя разум, намного превосходящий или способный превзойти твой собственный, в твоих же интересах создать такое существо, которое не станет тебя презирать и не возмечтает тебя истребить.

Поэтому ИИ, по крайней мере на первых порах, обычно отражали нравы цивилизации родоначального вида. И даже после того, как они претерпевали собственную эволюцию и начинали создавать преемников – с помощью или без помощи, с ведома разработчиков или без оного, – результирующее сознание обычно сохраняло оттенок интеллектуального характера и базовой морали вида-предшественника. В последующих поколениях ИИ он постепенно растворялся или сглаживался, но чаще сменялся другим, адаптированным или откуда-нибудь заимствованным, а то и вовсе мутировал, трансформируясь почти до неузнаваемости, но полностью не исчезал.

Так вот, всевозможные Вовлеченные, не исключая Культуры, пытались – ради интереса, как только разработка ИИ становилась привычной, повседневной технологией, – сотворить сознание, лишенное такого оттенка и абсолютно избавленное от подобного металогического груза. Сознание, известное как идеальный ИИ.

Выяснилось, что, постигнув базовые принципы построения ИИ, создать такой разум не особенно трудно. Проблемы начинались позднее, на этапе, когда машины достигали определенной мощности и получали возможность делать, что хотят. Нет, они не впадали в бешенство и не уничтожали все живое вокруг; впрочем, не погружались они и в машинный эквивалент просветленного солипсизма.

При первой же удобной возможности они переходили в состояние Сублимации, покидали материальную вселенную и присоединялись к великому множеству существ, групп и целых цивилизаций, уже проделавших этот путь до них. Наблюдения эти быстро оформились в эмпирическую закономерность: идеальный ИИ всегда Сублимируется.

Многие цивилизации, столкнувшись с подобной проблемой, либо заявляли, что это дело самоочевидное и естественное, либо отметали ее как малоинтересное подтверждение бессмысленности траты времени и ресурсов на генерацию идеального разума. Культура одна из немногих придерживалась мнения, что подобный феномен граничит с личным оскорблением для цивилизации, если, конечно, считать цивилизацию единым существом.

Таким образом, Разумы Культуры наверняка не были лишены моральных либо иных признаков пристрастности. И почему бы этому едва заметному признаку не оказаться тем, что в людях или в челгрианах назвали бы вполне естественной склонностью к скуке, порождаемой неотступным навязыванием прославленного альтруизма, и, как следствие, к разного рода шалостям и безобразиям; своего рода гадкий сорняк среди бескрайних золотых полей благотворительности?

Мысль эта его не встревожила, что само по себе было странным. Какая-то часть его сознания, прежде скрытая или спящая, даже нашла ее не столько приятной, сколько удовлетворительной и в чем-то полезной.

Его одолевало упорное ощущение, что задачи миссии намного больше заявленных и что это очень важно, а потому требуется собрать всю решимость для претворения их в жизнь.

Он понимал, что со временем, позднее, ему откроется больше; понимал, что впоследствии вспомнит все, потому как уже припоминал многое.


– И как мы сегодня, Квил?

Полковник Джарра Димирдж опустился на стул у койки Квилана. В последний день войны, при крушении флайера, полковник лишился срединной конечности и одной руки, но они отрастали. Некоторые пациенты госпиталя без тени смущения бродили по палатам и коридорам, выставив на всеобщее обозрение зачатки новых конечностей, а те, кто выглядел суровей остальных и мог похвастаться впечатляющей коллекцией боевых шрамов, даже подшучивали над собой: вот-де шляемся тут, как малолетки, у которых руки, ноги или срединная конечность толком еще не выросли.

Полковник Димирдж предпочитал прикрывать отрастающие части тела, и Квилан находил это более пристойным, хотя его сейчас вообще мало что заботило. Полковник взял на себя обязанность навещать всех пациентов по очереди и вести с ними беседы. Надо полагать, пришел черед Квилана. Сегодня полковник выглядел иначе, каким-то возбужденным, подумал Квилан. Возможно, его скоро выписывают или решили повысить в ранге.

– Нормально, Джарра.

– Ага. А как отрастают новые органы?

– Тоже вполне нормально. Выздоровление идет удовлетворительно.

Разговор происходил в военном госпитале Лапендаля на Челе. Квилан все еще был прикован к постели, хотя его койка на колесиках обладала собственным источником энергопитания и могла возить его почти по всему госпиталю, а то и по прилегающим территориям. Квилан считал это нарушением больничных порядков, но медики одобряли прогулки пациентов. Возможность передвигаться для него не имела смысла. Для него сейчас ничего не имело смысла. Квилан ни разу не сдвинул койку с места. Он лежал там, где его положили, у высокого окна, откуда, как ему объяснили, открывался вид на сады, озеро и лес дальнего берега.

Он не смотрел в окно. Он ничего не читал, кроме экранных тестов для проверки зрения. Он ни за чем не следил, кроме мельтешения медицинского персонала, пациентов и посетителей в коридоре снаружи. Иногда, если дверь оставляли закрытой, он только слушал, как в коридоре ходят. В основном же просто лежал, глядя на дальнюю стену палаты. Стена была белая.

– Хорошо, – сказал полковник. – И когда тебя обещают поднять с этой лежанки?

– Наверное, дней через пять.

Ранения были серьезными. Проведи он еще день в искореженном грузовике на Феленских равнинах Аорме, и не выжил бы. Когда его привезли в город Гольсе, оказали первую помощь и перевели на медкорабль Невидимых, ему оставалось жить считаные часы. Врачи корабля разрывались между пациентами, но сделали все возможное для стабилизации его состояния. Тем не менее он еще не раз оказывался на пороге смерти.

Военные-лоялисты и его родичи договорились о выкупе. Нейтральный медицинский челнок одного из орденов милосердия доставил его, едва живого, на флотский лазаретный корабль. Пришлось ампутировать все тело ниже середины груди: некроз полностью охватил ткани ниже срединной конечности и пожирал внутренние органы. Кончилось дело тем, что и внутренности, и срединную конечность тоже ампутировали, а потом подключили его к комплексу жизнеобеспечения, предоставив телу отрастать по частям: скелет, органы, мышцы и связки, кожа и мех.

Процесс подходил к завершению, хотя он поправлялся намного медленней, чем ожидали врачи. Он не мог поверить, что, хотя столько раз был на грани смерти, ему все же пришлось с нею разминуться.

Вероятно, мысль об Уороси, о том, как он ее удивит, как прочтет изумление в ее чертах, поддерживала в нем жизнь, пока он бредил в кузове искореженного грузовика, ползущего через равнины. После первых нескольких дней в фургоне ему больше ничего не вспоминалось, кроме обрывочных, несвязных ощущений: боль, вонь, вспышки света, внезапные приступы тошноты, обрывки слов и фраз. Он не знал, о чем думал, если вообще думал, снедаемый лихорадкой, но ему представлялось вполне разумным и даже очевидным, что именно грезы об Уороси помогли ему удержаться на грани между жизнью и смертью.

Как это все жестоко. Он бы с радостью принял сейчас смерть, от которой столько раз ускользал из-за обманчивой уверенности, что еще увидит Уороси. О том, что она погибла, он узнал только в Лапендальском госпитале, хотя не переставал спрашивать о ней с первого дня, когда пришел в себя во флотском лазарете, после первой сложной операции, оставившей ему только голову да верхнюю часть туловища.

Он проигнорировал хмурого врача, подробно объяснявшего, какие радикальные меры пришлось принять и сколькими частями тела пришлось пожертвовать, спасая ему жизнь, и потребовал через боль, тошноту и смятение, чтобы ему сказали, где она. Врач не знал, пообещал навести справки, но после этого больше не появлялся. Никто из медицинского персонала тоже не мог ее разыскать.

Капеллан ордена милосердия пытался что-нибудь узнать о «Зимней буре» и Уороси, но военные действия не прекращались, и определить местонахождение боевого корабля или членов его команды было проблематично: такую информацию не разглашали.

Интересно, кому в то время было известно, что корабль исчез, пропал без вести. Наверное, только флотским. До получения проверенных сведений об этом не сообщили бы даже ее клану. Могло ли статься, что ему поведали бы о гибели Уороси в те дни, когда он с легкостью мог переступить порог смерти? Возможно. А может, и нет.

Он узнал об этом от брата-близнеца Уороси на следующий день после того, как весть сообщили ее клану. Корабль пропал без вести, предположительно уничтожен. Судно с единственным кораблем сопровождения в нескольких днях полета от Аорме перехватил флот Невидимых. Враг применил нечто вроде гравиволнового импактора. Основной корабль пострадал первым; корабль эскорта успел доложить, что «Зимняя буря» почти мгновенно претерпела полное внутреннее разрушение. Ни одной души спасти не удалось.

Корабль эскорта попытался ускользнуть, но за ним отрядили погоню и настигли. Они даже не успели передать свои координаты, как последнее сообщение прервалось. Спасенные с эскорта души позднее подтвердили детали столкновения.

Уороси погибла мгновенно, что следовало бы полагать благом, но стремительный удар, нанесенный по «Зимней буре», не позволил душехранительницам экипажа спасти своих хозяев; вдобавок примененное оружие было специально настроено на уничтожение этих устройств.

Лишь спустя полгода Квилан смог оценить иронию судьбы: атаковав только устройства душехранительного уровня, враг не заметил субстрата с Аорме, изготовленного по устаревшей технологии, и оставил его практически неповрежденным.

Брат-близнец Уороси, вне себя от горя, не сдержал слез. Квилан, смутно сочувствуя ему, выдавил какие-то слова утешения, но сам не расплакался, поскольку, анализируя свои мысли и переживания, ощущал внутри лишь ужасную пустоту и почти полное отсутствие эмоций, не считая того, что несколько удивился подобной реакции.

Он заподозрил, что шурин устыдился своих слез или оскорбился сдержанностью зятя. В любом случае визит брата-близнеца Уороси оказался единственным. Квилана навестили и родственники из его клана: отец и некоторые другие. Он не знал, о чем с ними разговаривать. Визиты стали реже, и он втайне испытал облегчение.

К нему приходила психолог, но о чем с ней разговаривать, он тоже не знал, лишь чувствовал, что разочаровывает ее своей неспособностью проникнуть в те области своих эмоций, которые, по ее мнению, ему нужно было изучить. От капелланов утешения было не больше.

Когда несколькими днями ранее война закончилась, внезапно и неожиданно, он подумал нечто вроде: да, я рад, что этому конец, но почти сразу осознал, что не испытывает никаких чувств. Пациенты и медики плакали, смеялись, улыбались, те, кто мог, веселились и пьянствовали всю ночь напролет, однако Квилан ощущал удивительное отчуждение от всего и только досадовал на шум, мешавший ему уснуть. Теперь его единственным постоянным посетителем, не считая медицинского персонала, оставался полковник.

– Ты слышал новости? – спросил полковник Димирдж.

Глаза его блеснули, и Квилану почудилось в них выражение, свойственное игрокам, сорвавшим неожиданный куш, или счастливчикам, разминувшимся на волосок со смертью.

– О чем, Джарра?

– О войне, майор. О том, кто ее начал, как она разгорелась и почему завершилась так неожиданно.

– Нет. Я ничего об этом не слыхал.

– Тебе не кажется, что она прекратилась слишком быстро?

– Если честно, я об этом особо не думал. По-моему, я потерял контакт с реальностью, пока мне нездоровилось. Я не понял, как быстро окончилась война.

– Зато теперь мы знаем почему, – сказал полковник, хлопнув по койке Квилана здоровой рукой. – Это все сволочная Культура!

– Они остановили войну?

Чел вступил в контакт с Культурой несколько сотен лет назад. Культура, широко расселившаяся по галактике и технологически передовая (хотя и лишенная свойственной Челу и, по-видимому, уникальной связи с Сублимированными) цивилизация, любила устраивать чужие дела якобы из альтруистических побуждений. В ходе войны челгриане питали слабую надежду, что Культура внезапно вмешается, аккуратно разведет противников по своим углам и все исправит.

Этого не произошло. Бездействовали и челгриане-пюэны, авангард Чела среди Сублимированных, на которых возлагали тщетные надежды. А случилось вот что (более прозаичное, но, увы, менее удивительное): две враждующие стороны, лоялисты и Невидимые, неожиданно начали переговоры и с удивительной быстротой нашли компромисс. Нельзя сказать, что он кого-то устраивал, но уж точно был лучше войны, грозившей уничтожить челгрианскую цивилизацию. Неужели полковник Димирдж намекает, что в этом каким-то образом замешана Культура?

– Ну да, можешь считать, что они ее остановили. – Полковник склонился к Квилану. – А знаешь, как именно?

Квилана это не очень интересовало, но сказать об этом было бы невежливо.

– Как? – спросил он.

– Они рассказали нам и Невидимым правду. Указали истинного врага.

– Значит, они все-таки вмешались, – недоуменно произнес Квилан. – И кто был истинным врагом?

– Они и были! Культура – вот кто. – Полковник хлопнул по койке Квилана, откинулся на спинку стула и закивал, сверкая глазами. – Они остановили войну, признавшись, что сами ее и развязали, вот так-то. Ага.

– Не понимаю.

Война началась, когда недавно получившая гражданские права и допущенная к власти фракция Невидимых повернула весь свой новообретенный арсенал оружия против тех, кто помыкал ими в старой доброй кастовой системе.

После неудавшегося гвардейского мятежа, когда часть армии попыталась сорвать первые в истории равноправные выборы, были созданы новые структуры милиции и эгалитаристской гвардии. Милиционные формирования, гвардия Невидимых, а также программы ускоренного обучения представителей низших каст, с тем чтобы дать им командование на большинстве кораблей флота, возникли как часть политики демократизации челгрианских вооруженных сил и выработки определенного равновесия власти для предотвращения возможных попыток военного командования захватить власть в государстве.

Решение было несовершенным и дорогостоящим, оно означало, в частности, что небывало широкий круг лиц получит доступ к мощному оружию, но для успеха требовалось, лишь чтобы никто не повел себя безответственно. Однако Муонзе, президент из Холощеных, именно так и поступил; за безумцем последовала половина тех, кто продвинулся благодаря реформам. При чем здесь, спрашивается, Культура? Квилан подозревал, что полковник ему сейчас об этом и расскажет.

– Сначала Культура продвинула в президенты придурка-эгалитариста Капире, – сообщил Димирдж, снова склоняясь над Квиланом. – Они склонили чаши весов в нужную себе сторону, обещая парламентариям всю проклятую галактику, если те проголосуют за Капире: корабли, орбиталища, технологии, одним богам ведомо что еще. И вот Капире, вопреки здравому смыслу, вопреки трехтысячелетней традиции, избирают президентом, вся система рушится, а ей на смену являются эгалитаристы с этим Холощеным ублюдком Муонзе. И знаешь что?

– Нет. Что?

– Они и его выборы подстроили. Та же тактика. Простейший подкуп.

– А…

– А знаешь, что они сейчас говорят?

Квилан помотал головой.

– Они говорят, что не предполагали, как скверно все обернется; они, видите ли, даже не задумывались, удовлетворятся ли предоставленным равноправием те, кто все время его и требовал; им никогда не приходило в голову, что их приятели из низших каст из глупой мстительности возжаждут возмездия, выжидая удобного случая, чтобы свести с врагами счеты. Это же бессмысленно, это же нелогично! – Последнее слово прозвучало как ругательство. – И вот когда здесь началась вся эта херня, они все еще перемещали свои корабли и военный персонал подальше от нас. У них не хватило сил для вмешательства, они не могли связаться с теми, кого подкупили и кому нашептывали советы, потому что эти гады либо сдохли, как Муонзе, либо оказались в плену или в бегах. – Полковник снова выпрямился. – В общем, наша гражданская война в действительности вовсе не была гражданской, ее устроили поганые доброхоты из Культуры. Я подозреваю, что это еще далеко не вся правда. Откуда нам знать, действительно ли они такие все из себя продвинутые? Может, их наука совсем немного лучше нашей и они нас испугались. Может, они нарочно все это подстроили.

Квилан пытался осмыслить услышанное. Полковник продолжал кивать.

– Ну, в таком случае они бы не стали признаваться, – наконец сказал Квилан.

– Ха! Наверное, просекли, что скрыть ни фига не удастся, и решили покаяться, чтобы спасти лицо.

– Но если бы они с самого начала рассказали и нам, и Невидимым, то войны…

– А это без разницы. Может, так или иначе мы и сами бы обо всем узнали. Они просто хотят выкрутиться из дерьмовой ситуации. Представляешь, – Димирдж постучал когтем по краю койки, – они на полном серьезе забросали нас цифрами и статистическими выкладками! Мол, такое случается очень редко, в девяноста девяти и так далее процентах случаев их вмешательство дает благотворные результаты, нам просто тупо не повезло, а им очень жаль, и они все сделают, чтобы помочь нам восстановиться! – Полковник покачал головой. – Сволочи! Не потеряй мы своих лучших на этой проклятой бессмысленной войне, затеянной ими, я бы им самим войну объявил!

Квилан уставился на полковника. У того глаза были широко распахнуты, шерсть на голове встопорщилась.

– Это правда? – вымолвил Квилан, недоуменно качая головой. – На самом деле?

Полковник вскочил, будто подброшенный гневом:

– Квил, посмотри-ка ты лучше новости. – Он огляделся, ища, на чем бы сорвать злость, и глубоко вздохнул. – Это еще не конец, майор. Это не конец, это никакой еще не конец. – Он кивнул. – Ладно, я пойду. Еще увидимся.

Он хлопнул дверью.

Впервые за несколько месяцев Квилан включил экран, дабы убедиться, что слова полковника соответствуют действительности и что перемены в челгрианском обществе были навязаны извне, Культурой, которая, по собственному признанию, не стеснялась предлагать то, что именовала помощью (и что другие бы назвали взятками), проталкивая на руководящие посты желательных ей кандидатов, – советовала, увещевала, уговаривала, ублажала и, надо полагать, угрожала, навязывая свое ви`дение будущего челгрианской цивилизации.

А когда она потихоньку начала ослаблять свой нажим и отводить силы, на всякий случай втихую расквартированные близ челгрианской сферы влияния и колонизации, тут-то все и рухнуло – внезапно и без предупреждения.

Оправдания и извинения были точно такими, как и рассказывал полковник, однако Квилан уловил в них намек, что Культура не привыкла работать с видами, эволюционировавшими от хищников, и что основным фактором провала послужила ее неспособность адекватно оценить как вероятность катастрофических изменений в поведении, которые, начавшись с Муонзе, каскадом полились вниз по уровням реструктурированного общества, так и жестокость, с какой стала реализовываться суровая расплата по счетам.

В это верилось с трудом, но, судя по всему, так оно и было. Он просмотрел много передач, он долго беседовал с полковником и с другими пациентами, которые стали к нему наведываться. Все соответствовало действительности. Абсолютно все.

Однажды, за день до того, как ему впервые позволили встать, он услышал птичьи трели в саду. Он нажал кнопки на панели управления койкой, заставил ее развернуться и приподнять его так, чтобы выглянуть в окно. Птица уже улетела, но он увидел облачное небо, деревья на дальнем берегу сверкающего озера, волны, накатывающие на скалистый берег, и прилизанные ветром травы на лужайках вокруг госпиталя.

«Однажды на рынке в Робунде он купил ей певчую птичку, которая очень красиво пела. Он принес подарок в номер, где она заканчивала работу над диссертацией о храмовой акустике.

Она вежливо поблагодарила его, подошла к окну, открыла дверцу клетки и выпустила птичку; та вылетела и с песней закружилась над площадью. Она следила за птицей, пока та не исчезла из виду, а потом обернулась к нему с выражением одновременно задумчивым, смущенным и вызывающим. Он оперся о дверной косяк и улыбнулся ей».

У него перед глазами все поплыло от слез.

7. Встреча на равных

Важных гостей на Масаке обычно встречали на огромной церемониальной барке из золоченого дерева, украшенной величественными знаменами и отделанной со всевозможной роскошью; воздушный кокон вокруг судна полнился ароматами полумиллиона благовонных свечных шаров. По мнению Концентратора, челгрианскому эмиссару Квилану такое нарочитое проявление роскоши могло показаться излишне подобострастным и чрезмерным, поэтому Разум послал к демилитаризованному боевому кораблю «Сопротивление закаляет характер» простой, но стильный пассажирский модуль.

Встречать Квилана отправились один из худощавых сереброкожих аватаров, дрон Э. Х. Терсоно, хомомданин Кабе Ишлоер и Эстрей Лассилс, представлявшая совет орбиталища, – старуха с загорелым морщинистым лицом и длинными седыми волосами, забранными в пучок. Впрочем, для своего возраста она выглядела отлично: стройная, высокая, с исключительно прямой осанкой, в скромном черном платье с единственной брошью. Глядя, как поблескивают глаза женщины, Кабе решил, что морщины на ее лице – следы улыбок и смеха. Ему она сразу понравилась, как и (учитывая, что совет орбиталища выбирали и люди, и дроны и что совет назначил ее своим представителем), надо полагать, всем остальным.

– Концентратор? – удивилась Эстрей Лассилс. – У тебя сегодня очень матовая кожа.

Действительно, серебристая кожа аватара, одетого в белые брюки и облегающую куртку, поблескивала меньше обычного.

– У челгриан некогда бытовали суеверия насчет зеркал, – пояснил он странно глубоким и зычным голосом; большие черные глаза мигнули, и Эстрей Лассилс увидела свои отражения в зрачках, на миг ставших зеркальными. – Я решил, ради предосторожности…

– Ясно.

– Как дела в совете, госпожа Лассилс? – спросил автономник Терсоно, который, напротив, блестел больше обычного, словно его фарфоровую розоватую оболочку и резную светокаменную рамку тщательно отполировали.

Женщина пожала плечами:

– Как обычно. Я их пару месяцев не видела. Следующее заседание через… – Она задумчиво уставилась в пространство.

– Через десять дней, – сообщила брошь.

– Спасибо, дом, – сказала старуха и кивнула дрону. – Вот видите.

Для Концентратора совет орбиталища формально являлся высшим административным органом; разумеется, членство в совете носило скорее почетный характер, ведь каждый индивид на Масаке мог связаться с Концентратором напрямую в любой момент и по любому вопросу. Однако, учитывая теоретическую и крайне маловероятную возможность, что Концентратор, расшалившись или обезумев, захочет перессорить всех жителей орбиталища между собой ради достижения какой-то зловещей цели, было решено обзавестись обычным выборным органом управления. Вдобавок гости, прибывающие на орбиталище из авторитарных или стратифицированных общественных формаций, получали возможность встретиться с теми, кого они сочтут официальными представителями всего населения.

Кабе проникся симпатией к Эстрей Лассилс еще и потому, что, несмотря на свое церемониальное, но ответственное положение – все-таки она формально представляла интересы почти пятидесяти миллиардов человек, – старуха не побоялась взять с собой племянницу, шестилетнюю Чомбу.

Модуль летел навстречу кораблю «Сопротивление закаляет характер», продолжавшему сбрасывать скорость, а худенькая светловолосая девочка сидела на бортике центрального бассейна в круглой гостиной. На ней были фиолетовые шорты и свободная ярко-желтая курточка. Девочка болтала ногами в воде, где меж декоративных камней и гальки скользили крупные красные рыбины, с живым интересом разглядывая шевелящиеся детские пальчики и постепенно подбираясь все ближе.

Остальные стояли (а Терсоно парил) перед экраном в гостиной, откуда открывался вид вперед по курсу. Экран тянулся вдоль всей окружности помещения, создавая впечатление полета в открытом космосе на большом диске; второй диск нависал над головами. Потолок и пол тоже превращались в экраны, но некоторых это пугало.

Самая высокая и глубокая часть экрана была нацелена прямо вперед, и туда-то Кабе чаще всего и глядел, но там не отображалось ничего интересного, лишь звездное поле да медленно пульсирующее красное кольцо – индикатор направления. Две широкие ленты орбиталища Масак пересекали экран от пола до потолка; над одной из Плит, преимущественно океанической, формировалась крупная система облачных фронтов, но Кабе больше занимали верткие рыбы и человеческое дитя.

В обществе, где средний срок жизни составлял четыре столетия, а рождаемость на семью не превышала одного ребенка, остро ощущалась нехватка молодых особей; дети, как правило, собирались в группы сверстников, а не рассредоточивались в обществе, отчего казалось, что их еще меньше, чем на самом деле. В определенных кругах господствовало мнение, что цивилизационный профиль Культуры в значительной степени определяется тем, что с младенчества ее граждан балуют все вокруг – целеустремленно, осознанно и чрезвычайно изобретательно.

– Все в порядке, – сказала девочка, заметив, что Кабе смотрит на нее, и кивнула на рыб. – Они не кусаются.

– Точно знаешь? – спросил Кабе, согнулся трилистником и поднес голову к лицу девочки.

Она следила за его движениями, восторженно распахнув глаза, но воздержалась от комментариев.

– Да, – сказала она. – Они не едят мяса.

– А у тебя пальчики на вид очень аппетитные… – в шутку заметил Кабе и тут же подумал, как бы не напугать ребенка.

Девочка наморщила лоб, потом обхватила себя руками и рассмеялась:

– Ты же людей не ешь, правда?

– Если только очень проголодаюсь, – серьезно ответил Кабе и мысленно обругал себя, потому что не знал, как себя вести даже с детьми своего собственного вида.

Девочка, несколько смущенная этим заявлением, приняла отсутствующий вид, как люди, консультирующиеся с нейрокружевом или имплантированным устройством, а потом улыбнулась:

– Хомомдане – вегетарианцы. Я только что проверила.

– О, у тебя есть нейросеть? – удивился Кабе.

Насколько ему было известно, нейрокружево детям не имплантировали; они обходились игрушками или аватарами, исполнявшими роль спутников с аналогичной функцией. В Культуре имплантация служила неким подобием ритуального перехода во взрослую жизнь. Другая традиция состояла в постепенной замене говорящих игрушек другими, менее детскими устройствами и, наконец, изящным терминалом в форме ручки, броши или булавки.

– Да, у меня есть кружево, – гордо ответила девочка. – Я попросила.

– Она его вытребовала, – уточнила Эстрей Лассилс, подходя к бассейну.

Девочка кивнула.

– Намного раньше общепринятого для нормальных детей срока, – добавила она с нарочитой хрипотцой, очевидно подражая какому-то мужчине.

– Чомба хочет вложить новый смысл в понятие «ребенок, развитый не по годам», – пояснила Эстрей Лассилс, ероша светлые кудряшки девочки, – и уже достигла в этом значительных успехов.

Девочка неодобрительно цыкнула, увернулась от руки Эстрей и ногой взбаламутила воду в бассейне, распугав стайку рыб.

– Надеюсь, ты не забыла поздороваться с послом Кабе Ишлоером, – сказала племяннице Эстрей. – Ты чересчур смущалась, когда я вас знакомила.

Девочка с нарочитым вздохом спрыгнула в бассейн, вложила крохотную ладошку в протянутую ручищу Кабе и церемонно склонила голову:

– Ар Кабе Ишлоер, я Масак-Синтриерса Чомба Лассилс дам Палакопе, как поживаете?

– Отлично, – склонил в ответном жесте голову Кабе. – А ты как поживаешь, Чомба?

– В общем-то, как ей вздумается, – заметила Эстрей.

Чомба закатила глаза.

– По-моему, несмотря всю на твою развитость, ты еще не обзавелась средним именем.

Девочка изобразила некое подобие многозначительной улыбки. Кабе задумался, не слишком ли по-взрослому он с ней разговаривает.

– Она нас известила, что уже обзавелась. – Эстрей, прищурившись, взглянула на племянницу. – Только не признается каким.

Чомба, наморщив нос, демонстративно отвела взгляд, а потом широко улыбнулась Кабе:

– Посол, а у вас дети есть?

– К сожалению, нет.

– И вы тут сами по себе, один?

– Да, я один.

– Вам не одиноко?

– Чомба, – укоризненно произнесла Эстрей Лассилс.

– Ничего страшного, – сказал Кабе. – Нет, Чомба, мне не одиноко. У меня здесь много знакомых, одиночество мне не грозит. И дел у меня хватает.

– А чем вы занимаетесь?

– Изучаю, учусь, отчитываюсь.

– Как, нас и о нас?

– Да. Много лет назад я положил своей целью постижение людей и, возможно, человека как такового. – Он медленно распростер руки и постарался изобразить улыбку. – Мое путешествие продолжается. Я пишу статьи, очерки, эссе и стихи, которые отсылаю на родину, пытаясь, в меру своих скромных талантов, объяснить своим соплеменникам устройство Культуры и нравы ее людей. Конечно, нам многое известно друг о друге, но это – чистая информация. Чтобы лучше ее понять, необходимо ее интерпретировать. Вот этим я и занимаюсь, преломляю ее через личное восприятие.

– И вас нисколько не смешит наше общество?

– Посол, дайте мне знать, когда вам надоест ее болтовня, – смущенно вмешалась Эстрей Лассилс.

– Не беспокойтесь, все в порядке, – заверил ее Кабе. – Иногда смешит, Чомба, иногда сбивает с толку, а иногда несказанно радует.

– Но мы же совсем не такие, как вы? У нас две ноги. У вас три. А вы не скучаете по хомомданам?

– Только по одной.

– По кому же?

– По той, кого я когда-то любил. К сожалению, она не отвечала мне взаимностью.

– Поэтому вы к нам переехали?

– Чомба…

– Может быть, Чомба. Расстояние и перемена обстановки лечат. По крайней мере, здесь, окруженный людьми, я не опасаюсь встретить существо, хотя бы отдаленно с нею сходное.

– Ничего себе. Вы, наверное, ее очень любили.

– Наверное, да.

– Вот и они, – сказал аватар Концентратора и обернулся к тыльной части экрана.

На изгибе экраностены скользил во тьме тупоносый цилиндрический корабль «Сопротивление закаляет характер», показанный в проекции от носа до кормы. На миг проступили контуры полевого комплекса, словно корабль, сближаясь с модулем, проходил сквозь слои тонких завес.

Модуль, обогнув демилитаризованный боевой корабль с кормы, подплыл к высвеченному слабыми огоньками прямоугольнику причальной платформы у жилой части, что находилась ближе к носу. С почти неощутимым толчком аппараты состыковались. Кабе взглянул на воду в бассейне: она даже не зарябила. Аватар пошел в заднюю часть гостиной, за его левым плечом поплыл автономник. Вид на корму исчез, вместо него проявились широкие двери модуля.

– Ноги оботри, – сказала Эстрей Лассилс племяннице.

– Зачем?

Двери модуля раскрылись в увитый растениями вестибюль, где стоял высокий челгрианин в серой монашеской рясе. Рядом с ним парило нечто вроде подноса с двумя небольшим сумками.

– Майор Квилан, – сказал сереброкожий аватар, выходя вперед и кланяясь, – я представляю Масакского Концентратора. Мы рады вас видеть.

– Спасибо, – отозвался челгрианин.

В перемешавшихся атмосферах корабля и модуля Кабе учуял какой-то терпкий запах.

Их представили друг другу. Челгрианин держался вежливо, но сдержанно, даже отстраненно, как показалось Кабе. На марейне он говорил не хуже Циллера – и с таким же акцентом, а значит, как и Циллер, выучил язык, чтобы не прибегать к услугам автопереводчика.

Последней ему представили Чомбу, которая назвалась челгрианину своим почти полным именем и вручила ему бутоньерку, вытащенную из кармана курточки.

– Цветы из нашего сада, – пояснила она. – Прошу прощения, они немного помялись в кармане. Не волнуйтесь, это грунт. Хотите, я покажу вам рыбок?

– Майор, мы очень рады, что вы сочли возможным к нам прилететь, – начал Терсоно, паривший между челгрианином и девочкой. – От имени всех жителей орбиталища Масак и от себя лично позвольте вас заверить, что ваш визит для нас – великая честь.

Кабе подумал, что челгрианин воспользуется этой возможностью, чтобы упомянуть Циллера и разрушить довольно нереалистичную картину всеобщей вежливости, но почетный гость лишь усмехнулся.

Чомба сердито уставилась на автономник. Квилан склонил голову, глядя мимо Терсоно на девочку, но дрон, вытянув голубовато-розовое поле дугой в сторону плеч челгрианина, поторопил гостя. Подставка с сумками Квилана проследовала за ним в модуль, двери сомкнулись и снова стали экраностеной.

– А теперь разрешите вас искренне поприветствовать на борту, – сказал дрон, – и сообщить, что на все время вашего визита, не важно, краткого или продолжительного, мы будем в полном вашем распоряжении.

– А я нет, у меня дела, – заявила Чомба.

– Ха-ха-ха-ха, – произнес автономник. – Ну, все взрослые, по крайней мере. Как прошло ваше путешествие? Надеюсь, удовлетворительно?

– Да.

– Садитесь, пожалуйста.

Они устроились на диванах в гостиной. Модуль отчалил. Чомба вернулась к бассейну и снова принялась болтать ногами в воде. «Сопротивление закаляет характер» выполнил корабельный эквивалент кувырка назад, сжался в точку и пропал.

Кабе заинтересовали отличия между Квиланом и Циллером. Он никогда прежде не встречался с челгрианами, однако, после того как на борту барки «Солитон» Терсоно попросил его о содействии, Кабе узнал об этом виде побольше. Ему было известно, что майор моложе композитора, и теперь отметил, что Квилан лучше сложен. Светло-коричневая шкура отливала блеском, тело с хорошо развитыми мускулами было пропорциональней, но во взгляде крупных темных глаз на широконосом лице сквозила грусть. Что, в общем, было неудивительно. Кабе хорошо знал биографию майора Квилана.

Челгрианин, обернувшись к нему, осведомился:

– Вы официальный представитель Хомомды, ар Ишлоер?

– Нет, майор… – начал было Кабе.

– Уважаемый ар Ишлоер здесь по просьбе Контакта, – сказал Терсоно.

– Меня попросили выступить официальным представителем принимающей стороны, – сообщил челгрианину Кабе. – Я был весьма польщен оказанной мне честью и сразу же согласился, хотя в действительности у меня нет дипломатического образования. Если честно, я скорее журналист, турист и студент одновременно. Надеюсь, вы не в обиде, что я только сейчас вам об этом сообщаю. Просто на случай, если вдруг мое поведение являет чудовищную оплошность или иное нарушение протокольного порядка. Если так, то, пожалуйста, не относите его на счет принимающей стороны.

Кабе кивком указал на Терсоно, который немного неловко поклонился.

– А много ли на Масаке хомомдан? – спросил Квилан.

– Кроме меня, больше никого, – ответил Кабе.

Майор Квилан медленно кивнул.

– Типичных обитателей представляю я, майор, – сказала Эстрей. – Ар Ишлоер для Масака не типичен, хотя весьма обаятелен.

Женщина улыбнулась Кабе, который с сожалением сообразил, что она не поймет его жеста, выражающего смиренную признательность.

– По-моему, Кабе предложили эту роль в доказательство того, – продолжила она, – что мы на Масаке не сторонимся иномирцев.

– Разумеется, – сказал Квилан. – Махрай Циллер высоко ценит ваше гостеприимство.

– Да, композитор Циллер продолжает радовать нас своим присутствием, – согласился Терсоно; аураполе дрона ярко розовело на фоне кремовой обивки дивана. – Концентратор из скромности не вдается в описание многочисленных достоинств и достопримечательностей орбиталища Масак, но позвольте заверить вас, что их ассортимент поистине неистощим; Великая…

– Полагаю, Махраю Циллеру известно о моем прибытии, – негромко произнес Квилан, переводя взгляд с автономника на аватара.

Сереброкожее создание кивнуло:

– Его информировали о ваших перемещениях. К сожалению, он не смог приветствовать вас лично.

– Я на это и не надеялся, – сказал Квилан.

– Ар Ишлоер – один из лучших друзей композитора Циллера, – заметил Терсоно. – Уверен, вы найдете много общих тем для разговоров.

– Да, могу подтвердить, что я – его лучший хомомданский приятель на Масаке, – согласился Кабе.

– Насколько мне известно, вы с композитором Циллером давние друзья, майор, – сказала Эстрей. – Еще со школьной скамьи?

– Да, – сказал Квилан. – Но с тех пор мы не встречались, так что мы скорее случайные, а не давние друзья. И как же поживает наш отсутствующий гений, господин посол? – обратился он к Кабе.

– Хорошо, – сказал Кабе. – Занят работой.

– Он скучает по родине? – спросил челгрианин с легчайшим подобием усмешки на широком лице.

– Сам он в этом не признается, – ответил Кабе, – но, по-моему, в последние годы в его сочинениях появились определенные отсылки к челгрианским фольклорным мотивам, а направление их развития намекает на некое всеобъемлющее заключение. – Уголком глаза Кабе заметил, что аура Терсоно порозовела от удовольствия. – Хотя, возможно, я и не прав, – добавил он, и аураполе дрона тут же стало прежним, морозно-голубым.

– Вы – поклонник его творчества, посол, – сказал челгрианин.

– Мы тут все его поклонники, – торопливо заметил Терсоно. – Я…

– А я нет.

– Чомба, – укоризненно сказала Эстрей.

– Вероятно, очаровательное дитя еще не прониклось достаточным пониманием музыки маэстро, – произнес дрон, еле заметно полыхнув в сторону девочки лиловым сиянием, которое тут же рассеялось.

Видя, как шевелятся губы Чомбы, Кабе понял, что Терсоно каким-то полем отгородил ее от остальных и теперь ее слов никто не слышал. Чомба либо ничего не заметила, либо ей было все равно: ее больше занимали рыбки.

– Я считаю себя одним из преданнейших поклонников композитора Циллера, – громко заявил дрон. – Да и госпожа Эстрей Лассилс с большим энтузиазмом аплодировала нескольким концертам маэстро, а Концентратор с неподдельным удовольствием время от времени напоминает соседям, что ваш соотечественник выбрал своей второй родиной именно это орбиталище. Мы все с нетерпением ожидаем премьеру новейшей симфонии композитора Циллера, которая состоится через несколько недель. Я уверен, что концерт будет великолепным.

Квилан покивал и вскинул руки:

– Ну, как вы все, без сомнения, догадались, я прибыл для того, чтобы попытаться уговорить Махрая Циллера вернуться на Чел. – Он оглядел всех и остановил взгляд на Кабе. – Я вовсе не предполагаю, что это будет легко. Ар Ишлоер…

– Прошу вас, зовите меня Кабе.

– Кабе, а вы что скажете? Правильно ли я понял, что это очень непростое поручение?

Кабе задумался.

– Мне представляется маловероятным, – начал Терсоно, – что композитор Циллер упустит шанс повидаться с первым…

– По-моему, майор Квилан, вы совершенно правы, – сказал Кабе.

– …челгрианином, ступившим…

– Прошу вас, зовите меня Квил.

– …на Масак за…

– Честно говоря, Квил, вам выпала задача не из легких.

– …все эти годы.

– Я так и думал.


– Все в порядке?

– Да. Спасибо.

– Рад помочь, – передразнил Гюйлер глубокий голос аватара Концентратора. – Я так пристально наблюдал за происходящим, что времени для комментариев не осталось.

– Ну, они и не понадобились.

Больше всего их беспокоило, что напряженная обстановка торжественной встречи заставит – случайно или нарочно – Квилана допустить ошибку. Когда он впервые ступил на борт корабля «Сопротивление закаляет характер», то прокололся, ответив вслух на мысль Гюйлера; чтобы не вызывать подозрений, они уговорились, что на первом этапе приема Гюйлер останется в тени, а в общение вступит, только если заметит нечто тревожащее, требующее внимания Квилана.

– Гюйлер, каковы первые впечатления?

– Ну и сборище! А человек только один.

– Там же еще и ребенок был.

– А, ну и ребенок. Если это действительно ребенок.

– Давай не будем впадать в паранойю, Гюйлер.

– Давай не будем расслабляться, Квил. Похоже, они предпочитают умильное сюсюканье, а не демонстрацию власти.

– В определенном смысле Эстрей Лассилс – президент этого мира, а сереброкожий аватар напрямую управляется богом, который решает вопросы жизни и смерти на всем орбиталище.

– Да, а в другом смысле старуха – кукла, лишенная власти и полномочий, ну и аватар – обычная марионетка.

– А кто же тогда дрон и хомомданин?

– Машина утверждает, она из Контакта, и это с равным успехом может означать – из Особых Обстоятельств. Трехногий тип вроде бы без подвоха, в нем пока сомневаться не будем; его наверняка сочли подходящим спутником по той причине, что у него больше ног, чем у них. Он трехногий, мы тоже трехногие, если считать ногой срединную конечность, – чем не объяснение?

– Тоже верно.

– В любом случае мы прибыли на место.

– Действительно. К слову сказать, место весьма впечатляющее.

– Ага, ничего так.

Квилан скупо улыбнулся, оперся на перила и стал смотреть вокруг. Вдали простиралась река, уходящая за окоем.

Великая Река орбиталища Масак окружала мир сплошной лентой и текла медленно, движимая одними лишь кориолисовыми силами, возникающими при вращении огромного мира.

На всем протяжении ее питали притоки и горные ручьи; в пустынях она частично испарялась, отдавала воду водопадам и морям, болотам и мелиорационным сетям, пропадала в огромных озерах, океанах и занимавших целые континенты речных бассейнах и сетях каналов, a затем, когда огромные эстуарии сливались воедино, снова превращалась в цельный исполинский поток.

Она несла свои бесконечные воды под материковыми возвышенностями, через лабиринты темных пещер, куда свет проникал лишь сквозь глубокие колодцы и котловины горных разломов. Она пересекала медленно убывавшие в числе участки несформированной топографии Плит, где прозрачные туннели проводили ее через ландшафты, переплавляемые и формируемые искусственной вулканической сетью систем терраформирования орбитальной колонии.

Она исчезала под полыми бастионами Перемычных кряжей в колоссальных водных лабиринтах, скользила, порою разливаясь на целые времена года, через равнины до горизонта, снова сужалась и втекала в ветвящиеся каньоны глубиною в километры и длиною в тысячи километров. Когда орбиталище пребывало в афелии или наступали местные зимы (для этого группу солнечных линз Плиты переводили в режим дисперсии света), она замерзала от одного берега континента до другого.

Вдоль ее берегов выросли десятки четко распланированных или привольно раскинувшихся поселений, а там, где Река достигала Плит вроде Осинорси, средний уровень которых располагался гораздо ниже неизменного уровня русла, ее воды текли над саваннами, равнинами, болотами или пустынями по цельным или разветвленным массивам, возносящимся на сотни и тысячи метров над окружающей местностью; поднятая под самые облака лента суши, окаймленная низвергающимися стенами водопадов, покрытая пышной растительностью, усеянная вертикальными городами, пронизанная пещерами и туннелями, образовывала кое-где – как и здесь – резные, устремленные к небу ажурные арки, наглядное свидетельство того, что эти колоссальные массивы служили исполинскими акведуками на водной магистрали длиною десять миллионов километров.

На этом участке массива парапетом был заросший травой берег шириной около десяти метров, на несколько километров удаленный от скал и равнин, отмечавших начало Ксаравве. Стоя на высоком полубаке церемониальной барки «Бариатр», Квилан глядел сквозь клочья облаков на пологие холмы и извилистые реки, вьющиеся по туманным лесам в двух километрах ниже.

Его спросили, желал бы он сразу отправиться в отведенное ему жилище или прокатиться по Великой Реке Масака на знаменитой барке, где для него устроят небольшой прием. Он сказал, что с радостью примет столь увлекательное предложение. Аватар Концентратора посмотрел на него с тихим удовлетворением, а дрон Терсоно порозовел от восторга.

Модуль медленно приближался к атмосфере орбиталища. Потолок аппарата тоже превратился в экран, продемонстрировав высокую вечерне-ночную дугу дальней стороны, пока само суденышко погружалось в постепенно теплевший утренний воздух над Плитой Осинорси. Модуль нырнул к одному концу сильно вытянутого S-образного центрального массива, по которому текла Река над уровнем самой Плиты. С «Бариатром» модуль встретился недалеко от границы Ксаравве.

Четырехсотметровая барка была примерно вдвое длинней, чем ширина реки в этом месте; на многочисленных мачтах широкобортного высокого многопалубного судна развевались разнообразные знамена и стяги, а кое-где были приспущены богато украшенные паруса.

Людей было много, но барка не выглядела переполненной.

– Надеюсь, это не всё ради меня? – спросил он у дрона Терсоно, когда модуль кормой вперед приближался к одному из полубаков.

– Нет, не всё, – неуверенно протянул автономник. – Вы желаете персональное судно?

– Нет. Мне просто любопытно.

– На барке обычно проходит несколько вечеринок, приемов и увеселительных мероприятий, – сказал аватар. – Несколько сотен человек избрали ее своим временным или постоянным обиталищем.

– И сколько явятся на встречу со мной?

– Около семидесяти, – ответил аватар.

– Майор Квилан, – начал дрон, – если вы передумали…

– Нет, я…

– Майор, позвольте предложить вам… – сказала Эстрей Лассилс.

– Да, пожалуйста.

Модуль расположился так, что Квилану оставалось только переступить на высокий полубак барки; Эстрей Лассилс сошла на палубу одновременно с ним и указала, куда идти. Пока он пробирался по чему-то вроде сигнального мостика, потом через какую-то бурную вечеринку и наконец вышел на обзорную галерею, откуда открывался отличный вид, Эстрей Лассилс держалась позади.

Людей тут было не много, в основном парочки. Он вспомнил вдруг жаркий день, лодку намного меньше и широкую реку несравнимо мельче – в тысячах световых лет от этого места; ее прикосновение и запах, тяжесть ее руки на плече…

На него смотрели с любопытством, но в разговор не вступали. Он огляделся, наслаждаясь открывшимся видом. День выдался солнечный, но прохладный. Великая Река и огромный, ошеломляющий мир текуче вращались под ногами, маня и увлекая его за собой.

8. Кадрасетская обитель

Немного погодя он отвернулся.

Эстрей Лассилс, тяжело дыша и раскрасневшись, протолкалась к нему сквозь гущу танцующих на шумной вечеринке, и они вместе пошли к секции, отведенной для его приема.

– Вы уверены, майор, – спросила Эстрей, – что вам будет не в тягость столько новых знакомств?

– Вполне. Спасибо.

– Ну, как только пожелаете удалиться, так сразу и скажите. Мы не сочтем вас невежей. Я кое-что узнала про ваш монашеский орден. Вы ведете, гм, весьма аскетический, суровый образ жизни. Вполне возможно, что наша болтовня покажется вам утомительной.

– Интересно, что именно им удалось узнать.

– Я выживу, не волнуйтесь.

– Отлично. Я в этом отношении старомодна, но даже меня временами напрягает. Впрочем, как нас уверяют, все вечеринки и приемы панкультурны. Даже не знаю, радоваться этому или возмущаться.

– По-моему, правомерны обе реакции, в зависимости от настроения.

– Молодец, сынок. Ладно, я пока вернусь к общему наблюдению. А ты с нее глаз не спускай; есть подозрение, что она хитрая штучка.

– Майор Квилан, нам всем очень стыдно и горько за то, что произошло с вашими соплеменниками. – Эстрей Лассилс потупилась, потом взглянула на него. – Вам, надо полагать, такие извинения уже набили оскомину, и за это я тоже прошу прощения, но иногда без извинений не обойтись. – Ее взор скользнул по затянутой дымкой панораме. – Война разразилась по нашей вине. Мы выплатим репарации, поможем все восстановить, но больше всего надеемся, что вы примете наши извинения. – Она сжала старческие морщинистые руки. – Мы в долгу перед вами и вашим народом. – Она отвела глаза, а потом снова перехватила его взгляд. – Прошу вас, взыщите его без малейших колебаний.

– Благодарю вас за участие и за ваше предложение. Вам известно, в чем заключается моя миссия.

Она чуть сощурила глаза, потом улыбнулась – вежливо, чуть растерянно:

– Да. Надеюсь, мы сможем вам помочь. Вы ведь не торопитесь, майор?

– Нет, не очень, – ответил он.

Она кивнула и непринужденно добавила:

– Надеюсь, майор, вам понравится приготовленное Концентратором жилище.

– Как вам известно, мой орден воздерживается от излишеств и роскоши. Я уверен, что отведенное мне жилье более чем удовлетворит мои запросы.

– Пожалуй, да. И все же, дайте нам знать, если вам что-нибудь потребуется – или не потребуется. Ну, вы понимаете, о чем я.

– Полагаю, меня разместили не по соседству с Махраем Циллером?

– Нет, что вы! – рассмеялась она. – Вас разделяет две Плиты. Но мне сказали, что в вашем жилище отличный вид и отдельный доступ в Субплитовое пространство. – Она снова сощурила глаза. – Кстати, вам объяснить, что это означает? В смысле терминологии?

Он вежливо улыбнулся:

– Я тоже кое-что узнал, госпожа Лассилс.

– Да-да, разумеется. Не забудьте сообщить, каким терминалом или еще чем вы будете пользоваться для связи. Если вы предпочитаете собственный коммуникатор, то Концентратор через него с вами и свяжется. Или предоставит вам в распоряжение аватара, или… в общем, как вам будет угодно. Что вы предпочитаете?

– Мне вполне хватит стандартного терминала в форме авторучки.

– Что ж, майор, когда вас доставят в ваш новый дом, терминал уже будет там. Ага… – Они приближались к широкой верхней палубе, частично прикрытой навесом и уставленной деревянной мебелью и где уже собрались люди. – По-моему, терминал доставит вам больше удовольствия, чем толпа желающих с вами побеседовать. В общем, как только вам надоест, уходите, не стесняйтесь.

– Аминь.

Все оборачивались к нему.

– Ну, в бой, майор!


На встрече с ним действительно присутствовали около семидесяти гостей, среди которых были три представителя совета орбиталища (Эстрей Лассилс при первой же возможности увела их куда-то поговорить), различные ученые, занятые либо изучением челгрианских проблем, либо различных областей ксенологии, в основном профессура, а еще – всевозможные негуманоиды неизвестных Квилану видов, которые парили, скользили, балансировали, переваливались по палубе и над нею, а также возлежали у столов и на диванах.

На палубе находились и другие нелюдские существа; без аватара Квилан счел бы их разумными, однако выяснилось, что это домашние животные. Вдобавок дело осложнялось присутствием ошеломительного числа особ всевозможных, но ничего не значащих званий и должностей, не дававших даже отдаленного представления о конкретных занятиях.

– Интракультуральный меметический транскрипционист? Это еще что за хрень?

– Понятия не имею. Предположим самое страшное: это репортер.

Аватар Концентратора представил ему всех – людей, чужаков и дронов; последних, судя по всему, считали равноправными гражданами и отдельным видом. Квилан беспрестанно кивал и улыбался, пожимал руки и изображал прочие уместные приветственные жесты.

– Сдается мне, этот сереброкожий фрик – прекрасный распорядитель для подобных мероприятий. Он со всеми знаком и все обо всех знает, причем досконально: все прихоти и привычки, все слабые и сильные стороны, все симпатии и антипатии, да все что угодно.

– Об этом мне не говорили.

– Еще бы! Нам рассказали басню: мол, все, что ему известно, – это твое имя и примерное местопребывание в пределах его юрисдикции; oн знает лишь то, что считают уместным ему сообщить, и не более. Ха! Ты сам в эту херню веришь?

Квилан не имел понятия, как пристально следит за всеми жителями орбитальной колонии Культуры Разум-Концентратор, да это было и не важно. Ему было многое известно об аватарах, но только сейчас он осознал, насколько верным было замечание Гюйлера об их социальных навыках. Без присутствия аватара – неутомимого, благожелательного, обладающего безошибочной памятью и почти телепатическими способностями, безошибочно определяющего, кого, когда и с кем познакомить, – не обходилось ни одно мало-мальски важное и значимое мероприятие.

– Располагая такими серебристыми штуками да этими имплантами, они, наверное, не утруждают себя заучиванием имен других.

– Не факт, что они и свои-то имена помнят.

Квилан сдержанно побеседовал со множеством гостей и попробовал угощения, расставленные на подносах и блюдах, помеченных символической кодировкой с указанием пригодности яства для той или иной расы.

Внезапно он заметил, что колоссальный акведук остался позади; барка плыла мимо величественной равнины, поросшей травой, на которой кое-где высились гигантские рамы для каких-то навесов или чего-то в этом роде.

– Стойки древокуполов.

– А, понятно.

Ширина реки здесь составляла около километра, а течение замедлилось. Впереди, из тумана над водой, выступал еще один массив.

То, что издали выглядело облаками, оказалось скоплением далеких заснеженных гор на вершине массива. Кое-где на скалистых, почти вертикальных уступах белыми вуалями трепетали водопады, тонкими колоннами упирались в основание скал или таяли на полпути вниз, сливаясь с многоуровневыми облаками, медленно проплывающими над исполинскими зубцами горных кряжей.

– Массив Аквиме. Вероятно, этот их ручеек огибает его с обеих сторон и проходит насквозь. В центре, на берегах Великого Солеморя, расположен город Аквиме, пристанище нашего дружбана Циллера.

Он смотрел, как из тумана выплывают величественные снежные склоны, и с каждым биением сердца видение становилось все реальнее…


Монастырь Кадрасет, основанный орденом шерахтов, находился в Серых горах. Квилан ушел туда сразу, как его выписали из госпиталя, и стал послушником-скорбцом. Ему предоставили долгосрочный отпуск из армии, поскольку его ранг такое позволял. За ним сохранялись также право на почетную отставку и досрочную, хотя и скромную, пенсию.

Он уже получил множество медалей. Одну – за то, что вообще служил, одну – за то, что с оружием в руках участвовал в бою, одну – за то, что завербовался в армию, хотя, как Наделенный, призыву не подлежал, одну – за ранение (с планкой, поскольку оно было тяжелым), еще одну – за участие в особой миссии, и последнюю – отчеканенную, когда стало ясно, что война на совести Культуры, а не челгрианской расы (солдаты прозвали ее медалью «не нашей вины»). Он сложил их в шкатулку вместе с теми, которые посмертно получила Уороси, и запер в сундук, стоявший в келье.

Монастырь ютился на скалистом уступе невысокой горы, в роще плакучниц, где бурлила горная река. Отсюда открывался вид на лесистое ущелье, утесы, обрывы и далекие заснеженные вершины. За монастырем через реку был переброшен скромный каменный мост, вот уже три тысячи лет воспеваемый в сказаниях и поэмах; здесь ненадолго спрямлялся серпантин тракта, ведущего от Оквуона к центральному плато.

Во время войны Невидимые прислужники соседнего монастыря взбунтовались и, расправившись с тамошними монахами, захватили Кадрасет; монахи помоложе спаслись бегством, а стариков мятежники сбросили с моста в каменистое русло реки. Несчастные, упав с небольшой высоты, не разбились насмерть, а промучились еще сутки и лишь на рассвете следующего дня умерли от переохлаждения. Двумя днями позже монастырь отбили лоялисты; Невидимых запытали, а их предводителей сожгли заживо.

Раз за разом повторялась одна и та же история ужаса, насилия и ответных карательных мер. Сама война длилась менее пятидесяти дней; большинство конфликтов, даже планетарного масштаба, обычно за такое время лишь раскачиваются – противники проводят мобилизацию, подтягивают войска к территориям, намеченным для атаки, захвата и удержания, затем разрабатывают планы новых атак и сражений. Войны в космосе, между планетами и обиталищами, теоретически возможно завершить за считаные минуты или секунды, но в действительности они тянутся годами, иногда столетиями, и в каком поколении будет достигнуто перемирие – зависит почти исключительно от технологического уровня цивилизаций противников.

Война Каст имела иную природу. Она была войной гражданской, внутривидовым общественным конфликтом. Как правило, такие войны приводят к огромному количеству жертв; ее непосредственные участники изначально распределены по всем уровням гражданского и армейского населения и практически по всем институтам общества, что влечет за собой бурное разрастание насилия, первая губительная волна которого застигает многих врасплох: слуги устраивали кровавую резню в спальнях ничего не подозревающих хозяев-аристократов; хозяева травили удушающим газом верных слуг; водители машин, пассажиры, капитаны кораблей, пилоты воздушных аппаратов или космических судов неожиданно подвергались атакам напарников или нападали сами.

Монастырь Кадрасет почти не пострадал, если не считать непродолжительного захвата повстанцами; мятежники разграбили некоторые помещения, сожгли или осквернили священные образы и книги, но в большинстве своем постройки уцелели.

Келья Квилана располагалась на задах третьего монастырского дворика и выходила на мощеную дорогу, к влажной зелени гор и неожиданно ярким желтым просверкам чахлых плакучниц. На каменном полу кельи лежала подстилка для сна, по углам стояли небольшой сундук для личных вещей, табурет, простой деревянный стол и умывальник.

Никаких форм коммуникации в келье дозволено не было, кроме чтения и письма. Читать разрешалось узелковые плетенки или книги, а писать – тем, кто, подобно ему, не владел искусством узелковой письменности, – чернильной ручкой на листах бумаги.

Разговоры в келье также возбранялись; строгий устав ордена повелевал монаху, который заговорил сам с собой или вскрикнул во сне, признаться в том настоятелю и принять отдельное послушание или правило. Под конец пребывания в Лапендальском госпитале Квилана стали мучить еженощные кошмары, и он до сих пор часто просыпался в панике, но так и не понял, кричит во сне или нет. Он спрашивал монахов из соседних келий; те клялись, что ничего не слыхали. Пришлось им поверить.

Разговоры допускались перед трапезами и после них, а также во время хозяйственных работ, если это не мешало их осуществлению. Трудясь на многоярусных террасах, где выращивали съедобные растения, и собирая хворост в лесу на горе, Квилан говорил меньше остальных, но это никого не задевало. Он сильно уставал, хотя и окреп от физической работы, однако даже усталость не избавляла его от еженощных кошмаров о тьме и молниях, о боли и смерти.

Бóльшая часть обучения проходила в монастырской библиотеке. Доступ к информации через читальные устройства разумно ограничивался, чтобы монахов не отвлекали мирские новости; читать позволялось лишь теологические труды, священные книги и справочники, но даже этих материалов хватило бы на много жизней. Кроме того, монастырские машины давали возможность связаться с челгрианами-пюэнами, как называли Предшествующих, то есть ушедших в Сублимацию, однако новичкам вроде Квилана это разрешалось далеко не сразу.

Его наставником и духовником был Фронипель, старейший из монахов, уцелевших во время войны. Он укрылся от Невидимых в монастырском подвале, где спрятался в старой бочке с зерном, и даже после того, как монастырь отвоевали лоялисты, просидел там еще двое суток и так ослабел, что не мог оттуда выбраться и едва не умер от жажды. Обнаружили его случайно, когда солдаты прочесывали монастырь в поисках Невидимых.

Жесткая темная шерсть старика, проступавшая из-под рясы, сбилась в колтуны; кое-где виднелись серые проплешины морщинистой, иссохшей кожи. Монах двигался с трудом, особенно в сырую погоду, обычную в окрестностях Кадрасета. Глаза его за старомодными очками, затянутые белесой пеленой, были словно бы полны серого дыма. Немощь не была для старика ни предметом гордости, ни поводом для смущения, хотя в эпоху регенерации тел и замены органов, очевидно, являлась результатом сознательного выбора.

Обычно беседы проходили в крошечной келье, выделенной специально под такие цели, где не было ничего, кроме оконца и S-образного сиденья, позволявшего двоим свернуться рядом.

Старый монах имел право называть по имени всех, кто был моложе его, и Квилан, слыша обращение «Тибило», чувствовал себя ребенком. Впрочем, он полагал, что этого и добиваются. Он, в свою очередь, почтительно величал Фронипеля Наставником.

– Мне… мне иногда завидно, Наставник. Это дурное чувство? Или безумие?

– Чему ты завидуешь, Тибило?

– Ее смерти. Тому, что она умерла. – Квилан глядел в окошко, не в силах посмотреть в глаза старика. Вид отсюда мало чем отличался от вида из окна его кельи. – Будь в моих силах что-то сделать, я бы ее вернул. По-моему, мне удалось смириться с невозможностью или, во всяком случае, с крайне малой вероятностью этого, но… понимаете, ведь сейчас уверенности нет ни в чем. А тут совсем другое; в наше время все условно, все возможно, благодаря нашей технологии и нашим знаниям… – Он взглянул в бельмастые глаза монаха. – В прошлом смерть была окончательна; можно было надеяться увидеть близких и родных на небесах, но если они умирали, то навсегда. Все было просто и определенно. А сейчас… – Он сердито помотал головой. – Сейчас люди умирают, а душехранительница может их оживить или забрать на небеса, которые, как нам теперь известно, реально существуют, нет нужды принимать это на веру. У нас есть клоны, мы умеем выращивать тела заново – мое тело по большей части продукт регенерации; иногда я просыпаюсь и думаю: я ли это? Я понимаю, личность – это разум, рассудок и мысли, но вряд ли дело только в этом. – Он снова помотал головой и утер лицо рукавом рясы.

– Значит, ты завидуешь прошлому?

Помолчав, Квилан сказал:

– Да. Но больше всего я завидую ей. Если вернуть ее невозможно, то у меня остается лишь желание не жить самому. Не покончить с собой, а умереть в ситуации, где нет иного выбора. Если она не может разделить со мной жизнь, то я готов разделить с ней смерть. Но я не могу, поэтому мне и обидно. Я ей завидую.

– Это не одно и то же, Тибило.

– Знаю. Иногда… не знаю… иногда меня снедает тоска о чем-то недоступном. Порой я испытываю то, что, наверное, обычно называют словом «зависть», а порой меня снедает непритворная, злобная ненависть. Я ненавижу ее за то, что она умерла без меня.

Он покачал головой, не веря, что все это говорит. Слова, сказанные другому, как будто помогли обрести четкость мыслям, в которых он не хотел признаваться ни другим, ни даже себе. Сквозь слезы он посмотрел на старого монаха:

– Я любил ее, Наставник. Я очень ее любил.

Старик кивнул:

– Разумеется, Тибило. Иначе ты бы так не терзался.

Квилан снова отвел взгляд:

– А теперь я даже в этом не уверен. Я говорю, что любил ее, думаю, что любил ее… всегда думал, что любил, но любил ли? Может, меня просто мучает вина за то, что я ее не любил. Не знаю. Я больше ничего не знаю.

Старик поскреб проплешину:

– Тибило, ты знаешь, что жив, и что она мертва, и что вы, возможно, свидитесь.

Он уставился на монаха:

– Без душехранительницы? Я в это не верю. И теперь не верю даже в то, что свиделся бы с ней, если бы душехранительницу нашли.

– Как ты сам сказал, Тибило, в наше время мертвые возвращаются.

Они уже знали, что в развитии любой цивилизации – если она существует достаточно долго – наступает момент, когда становится возможной запись личностных слепков, то есть считывание сознания, что позволяет обеспечить перенос личности на Хранение, ее дупликацию, повторное считывание и дальнейшее размещение в любом достаточно сложном и пригодном для этого автоматическом устройстве или в живом организме.

В определенном смысле так реализовалась мечта радикалов-редукционистов; было неопровержимо доказано, что сознание порождается материей, что его можно кардинально и абсолютно определить в материальном выражении. Однако это не всех устраивало. Некоторые общества предпочитали не переступать порогового этапа подобных знаний и связанных с ними технологий, дабы избежать неизбежного потрясения, грозящего устоям верований.

Другие соглашались на обмен, а затем страдали, выбирая пути развития, поначалу казавшиеся резонными и сулившими выгоду, но в итоге ведущие к полному вымиранию.

Большинству обществ, принявших подобные технологии, приходилось изменяться в силу вызванных ими последствий. В цивилизациях вроде Культуры любой, готовясь совершить некий опасный поступок, мог сохранить свою резервную копию; можно было создавать конструкты личностного уровня, способные исполнять роль вестников или посещать всевозможные места в самых разных физических или виртуальных обличьях; существовала возможность полностью перенести исходное сознание в другое тело или устройство или даже слиться с другими индивидами – добиваясь равновесия между сохраненной индивидуальностью и согласованной целостностью, – в устройствах, специально предназначенных для такой метафизической близости.

А ход истории челгриан отклонился от нормы. Приборы, которые они себе имплантировали, – душехранительницы – редко применялись для воскрешения индивида. Вместо этого они служили залогом сохранения души, личности умирающего, для дальнейшей передачи на небеса.

Большинство челгриан, как и многие другие разумные существа, верили, что после смерти отправляются в определенное место. В религиях, культах и обрядах планеты представления об этом месте разнились, но система верований, распространенная на Челе и впоследствии, с возникновением космических полетов, вывезенная челгрианами к звездам – хотя к тому времени она уже стала символической, а не буквальной, – учила, что в мифическом потустороннем существовании добродетель вознаграждается вековечным блаженством, а порок, независимо от кастовой принадлежности в мире смертных, обречен на вечную кабалу.

В обширных и тщательно анализируемых архивах, накопленных придирчивыми старшими цивилизациями, отмечалось, что даже после развития научного мировоззрения челгриане сохранили приверженность религии, составлявшей опорный костяк кастовой системы, и, что весьма необычно, установив контакт с иными цивилизациями, продолжали упорствовать в поддержании такого дискриминирующего общественного строя. Впрочем, ни один из многомудрых наблюдателей не смог предсказать того, что произошло вскоре после изобретения челгрианами технологий, позволяющих загружать личность на носители, отличные от индивидуального биологического мозга.

Сублимация считалась вполне допустимым, хотя и отчасти таинственным элементом галактической жизни; она знаменовала переход из обычной, материальной сферы бытия в некое высшее состояние, основанное исключительно на энергии. В теории, располагая достаточной технологией, любое существо, биологический индивид или машина могло Сублимироваться, но, как правило, исчезали целые страты общества или расы, а зачастую и вся цивилизация (одна лишь Культура придерживалась мнения, что такое абсолютное единодушие подозрительно напоминает принуждение).

Обычно индикаторами приближающейся Сублимации служили некое томление, зреющее в обществе, возрождение давно забытых религий и прочих иррациональных верований, а также внезапный интерес к мифологии и методологии Сублимации – причем происходило все это в цивилизациях древних и благополучных, с довольно высоким уровнем развития.

В истории любой цивилизации примерным эквивалентом эволюции светила в Главной последовательности звезд были следующие ступени: расцвет, выход на контакт, дальнейшее развитие, расширение, достижение стабильного состояния и последующая Сублимация, хотя не менее достойный и уважаемый путь предполагал постепенное отстранение от дел, удовлетворенное осознание полной неуязвимости и тихое наслаждение накопленными знаниями.

Однако же Культура являла собою исключение: она не переходила в Сублимацию, но и не заняла подобающего места в кругу утонченных знатоков у камелька галактической мудрости, а вместо этого упорно демонстрировала какой-то юношеский идеализм.

Как бы то ни было, Сублимация означала полное отстранение от обычной жизни галактики. Некоторые исключения из этого правила – реальные, а не воображаемые – по сути своей были невинными, хотя и эксцентричными выходками. Одна Сублимированная раса забрала к себе родную планету, другие выписывали свои имена туманностями или какими-то иными, не менее грандиозными способами, возводили загадочные монументы и усеивали космическое пространство или поверхность планет непостижимыми артефактами, а порой возвращались в довольно странных обличьях, на очень краткое время и в топологически ограниченной области, возможно удовлетворяя неведомую потребность в некоем ритуале.

Все это, безусловно, вполне устраивало тех, кто оставался на материальном плане бытия, поскольку намекало на то, что прошедшие Сублимацию получают доступ к неограниченной мощи, наделяющей их почти божественным статусом. Будь это обычным и полезным продолжением технологической эволюции, как, например, создание нанотехнологий, искусственного интеллекта или червоточин, любое амбициозное общество наверняка всемерно убыстряло бы процесс его достижения.

Однако Сублимация представлялась, по сути, противоположностью «пользы» в ее общепринятом понимании. Она не открывала новых возможностей в великом галактическом соревновании, не приносила большей власти, славы и успеха, а, наоборот, полностью выводила общество из игры.

Механизм Сублимации был не вполне ясен – понять ее до конца можно было, лишь подвергнувшись Сублимации, – и, вопреки многочисленным попыткам Вовлеченных исправить положение, результаты исследований оставались удручающе скудны (это часто сравнивали с тщетной попыткой уловить момент своего перехода от бодрствования ко сну, хотя застичь на этом другого очень легко), однако предвестники, начальная фаза, развитие и последствия Сублимации позволяли составить надежную и убедительно прогнозируемую схему.

Челгриане прошли Сублимацию частично; в течение суток материальную вселенную покинуло примерно шесть процентов их цивилизации. Представители всех каст, всех верований, от атеистов до ярых приверженцев разнообразных культов, и даже несколько разумных машин – на Челе такие строили, но особо не использовали. В этой частичной Сублимации не прослеживалось никакой схемы.

Само по себе это было не слишком необычно, хотя некоторые и считали, что челгрианам, которые тогда всего несколько веков как выбрались в космос, Сублимироваться, в общем-то, рановато. Гораздо больше настораживало то, что челгрианские Сублимированные сохранили связь со значительной частью исходной цивилизации.

Связь эта приняла форму вещих снов, знамений в святых местах (и на спортивных состязаниях, хотя об этом старались не задумываться), модификации правительственных и клановых архивов, якобы защищенных по последнему слову техники, а также манипуляций некоторыми абсолютными физическими постоянными в лабораторных условиях. Обнаружились давно утраченные артефакты, некогда замятые скандалы положили конец многим блестящим карьерам, а в науке произошли неожиданные или вовсе невероятные прорывы.

Все это было совершенно неслыханно.

Наилучшая гипотеза увязывала происходящее с самой природой кастовой системы. Многотысячелетняя кастовая практика приучила челгриан к мысли о том, что они являются частью великого целого, но не вполне; сформированный тип мышления подразумевал и поощрял крайне устойчивую и непреложную иерархичность, которая, по-видимому, оказалась сильнее процессов, имевших место в ходе Сублимации и непосредственно после нее.

На протяжении нескольких сотен дней Вовлеченные внимательно наблюдали за челгрианами. Прежде они считались не особенно интересным и, вероятно, даже слегка примитивным видом, второсортным и не очень перспективным, а тут вдруг обрели тот самый загадочный романтический ореол, к которому тысячелетиями стремились некоторые цивилизации. Осознав возможные ужасные последствия, по всей Галактике начали разрабатывать, поспешно извлекать из-под спуда и заново активировать или ускорять исследовательские программы Сублимации.

Страхи Вовлеченных оказались беспочвенны. Челгриане-пюэны, они же Предшествующие, употребили свои новоявленные и безусловные сверхвозможности на построение рая. Они превратили в реальность то, что прежде принималось на веру. После смерти челгрианина его душехранительница служила мостиком, по которому его душа перемещалась в потусторонний мир.

Вовлеченные всея галактики давно смирились с неизбежной расплывчатостью результатов при любых попытках исследования Сублимации, но в данном случае с представленными доказательствами согласились даже самые убежденные скептики. Да, челгрианские души действительно продолжали существовать после смерти, и с ними могли связаться специально подготовленные устройства или биологические существа.

Судя по описаниям этих душ, рай выглядел именно так, как ему и полагалось по челгрианской мифологии; там обитали некие сущности, возможно души челгриан, умерших задолго до изобретения душехранительной технологии, хотя никто из этих далеких предков на непосредственный контакт не соглашался; высказывались предположения, что на самом деле эти сущности созданы челгрианами-пюэнами в соответствии с их представлениями о предках, отправлявшихся в рай, существуй он изначально.

Несомненным было одно: душехранительницы действительно спасали души, которые могли теперь вознестись в рай, созданный челгрианами-пюэнами по образу и подобию древних сказаний и мифов.

– А Возрожденные – действительно те, кого мы знали, Наставник?

– Похоже на то, Тибило.

– Похоже… И вам этого достаточно?

– Тибило, с тем же успехом можно задаться вопросом, проснешься ли ты тем же, каким отошел ко сну.

Квилан горько улыбнулся:

– Я уже об этом задумывался.

– И что ты решил?

– Что, к сожалению, я остаюсь тем же.

– Ты говоришь «к сожалению», потому что тебе горько?

– Я говорю «к сожалению», потому что, меняйся мы от сна к пробуждению, я бы проснулся не тем, кто утратил жену.

– И все же день ото дня мы меняемся, хоть и едва ощутимо.

– Мы едва ощутимо меняемся не то что день ото дня, а с каждым мгновением, Наставник.

– Лишь в том смысле, что за этот миг проходит время. Да, с каждым мгновением мы становимся старше, но истинное приращение нашего опыта исчисляется днями и ночами, снами и мечтами.

– Снами, – произнес Квилан, снова отведя глаза. – Да. Мертвые находят спасение от смерти на небесах, а живые ищут спасение от жизни в снах.

– И этим вопросом ты тоже задавался?

Теперь от ужасных воспоминаний можно было избавиться хирургическим путем либо погрузиться в сон и жить в виртуальном мире, который легко оградить от нежелательных воспоминаний, сделавших нормальную жизнь непереносимой.

– То есть рассматривал ли я такой выход?

– Да.

– Нет. Не всерьез. Это выглядело бы как отрицание ее существования. – Квилан вздохнул. – Простите, Наставник. Вы, верно, устали от моих бесконечных повторений. Изо дня в день я твержу одно и то же.

– Ты никогда не повторяешься, Квилан, – едва заметно усмехнулся старый монах. – Заметно каждое изменение.

Квилан тоже улыбнулся, но скорей из вежливости.

– Наставник, остается неизменным только то единственное, к чему я искренне стремлюсь всей душой, – желание смерти.

– Твои нынешние чувства мешают тебе поверить, что придет время, когда жизнь снова станет важной и нужной. А ведь так оно и будет.

– Нет, Наставник, не будет. Ибо я не хочу становиться тем, кто чувствовал то же, что я ныне, а затем отошел – или отдалился – от этого чувства, чтобы снова ощутить радость жизни. Вот в чем моя проблема. Я предпочитаю смерть тому, что чувствую ныне, но лучше я буду вечно жить с этим чувством, чем почувствую себя лучше, потому что почувствовать себя лучше означает перестать быть тем, кто ее любил, а это невыносимо.

Он посмотрел на старика со слезами на глазах.

Фронипель отстранился и сморгнул.

– Поверь мне, даже это пройдет, и меньше ты ее любить не станешь.

Квилан почувствовал себя чуть лучше – впервые после того, как узнал о смерти Уороси. Он испытал не удовлетворение, а какую-то легкость, своего рода ясность. Он словно бы пришел к какому-то решению или вот-вот должен был что-то решить.

– Не могу я в это поверить, Наставник.

– А что же тогда, Тибило? Ты так и будешь всю жизнь горевать, до самой смерти? Ты этого хочешь? Тибило, я пока еще не заметил в тебе таких признаков, но горестные страдания могут превратиться в тщеславные. Я встречал тех, кому горе даровало нечто, прежде недоступное, и как бы ни ужасна, как бы ни неоспорима была их утрата, они предпочитали цепляться за нее, а не отвергать. Мне претит сама мысль о том, что в тебе зреет подобный эмоциональный мазохизм.

Квилан кивнул. Он сдерживался изо всех сил, но слова старого монаха вызвали в нем приступ устрашающего гнева. Он знал, что Фронипель печется о нем и ни в коей мере не считает его себялюбцем, потакающим своим слабостям, но намек заставил Квилана задрожать от ярости.

– Я надеюсь умереть достойно и с честью, прежде чем навлеку на себя подобное обвинение.

– Ты этого хочешь, Тибило? Смерти?

– Теперь смерть представляется наилучшим выбором. Чем дольше я об этом думаю, тем сильнее укрепляюсь в этой мысли.

– Говорят, что самоубийство ведет к полному забвению.

Старые верования не давали однозначного ответа о дальнейшей участи самоубийц. Такой исход никогда не приветствовался, но поколение за поколением шли споры о том, приемлемо это или же недопустимо. С тех пор как рай стал реальностью, недвусмысленный ответ на этот вопрос дали – после волны массовых самоубийств – челгриане-пюэны, заявив, что самоубийцы, желавшие побыстрее попасть в рай, не будут туда допущены вовсе. Их даже в чистилище не задержат; их вообще не спасут. Не все самоубийства подлежали столь суровой трактовке, но ясно было, что тем, кто явится к вратам рая, обагрив руки собственной кровью, лучше заручиться безупречными объяснениями.

– Наставник, в этом не было бы чести. Я хочу умереть с пользой.

– В битве?

– Желательно.

– Тибило, твой род славен не традициями воинской доблести.

Вот уже тысячу лет сородичи Квилана были землевладельцами, негоциантами, банкирами и страховщиками. Он первым за много поколений взял в руки оружие посерьезней церемониального.

– Возможно, пора положить им начало.

– Война закончилась, Тибило.

– Войны будут всегда.

– Но не всегда честные.

– Даже на честной войне можно умереть бесчестно. Почему бы не быть верным и противоположному?

– И все-таки мы в монастыре, а не на инструктаже в казарме.

– Наставник, я удалился сюда поразмыслить. Я официально не вышел в отставку.

– Ты собираешься вернуться в армию?

– Полагаю, да.

Фронипель поглядел в глаза собеседника, выпрямился, откинувшись на спинку сиденья, и произнес:

– Ты майор, Квилан. Майор, который ведет отряд в бой, пылая желанием смерти, – опасный командир.

– Я не стану навязывать своего желания другим, Наставник.

– Легко тебе сейчас говорить, Тибило.

– Знаю. И сдержать свое слово непросто. Но я не спешу умереть. Я готов дождаться подходящей возможности, сознавая, что иду на правое дело.

Старый монах отстранился, снял очки и извлек из рясы грязную серую тряпочку. Подышал по очереди на толстые стекла, аккуратно их протер. Потом внимательно осмотрел. Квилану показалось, что особого результата это не дало. Монах с осторожной медлительностью нацепил очки и поморгал, глядя на Квилана.

– Ты понимаешь, майор, что это своего рода изменение?

Квилан кивнул.

– Скорее… просветление, – произнес он и добавил: – Командир.

Старик медленно кивнул в ответ.

Левиафавр

Уаген Злепе, ученый, готовил себе отвар из джагелевых листьев, когда 974 Праф неожиданно возникла на карнизе кухоньки.

Приматообразный гуманоид и переквалифицированная в Переводчика Решатель пятого порядка без приключений вернулись к дирижаблевому левиафавру Йолеусу, после того как отловили ускользнувший стилус и заметили что-то там, далеко внизу, в синих-пресиних безднах аэросферы. 974 Праф немедленно улетела отчитываться хозяину. Уаген решил сперва вздремнуть. Это оказалось трудной задачей, так что он секретировал тишинки и заставил себя забыться сном. Он проснулся ровно через час, причмокнул и пришел к выводу, что джагелевый чай не помешает.

Круглое окошко кухни выходило в лес на склоне верхней передней доли поверхности Йолеуса. На окне висели полупрозрачные занавески, которые можно было задергивать, но Уаген предпочитал оставлять их разведенными в стороны. Когда-то из окна открывался великолепный вид, однако в последние три года его затеняла громада Мюэтениве, капризной избранницы Йолеуса, и теперь кожная листва Йолеуса на этой стороне привяла и пожухла. Уаген, вздохнув, вернулся к приготовлению чая.

Джагелевые листья он очень ценил и привез с собой несколько килограммов; сейчас оставалась от силы треть этого количества, так что Уаген всячески себя ограничивал и старался употреблять не больше одной чашки в двадцать дней. Нужно было, конечно, прихватить и семена, но он почему-то о них забыл.

Приготовление настойки стало для Уагена своеобразным ритуалом. Джагелевый чай оказывал успокоительное воздействие, однако успокаивала и сама процедура заваривания. Возможно, когда запас листьев полностью исчерпается, нужно будет заменить его каким-нибудь плацебо и продолжать эту процедуру – разумеется, не употребляя напитка внутрь, – чтобы определить, в какой мере он обязан успокоением чайной церемонии.

Сосредоточенно наморщив лоб, Уаген принялся переливать дымящуюся бледно-зеленую жидкость в теплую чашку через глубокий сосуд, содержавший двадцать три градуированных фильтра, предварительно охлажденных до разных температур, от четырех до двадцати четырех градусов ниже температуры заваривания.

Тут на подоконник внезапно плюхнулась Переводчик 974 Праф. Уаген вздрогнул от неожиданности. Горячая жидкость плеснула ему на руку.

– Ой! Мм… привет, Праф. Мм, ой…

Он отставил в сторону заварочный чайник и фильтровальный контейнер, потом сунул руку под кран с холодной водой.

974 Праф запрыгнула в круглое окошко, плотно прижав к телу кожистые крылья. В небольшом помещении она выглядела очень крупной.

Она посмотрела на лужицу и сказала:

– Пора сливать.

– Э? А, да, – сказал Уаген, разглядывая покрасневшую руку. – Чем могу помочь, Праф?

– Йолеус хочет с тобой поговорить.

Это было необычно.

– Что, сейчас?

– Немедленно.

– Неужели лицом к… ну, это…

– Да.

Уаген немного испугался. Надо было как-то успокоиться. Он показал на чайник, исходивший паром на маленькой плитке:

– А как же джагелевый чай?

974 Праф поглядела на чайник, потом снова на Уагена.

– Его присутствие не требуется.


– Йолеус, вы уверены? Мм, то есть…

– В достаточной степени. Желаете услышать оценку моей уверенности в процентах?

– Нет, н-нет, в этом нет необходимости. Просто… Это все очень… Я не уверен, что… Это очень…

– Уаген Злепе, ученый, вы не заканчиваете начатых фраз.

– Разве? Ну, то есть… – Уаген тяжело сглотнул. – Вы считаете, что мне надо туда спуститься?

– Да.

– Ой. Мм… Мм. Значит, это самое оно не может сюда подняться?

– Нет, не может.

– Вы уверены?

– В достаточной степени. По этой причине было сочтено необходимым ваше присутствие в данной ситуации и обстановке.

– А-а, ну да.

Уаген неуклюже переминался с ноги на ногу на чем-то, очень напоминавшем зыбкую топь. На самом деле он находился глубоко во чреве дирижаблевого левиафавра Йолеуса, в помещении, где прежде бывал лишь однажды, – и предпочел бы не повторять подобного опыта.

Помещение размером с бальную залу представляло собой полусферу, рассеченную изогнутыми ребрами. Даже пол был извилистым, с пологими холмиками и впадинами. Стены напоминали исполинские складчатые занавеси, закрепленные круглым клапаном на вершине. Было темно, и Уагену пришлось переключиться на встроенное инфракрасное зрение, отчего все вокруг выглядело серым, зернистым и еще более жутким.

Здесь воняло, как на бойне, где прорвало канализацию. К стенам липли мертвые, полумертвые и полуживые существа. Одним из них – по счастью, принадлежавшим к последней категории, – оказалась 974 Праф. Под ней висели недавно пришпиленные, а теперь заметно усохшие, но значительно превосходившие ее размерами тушки двух фальфикоров с бессильно вытянутыми крыльями и выпущенными когтями. Рядом с Переводчиком находилось еще более крупное тело хищной птицы-разведчика.

974 Праф выглядела не так уж и плохо; она будто сидела на насесте, аккуратно сложив крылья и поджав лапы. Обмякшее создание рядом с ней, размером почти с Уагена и с крыльями метров пятнадцати в размахе, было словно бы при смерти, если еще не издохло: глаза сомкнуты, громадная голова с изогнутым клювом свисает на грудь, крылья пришпилены к вогнутой стене камеры, лапы болтаются.

Из затылка существа к стене тянулся какой-то кабель или корень. Там, где кабель пронзал плоть, виднелись капли жидкости вроде крови, растекшиеся по темной чешуйчатой коже. Внезапно оно вздрогнуло и испустило тихий стон.

– Отчет птицы-разведчика о нашем сородиче внизу недостаточен, – сообщил через 974 Праф дирижаблевый левиафавр Йолеус. – Захваченные фальфикоры знают еще меньше; они только слышали недавно, что внизу еда. Ваш отчет может принести достаточно полную информацию.

Уаген сглотнул.

– Ага.

Он смотрел на птицу-разведчика. По местным меркам, существо сейчас не подвергали ни пыткам, ни даже дурному обхождению, но зрелище было не из приятных. Хищника посылали разведать обстановку у объекта, который Уаген с 974 Праф заметили, гоняясь за упавшим стилусом.

Разведчик нырнул в глубины, сопровождаемый собратьями из своего отряда. Он опустился, по всей видимости, на другого дирижаблевого левиафавра, поврежденного или больного, который сбился с курса и, вероятно, лишился рассудка. Порыскав внутри, разведчик стремительно вылетел оттуда и вернулся к Йолеусу, но тот, выслушав его отчет, пришел к выводу, что разведчик не в состоянии четко объяснить суть своих наблюдений (он даже не сумел определить, с каким именно левиафавром имел дело), а потому решил заглянуть в его память напрямую, подключив его мозг к своему, неизвестно где находящемуся.

В этой процедуре не было ничего особенного или жестокого; разведчик в каком-то смысле был частью организма дирижаблевого левиафавра и не имел ни своих чувств, ни способности к независимому существованию; вероятно, он гордился бы, что Йолеусу захотелось напрямую ознакомиться с доставленной информацией. Тем не менее Уагену казалось, что он стоит в пыточном застенке и наблюдает за действиями безжалостного дознавателя. Хищник-разведчик снова застонал.

– Э-э, да, – промямлил Уаген. – А, э-э, да, я отчитаюсь об увиденном. Словесно?

– Да, – сказал через 974 Праф дирижаблевый левиафавр.

Уагену стало чуть-чуть легче.

Переводчик встрепенулась, поморгала и сказала:

– Гмм…

– Что? – Уаген внезапно ощутил странный вкус во рту и, сообразив, что теребит ожерелье тетушки Зильдер, с трудом заставил себя опустить трясущиеся руки.

– Да.

– Что – да?

– А еще…

– Что? Ну что? – Голос Уагена сорвался на визг.

– Твоя глифопланшетка.

– Что?

– Глифопланшетка, которая тебе принадлежит. Если на нее можно записать твои впечатления, для меня это будет полезно.

– А! Планшетка! Ну да, да! Конечно!

– Согласие достигнуто. Можешь отправляться.

– О-о. Да. Мм, ну да, думаю, что да. А что…

– Я отпускаю Решателя пятого порядка Одиннадцатой Стаи Листосборщиков, ныне Переводчика Девятьсот семьдесят четыре Праф.

Прозвучало нечто вроде чмокающего поцелуя. 974 Праф свалилась с жердочки на стене, пару метров пролетела кувырком, а потом суматошно захлопала крыльями и дико огляделась, словно очнувшись ото сна. Она зависла у самого лица Уагена – от машущих крыльев несло какой-то гнилью – и хрипло прочистила горло.

– Тебя будут сопровождать семь отрядов разведчиков, – сказала она. – Они возьмут с собой глубокосветный сигнализационный буй. Они ждут.

– Как, уже?

– Чем скорее, тем лучше, чем медленнее, тем хуже, Уаген Злепе, ученый. Следовательно, отправляться немедленно.

– А-а, мм…


Они кучно, но беспорядочно падали в темно-синюю бездну воздуха. Уаген вздрагивал и озирался. Зашло одно из солнц. Другое переместилось. Разумеется, это не были настоящие солнца, скорее колоссальные прожекторы или глаза размером с небольшие луны, аннигиляционные топки которых включались и выключались, повинуясь ритму медленного танца вокруг огромного мира.

Иногда они светили тускло, удерживаясь от падения в гравитационный колодец Оскендари, иногда ослепительно вспыхивали, заливая своим сиянием близлежащие участки аэросферы, а давление излученного света подбрасывало эти объекты все выше и выше, так что они едва не вылетали из объятий аэросферы, но в последний миг изворачивались и посылали световой импульс в противоположном направлении, возобновляя падение.

Изучение этих луносолнц наверняка представляло огромный интерес, хотя, вероятно, лишь для энтузиастов физики, а не для тех, кто специализировался на области науки, которой занимался Уаген. Он включил обогрев скафандра (Йолеус все-таки позволил Уагену вернуться в гостевой дом и переодеться во что-нибудь более подобающее для экспедиции), но тут же начал потеть. Сообразив, что ему не холодно, а страшно, он снова выключил грелку.

Вокруг неслись три отряда птиц-разведчиков; узкие темные тела казались дротиками, медленно вращающимися на лету, а клювы длиной в человеческую руку протыкали толщу воздушной синевы. На щиколотках скафандра Уагена тихо жужжали пропеллеры, уравнивая скорость со стремительным полетом разведчиков. 974 Праф вытянулась на спине Уагена, от затылка до копчика, обхватив его торс крыльями – в самостоятельном полете она бы их задрала. Объятия Переводчика оказались крепки. Уаген начал задыхаться и попросил ее ослабить хватку.

Он почти надеялся, что никакого дирижаблевого левиафавра уже не будет, но внезапно в синих глубинах возникло темно-синее пятно ошеломляющих размеров. Сердце екнуло в груди, и Уаген задумался, чувствует ли его страх припавшее к спине создание.

Он задумался, стыдно ли ему за свой страх, и решил, что нет. Страх существовал неспроста. Страх присущ любому существу, не до конца расставшемуся с эволюционным наследием и еще не переделавшему себя полностью по своему хотению. Чем выше сложность организма, тем меньше он полагается на боль и страх как факторы выживания; их можно игнорировать, поскольку в случае чего есть другие способы справиться с проблемами.

Затем он задумался о том, принимает ли в этом участие воображение, и решил, что да. Любой организм способен научиться избегать ситуаций, которые, как подсказывает опыт, наносят вред и боль, но лишь разумное существо способно на умозрительное прогнозирование опасности и предотвращение возможного вреда. Уаген вознамерился составить несколько глифов по этому поводу – не сейчас, а позже, если уцелеет.

Он поглядел вверх. Йолеус исчез из виду, его исполинская туша затерялась в туманной ряби. Уаген видел только пятно инфракрасного сигнального буя и охранявших его разведчиков, которые летели вслед за главным отрядом. Вокруг Уагена двести стремительных иссиня-черных силуэтов неслись к огромной синей тени, со свистом и шелестом рассекая плотный теплый воздух.

Спустя несколько мгновений силуэты внезапно расширились, растянулись, распростерли в воздухе громадные темные перепончатые крылья. 974 Праф отцепилась со спины Уагена и стала падать сама, наполовину раскрыв крылья.

Теперь можно было различить структурные детали на поверхности дирижаблевого левиафавра: шрамы и глубокие борозды в лесах на спине, обтрепанные плавники в сотни метров высотой, многокилометровыми полупрозрачными полотнищами трепещущие в вялой спутной струе левиафавра. Кое-где плавники были оборваны, а из задней оконечности исполинского существа некто еще больший выгрыз огромный кусок плоти.

– А он малость пожеванный! – крикнул Уаген 974 Праф.

Та слегка повернула голову в его сторону и, медленно маневрируя, отозвалась:

– Йолеус полагает, что подобные повреждения не имеют прецедентов в памяти ныне живущих.

Уаген кивнул, но потом вспомнил, что дирижаблевые левиафавры живут как минимум десятки миллионов лет. Похоже, прецедентов и впрямь долго не было.

Он посмотрел вниз. Покрытая шрамами округлая спина безымянного дирижаблевого левиафавра приближалась. Уаген заметил внизу какое-то мельтешение. Умирающего обнаружили не только приматообразный гуманоид да пара фальфикоров.


Все это походило одновременно на жуткую раковую опухоль и на гражданскую войну. Экосистема дирижаблевого левиафавра Сансемина разрывала себя на части. А теперь к разорению присоединялись и другие существа.

Имя левиафавра узнали, сличив с описанием. 974 Праф облетела левиафавра в поисках отличительных особенностей, не затронутых разрушениями, после чего вернулась к обнаженному участку оболочки на спине левиафавра, где обосновался отряд разведчиков. Переводчик передала свои наблюдения через огромное зерно сигнального буя, который опустился в центре наскоро разбитой стоянки. Инфракрасный луч буя отыскал Йолеуса в десятках километров наверху, и через некоторое время пришел ответ. Как выяснилось из сведений, обнаруженных в библиотечном собрании воспоминаний Йолеуса и его соплеменников, умирающего левиафавра звали Сансемин.

Сансемин всегда держался особняком; его считали отщепенцем, практически изгоем. Тысячи лет назад он покинул приличное общество и с тех пор обретался в менее благоприятных для жизни и в менее престижных областях аэросферы, то ли один, то ли в сопровождении еще некоторого числа таких же левиафавров-неудачников. Существовали неподтвержденные свидетельства о его редких появлениях в самом начале его одиночных скитаний, но в последние пару веков он совсем пропал из виду.

А теперь его снова обнаружили, на грани смерти и раздираемого каким-то внутренним конфликтом.

Вокруг гиганта клубились склочные стаи фальфикоров, отрывали куски наружных кожных покровов и растительности. Смерины и фюэльриды, крупнейшие крылатые существа аэросферы, то впивались в живую плоть левиафавра, то набрасывались на огромные рои фальфикоров, которые, привлеченные невиданным количеством пищи, совсем забыли об осторожности. Гладкие округлые громады пары огринов-мародеров – редкого вида проворных левиафавров длиной всего метров сто, крупнейшего хищника этого мира – величественно подплывали, грациозно скользя и изгибаясь, чтобы ухватить кусок плоти Сансемина или стайку фальфикоров, а то и случайного смерина или фюэльрида.

Прожилистые лоскуты кожного покрова левиафавра падали в синеву, как темные паруса, сорванные ураганом с мачты клипера; лопались наружные баллонеты и газовые мешки колоссального существа, выбрасывая недолговечные облачка газа; изувеченные фальфикоры, смерины и фюэльриды, неуклюже кувыркаясь по спирали, падали в бездну; в плотном воздухе их крики звучали совсем рядом и вместе с тем почти терялись в оглушительном шуме безумного пиршества.

Нигде не было ни разведчиков, ни облачников, ни наружных защитников, ни прочих существ, составлявших часть экосистемы Сансемина, которые обычно без труда отгоняли хищников. От них осталось лишь несколько дочиста обглоданных скелетов, причем два – с челюстями, сомкнутыми друг у друга на шеях.

Уаген Злепе стоял на прочной – вроде бы – поверхности огромной спины дирижаблевого левиафавра, глядя, как там и сям стаи фальфикоров вгрызаются в жухлую, увядшую кожную растительность. Несколько Решателей, на вид неотличимых от 974 Праф, закрепили неподалеку сигнальный буй семиметровой ширины, загнав в кожную оболочку десяток крючков из когтей фальфикоров.

Сто разведчиков Йолеуса, рассредоточившись, заняли круговую оборону, а над этой живой стеной медленно витали еще пятьдесят или шестьдесят. Пока им удавалось отражать все атаки, и экспедиция не понесла потерь; они отогнали даже огрина-мародера, который, заинтересовавшись активностью у сигнального буя, направился было к ним, но, увидев, как навстречу в боевом построении выдвигаются двадцать разведчиков, предпочел сдать назад и вернуться к легкой добыче, в изобилии предлагаемой на поверхности умирающего левиафавра.

В двух сотнях метров от них, над узловатыми выступами гряды спинного хребта левиафавра, смерин заложил крутой вираж; хищники помельче с пронзительным визгом разлетелись. Смерин спикировал к огромной ране, врезавшись в глубокий разрыв на кожистой поверхности; ударная волна рябью прокатилась по оболочке. Хищник взмахнул двадцатиметровыми крыльями и погрузил длинную морду в рану, раздирая обнаженную плоть.

Газовый мешок, освобожденный от сдерживавших его жил, выплыл из разрыва и начал подниматься. Смерин проводил его безразличным взглядом, а стая фальфикоров тут же с визгом бросилась на газовый мешок и гоняла до тех пор, пока не проткнула в нем дыру; мешок сдулся, струя газа с громким шипением вырвалась наружу, взбешенные фальфикоры рассыпались в разные стороны.

У ног Уагена что-то громко стукнуло. Он подскочил:

– Ой, Праф!

Переводчик аккуратно сложила крылья. Она улетала с дюжиной хищников обследовать внутренности левиафавра.

– Нашли что-нибудь? – спросил он.

974 Праф глядела, как сдутый газовый мешок скрывается в кронах кожного леса неподалеку от верхних передних плавников Сансемина.

– Мы кое-что обнаружили. Сходи посмотри.

– Внутри? – нервно спросил Уаген.

– Да.

– А там безопасно? Э-э, внутри?

974 Праф посмотрела на него.

– Мм, я имел в виду, э-мм, центральные газосборники, водородное ядро. Я подумал, может, есть какая-то вероятность, что там, э-мм, может, ну, мм…

– Взрыв возможен, – ровным тоном произнесла 974 Праф. – Он будет иметь катастрофические последствия.

Уаген тяжело сглотнул:

– Катастрофические?

– Да. Вследствие этого взрыва дирижаблевый левиафавр Сансемин будет уничтожен.

– Да. А… Э-мм. Мы?

– Тоже.

– Тоже?

– Мы тоже будем уничтожены.

– Ага. Ну, мм…

– Задержка увеличивает вероятность подобного исхода. Таким образом, задержка нежелательна. Целесообразно поспешить. – 974 Праф переступила на лапках. – Исключительно целесообразно.

– Праф, – сказал Уаген, – а оно нам надо?

Переводчик оперлась на пяточные когти и, сощурившись, поглядела на него снизу вверх.

– Конечно. Такова наша обязанность перед Йолеусом.

– А если я скажу нет?

– В каком смысле?

– Ну, если я откажусь забраться внутрь и осмотреть вашу находку.

– Тогда наше расследование займет больше времени.

Уаген уставился на Переводчика:

– Больше времени?

– Конечно.

– А что именно вы обнаружили?

– Мы не знаем.

– Но…

– Это существо.

– Существо?

– Там много существ. Все мертвые, кроме одного. Неизвестного нам типа.

– Какого еще неизвестного типа?

– Это неизвестно.

– Ну, на кого оно похоже?

– Немного похоже на тебя.


Существо напоминало куклу чужацкого ребенка, которую швырнули на шипастую стену да там и оставили. Длинное тело с длинным хвостом, голова широкая, покрытая шерстью и, похоже, полосатая, хотя в темноте, полагаясь только на инфракрасное зрение, Уаген затруднялся определить, какого цвета мех. Большие глаза, устремленные вперед, были закрыты. Толстая шея, широкие плечи, руки размером с человеческие, но кисти рук широкие и тяжелые, больше похожие на лапы. Лишь дирижаблевый левиафавр или кто-то из его прислужников мог усмотреть в облике существа сходство с Уагеном Злепе.

На стенах висели около двадцати таких созданий – все мертвые, разлагающиеся. Кроме одного.

Ниже рук существа виднелся второй плечевой пояс, еще шире, посреди которого покоилось нечто, напоминающее большой откидной клапан, покрытый шерстью. Вглядевшись внимательнее, Уаген сообразил, что это срединная конечность. На ее конце виднелась темная подушечка толстой кожи в форме восьмерки, а по краям подушечки выступали небольшие, будто обрубленные, пальцы или когти. Торс переходил в широкий тазобедренный пояс и две мощные ноги. Опушенный мехом бугорок, судя по всему, скрывал гениталии. Хвост был полосатый. Из затылка к ребристой стене тянулся кабель, такой же как у птицы-разведчика в помещении внутри Йолеуса.

Воняло тут еще гаже, а путь сюда вообще оказался полным кошмаром. Дирижаблевые левиафавры изнутри были усеяны трещинами, полостями, фистулами, складками и туннелями, где обитала и выполняла определенные функции симбиотическая фауна. Размеры отверстий, ведущих в эти помещения, позволяли разведчикам проникать внутрь; вот и сюда они пробрались по туннелю под заднеспинным плавниковым комплексом левиафавра.

Ясно было, что все симбионты колосса ополчились против него. Глубокие борозды и рваные раны прорезали стены туннелей, вогнутый пол покрывала то скользкая жижа, то густая и вязкая слизь; полотнища гниющей плоти свисали со стен, а в разверстых трещинах и расщелинах легко могла застрять нога, рука, крыло или даже, как в случае Уагена, все тело.

Недавние прислужники невозбранно пировали на теле своего хозяина; пол извилистого туннеля усеивали трупы помельче; два разведчика, сопровождавшие 974 Праф и Уагена Злепе по телу левиафавра, на ходу то и дело набрасывались на паразитов и разрывали их на части, оставляя позади судорожно подергивающиеся ошметки.

Наконец они прибыли в помещение, где левиафавр получал информацию от своих прислужников и гостей. Помещение сотряс сильный толчок, стены задрожали, несколько полусгнивших трупов сползло на пол.

Два хищника-разведчика, цепляясь когтями за стену, поднялись к еще живому существу и тщательно обследовали его голову в месте входа кабеля. Один из хищников держал какой-то мелкий блестящий предмет.

– Тебе известна природа этого существа? – спросила 974 Праф.

Уаген уставился на чужака:

– Нет. Ну, не совсем. Оно мне смутно знакомо. Может, видел на экране или где-то еще. Не знаю, что это такое.

– Оно не принадлежит к твоему роду?

– Нет, конечно же! Посмотри внимательно. Оно крупнее, у него огромные глаза, голова совсем по-другому устроена. В смысле, я сам не совсем такой, каким родился, если ты понимаешь, о чем я, – продолжил он, повернувшись к 974 Праф; она моргнула. – А главное… Ну, основное отличие, гм, вот там, в средней части. Похоже на дополнительную ногу, только сросшуюся, мм… Видишь эти, гм, ребра? Эти кости – рудименты двух некогда раздельных конечностей, впоследствии эволюционировавших в одну.

– Тебе неизвестна природа этого существа?

– А? А, нет. Извини.

– А если мы сможем сделать так, чтобы оно заговорило, ты поймешь его речь?

– Что-что?

– Оно не мертвое. Оно подсоединено к мозгу Сансемина, но мозг Сансемина умер. А вот существо не мертвое. Если мы прервем его подключение к мозгу Сансемина, который мертв, то оно, возможно, будет говорить самостоятельно. Если это произойдет, ты сможешь понять его слова?

– О… Мм… Сомневаюсь.

– Прискорбно. – 974 Праф помолчала. – Тем не менее отсюда следует, что надо прервать его подключение, и чем скорее, тем лучше, поскольку это уменьшит вероятность нашей гибели при катастрофическом взрыве Сансемина.

– Чего-о? – взвизгнул Уаген.

Переводчик принялась повторять предыдущую фразу немного медленнее, но он замахал на нее руками:

– Не важно! Отключай его немедленно! И бежим отсюда! И поскорее!

– Будет исполнено, – сказала 974 Праф.

Она издала какие-то щелкающие трели, обращаясь к двум разведчикам, вцепившимся в стену рядом с чужаком. Те обернулись и недовольно заклекотали.

Очередной толчок сотряс помещение. Пол задрожал. Уаген раскинул руки в стороны, удерживая равновесие; во рту у него пересохло. Помещение накренилось, откуда-то просквозила струя теплого воздуха, и чем-то запахло – наверное, метаном, решил Уаген, – перебивая гнилостную вонь. Уагена замутило от ужаса, на коже выступил холодный пот.

– Умоляю, пойдем отсюда, – прошептал он.

Разведчики завозились у затылка существа. Голова его свесилась на грудь, по телу пробежала дрожь, а потом чужак вскинул голову, пошевелил челюстями и открыл глаза – очень крупные и темные.

Он посмотрел на разведчиков, окинул взглядом помещение, 974 Праф и Уагена Злепе, а потом издал звук или серию звуков. Подобного наречия Уаген никогда прежде не слыхал.

– Эта форма речи тебе неизвестна? – спросила Переводчик.

Чужак, висящий на шипастой стене умирающей плоти, широко распахнул глаза.

– Нет, – ответил Уаген. – Вообще ничего не пойму. Мм, а нельзя ли убраться отсюда поскорее?

– Эй, ты! – выдохнул чужак на вполне сносном марейне, хоть и с сильным акцентом.

Они с Уагеном уставились друг на друга.

– Помоги.

– Ч-ч-чт-о? – пролепетал Уаген.

– Прошу тебя, – произнес чужак. – Культура. Агент. – Он тяжело сглотнул и прохрипел: – Заговор. Убийца. Нужно. Передать сообщение. Пожалуйста. Помоги. Срочно. Очень. Срочно.

Уаген попытался что-то ответить, но не смог. Сквозняк принес запах гари.

Гулкий удар сотряс стены и раскачал пол. 974 Праф пошатнулась, выровнялась, перевела взгляд с Уагена на чужака и обратно на Уагена, а потом уточнила:

– А эта форма речи тебе известна?

Уаген кивнул.

Память о беге

Фигура возникла из ниоткуда, словно бы сгустилась из воздуха. Стороннему наблюдателю потребовались бы чувства, превосходящие разрешением естественные, чтобы заметить пыль, больше часа оседавшую на траву в километровом радиусе; лишь позднее стало бы понятно, что происходит нечто необычное, когда странное дуновение, отделившись от легкого ветерка, всколыхнуло травы на широкой равнине и медленно взвихрилось пылевой воронкой смерча, тихо кружась в воздухе, понемногу сжимаясь, уплотняясь, темнея и набирая скорость, пока вдруг не исчезло, а на его месте появилась высокая стройная челгрианка в повседневном загородном облачении касты Наделенных.

Ощутив себя завершенной, она первым делом присела на корточки, запустила пальцы в траву, вонзила когти в землю, выдрала клок дерна, поднесла его к широкому темному носу и медленно принюхалась.

Она выжидала. Сейчас ей все равно было нечем заняться, поэтому она решила как следует приглядеться и принюхаться к земле под ногами.

Запах обладал множеством тонов и оттенков. Трава заключала в себе многообразие ароматов, свеже´е и ярче тяжелых ноток почвы, пахла воздухом и ветром, а не грунтом.

Челгрианка вскинула голову, подставила шерсть ласковому прикосновению ветерка и огляделась. Ландшафт поражал почти идеальной простотой: во все стороны расстилались невысокие, по щиколотку, травы. Далеко-далеко на северо-востоке – намек на тучи: там вздымались горы Ксхессели, она заметила их еще с высоты. Над головой, в небесах, раскинулась аквамариновая ясность. Никаких следов конденсации. Это было хорошо. Солнце наполовину поднялось по южному небосклону. На севере сияли две полные луны, а над восточным горизонтом мерцала единственная дневная звезда.

Челгрианка сознавала, что часть ее разума использует информацию о расположении светил для расчета их координат, времени и точного азимутального направления своего движения. Итоговые знания ощущались как ненавязчивый фон, будто кто-то возвещал о своем присутствии осторожным стуком в дверь. Вызванный ею следующий слой данных развернулся поперек неба; внезапно ее глазам предстала наложенная на небосвод сетка, где были размечены маршруты множества спутников и немногочисленных суборбитальных транспортников, причем каждой отметке сопутствовали идентификаторы и указатели на более подробные массивы данных. Медленно пульсирующие точки отмечали спутники, движение которых претерпело вмешательство.

Заметив пару точек на восточном горизонте, она повернулась туда и отрегулировала зрение, внезапно ощутив единственный торопливый удар некоего подобия сердца. Из горсти просыпалось немного земли.

Точки оказались птицами, в нескольких сотнях метров от нее.

Она успокоилась.

Птицы взмыли в воздух и, обернувшись друг к другу, захлопали крыльями, то ли выставляя себя напоказ, то ли готовясь к схватке. Наверное, где-то неподалеку в траве сидела женская особь, наблюдала за самцами. Разум услужливо подсказал научное наименование и общеупотребительные названия этого вида, данные об ареале обитания, характере кормления, брачных ритуалах и прочие сведения. Две птицы снова опустились в траву. Послышались пронзительные крики. Она никогда прежде не слыхала голосов этих птиц, но знала, что они звучат подобающим образом.

Разумеется, оставалась еще возможность, что это вовсе не обычные безобидные птицы, а некие модифицированные или вообще небиологические создания; в таком случае они наверняка являются частью системы слежения. Что ж, ничего не поделаешь, придется еще немного подождать.

Ее внимание снова сосредоточилось на клоке дерна; она поднесла его к глазам, пристально вгляделась. В горсти было множество различных травинок и крошечных растений, бледных, желто-зеленых. Она рассматривала семена, корешки, стебельки, усики, лепестки, листики, шелуху. В сознании всплывала подробная информация о каждом из видов.

Она уже сознавала, что эти данные, в свой черед, оценивает какая-то иная часть ее разума. Если бы что-нибудь выглядело необычно или странно – к примеру, если бы по движениям птиц можно было бы предположить, что их тела тяжелей обычного, – то ее внимание автоматически переключилось бы на эту аномалию. Пока что все выглядело нормальным, и это обнадеживало. Данные, держась на самом краю восприятия, внушали приятную отстраненную уверенность.

В клоке дерна шевелились какие-то крохотные животные, ползали по крупицам грунта, по поверхности растений. Ей стали известны их названия и прочие сведения. Она смотрела, как какой-то червячок бледной ниточкой слепо вьется в гумусе.

Она вложила выдранный дерн в ямку, чуть придавила, разровняла. Отряхнула пыль с рук и снова огляделась. По-прежнему никаких признаков опасности. Птицы вдалеке взмыли к небу и опять опустились в траву. По равнине скользнула волна теплого воздуха, окатила ее со всех сторон, пригладила шерсть, не прикрытую кожаным жилетом и штанами. Она подняла плащ, набросила на плечи, и он стал частью ее естества, как жилет и штаны.

Ветер пришел с запада. Ветер освежал, уносил хвастливые птичьи крики, так что в третий раз птицы взмыли ввысь до странности тихо.

В ветре легчайшим намеком ощущался тонкий привкус соли. Она наконец решилась. Хватит ждать.

Она затянула петлехвостку плаща вокруг длинного рыжеватого хвоста, обернулась к ветру.

Жаль, что она так и не выбрала имени. Будь у нее имя, она бы его сейчас произнесла; оно прозвучало бы своеобразным волеизъявлением. У нее не было имени, потому что она не была той, кем казалась; она была не женской особью, не челгрианкой и вообще не биологическим существом как таковым.

Я – оружие устрашения, созданное Культурой для того, чтобы ужасать, предостерегать и наставлять на самом высоком уровне, подумала она. Имя было бы обманом.

На всякий случай она проверила полученные распоряжения. Да, все верно. Ей предоставлена полная свобода действий. Отсутствие подробных указаний можно истолковать как вполне конкретное указание. Она вольна поступать как вздумается; ее спустили с поводка.

Отлично.

Она присела на задние ноги, подняла руки, сунула их в перчаточные карманы верхней части жилета, затем стремительно, почти прыжком, сорвалась с места, быстро перейдя на непринужденный бег, и понеслась по траве длинными размеренными скачками, сжимая и растягивая мощные мышцы спины, упруго выгибая тело так, что задние ноги вплотную прижимались к широкой срединной конечности, а потом молниеносно расходились, подбрасывая ее в воздух.

Она наслаждалась бегом, постигая неизбывную суть ветра, бьющего в лицо. Бежать. Преследовать. Загнать. Изловить и уничтожить.

Плащ трепетал на ветру. Хвост бил по бокам.

9. Страна пилонов

– Об этом месте я и сам почти забыл.

Кабе посмотрел на сереброкожего спутника:

– Правда?

– Здесь уже две сотни лет ничего не происходит, – пояснил аватар. – Разве что запустение.

– Как и на всем орбиталище, – заметил Циллер притворно-невинным тоном.

Аватар сделал вид, что обиделся.

Древний вагончик канатной дороги заскрипел, огибая высокий пилон, со скрежетом и лязгом прошел через стрелочный перевод по кольцу на вершине мачтовой опоры и, сменив направление, двинулся к следующему пилону на далеком холме среди изломов равнины.

– Концентратор, а вы хоть что-нибудь забываете? – спросил Кабе.

– Только если мне хочется, – ровным голосом отозвался аватар.

Он полулежал на мягком диване, обтянутом блестящей красной кожей, закинув ноги в ботинках на бронзовый поручень, отделявший пассажирский отсек от кабины водителя, где Циллер то разглядывал приборы на панели управления, то дергал рычаги, то перебирал тросы, протянутые сквозь отверстие в полу вагончика к крепежным скобам на потолке.

– А вам часто хочется? – спросил Кабе, трилистником примостившийся на полу: высота роскошно обставленного вагончика иначе не позволяла; вагончик был рассчитан на десяток пассажиров и экипаж из двоих человек.

Аватар наморщил лоб:

– Не припоминаю.

Кабе рассмеялся:

– Значит, вы можете о чем-то позабыть, а потом позабыть и о том, что позабыли?

– В таком случае мне пришлось бы забыть и о том, что я изначально забыл позабыть.

– Вполне возможно.

– И какую цель преследует эта содержательная беседа? – воскликнул Циллер.

– Никакую, – сказал аватар. – Она просто плывет по течению, вот как мы сейчас.

– Мы не просто плывем по течению, – заявил Циллер. – Мы исследуем.

– Вы, может, и исследуете, – ответил аватар, – а я нет. Я вижу, где мы находимся, потому что это в точности известно Концентратору. Хотите взглянуть? Я предоставлю вам подробные карты местности.

– Вашей компьютерной душе неведома тяга к приключениям, – сказал Циллер.

Аватар потянулся и смахнул пылинку с ботинка.

– По-вашему, у меня есть душа? Или это комплимент?

– Разумеется, у вас нет души. – Циллер с силой дернул трос и закрепил его.

Вагончик прибавил скорость и, покачиваясь, понесся над равниной, поросшей кустарником. Тень вагончика ползла по тусклому красно-оранжевому грунту. Вагончик проплыл над галечными заносами пересохшего речного русла, и четко очерченная тень, вытянувшись, сдвинулась в сторону. Порыв ветра взвихрил внизу тучи пыли, долетел до вагончика и чуть заметно накренил его; в деревянных оконных рамах задребезжали стекла.

– Это хорошо, – ответил аватар. – Я ведь никогда не думал, что она у меня есть, а если и думал, то, должно быть, забыл об этом.

– То-то и оно, – сказал Кабе.

Циллер раздраженно фыркнул.

Канатная дорога с вагончиками, движимыми силой ветра, пересекала Эпсизирские Разломы, обширную полуобжитую территорию на Плите Кантропа, почти в четверти окружности орбиталища по направлению вращения от домов Циллера и Кабе на Ксаравве и Осинорси. Разломы представляли собой сеть пересохших рек, раскинувшуюся почти на тысячу километров в ширину и втрое больше в длину. Из космоса казалось, что бурые равнины Кантропы в этом месте затянуты паутиной, сотканной из миллионов спутанных серых и охряных нитей.

Вода в Разломах была редкостью. Здесь преобладал засушливый климат, хотя иногда на равнины обрушивались ливни. Примерно раз в сто лет серьезная буря разражалась над Кантропами, горным хребтом, отделявшим равнины от океана Сард, который занимал всю поверхность Плиты дальше по направлению вращения, и лишь тогда сеть рек оправдывала свое название, перенося потоки дождевой воды с гор к Эпсизирским котловинам: на несколько дней там разливались сверкающие озера, способствуя краткой вспышке растительной и животной жизни, а затем котловины снова превращались в топкие солончаки.

Впрочем, Разломы именно для этого и создавались. Подразумевалось, что Масак, спроектированный и распланированный с тем же тщанием, что и прочие орбиталища, вмещает в себе большой и разнообразный мир. Здесь находились почти все географически мыслимые зоны, с учетом параметров гравитации и состава атмосферы, приспособленных к человеческим нуждам, да и сами зоны также были приемлемы для обитания человека, однако ни один уважающий себя Разум-Концентратор не обходился без дикой природы и заповедных пространств. Вдобавок на их отсутствие жаловались и сами люди.

Заполнять всю поверхность каждой Плиты грядами пологих холмов и журчащими ручьями или величественными горными массивами и океанскими просторами шло вразрез с представлениями о сбалансированной искусственной среде орбиталища; требовалось создавать также и дикие пустоши, глухие места, бесплодные земли.

На Масаке насчитывались сотни типов нетронутых территорий; образчиком одного из них и служили Эпсизирские Разломы – засушливыe, продуваемые ветрами, бесплодные, но в целом гостеприимные пустоши. Сюда приезжали ради долгих пеших прогулок и романтических ночевок под звездами и светом дальней стороны орбиталища, да и просто ради того, чтобы ненадолго отвлечься ото всех и вся; некоторые пытались обосноваться тут всерьез, но никто не продержался дольше пары сотен дней.

Поверх головы Циллера Кабе взглянул в лобовое стекло вагончика. Они направлялись к высокому пилону, от которого в шести направлениях отходили тросы, протянутые между шеренгами мачтовых стоек, выстроенных по прямой линии или пологой дугой. Повсюду в изломанном ландшафте взгляд наталкивался на пилоны – столбы опор в виде буквы «Г» высотой от двадцати до шестидесяти метров. Лишь теперь Кабе сообразил, почему Эпсизирские Разломы называли Страной Пилонов.

– А зачем их вообще построили? – полюбопытствовал он.

Кабе как раз расспрашивал аватара о канатной дороге, когда тот мимоходом заметил, что почти забыл об этом месте.

– Всему причиной некий Бреган Латри. – Аватар растянулся на диванчике и сцепил руки на затылке. – Одиннадцать веков назад ему взбрело в голову, что здесь необходимо установить канатную дорогу с парусными вагончиками.

– Но зачем? – удивился Кабе.

– Понятия не имею, – пожал плечами аватар. – Не забывайте, это было задолго до меня, при моем предшественнике, который впоследствии Сублимировался.

– А он что, не оставил никаких записей? – недоверчиво спросил Циллер.

– Оставил, разумеется; я унаследовал полный комплект записей и архивных материалов. – Аватар уставился в потолок и покачал головой. – В принципе, их больше чем достаточно, чтобы восстановить почти полную картину истории орбиталища. – Он снова пожал плечами. – Просто в этих записях не упоминается, что` именно заставило Брегана Латри утыкать Разломы пилонами.

– Он просто решил, что здесь должно быть… вот это?

– Да, очевидно.

– Отличная идея, – сказал Циллер и дернул трос; визгливо заскрипели шкивы, подтягивая один из парусов под корпусом вагончика.

– И ваш предшественник все это для него построил? – уточнил Кабе.

– Нет, конечно! – презрительно фыркнул аватар. – Это место было спроектировано как нетронутая территория. Концентратору не было резона устанавливать здесь канатную дорогу. Он сказал, что, раз Латри так хочется, пусть сам все и строит.

Кабе уставился на затянутый дымкой горизонт. Туда уходили сотни пилонов.

– Он все это построил сам?

– В какой-то мере – да, – пояснил аватар, продолжая смотреть в потолок, расписанный пасторальными сценами. – Он попросил выделить ему производственные и конструкторские мощности, установил сроки проектирования и взял в помощники старинный разумный аэролет, которого, между прочим, очень обрадовала возможность усеять Разломы пилонами. Латри разработал проекты пилонов и вагончиков, изготовил их, а потом они с аэролетом и еще горсткой единомышленников начали устанавливать пилоны и соединять их сетью тросов.

– И что, никто не возразил?

– Как ни странно, ему долго удавалось держать все в тайне, но да, возражения были.

– Критики всегда найдутся, – пробормотал Циллер, рассматривая под лупой старинную бумажную карту.

– Однако ему позволили продолжить строительство?

– Нет, что вы, – сказал аватар. – Любители дикой природы начали валить пилоны.

– Но по всей видимости, господин Латри добился своего. – Кабе снова оглядел местность.

Они приближались к мачтовой опоре на низком пригорке. Земля устремилась навстречу нижним парусам, и их тень стремительно приближалась.

– Он продолжал строить пилоны, а его друзья и аэролет их устанавливали. А природники… – Аватар обернулся к Кабе. – К тому времени противники Латри избрали себе имя, а это всегда дурной знак… Так вот, природники продолжали их валить. Каждая сторона обзавелась растущим числом приверженцев, здесь постоянно толпился народ: одни устанавливали пилоны и перебрасывали между ними тросы и канаты, а другие валили пилоны и пытались их отсюда убрать.

– А голосование проводили? – Кабе знал, что в Культуре так принято решать споры.

Аватар закатил глаза:

– Еще бы.

– И господин Латри победил.

– Нет, он проиграл.

– Но как же…

– На самом деле голосований было много. Эта была одна из тех бесконечных кампаний, где сначала требовалось провести голосование, чтобы определить, кто имеет право за это голосовать: те, кто побывал в Разломах, или те, кто живет на Кантропе, или все обитатели Масака, или еще не пойми кто…

– И господин Латри проиграл.

– Он проиграл первый тур голосования, к которому допускали только тех, кто побывал на Разломах. Между прочим, некоторые предлагали наделить каждого избирателя числом голосов, равным либо числу его поездок в Разломы, либо общему числу проведенных там дней. Представляете? – Аватар покачал головой. – Увы, демократия в действии чрезвычайно неприглядна. В общем, первый тур он проиграл, и теоретически моему предшественнику полагалось бы остановить производство, но те, кого не допустили к первому голосованию, стали жаловаться. В конце концов провели второй референдум, на сей раз среди всего населения Плиты, включая и тех, кто побывал в Разломах.

– И на сей раз он выиграл.

– Нет, он и во второй раз потерпел поражение. У природников были первоклассные пиарщики. Гораздо лучше, чем у пилонистов.

– О, у них тоже появилось имя? – уточнил Кабе.

– Само собой.

– А это случайно не один из тех дурацких споров местного значения, которые приходится решать путем Всекультурного референдума? – спросил Циллер, продолжая изучать карту, а потом покосился на аватара. – Ну, такого ведь на самом деле не бывает?

– Бывает, – ответил аватар; голос его казался особенно безжизненным. – И довольно часто. Но нет, в этом случае вопрос не вышел за пределы юрисдикции Масака. – Аватар поморщился, словно углядел на расписанном потолке что-то непристойное. – Циллер, осторожнее, там пилон.

– Где? – Челгрианин вскинулся и увидел пилон всего в пяти метрах от вагончика. – Тьфу ты! – Он отшвырнул карту и лупу, метнулся к панели управления и лихорадочно задергал рычаги, управляющие рулевыми колесами на крыше.

Наверху послышался протяжный скрежет и лязг; вагончик со свистом пронесся мимо широкого бока пилона, едва не задев его правым бортом; мелькнули пенометаллические балки с кляксами птичьего помета и пятнами лишайников. Вагончик, раскачиваясь и скрипя, двинулся по стрелочному переводу, а Циллер стравил тросы, распустив паруса. С кольца стрелочного перевода на вершине пилона расходилось несколько маршрутов; там же были установлены вертушки, приводившие в действие цепные передачи, с помощью которых вагончик двигался по кругу от одной стрелки к другой.

Циллер проводил взглядом пару подвешенных к пилону металлических листов с крупными цифрами, нанесенными выцветшей, облупившейся краской. Когда вагончик приблизился к третьему листу, Циллер толкнул вперед один из рычагов; колеса на крыше перескочили на новый трос, что-то заскрежетало, вагончик тряхнуло, и он заскользил вниз своим ходом, только под действием силы тяжести, а потом – когда Циллер выбрал тросы и перенастроил паруса, – медленно и плавно, слегка покачиваясь и чуть подрагивая, покатил по длинной дуге к следующему далекому холму.

– Вот так-то, – сказал Циллер.

– Но господин Латри все-таки добился своего, – произнес Кабе. – Судя по всему.

– Судя по всему, – кивнул аватар. – В конце концов многие прониклись этой нелепой затеей. В окончательном раунде голосования приняли участие все жители орбиталища. Природники спасли свою репутацию, взяв с Латри обещание не застраивать пилонами другие девственные земли, несмотря на то что он по-любому не собирался этого делать. Так что он продолжал возводить пилоны, тянуть тросы и строить вагончики в свое удовольствие. У него было множество помощников, которых пришлось разделить на команды и каждую снабдить парой аэролетов; некоторые придумывали что-то свое, хотя и в рамках проекта Латри. Работы прекратились лишь на время Идиранской войны и Шаладианского кризиса – он произошел как раз после моего прибытия сюда, – когда понадобилось перенаправить все производственные мощности на строительство боевых кораблей и прочие военные нужды. Впрочем, даже тогда Латри продолжал сооружать пилоны и вить тросы на самодельном оборудовании, построенном его помощниками. Шестьсот лет спустя он завершил проект, и оказалось, что пилонами покрыта почти вся территория Разломов. Поэтому ее и называют Страной Пилонов.

– Тут же три миллиона квадратных километров, – заметил Циллер. Он поднял с пола карту и лупу и снова принялся изучать одну через другую.

– Примерно, – сказал аватар, положив ногу на ногу. – Однажды я пересчитал все пилоны и уточнил протяженность тросов.

– И как? – спросил Кабе.

Аватар покачал головой:

– В обоих случаях получились большие, но не представляющие особого интереса числа. Если хотите, я могу их…

– Спасибо, не надо, – сказал Кабе. – Я просто так спросил.

– И что же, завершив труд всей своей жизни, господин Латри умер? – спросил Циллер, глядя в боковое окошко кабины и почесывая в затылке. Он поднял карту, повертел ее так и сяк.

– Нет, – ответил аватар. – Господин Латри не из тех, кто умирает по собственной воле. Он несколько лет разъезжал по канатной дороге в полном одиночестве, но потом ему прискучило это занятие. Он совершил несколько путешествий в глубоком космосе, после чего осел на орбиталище Квиела, в шестидесяти тысячах световых лет отсюда. Вот уже более века он сюда не наведывался и даже не интересовался судьбой своих пилонов. По слухам, теперь он уговаривает группу всесистемников возбудить на поверхности местной звезды солнечные пятна так, чтобы они сложились в какие-то имена и девизы.

– Ну, должно же у человека быть хобби, – сказал Циллер, снова разглядывая карту.

– Да, и ваше хобби сейчас заключается в том, чтобы не приближаться к майору Квилану на расстояние менее двух миллионов километров, – заметил аватар.

Циллер вскинул голову:

– О небо! Мы и впрямь так далеко забрались?

– Да.

– А как там наш эмиссар? Доволен жизнью? На постой устроился? Открытки домой послал?

Корабль «Сопротивление закаляет характер» доставил Квилана на орбиталище шестью днями ранее. Майор остался доволен жильем, предоставленным ему в городе Йорле, на одноименной Плите. Две Плиты и два континента отделяли город Йорле от города Аквиме, где жил Циллер. Майор с тех пор дважды посещал Аквиме: в первый раз – в сопровождении Кабе, во второй – самостоятельно. В каждом случае он извещал Концентратора о своем намерении и просил уведомить Циллера о своем визите. Циллер и без того мало бывал дома; он изучал ранее не виденные места орбиталища или, как сейчас, возвращался туда, где уже бывал и где ему очень понравилось.

– У него все в порядке, – ответил Концентратор через аватара. – Передать ему, что вы им интересуетесь?

– Не надо, а то он слишком возбудится.

Циллер смотрел в боковые окна; вагончик покачнулся на ветру, потом, продолжая скрипеть и дребезжать, возобновил движение по моноволоконному тросу.

– Удивительно, что вы не с ним, Кабе, – бросил Циллер, покосившись на хомомданина. – Я-то думал, вы будете при нем неотлучно.

– Майор надеется, что мне удастся убедить вас согласиться на встречу с ним, – заметил Кабе. – Очевидно, что, будучи при нем неотлучно, я не достигну этой цели.

Циллер посмотрел на Кабе поверх карты:

– Кабе, это он через вас демонстрирует обезоруживающую искренность – или вы сами, как обычно, наивничаете?

– И то и другое, – рассмеялся Кабе.

Циллер покачал головой и постучал по карте лупой.

– А что означает перекрестная розовая или красная штриховка на определенных участках? – спросил он.

– Розовым помечены участки в аварийном состоянии, – объяснил аватар. – А красным – те, что обвалились или разрушились.

Циллер повернул карту к аватару и указал на ней участок размером с ладонь:

– Значит, эти места недоступны?

– В вагончике канатки – недоступны, – согласился аватар.

– И как же вы это допустили? – раздраженно буркнул Циллер и снова уткнулся в карту.

Аватар пожал плечами:

– Как уже говорилось, я за них не в ответе. Стоят пилоны или падают – не моя забота, до тех пор пока я не приму решения включить их в свою инфраструктуру. Учитывая, что сейчас канатной дорогой почти не пользуются, я не собираюсь этого делать. К тому же мне нравится их постепенный энтропийный распад.

– Я полагал, вы строите на совесть, – заметил Кабе.

– О, если бы пилоны строил я, – оживился аватар, – то закрепил бы их в подложке орбиталища. Собственно, в этом и заключается основная причина обрушения пилонов: их подмывает при наводнениях. Они устанавливались не в субстрат, а в геологический слой, да и то неглубоко. Любое наводнение обрушивает десятки пилонов. К тому же моноволокно такое прочное, что один упавший пилон утягивает за собой все остальные на линии; при строительстве этого не учли и не озаботились предохранительными устройствами. С момента завершения проекта случилось уже четыре серьезных бури. Удивительно, что пострадала всего лишь небольшая часть канатной дороги.

– И все-таки жаль, что она разрушается, – сказал Кабе.

Аватар посмотрел на него:

– Правда? А мне казалось, в этом есть нечто романтичное. По-моему, это автореферентное творение значительно выигрывает от того, что стихия – или то, что здесь ею считается, – накладывает на него свой неизгладимый отпечаток.

Кабе погрузился в размышления.

Циллер снова разглядывал карту.

– А что это за линии с синей штриховкой? – поинтересовался он.

– Это участки, возможно пришедшие в аварийное состояние, – ответил аватар.

Циллер испуганно показал ему карту:

– Но мы как раз на синем участке!

– Да, – согласился аватар, глядя на скользящие по тросу направляющие и рулевые колеса вагончика через стеклянные панели в центре потолочной пасторальной росписи. – Гм…

Циллер смял карту и швырнул ее на панель управления.

– Концентратор, нам грозит опасность? – спросил он.

– Нет… Тут есть страховочные системы. К тому же в случае любой непредвиденной поломки, если вагончик сорвется с троса, я подставлю антигравитационную платформу, так что мы не пролетим и пары метров. Пока со мной все в порядке, мы все в полной безопасности.

Циллер с подозрением взглянул на сереброкожее существо, растянувшееся на диване, и вернулся к изучению карты.

– Мы уже определились с местом премьеры? – спросил он, не поднимая глаз.

– Я бы предложил Штульенскую Чашу на Гуэрно, – ответил аватар.

Циллер поднял взгляд. Кабе показалось, что челгрианин удивлен и польщен.

– Правда?

– Выбор не так уж и велик, – пояснил аватар. – Интерес огромен. Требуется место с максимальной вместимостью.

Циллер широко улыбнулся, хотел было что-то сказать, но потом, как показалось Кабе, со смущенной улыбкой уткнулся в карту.

– Ах да, Циллер, – продолжил аватар, – майор Квилан попросил меня выяснить, не возражаете ли вы против его переезда в Аквиме.

Циллер опустил карту.

– Что-о-о? – прошипел он.

– Йорле – отличное место, но совсем не такое, как Аквиме, – сказал аватар. – Там тепло даже в это время года. Он желает испытать те же ощущения, что и вы на высоте.

– Отправьте его на Перемычный кряж, – пробормотал Циллер и снова взялся за лупу.

– Вас это беспокоит? – спросил аватар. – Вы все равно редко бываете в городе.

– Тем не менее именно там я предпочитаю преклонять голову ночами, – отозвался Циллер, – так что да, меня это беспокоит.

– В таком случае я сообщу ему, что вы против его переезда.

– Да.

– Вы уверены? Он же не набивается к вам в соседи. Просто просит поселить его где-нибудь в центре города.

– Нет, такое близкое соседство меня совершенно не устраивает.

– Концентратор… – начал Кабе.

– Гмм… – протянул аватар. – Он сказал, что готов сообщать вам обо всех своих передвижениях, чтобы вы ненароком не столкнулись…

– Ох, ради всего святого! – Циллер отшвырнул карту и сунул лупу в карман жилета. – Слушайте! Не хочу я, чтоб этот тип крутился рядом со мной, не хочу я с ним встречаться. И не хочу, чтобы мне заявляли, что при всем желании мне не избавиться от этого сукина сына.

– Дорогой мой Циллер, – начал Кабе и осекся. «Я уже говорю, как Терсоно», – подумал он.

Аватар сбросил ноги со спинки дивана и переместился в сидячую позу.

– Циллер, вас ведь не принуждают с ним встречаться.

– Ну да. Но и держаться подальше тоже не дают.

– Вы сейчас далеко от него, – указал Кабе.

– Да? А как долго мы сюда добирались? – спросил Циллер.

Субплитовой транспортер доставил их сюда утром; все путешествие заняло немногим более часа.

– Гм, ну…

– Я фактически узник! – развел руками Циллер.

Лицо аватара перекосилось.

– Нет, – сказал он. – Ничего подобного.

– А хотя бы и так! Я ни ноты не сочинил с того момента, как этот гад сюда явился!

Аватар встревоженно выпрямился:

– Но вы ведь закончили…

Циллер пренебрежительно махнул рукой:

– Все готово. Но после таких масштабных работ я отдыхаю, сочиняя малые формы, а сейчас… У меня творческий запор.

– Циллер, – начал Кабе, – если вам кажется, что вас подталкивают к встрече с Квиланом, почему бы в самом деле не встретиться с ним – и дело с концом?

Аватар со стоном улегся на диван и снова закинул ноги на спинку.

Циллер уставился на Кабе:

– Ах вот как? Вот это и есть ваш хваленый дар убеждения? Вы таким образом пытаетесь уговорить меня согласиться на встречу с этим дерьмом?

– По вашему тону, – проворчал Кабе, – непохоже, чтобы вы поддавались на уговоры.

Циллер покачал головой:

– Уговоры. Урезонивание. Не возражаю ли я? Обеспокоен ли я? Оскорблен ли? Да, я могу поступать, как мне вздумается, но ведь и он тоже. – Он гневно наставил палец на аватара. – Ваша омерзительная вежливость хуже прямого оскорбления. Все это нерешительное топтание вокруг да около, гадкая сладкоречивая чушь, ритуальные пляски с бубнами: нет-только-после-вас-нет-нет-после-вас-нет-что-вы-после-вас! – Он замахал руками, сорвался на крик. – Ненавижу эту беспросветную трясину хороших манер! Вы вообще хоть что-нибудь можете сделать?!

Кабе хотел было перебить его, но сдержался. Аватар посмотрел на Циллера, удивленно заморгал:

– Например? Вы бы предпочли, чтобы майор вызвал вас на дуэль? Или поселился с вами по соседству?

– Вы же его можете отсюда вышвырнуть!

– С чего бы это?

– А с того, что он меня достал!

Аватар улыбнулся и произнес:

– Циллер.

– Я чувствую себя загнанным! Мы – раса хищников; мы прячемся только на охоте. Мы не привыкли чувствовать себя добычей.

– Вы могли бы переехать в другое место, – предложил Кабе.

– Он потащится следом!

– А вы еще раз переедете.

– А с какой стати? Мне нравятся мои апартаменты. Там тишина и прекрасный вид из окон. Мне даже кое-кто из соседей нравится. В Аквиме три превосходных концертных зала с великолепной акустикой. Чего ради я должен куда-то переезжать из-за того, что Чел неизвестно зачем прислал сюда этого отставного вояку?

– Как это – неизвестно зачем? – спросил аватар.

– Может, он тут не для того, чтобы уговорить меня вернуться; может, он намерен меня похитить! Или убить!

– Да ну? – протянул Кабе.

– Похитить вас невозможно, – сказал Концентратор. – Во всяком случае, без помощи целой флотилии боевых кораблей, а присутствие таковой я бы не пропустил. – Аватар покачал головой. – Убийство тоже невозможно. Почти. – Он поморщился. – Допускаю, может случиться покушение на убийство, однако, если вас это беспокоит, на место вашей с ним встречи, если она все-таки произойдет, я отправлю боевых дронов, ножеракеты и так далее. И разумеется, сделаю вашу резервную копию.

– Нет уж, я как-нибудь обойдусь без ваших боевых дронов, ножеракет и резервного копирования личности, – с нажимом произнес Циллер. – Потому что абсолютно не собираюсь с ним встречаться.

– Однако вас раздражает сам факт его присутствия, – сказал Кабе.

– А что, заметно? – буркнул Циллер.

– Если предположить, что он не заскучает и не уберется отсюда восвояси, – продолжил Кабе, – разумнее все-таки согласиться на встречу, и дело с концом.

– Да что вы заладили как заведенный: «дело с концом», «дело с концом»! – заорал Циллер.

– Кстати, к вопросу о «держаться подальше», – мрачно заметил аватар. – Э. Х. Терсоно обнаружил наше местонахождение и просит разрешения к нам присоединиться.

– Ха! – Циллер, резко обернувшись, уставился в лобовое стекло. – Вот, и от этой проклятой машины тоже никуда не денешься.

– Он о вас печется, – сказал Кабе.

Циллер с неподдельным удивлением посмотрел на него:

– И что?

Кабе вздохнул и спросил аватара:

– А где Терсоно?

– Уже в пути, – сказал аватар. – Минут через десять прибудет. Он летит от ближайшего портала.

Территория Разломов считалась неосвоенной не только из-за ландшафта, а еще и потому, что немногочисленные Субплитовые порталы находились на ее окраинах, так что углубиться в дикую глушь на скорости больше пешеходной можно было либо по канатной дороге, либо по воздуху.

– Чего он приперся? – Циллер сверился с анемометром, ослабил два троса, подтянул третий, но без особого эффекта.

– Со светским визитом, – сообщил аватар.

Циллер постучал по горизонтальному циферблату на шарнирной опоре:

– А компас, вообще, работает?

– По-вашему, у меня дефектное магнитное поле? – оскорбился Концентратор.

– Я спросил, работает компас или нет. – Циллер снова постучал по циферблату.

– Должен работать. – Аватар снова сцепил руки на затылке. – Смею заметить, это весьма несовершенный способ навигации.

– На следующем повороте хотелось бы привестись к ветру, – сказал Циллер, глядя вперед, где на поросшей чахлыми кустарниками вершине холма высился очередной пилон.

– Надо включить пропеллер.

– А тут и пропеллеры есть? – спросил Кабе.

– Большая двухлопастная штуковина, вон там, в задней части вагончика. – Аватар мотнул головой туда, где сходились над широкой панельной секцией два изогнутых окна. – У нее автономное питание. Если ветряки генератора работают, то аккумулятор должен быть заряжен.

– А как это определить? – спросил Циллер, вытаскивая трубку из жилетного кармана.

– Видите большой циферблат справа, под лобовым стеклом? Тот, что с символом молнии?

– Вижу.

– Стрелка в коричнево-черной части шкалы или в ярко-голубой?

Циллер сунул трубку в рот и присмотрелся:

– Нет там никакой стрелки.

Аватар напустил на себя задумчивый вид и заявил:

– Это не очень хорошо.

Он сел и осмотрелся. До пилона оставалось метров пятьдесят; земля приближалась.

– Я бы поставил бизань.

– Что?

– Вытравите третий шкот слева.

– А-а. – Циллер немного ослабил трос и снова закрепил его. Потянул пару рычагов, сбрасывая скорость и готовя колеса к переводу на стрелку. Щелкнул парой крупных тумблеров и с надеждой обернулся к задней части вагончика.

Потом перехватил взгляд аватара.

– Ладно, пусть проклятый эмиссар перебирается в Аквиме, – сердито бросил Циллер. – Мне все равно. Только не подпускайте его ко мне.

– Разумеется, – просиял аватар, взглянул вперед, и выражение его лица тут же переменилось. – Ой.

В груди Кабе искрой полыхнул страх.

– Что там? – спросил Циллер. – Терсоно уже прибыл?

В следующее мгновение челгрианина сбило с ног; вагончик с душераздирающим скрежетом и скрипом резко затормозил, а потом, раскачиваясь, нехотя остановился. Аватар соскользнул по дивану. Кабе швырнуло вперед, и он удержался от падения плашмя лишь потому, что успел вытянуть руку и схватиться за бронзовый поручень между кабиной и пассажирским отсеком. Поручень от этого погнулся, затрещал и с лязгом оторвался от переборки. Циллера зажало в полусидячем положении между двумя приборными панелями. Вагончик продолжал раскачиваться.

Циллер открыл рот и выплюнул обломок трубки:

– Что за фигня?

– По-моему, мы зацепили дерево, – сказал аватар, выпрямляясь на диване. – Все в порядке?

– Все хорошо, – отозвался Кабе. – Простите, я тут поручень сломал.

– А я трубку перегрыз! – пожаловался Циллер и поднял с пола обломок перекушенной трубки.

– Починим, – пообещал аватар и, откинув ковер между диванами, распахнул деревянную крышку люка в полу. Внутрь ворвался ветер.

Аватар улегся на пол и свесил голову в люк.

– Точно, дерево, – прокричал он и выбрался обратно. – Этой линией давно не пользовались, а оно подросло.

Циллер отряхнул свою одежду:

– А вот если бы вы следили за состоянием канатной дороги, этого бы не случилось.

– Безусловно, – с готовностью согласился аватар. – Послать ремонтного дрона или сами попробуем высвободиться?

– У меня идея получше, – ухмыльнулся Циллер, выглядывая в боковое окно кабины.

Кабе посмотрел туда и увидел летящий к ним розоватый предмет. Циллер открыл окно и, обернувшись к своим спутникам, еще раз улыбнулся, а потом крикнул:

– Терсоно! Как я рад вас видеть! Как хорошо, что вы здесь! У нас тут небольшая проблема.

10. Юмьерские утесы

– И что, Терсоно справился?

– Концентратор меня заверил, что да, физически – более чем, вопреки его возмущенным заявлениям, что он чуть не разорвался. Однако же, по-моему, это косвенно подтверждает, что на силы, наделяющие его волей, возложена задача сохранения его достоинства, чем, собственно говоря, они обычно и заняты.

– И все-таки ему удалось отцепить вагончик от дерева?

– Да, но возился он долго, а работу выполнил отвратительно: разодрал грот в лоскуты, сломал мачту и срубил половину дерева.

– А что с трубкой Циллера?

– Перекушена. Концентратор ее починил.

– А-а. Я как раз думал, не подарить ли ему новую.

– Сомневаюсь, Квил, что он оценит ваш подарок, принимая во внимание, что его берут в рот.

– По-вашему, он решит, что я пытаюсь его отравить?

– Вполне возможно.

– Ясно. М-да, до счастливого конца мне далеко.

– Увы, да.

– Кстати, как далеко нам идти?

– Еще три-четыре километра. – Кабе взглянул на солнце. – Как раз к обеду успеем.

Кабе с Квиланом шли по тропе на вершине утеса, на полуострове Вильстер, что на Плите Фзан. Справа от них, в тридцати метрах ниже, бился о прибрежные утесы Фзанский океан. Вдали, на туманном горизонте, мелькала россыпь островков, а чуть ближе к берегу рябящее кружево волн рассекали рыбацкие лодки и какой-то корабль.

С моря дул холодный ветер. Полы плаща хлестали Кабе по ногам; шумно хлопала, развеваясь, ряса Квилана, идущего первым по узкой тропинке в высокой траве. Слева пологий склон холма спускался к поросшей травой равнине, на краю которой начинался лес облачных деревьев. Впереди виднелся скромных размеров мыс, а за ним высился горный хребет, тянущийся вглубь материка и расколотый зарубкой ущелья, куда убегала, раздваиваясь, тропа. Для прогулки они выбрали самый утомительный маршрут, проходящий по открытой местности, вдоль вершины прибрежных утесов.

Квилан повернул голову, посмотрел вниз, на волны, что бились о груды валунов у подножья скал. Соленый запах моря был знаком до боли.

– Опять воспоминания одолевают, Квил?

– Да.

– Ты ходишь по краю. Смотри не упади.

– Постараюсь.


С молчаливого серого неба сеял легкий снежок, падал на внутренний двор монастыря Кадрасет. Квилан, предпочитая одиночество и молчание, шел в самом конце вереницы монахов, возвращавшихся со сбора хвороста. Все уже скрылись в тепле молитвенной залы, где горел очаг, а Квилан только-только закрыл за собой двери бокового входа, прошел по тонкому слою снега на брусчатке двора и уложил вязанку дров в общую поленницу под крытой галереей.

Он вдохнул свежий аромат древесины и вспомнил, как однажды они с Уороси сняли охотничий домик в Лустрианских горах. Топор, найденный в домике, затупился; Квилан заточил его о камень, надеясь поразить Уороси своими талантами, но как только замахнулся расколоть первое полено, топор соскочил с топорища и отлетел в кусты. Он в точности помнил ее смех и – когда ей показалось, что он смутился, – поцелуй.

Они спали на моховой лежанке, укрывшись меховыми шкурами. Он вспомнил, как однажды морозным утром (среди ночи огонь в очаге угас, и к утру дом выстудило) они совокуплялись: он оседлал ее, нежно закусив зубами мех на затылке, медленно двигался в ней и над ней, наблюдал, как пар ее дыхания клубится в солнечном луче и тянется через комнату к окну, замерзая на стекле завитками рекурсивных шаблонов, – порядок, возникающий из хаоса.

Он вздрогнул и сморгнул холодные слезы.

Обернувшись, он увидел, что в центре монастырского дворика кто-то стоит и смотрит на него.

Челгрианка. Под полураспахнутым плащом виднелась армейская форма. Снег падал беззвучными спиралями. Квилан моргнул. На мгновение ему почудилось… Он помотал головой, отряхнул руки и пошел к ней, откинув капюшон траурной рясы.

Сделав несколько шагов, он осознал, что уже полгода не видел особей женского пола.

Она ничем не походила на Уороси: высокая, с темной шерстью и довольно узкими, какими-то вялыми глазами. Судя по всему, она была лет на десять старше его. Знаки различия на фуражке указывали на чин полковника.

– Могу я вам чем-то помочь, госпожа? – спросил он у незнакомки.

– Да, майор Квилан, – ответила она четко и отрывисто. – Наверное, можете.


Фронипель принес им подогретое вино с пряностями. Кабинет настоятеля, вдвое просторнее кельи Квилана, был завален бумагами, загроможден экранами и заставлен древними узелковыми плетенками – священными текстами ордена. Впрочем, свободного места хватило для того, чтобы не без удобства усадить троих.

Полковник Геджалин грела руки о бокал. Рядом с ней на столе лежала фуражка, а плащ висел на спинке кресла. В непринужденной беседе гостья рассказала о верховой поездке по древней дороге в горах и словно бы невзначай упомянула, что на войне командовала подразделением космической артиллерии.

Медленно опустившись во второе, лучшее кресло – самое лучшее предложили полковнику, – Фронипель произнес:

– Майор, полковник Геджалин приехала по моему приглашению. Она знакома с вашей биографией и историей. Полагаю, она готова вам кое-что предложить.

Хотя по виду гостьи было ясно, что ей хотелось бы уделить больше времени разъяснениям причин своего визита, она вежливо пожала плечами и подтвердила:

– Да, майор. Вы можете нам помочь.

Квилан, взглянув на улыбающегося Фронипеля, спросил у полковника:

– Кому это – вам? Армии?

– Не совсем, – ответила она, чуть поморщившись. – Армия задействована в этом проекте, но сама миссия, строго говоря, военной не является. Она ближе к заданию, которое вы с супругой выполняли на Аорме, хотя совершенно иного рода, гораздо важнее и значительно секретнее. Говоря нам, я имею в виду всех челгриан, особенно тех, чьи души ныне пребывают в чистилище.

Квилан выпрямился:

– И что мне предстоит сделать?

– Пока не могу сказать. Сначала нужно оценить вашу моральную готовность к заданию.

– Но если я даже не знаю, в чем оно…

– Майор Квилан. – Полковник пригубила горячего вина, благодарно кивнула Фронипелю и поставила бокал на стол. – Я расскажу все, на что имею право. – Она чуть напряглась. – Задание, которое собираются вам поручить, наделено исключительной важностью. Это почти все, что мне известно. Ну, на самом деле чуть больше, однако я не уполномочена об этом говорить. Миссия требует основательной предварительной подготовки. Тут я опять не имею права раскрыть вам большего. Операция санкционирована в самых высоких эшелонах власти. – Она перевела дыхание. – А причина, по которой сейчас не имеет особого значения, в чем именно заключается задание, очень проста: то, о чем вас попросят, в некотором смысле хуже некуда. – Она взглянула ему в глаза. – Это самоубийственная миссия, майор Квилан.

Он и забыл, какое острое наслаждение приносит взгляд в женские глаза, хоть это была и не Уороси; однако это наслаждение, подобно внутреннему эмоциональному воплощению некоего физического закона, создавало в нем равное и противоположное чувство печали, утраты, даже вины. Он грустно улыбнулся и ответил:

– В таком случае, полковник, я согласен. Безоговорочно.


– Квил?

– Мм? – Он обернулся; треугольный громоздкий хомомданин едва не врезался в него.

– С вами все в порядке? Вы так внезапно остановились. Вы что-то увидели?

– Ничего. Все нормально. Я просто… Нет. Нет, все хорошо. Идемте. Я проголодался.

Они двинулись дальше.

– Я только что вспомнил. Полковник сказала, что миссия самоубийственная.

– Да. То-то и оно.

– Воспоминания возвращаются, да?

– В отличие от нас. Так было задумано. На это мы оба согласились. Пока что все идет по плану.

– Значит, ты тоже об этом знал.

– Да. Из сообщения, которое записал для меня Висквиль.

– Поэтому тебя сохранили в виде резервной копии у меня в субстрате.

– Поэтому меня сохранили в виде резервной копии у тебя в субстрате.

– Ну что ж, с нетерпением жду продолжения.

Тропа вывела на вершину утеса, откуда открывался вид на город: кривой клинок белых башен и шпилей покоился в чаше лесистой долины, окаймленной меловыми утесами; от моря залив отделяла песчаная коса, о которую бились белопенные волны. Хомомданин поравнялся с Квиланом, встал рядом, массивной тушей загородив от ветра. Воздух таил намек на дождь.


На следующий день полковник, оставив в монастырском стойле и скакуна, и армейскую форму, облачилась в панталоны и жилет с кушаком Горничной, а Квилану, который должен был изображать Мастерового, выдала штаны и рабочий фартук. Оба накинули зимние плащи, серые и неприметные. Квилан попрощался только с Фронипелем.

Они дождались, пока все монахи разойдутся по отведенным местам работы, а затем покинули обитель по заснеженной тропе, что сбегала с горы между безлистыми скольчатыми деревьями, в стороне от собирателей хвороста (издалека доносилось их призрачное, приглушенное снегопадом пение), потом терялась в толще клочковатого тумана, с которым то и дело сливался серый плащ полковника, спускалась в долину, где туман сменился проливным дождем, и скрывалась в дремучем лесу, где темная листва роняла холодные капли; там, под сенью густых крон, начиналась другая тропа, а далеко внизу, в ущелье, ярилась бурная река.

Дождь постепенно стих.

Им встретился внедорожник с охотниками из касты Учитывающих, которые возвращались из леса после удачной охоты на джхехджей; охотники предложили подвезти путников, но полковник с Квиланом вежливо отказались. В прицепе высилась гора звериных туш. Внедорожник с мертвым грузом, подскакивая на кочках, скрылся в сумраке; его путь отмечала цепочка пятен свежей крови.

Ближе к закату они добрались к подножью Серых гор, где по Кольцевой трассе то и дело проносились, разбрызгивая грязь, машины, грузовики и автобусы. У обочины стоял большой автомобиль. Молодой челгрианин, непривычный к цивильному одеянию, распахнул дверцу и начал было салютовать полковнику, но запоздало спохватился. В машине было сухо и тепло; они сбросили плащи. Автомобиль выехал на трассу и двинулся к равнинам.

Полковник подключилась к армейскому коммуникатору в чемоданчике на заднем сиденье, закрыла глаза и, оставив Квилана наедине с собственными мыслями, начала безмолвно совещаться с кем-то. Он следил за движением на дороге; в сумраке мелькали освещенные предместья города Убрент. Город выглядел лучше, чем помнилось Квилану.

До аэропорта они добрались за час. На затянутой туманом ВПП их ожидал глянцево-черный суборбитальник. Квилан хотел было коснуться полковника, сообщить ей о прибытии, но она открыла глаза, отсоединила индукционную катушку с затылка и мотнула головой в сторону судна, будто говоря: «Нам туда».

Ускорение вжало его в сиденье. Он увидел огни прибрежных городов Шерджамы, Деллеунские острова в океане, искры океанских лайнеров. Наверху ярко, не мигая, сияли звезды, невероятно близкие в призрачной тишине стратосферного полета.

Суборбитальник с ревом опустился в плотные слои атмосферы. Замелькали огни, затем аппарат плавно пошел на посадку, сбрасывая скорость. В машине, которая увезла их с частного аэродрома, Квилана сморило.

Пересаживаясь в вертолет, Квилан учуял запах моря. После непродолжительного полета в дождливой тьме летательный аппарат шумно опустился посредине большого круглого двора. Квилана отвели в уютную комнату, где он сразу же уснул.


Утром его разбудили далекие крики птиц и прерывистое гулкое буханье. Он подошел к окну, распахнул ставни и увидел безбрежное небо над сине-зеленой морской гладью, кое-где перечеркнутой пенными гребнями; в пятидесяти метрах от него и в сотне метров ниже во`лны разбивались о скалистый берег. Прибрежные утесы уходили в обе стороны к горизонту, а прямо напротив них зияла огромная сдвоенная впадина, со дна которой до моря было всего метров тридцать. Стаи белых морских птиц кружили в лучах солнца, будто клочья пены, сорванные ветром с гребней волн.

Он узнал это место. Оно было знакомо по книгам и передачам.


Юмьерские столбчатые утесы составляли часть обширной береговой линии Большой Земли, главного острова архипелага Кисточка Хвоста, длинной дугой протянувшегося к востоку от Мейорина. Отвесные скалы высотой от двухсот до трехсот метров обрывались к океану, а из моря пальцами утопленников вздымались семнадцать утесов – остатки древних природных арок, некогда сотворенных, а затем разрушенных волнами и приливами.

По местной легенде, эти утесы и впрямь были пальцами несчастных влюбленных, которые покончили с собой, бросившись в океан, потому что не желали вступать в брак с другими.

Утесы носили названия пальцев; последний в ряду, самый маленький, высотой всего метров сорок, прозвали Большим Пальцем. Остальные базальтовые колонны возносились над волнами на высоту от ста до двухсот метров и были примерно такого же размера в обхвате у основания, где о них неустанно билось море; к вершине они несколько сужались.

Четыре тысячи лет назад здесь началось строительство: по воле местного правящего семейства к ближайшему столбу перекинули деревянный мост и построили на вершине каменную крепость. Могущество клана усиливалось, крепость разрасталась, строители перешли на соседний утес, затем на следующий и так далее.

Понемногу на столбах раскинулось укрепленное поселение, соединенное цепочками мостов – вначале деревянных, затем каменных, еще позже железных и стальных, – которое стало средоточием власти, местом почитания и паломничества, а также центром образования и науки. За века и тысячелетия поселения возникли на всех столбчатых утесах, кроме Большого Пальца; впрочем, даже он целое столетие служил фортом, оснащенным тяжелыми пушками. Обитатели столбов постепенно застраивали и вересковые пустоши на побережье, тянувшиеся от края скал вглубь острова.

В Последней Интеграционной войне город, как и ряд других городов планеты, был уничтожен атомными бомбами, которые полностью разрушили один столбчатый утес, ополовинили другой и оставили на берегу кратер в форме огромной восьмерки, смявший ту часть скального плато, где располагались жилые кварталы города.

Город так и не возродился. Утесы, отсеченные от берега двойным кратером, пустовали много веков, став местом экстремального туризма и приютом для горстки отшельников и миллиона морских птиц. Одно время, в период подъема религиозных настроений, на двух столбах устроили монастырь, а потом Комитет начальников штабов объявил все столбчатые утесы учебным полигоном, и все построили заново – не восстановили только мосты на остров, – но тут Ставку перенесли за пределы планеты, и военную базу законсервировали, оставив там лишь обслуживающее подразделение.

Теперь это место стало его домом.


Квилан облокотился на парапет, глядя на белое кружево прибоя в трех сотнях метров внизу, у подножья Среднего Пальца Любовника. С высоты казалось, что волны движутся очень медленно, будто их, неведомо где возникших, утомило длительное путешествие по океану.

Здесь он пробыл уже двулунный месяц. Его обучали и подвергали всевозможным проверкам. О миссии по-прежнему не было известно ничего, кроме ее самоубийственного характера. Вдобавок его могли и не взять: выяснилось, что за честь исполнить сомнительное задание боролись еще несколько кандидатов. Он согласился – на случай, если его не выберут, – подвергнуться процедуре стирания памяти, что превратило бы его в обычного монаха Кадрасетской обители, сломленного войной.

Как правило, на половине его занятий присутствовала полковник Геджалин. Боевые искусства преподавал немногословный коренастый челгрианин по имени Уолом, покрытый рубцами шрамов, – наверняка военный или из бывших, хотя чина своего он не называл. Другого наставника звали Чуэльфьер: этот дряхлый седошерстный старик во время лекций как будто преображался, забывая о немощи и о преклонных летах.

Иногда Квилан видел военных – тех, кто постоянно жил на базе, – а также немногочисленную прислугу и даже Ослепленных Невидимых, которые в годы Войны Каст сохранили верность старым обычаям.

Занимаясь своими делами, Ослепленные (верхнюю половину их лиц закрывали зеленые повязки – символ сословной принадлежности) легко и свободно передвигались по утесу, что свидетельствовало о давней привычке и умелом использовании эхолокации: звонкие щелчки когтей отражались от бетонных конструкций и пустот в камне. Здесь, на головокружительной высоте над океаном и скалами у подножья утеса, Ослепленным приходилось всецело полагаться лишь на надежность стен и неизменность архитектурных сооружений.

С утеса Квилана не выпускали. Он подозревал, что на других утесах военной базы, соединенных длинными прочными мостами, проходят аналогичный отбор его неведомые соперники и кому-то из них, может быть, повезет.

Он поднес к лицу ладонь, посмотрел на выпущенные когти. Вытянул руку, повернул ее так и эдак. Теперь он набрался сил, нарастил мускулы. Неужели для успеха миссии так важно пребывать на пике физической формы или же армия – или те, кто стоят за этим проектом, – тренирует его на всякий случай?

На обращенной к океану стороне утеса находился круглый строевой плац, с боков ничем не огороженный, а сверху прикрытый навесом из белых полотнищ, будто старомодными парусами. Здесь Квилана обучали фехтовать, стрелять из арбалета, пользоваться огнестрельным оружием и ранними моделями лазерного, а кроме того наставляли в применении как изощренных, так и грубых приемов боя на ножах, когтях и зубах. Ему дали понять, что рукопашный бой с представителями других рас может отличаться от привычного, но развивать эту тему не стали.

Однажды на утес прилетели врачи, увели Квилана в большой, но, по всему судя, редко используемый госпиталь в глубоких пещерах под базой, вставили ему усовершенствованную душехранительницу, но этим и ограничились. По слухам, агентам и исполнителям особых миссий внедряют различные устройства связи с прямым подключением к мозгу, пересаживают обонятельные луковицы для распознавания отравляющих веществ и железы для секреции ядов, подкожные боевые системы… список можно было продолжить, но ничего из этого Квилан не получил, что само по себе было любопытно.

Ему намекнули, что исполнитель, возможно, будет действовать не в одиночку. Это тоже было любопытно.

Подготовка к миссии не ограничивалась оттачиванием боевого мастерства; половину дня Квилан проводил на лекциях, сидя перед экранами или слушая Чуэльфьера.

Старый профессор наставлял его в челгрианской истории, религиозной философии времен до и после частичной Сублимации челгриан-пюэнов, а также рассказывал обо всем, что было известно челгрианской расе о жизни галактики и других разумных видов.

Он узнал массу необязательных, по его мнению, подробностей о том, как работают и что делают душехранительницы, и о том, что такое рай и чистилище. Ему объяснили, в чем заключались как откровенные вымыслы, так и подлинные заблуждения старой религии и что в ней вдохновило челгриан-пюэнов и стало реальностью, а что было отвергнуто. Он не вступал в прямой контакт с Предшествующими, но теперь лучше, чем прежде, разбирался в тонкостях загробной жизни. Иногда, вспоминая, что Уороси никогда не причастится этой сотворенной благодати, он приходил к мысли, что его избрали для миссии лишь пытки ради, что это все – изощренная, жестокая шутка, бередящая в нем раны, нанесенные гибелью Уороси.

Он узнал все возможное о Войне Каст и о причастности Культуры к вызвавшим ее изменениям.

Он кое-что узнал о тех, кто действовал за кулисами войны, и прослушал некоторые сочинения Махрая Циллера, временами такие печальные, что тянуло разрыдаться, а порою такие гневные, что хотелось что-нибудь сокрушить.

У него возникли определенные подозрения и возможные сценарии дальнейшего развития событий, но вслух он их не высказывал.

Иногда ему снилась Уороси. В одном сне они словно бы только что сочетались браком здесь, на столбчатом утесе; ветер с моря сдувал шляпы с гостей; Квилан побежал за шляпкой Уороси, полетевшей к парапету и, ударившись о побеленный бетонный бортик, сорвался с утеса, так и не дотянувшись до шляпки. Падая к морю, он набрал в грудь воздуха для крика и вдруг понял, что Уороси здесь нет и быть не может, потому что она умерла, и он сам тоже умрет. Он улыбнулся волнам, взметнувшимся ему навстречу, но не ударился о воду, а проснулся с чувством, будто его только что каким-то образом одурачили, и влага на его подушке была соленой, как морская вода.


Однажды утром он шел под белыми навесами строевого плаца, полоскавшими на ветру, направляясь на первую в этот день лекцию Чуэльфьера. Впереди на плацу полковник Геджалин, Уолом и Чуэльфьер беседовали с незнакомцем в черно-белом одеянии.

Неподалеку от них стояли еще пятеро: трое справа, и двое слева, все – челгриане в одеяниях служащих. Незнакомец был старым, низкорослым и каким-то кособоким. Внезапно Квилан с изумлением сообразил, что полосатая ряса – традиционное облачение эстодьена, ходока между мирами живых и мертвых. Старец, криво улыбаясь, опирался на длинный зеркальный посох. Мех его лоснился, будто промасленный.

Квилан хотел поздороваться с полковником, но три его знакомца чуть отступили, а эстодьен сделал пару шагов вперед.

Квилан почтительно поклонился.

– Майор Квилан, – глубоким, мягким голосом произнес старец, протягивая руку Квилану, который вдруг заметил, что одеяние челгрианина справа чересчур просторно, будто под ним что-то спрятано; этот челгрианин как раз отходил вбок, куда-то за спину Квилана, но, как только исчез из поля зрения, его тень, едва заметная в рассеянном свете под белыми навесами, вдруг стремительно сдвинулась.

Квилан окончательно уверился, что на него сейчас нападут, потому что эстодьен, дряхлый и немощный, очень странно протягивал руку, словно бы стараясь держаться подальше от каких-либо насильственных действий.

Квилан сделал вид, что припадает к руке старца, но в последний миг, пригнувшись, резко обернулся, полуприсев и выбросив перед собой руки и срединную конечность в классической оборонительной стойке.

Челгрианин в широкой рясе тоже полуприсел, готовый к нападению; закатанные рукава обнажали мускулистые руки, хотя когти он выпустил лишь наполовину. На лице, опушенном белой шерстью, мелькнуло удовлетворенное, какое-то хищное выражение; увидев, что Квилан занял оборонительную позицию, белошерстый и вовсе просиял, но тут же, взглянув на эстодьена, расслабился, присел на корточки, опустил руки и голову в некоем подобии поклона.

Квилан не двигался с места, медленно поводя головой из стороны в сторону и стараясь не терять противника из виду. Других источников опасности вблизи не было.

На миг все застыли, однако ничего не происходило, лишь издалека доносился неумолчный гул волн и крики морских птиц. Эстодьен пристукнул посохом о бетонные плиты плаца. Белошерстый непринужденно выпрямился и отошел на прежнее место.

– Майор Квилан, – повторил старец, – встаньте, пожалуйста. – Он снова простер к нему руку. – Больше никаких неприятных сюрпризов, обещаю. По крайней мере, не сегодня.

Квилан принял руку эстодьена и поднялся.

Полковник Геджалин с довольным видом выступила вперед:

– Майор Квилан, познакомьтесь, это эстодьен Висквиль.

– Ваше преосвященство, – поклонился Квилан, когда эстодьен отпустил его руку.

– А это Эвейрл, – показал Висквиль на белошерстого слева от себя; челгрианин в широкой рясе усмехнулся и кивнул. – Надеюсь, майор, вы поняли, что сегодня прошли сразу два испытания.

– Да, ваше преосвященство. Или одно и то же, но дважды.

Висквиль улыбнулся еще шире, обнажив мелкие острые зубы.

– Майор, необязательно обращаться ко мне ваше преосвященство, хотя, не скрою, мне это льстит. – Он обернулся к Уолому, Чуэльфьеру и полковнику Геджалин. – Неплохо. – Затем он смерил взглядом Квилана. – Идемте, майор. Нам есть о чем побеседовать.


– Если верить им, подобная ошибка для них крайне нетипична. Если верить им, нам должно льстить, что на нас вообще обратили внимание. Если верить им, к нам питают всяческое уважение. Если верить им, то лишь по чистой случайности ход эволюции галактик, звезд, планет и видов не вывел нас на их технологический уровень. Если верить им, все это крайне досадно, но в конечном счете пойдет нам на пользу. Если верить им, то нам желали только добра, а теперь они, как всякие порядочные люди, сознают свою неосмотрительность и считают себя в долгу перед нами. Если верить им, то бремя вины вынудит их дать нам намного больше, чем их обычная благотворительность. – Эстодьен Висквиль скупо улыбнулся, сверкнув острыми зубами. – Все это не имеет никакого значения.

Эстодьен с Квиланом сидели свернувшись на сплетенных из травы подстилках в башенке на самом краю одного из нижних уровней построек на столбчатом утесе. С трех сторон виднелось небо и океан, теплый ветер врывался в незастекленные окна, принося соленый, едкий запах моря.

– Имеет значение лишь то, что решили челгриане-пюэны, – изрек старец и умолк.

Квилан, сообразив, что его побуждают заполнить паузу, спросил:

– И что же они решили, эстодьен?

От шерсти старца веяло каким-то изысканным ароматом. Эстодьен выпрямился и глянул в окно, на океанские волны.

– Двадцать семь веков символ нашей веры учил, что души умерших, перед тем как попасть в рай, то есть на небеса, целый год пребывают в чистилище, – сказал он ровным тоном. – После того как мы – наши Предшествующие – сделали небеса реальностью, это положение не претерпело изменений. Как и бо`льшая часть связанных с ним доктрин. В каком-то смысле они стали законами бытия. – Он повернулся, с усмешкой взглянул на Квилана и снова посмотрел в окно. – Майор Квилан, то, что я вам расскажу, известно лишь немногим. И должно оставаться в тайне, вы меня понимаете?

– Да, эстодьен.

– Этого не знают ни ваши преподаватели, ни полковник Геджалин.

– Я понимаю.

Старик внезапно обернулся к нему:

– Почему ты хочешь умереть?

Квилан в замешательстве отпрянул:

– Я… в каком-то смысле не хочу умирать, эстодьен. Я просто не стремлюсь жить. Я хочу, чтобы меня не стало.

– Ты хочешь умереть, потому что твоя возлюбленная умерла, а ты сохнешь по ней, разве нет?

– Я бы дал своим чувствам несколько более сильное определение, чем сохнешь по ней, эстодьен. Однако да, ее смерть обессмыслила мою жизнь.

– Итак, в эту годину испытаний перемен для тебя не имеют никакого значения ни жизни твоих близких и родных, ни жизнь нашего общества?

– Не то чтобы никакого, эстодьен. Но этого явно недостаточно. Как ни прискорбно, иных чувств я не испытываю. Все те, кто мне дорог, кому я сопереживал… все они в другом мире, не в том, где я.

– Квилан, ты говоришь об одной самке, об одной-единственной особи, о простой челгрианке. Что делает ее такой особенной? Почему ее память – которую уже никогда не вернуть – заслуживает большего, чем живущие, чем те, кому еще можно и нужно помочь?

– Ничего, эстодьен. Это просто…

– И вправду ничего. Дело не в ее памяти, а в твоей. Ты восхваляешь не ее уникальность, Квилан, а свою собственную. Ты романтик, Квилан. Трагическая смерть представляется тебе такой же романтичной, как и мысль о воссоединении с возлюбленной – пускай даже в забвении. – Старик подобрался, словно намереваясь уйти. – Я ненавижу романтиков, Квилан. Они себя не понимают и, что еще хуже, не желают понимать – ни себя, ни других, – поскольку им кажется, что понимание лишит жизнь тайны. Они глупцы. Ты глупец. Наверное, и твоя жена была дурой… – Он помолчал. – Возможно, вы оба были романтически настроенными глупцами. Глупцами, обреченными на горькое разочарование, после того как ваш драгоценный романтизм выветрился бы через несколько лет супружеской жизни и вам пришлось бы иметь дело не только со своими недостатками, но и с недостатками партнера. Тебе повезло, что она погибла. А ей не повезло – погибла она, а не ты.

Квилан взглянул на эстодьена. Старик дышал чуть чаще и глубже обычного, но в остальном не выказывал ни малейшего страха. Безусловно, существовала его скрупулезно обновляемая резервная копия, и, будучи эстодьеном, он мог воскреснуть или перевоплотиться, где и когда пожелает. И все же это ни в коей мере не избавляло его от животного страха перед возможностью вылететь из окна в море. Если, конечно же, у него под одеждой не спрятано какое-нибудь антигравитационное устройство; в таком случае он, наверное, просто боялся, что Квилан разорвет ему горло, прежде чем Эвейрл или кто другой успеют прийти на помощь.

– Эстодьен, – спокойно ответил Квилан, – я обо всем этом думал долго и тщательно. Я винил себя во всем, о чем вы упомянули, и в куда менее сдержанных выражениях. Я уже пришел к финалу того процесса, какой вы, возможно, хотели бы инициировать подобными оскорблениями.

Эстодьен смерил его взглядом.

– Неплохо, – заметил он. – Теперь можешь высказаться подробнее и откровеннее.

– Я не выйду из себя из-за того, что мою жену обозвал дурой тот, кто ее никогда не знал. Я знаю, что она дурой не была, и мне этого достаточно. По-моему, вам просто интересно, легко ли меня разозлить.

– Похоже, что слишком трудно, – отозвался старик. – А испытания часто заключаются в том, о чем не подозреваешь.

– Меня это совершенно не интересует, эстодьен. Я просто стараюсь быть с вами честен. Я полагаю, что ваши испытания тщательно продуманы. Если это действительно так и если я делаю все, что в моих силах, но кто-то другой окажется способней меня, – что ж, так тому и быть, однако я не намерен говорить вам то, что вы желаете услышать, а не то, что чувствую на самом деле.

– Квилан, твое спокойствие граничит с излишней самоуверенностью. Возможно, для этой миссии нужен кто-нибудь напористее и хитроумнее тебя.

– Возможно, эстодьен.

Старик долго смотрел на Квилана, потом отвернулся и снова поглядел в окно.

– Павших на войне не пускают в рай, Квилан.

Квилану пришлось мысленно повторить это заявление, чтобы убедиться, что он правильно понял. Он поморгал:

– Но, эстодьен…

– Майор, была война, а не бунт или природная катастрофа.

– Война Каст? – уточнил Квилан и тут же устыдился своей глупости.

– Разумеется, – раздраженно фыркнул Висквиль и снова взял себя в руки. – Челгриане-пюэны сказали, что древние законы остаются в силе.

– Древние законы? – переспросил Квилан, смутно догадываясь, каков будет ответ.

– За павших нужно отомстить.

– Душа за душу?

Древние боги с варварской жестокостью требовали уравновесить гибель каждого воина смертью врага, иначе, пока равновесие не восстановлено, павшие не попадут в рай.

– Ну зачем же сразу предполагать такое точное соответствие, – холодно усмехнулся эстодьен. – Возможно, одной смерти будет достаточно. Одной важной смерти.

Он снова отвернулся.

Квилан долго сидел без движения и молчал. Сообразив, что эстодьен не намерен оборачиваться и продолжать разговор, он переспросил:

– Одной смерти?

Эстодьен пристально посмотрел на него:

– Одной важной смерти. Она многое может изменить.

Он отвернулся, негромко напевая какой-то мотив. Квилан распознал в нем мелодию из сочинений Махрая Циллера.

11. Отсутствие серьезности

– Вопрос в том, что происходит на небесах.

– Непостижимые чудеса?

– Чушь. Ответ: ничего. Ничто не может там произойти, поскольку, если что-то происходит, если что-то просто может произойти, значит это не вечность. Наши жизни сопряжены с развитием, переменами, с самóй возможностью перемен; по сути, перемены и определяют жизнь.

– Вы всегда были такого мнения?

– Если остановить перемены, то есть фактически остановить время, если не допустить возможность перемен в жизни индивида – каковая подразумевает и возможность изменений к худшему, – то жизни после смерти не получится, получится одна лишь смерть.

– Но некоторые полагают, что душа после смерти возрождается в другом теле.

– Эта точка зрения консервативна и не очень разумна, но и не особенно глупа.

– А другие полагают, что после смерти душе дозволено создать собственную вселенную.

– Эта позиция смехотворна и отдает одержимостью, а также почти наверняка ошибочна.

– И те, кто полагает, что душа…

– Ну, в мире множество всяких верований. Меня интересуют в основном те, которые связаны с идеей небес. Не понимаю, почему никто не замечает их идиотизма.

– Но может быть, вы не правы.

– Не смешите меня.

– В любом случае, даже если небеса и не существовали изначально, их все-таки сотворили. Они существуют. И вообще, их великое множество.

– Ха! Технология. Так называемые небеса долго не продержатся. Грядет битва. Битва на небесах или между ними.

– А как же Сублимированные?

– А вот это уже кое-что за небесами. И к сожалению, по сути своей бесполезно. Но это уже начало. Точнее, конец. Или опять же начало жизни иного рода, что лишь подтверждает мою точку зрения.

– Вы теряете нить моей мысли.

– Мы все потеряны. Мы все мертвы.

– …А вы на самом деле профессор теологии?

– Само собой! Разве это не очевидно?


– Господин Циллер! Вас уже познакомили с этим новым челгрианином?

– Простите, а нас знакомили?

– Ну да, я об этом и спрашиваю.

– Нет, я имел в виду, меня с вами знакомили?

– Трельсен Скоффорд. Мы встречались у Гидхутана.

– Правда?

– Вы сказали, что моя точка зрения на ваши работы «своеобычна» и, «несомненно, уникальна».

– М-да, слышу эхо собственных слов…

– Отлично! Итак, вас уже познакомили с этим типом?

– Нет.

– Нет? Но он тут целых двадцать дней! Говорят, он живет совсем ря…

– Вы правда идиот, Трельсен, или нарочно придуриваетесь, чтобы меня повеселить?

– Простите, не понял?

– Да где уж вам. Если вы дадите себе труд уделить хотя бы незначительное…

– Я просто слышал, что сюда занесло еще одного челгрианина…

– …внимание нашим обстоятельствам, то поймете, что этот «еще один челгрианин» – феодал-ретроград, профессиональный громила, который явился сюда, чтобы уломать меня на возвращение в презираемое мною общество. Я не испытываю ни малейшего желания связываться с этим ублюдком.

– Ой. Я не сообразил.

– Тогда вами движет невежество, а не злой умысел. С чем я вас и поздравляю.

– Значит, вы вообще не собираетесь с ним знакомиться?

– Совершенно верно, вообще не собираюсь. Пожалуй, несколько лет продержу его в ожидании, а потом он либо отчается и отвалит восвояси, за что подвергнется ритуальному бичеванию, либо постепенно прельстится красотами Культуры в целом и Масака в частности – и испросит гражданства. После этого я, возможно, с ним познакомлюсь. Великолепная стратегия, не так ли?

– Вы серьезно?

– Я всегда серьезен, в особенности когда дурачусь.

– Думаете, сработает?

– Не знаю. И меня это нисколько не волнует. Скорее, забавляет.

– Но почему они хотят вашего возвращения?

– Вероятно, потому, что я их истинный император. Во всем виновата завистливая крестная, которая во младенчестве подменила меня моим братом-близнецом, невесть куда исчезнувшим злодеем Фиммитом.

– Чего-о? Правда?!

– Нет, конечно. Он прибыл, чтобы вручить мне повестку в суд за нарушение правил дорожного движения.

– Да вы шутите!

– Как вы догадались?! А дело вот в чем: мои передние железы выделяют особый секрет; в каждом челгрианском клане рождается один-двое самцов на поколение, способных производить такое вещество. Без него мужские особи моего клана не способны исторгать каловые массы. Если они не полижут соответствующее место хотя бы раз в приливный месяц, то их жутко пучит. К сожалению, мой кузен Кехенаханаха Третий Младший недавно, совершая утренний туалет, стал жертвой несчастного случая и лишился способности вырабатывать чудо-средство, так что я им нужен как можно скорее, иначе все мои родичи мужеска пола просто лопнут от накопившегося в организмах дерьма. Существует, разумеется, альтернатива в виде хирургического вмешательства, однако, к сожалению, медицинской лицензией на такие операции владеет клан, с которым мы уже три века в натянутых отношениях. Причиной распри послужила случайная отрыжка во время ярмарки невест или что-то в этом роде. Мы не любим это обсуждать.

– Но… но вы же не серьезно?

– Вижу, вас не обманешь. Нет. Я просто забыл вернуть книгу в библиотеку.

– Вы надо мной ведь шутите, правда?

– И вновь вынужден констатировать вашу невероятную проницательность. Такое впечатление, что вы меня видите насквозь. Наверное, я вам и не нужен.

– Значит, вы на самом деле не знаете, зачем им нужно, чтобы вы вернулись?

– Ну а зачем, как вы думаете?

– Ой, только не спрашивайте!

– Вы у меня эти слова просто с языка сняли!

– Так ведь можно же спросить.

– Коль скоро вас это так заботит, обратитесь к тому, кого вы столь деликатно именуете «новым челгрианином».

– Нет. Я имел в виду – спросить у Концентратора.

– Ну да, он же все знает. О, смотрите, а вот и аватар!

– А, точно! Давайте… Ой. Ну, в общем, тогда… Ой, здрасте. А вы, наверное, хомомданин?

– Вы крайне проницательны!


– Так что эта женщина в действительности делает?

– Слушает меня.

– Слушает? И все?

– Да, я говорю, а она слушает.

– Ну и? В смысле, я ведь тоже вас сейчас слушаю. Что в этой женщине такого особенного?

– Ну, она слушает и не задает вопросов вроде тех, какими вы сейчас, к сожалению, меня засыпали.

– Что вы имеете в виду? Я же просто спрашивал…

– Да, вот видите? Вы уже становитесь агрессивны, для вас тот факт, что кто-нибудь может просто слушать другого…

– И что, это все, чем она занята?

– Более или менее. Но это мне очень помогает.

– У вас что, нет друзей?

– Конечно же есть.

– А разве они не для этого?

– Нет, не всегда, не для всего, о чем мне хотелось бы поговорить.

– А как же дом?

– Я привык с ним разговаривать, но потом осознал, что говорю с машиной, которую даже другие машины не считают разумной.

– А ваши родные?

– С родными я бы в особенности не хотел ничем делиться. Напротив, именно о родственниках я по большей части и говорю.

– Правда? Это ужасно. Наверное, вам тяжко живется. Тогда, возможно, Концентратор? Он отлично умеет слушать.

– Ну да, но некоторые считают, что он просто делает вид, будто о нас заботится.

– Как? Он же для этого и разработан – заботиться о нас.

– Нет. Он разработан таким, что умеет делать вид, будто заботится о нас. Если говоришь с живым собеседником, коммуникация идет на животном уровне.

– На животном уровне?

– Да.

– И это, по-вашему, хорошо?

– Да. Инстинкт на инстинкт.

– И почему же вам кажется, что Концентратору безразлично?

– Он же всего лишь машина.

– И вы тоже.

– Лишь в самом широком смысле слова. Мне легче общаться с людьми. Некоторые полагают, что степень контроля Концентратора за нашими жизнями слишком велика.

– Правда? А мне казалось, что при желании вы можете напрочь от него отстраниться.

– Да, но жить ведь все равно придется на орбиталище.

– Ну и что?

– А то, что он управляет всем орбиталищем.

– Ну, кто-то же должен им управлять.

– Конечно. А вот планетами обычно никто не управляет. Они просто… существуют.

– Вам бы хотелось жить на планете?

– Нет. По-моему, они тесные и странные.

– И опасные? Ведь в них может что-нибудь врезаться?

– Нет. У планет имеются системы защиты.

– А ими нужно управлять.

– Да, но я не о том…

– В смысле, нельзя же, чтобы такими системами управляло живое существо, верно? Это слишком страшно. Как в старые времена, в эпоху варварства и всего такого.

– Да, конечно. Но дело в том, что, где бы ни жить, приходится принимать как данность, что кому-нибудь нужно доверить обращение с инфраструктурой. Однако это не означает, что этот кто-нибудь обязан заправлять и нашими жизнями. Вот поэтому мы обычно говорим друг с другом, а не с домами, Концентратором или дронами.

– Очень странно. А много тут ваших единомышленников?

– Ну, по правде говоря, не много, однако с несколькими я знаком.

– У вас есть группа? Вы собираетесь вместе? Вы придумали себе название?

– И да, и нет. Насчет имени выдвинуто множество предложений. Мы могли бы назваться, скажем, привередами, келейниками, карбонифилами, отвергателями, спицистами, ободниками, планетистами, нишевиками, кругоколичниками или окраинниками, но мне ни одно из этих имен не по нраву.

– Почему же?

– Они предложены Концентратором.

– …Извините…

– …А кто это?

– Хомомданский посол.

– Чудовищное создание, правда?… А что такого? Что?

– У них очень хороший слух.


– О! Господин Циллер! Я забыл спросить. Как ваш опус?

– …А, это снова вы… как вас там, Трельсен?

– Ну да, конечно.

– Какой опус?

– Ну, вы знаете. Музыкальный.

– Музыкальный? Ах да. Ну, я написал много музыки.

– Ох, прекратите надо мной подшучивать. Как вам работается?

– Вы спрашиваете в общем смысле или интересуетесь чем-то конкретным?

– Конечно же, новым творением!

– Ах да. Конечно же.

– И?

– Вас интересует, как идет работа над симфонией?

– Да, как там все продвигается?

– Отлично.

– Отлично?

– Да. Все продвигается отлично.

– О! Превосходная новость. С нетерпением ждем премьеры. Отлично. Да.

– …Ох, шел бы ты куда подальше, кретин… Надеюсь, я не слишком мудрено объясняю… О, Кабе, приветствую. Ты еще здесь? Как ты?

– Прекрасно. А ты?

– А меня осаждают идиоты. К счастью, я с этим смирился.

– Надеюсь, что твой нынешний слушатель в число осаждающих не входит.

– Кабе, если бы меня спросили, общество какого идиота я готов терпеть, то я назвал бы тебя.

– Гм. Пожалуй, это замечание следует истолковать в фигуральном смысле, а не так, как я заподозрил; надежда улещает дух лучше подозрений.

– Я и не предполагал об истинной глубине резервуара твоей велеречивости, друг Кабе. А как наш эмиссар?

– Квилан?

– Вроде бы он отзывается на это имя.

– Он смирился с возможностью долгого ожидания.

– Говорят, ты его вывел на прогулку.

– Вдоль Вильстерского побережья.

– Ну-ну. Долгие километры пути – и ни разу не оскользнулся. Невероятно, не правда ли?

– Он приятный спутник и, как мне показалось, честен душой. Но замкнут.

– Замкнут?

– Держится тихо и отстраненно, очень серьезен, в нем чувствуется какое-то… отрешенное спокойствие.

– Отрешенное спокойствие.

– Оно сродни тому месту в третьей части «Ночной бури», когда духовая секция умолкает, а басы держат низкие ноты.

– А, в симфоническом смысле… И что, эта туманная отсылка к одной из моих работ должна меня к нему расположить?

– Именно этого я и добиваюсь.

– Кабе, ты бесстыжий сводник!

– Что?

– Неужели тебе совсем, ну нисколечко не совестно беспрекословно исполнять их распоряжения?

– Чьи?

– Концентратора, секции Контакта, Культуры в целом, не говоря уж про мою драгоценную родину и ее многомудрое правительство.

– Твое правительство мной никак не распоряжается.

– Кабе, почем тебе знать, какой помощью Контакта они заручились и чего потребовали?

– Ну, э-э, я…

– О боже.

– Кто это здесь нас поминает? А, композитор Циллер, ар Ишлоер! Дорогие друзья, как я рад вас видеть!

– Терсоно, ты выглядишь блестяще!

– Благодарю!

– И, как обычно, у тебя собралась превосходная компания.

– Кабе, ты для меня – один из главных флюгеров, с позволения сказать, хотя это одновременно и превозносит, и низводит. Я всецело полагаюсь на тебя, чтобы узнать, все ли идет хорошо, или же люди просто притворяются из вежливости, поэтому очень рад услышать твое мнение.

– И Кабе рад, что ты рад. Кстати, я его расспрашивал о нашем челгрианском друге.

– Ах да, несчастный Квилан.

– Несчастный?

– Да, знаешь, его жена…

– Нет, я не в курсе. Жена? Редкая уродина, что ли?

– Нет! Она умерла.

– Это состояние редко способствует улучшению визуальной привлекательности.

– Циллер, ну брось! Она погибла на Войне Каст. Ты разве не знал?

– Нет.

– По-моему, Циллер избегает любых известий о майоре Квилане так же усердно, как я их собираю.

– И ты Циллеру об этом не рассказал, Кабе?! Как тебе не совестно!

– Сегодня слишком часто взывают к моей совести. Да, не рассказал. Но собирался, как раз перед твоим появлением.

– Ах, там такая ужасная трагедия. Они были женаты совсем недолго.

– Ну, им же обещано воссоединение в этой абсурдной профанации, именуемой рукотворным раем…

– Оказывается, этого не произойдет. Имплант не сохранил ее личность. Она мертва навеки.

– Какая неосмотрительность. А что с имплантами майора?

– А что с ними, уважаемый Циллер?

– Что они собой представляют? Его проверили на предмет подозрительных имплантов? Из тех, какими обычно пользуются спецагенты, шпионы и ассасины? Ну? Вы его хоть просканировали?

– …Ой, чего это он затих? Может, сломался?

– Похоже, он с кем-то общается.

– И поэтому цвета меняет?

– Вряд ли.

– Вот сейчас он просто серый, верно?

– Ну, строго говоря, свинцовый.

– А теперь отливает пурпурным.

– Скорее фиолетовым, чем пурпурным. Впрочем, твое зрение отличается от моего.

– Гм-гм.

– О, ты опять с нами!

– Да. Ответ таков: эмиссара Квилана просканировали несколько раз по пути сюда. Корабли никому не позволяют ступить на борт без предварительной проверки на предмет потенциальной опасности.

– Ты уверен?

– Дорогой мой Циллер, к нам он добирался, в общей сложности, на трех боевых кораблях Культуры. Ты представляешь, как наноскрупулезно эти штуковины относятся к любой угрозе нарушения бортовой гигиены?

– А как насчет его душехранительницы?

– Ее не подвергали прямому сканированию, поскольку процедура подразумевает считывание его сознания, а это ужасно невежливо…

– Ага!

– Что – ага?

– Циллер боится, что майора прислали сюда с заданием его похитить или убить.

– Чушь какая.

– И тем не менее.

– Циллер, добрый друг мой, не знаю, что омрачает твой ум, но, пожалуйста, не беспокойся. Похищение… не могу даже передать, насколько маловероятно. Убийство? Нет. Майор Квилан не мог бы пронести с собой ничего опаснее церемониального кинжала.

– О! Значит, меня могут предать церемониальной казни. Это совсем другое. Тогда встречаемся завтра. Сходим с ним в поход. Переночуем в одной палатке. А какие у него сексуальные предпочтения? Может, перепихнемся? Сам-то я однополых отношений не понимаю, но сексом не занимался уже целую вечность – грезогурии Концентратора не в счет.

– Кабе, ну что ты хохочешь? Уймись, не заводи его… Циллер, кинжал – это просто кинжал.

– Не ножеракета?

– Не ножеракета и даже не какое-нибудь устройство, замаскированное памятью формы. Обычный кинжал, из стали и серебра. Годится едва ли на большее, чем письма открывать. Я уверен, если мы его попросим…

– Да забудь ты про этот дурацкий кинжал! Может, он несет в себе вирус. Какую-нибудь заразу.

– Гмммм…

– Что значит – гмммм?

– Ты понимаешь, какое дело… Наша медицина достигла совершенства около восьми тысяч лет назад, и за это время мы научились быстро и досконально оценивать физиологию других видов, так что теперь защитные силы любого организма надежно предохранят его от обычных, даже самых новых болезней, которым вдобавок не дадут развернуться и внешние медицинские ресурсы. Тем не менее однажды некто исхитрился создать вирус мозговой гнили, снабженный генетическим ключом, – этот патоген был таким быстродействующим, что сработал не в одном, а в нескольких случаях. Спустя пять минут после того, как убийца чихнул в помещении, где находилась намеченная жертва, мозги обоих – и только их двоих – превратились в суп.

– И что?

– А то, что теперь мы и на подобные вещи проверяем. Квилан чист.

– Значит, в нем нет ничего, кроме его чистой клеточной формы?

– И душехранительницы.

– Ну и как душехранительница?

– Насколько можно судить, это самая обычная душехранительница. По крайней мере, она тех же размеров и выглядит именно так, как полагается.

– Выглядит именно так, как полагается. Насколько можно судить.

– Да, она…

– Вот эти самые люди, мой хомомданский друг, прославились на всю галактику своей скрупулезностью. Невероятно.

– Неужели скрупулезностью? По-моему, скорее эксцентричностью. Что ж…

– Циллер, позволь рассказать тебе историю.

– А это обязательно?

– Похоже, что да. Однажды некто измыслил способ, якобы позволяющий обойти защитные системы Контакта.

– Применить серийные номера вместо дурацких имен кораблей?

– Нет, они решили пронести бомбу на борт всесистемника.

– Я и сам знаком с парой кораблей Контакта. Если честно, меня посетила та же самая мысль.

– Для этого создали гуманоида с аномалией физического развития – гидроцефалией. Ты слышал о таком состоянии?

– Водянка головного мозга?

– Жидкость, заполняющая голову эмбриона, распирает мозг, который по мере роста тонким слоем прилегает к внутренней поверхности черепа. В развитом обществе такое нечасто увидишь, но для этого индивида придумали довольно правдоподобную легенду.

– Представили его маскотом шляпника?

– Нет. Пророком-савантом.

– Ну, я почти угадал.

– Суть в том, что в черепе у этого типа была бомбочка, заряженная антиматерией.

– Ой. А она не гремела, когда он мотал головой?

– Бомбу в защитной оболочке подвесили на одноатомном моноволокне.

– И что?

– Видишь ли, предполагалось, что бомба, спрятанная внутри черепа, в мозгу гидроцефала, не подвергнется сканированию, поскольку известно, что Культура принципиально не влезает в чужие головы.

– То есть они оказались правы: бомба взорвалась, корабль разнесло в клочья – и все это должно меня успокоить?

– Нет.

– Я почему-то так и думал.

– Они ошиблись, устройство было обнаружено, и корабль полетел дальше как ни в чем не бывало.

– А что случилось? Ниточка оборвалась, гидроцефал чихнул и бомба вылетела из ноздри?

– Стандартное сканирование Разумы осуществляют в гиперпространстве, в четвертом измерении. Непроницаемая сфера кажется оттуда кругом. В запертые комнаты легко проникнуть. Мы с вами выглядели бы плоскими.

– Плоскими? Гм. Я сталкивался с критиками, которые явно имели доступ в гиперпространство. Надо будет принести им всем извинения. Какая досада.

– Корабль не считывал разум несчастного – в сканировании такой точности не было ни малейшей нужды, потому что присутствие бомбы было столь же очевидно, как если бы бедняга водрузил ее на макушку.

– По-моему, ты долго и нудно пытаешься успокоить меня какими-то сомнительными байками.

– Прошу прощения за излишнее занудство. Я лишь хотел рассеять твою тревогу.

– Ладно, предположим, тревога рассеялась. Я больше не боюсь, что этот говнюк явился сюда с намерением меня убить.

– Значит, ты с ним встретишься?

– Ни за что и никогда!


– «Все, больше ни уговаривать, ни улещать никто не будет».

– О, прикольно. Это наступательный корабль?

– Разумеется.

– Ну еще бы.

– Ага. Твоя очередь.

– «Чужая проблема».

– Гмм.

– «Гмм»? Просто «Гмм»?

– Ну… Нет, не вставляет. Как насчет «На мелочи не размениваюсь»?

– Какое-то мутное имечко.

– А мне всегда нравилось.

– «Ткни его дубинкой».

– НК?

– ОКК.

– «Предупреждаю, у меня большая дубинка».

– Что?

– Название такое. «Предупреждаю, у меня большая дубинка». Произносится тихо, а на письме выделяется уменьшенным шрифтом. Ясное дело, НК.

– А, ну да.

– Мое самое любимое название. Лучше не придумаешь.

– А вот и нет. Например: «Отдай мне пушку, а потом спроси еще раз».

– Да, неплохо, но грубовато.

– Зато не так вторично.

– С другой стороны, «Да никто и не считает»?

– Угу. «Весьма находчивый ответ».

– «Мы еще не встречались, но ты мой большой поклонник».

– Э? Что? Как-как?

– Да я к тому, что все это очень весело.

– Ага. Ну, я рад, что наконец и ты втянулся.

– То есть как это – наконец втянулся?

– В смысле – наконец согласился, что имена кораблей вполне можно упоминать в приличном обществе.

– Ты чего? Я разговариваю с тобой именами кораблей уже много лет, а ты только недавно сообразил, в чем дело.

– Вот я тебе тем же и отвечу: «Все равно я первый заметил».

– Что?

– Что слышал.

– Ха! В таком случае – я «В полном отпаде от абсолютной неправдоподобности последнего заявления».

– Да ну тебя. «Твой кредит доверия на нуле».

– Ах, ты весь такой «Очаровательный, но неразумный».

– А ты «Умалишенный, но упертый».

– «Ты тут не самый крутой чувак».

– Сочиняешь на ходу.

– Ну, я… погоди, это имя корабля?

– Нет. А вот сейчас – имя: ты несешь «Совершенную бессмыслицу».

– «Невежливый клиент».

– «Дотошный, но… необязательный».

– «Тяжелый случай хронического убожества».

– «Очередной шедевр фабрики бессмыслиц».

– «Расхожее мнение».

– «В одно ухо влетело».

– «Все было хорошо, пока ты не приперся».

– «Родители виноваты».

– «Неадекватная реакция».

– «Кратковременное помутнение сознания».

– «Несостоявшийся пацифист».

– «Перевоспитанный маменькин сынок».

– «Гордыня тебя погубит».

– «Сейчас будут бить».

– «Это все из-за тебя».

– «Вот туда и целуй».

– Если хотите подраться – вам на выход.

– …Это тоже название?

– Не знаю. Прикольное.

– Ага.


– Концентратор?

– Циллер. Добрый вечер. Развлекаетесь?

– Нет. А вы?

– Разумеется, да.

– Правда? Неужели настоящее счастье так… неизбежно? Это огорчает.

– Циллер, я – Разум-Концентратор. У меня под присмотром целое – да будет мне дозволено заметить, великолепнейшее – орбиталище, не говоря уже про пятьдесят миллиардов человек, о которых нужно заботиться.

– Ну, про них я вообще молчу.

– В данный момент я слежу за угасанием сверхновой в галактике, удаленной на два с половиной миллиарда световых лет. Ближе к дому, за тысячу световых, умирающая планета в атмосфере красного гиганта медленно приближается по спиральной орбите к его ядру. А через гиперпространство я могу наблюдать, как тысячи лет спустя планета погибает в ее солнце. В пределах системы я отслеживаю миллионы комет и астероидов и корректирую десятки тысяч орбит; некоторые астероиды впоследствии служат сырьем для Плит, а некоторые я просто убираю с дороги. В следующем году я собираюсь пропустить крупную комету прямо через отверстие орбиталища, между Концентратором и Ободом. Это будет великолепное зрелище. Сейчас к нам приближается несколько сотен тысяч меньших небесных тел, которые обеспечат роскошное световое шоу на премьере вашего нового сочинения в конце периода Новых-Близнецов.

– Это…

– И конечно же, я поддерживаю постоянную и непрерывную связь с сотнями, а то и тысячами Разумов ежедневно: с Разумами всевозможных кораблей – и тех, кто прибывает, и тех, кто отчаливает, со старыми друзьями, с теми, кто разделяет со мной ряд увлечений и интересов, с другими орбиталищами и университетскими Мудрецами, и так далее. У меня одиннадцать Блуждающих Личностных Конструктов; они кочуют по галактике, подселяются в субстраты Разумов всесистемников и кораблей поменьше, орбиталищных Концентраторов, Эксцентриков, Отшельников и прочих; а потом эти некогда идентичные создания вернутся, и я могу лишь предполагать, какими они предстанут и как изменят меня, если мы решим слиться воедино.

– Это все звучит…

– Сейчас у меня другие Разумы не гостят, но я обдумываю такую возможность.

– …просто восхитительно. А теперь…

– Вдобавок подсистемы, например модули регуляции производственных процессов, ведут постоянный и увлекательный диалог. Например, в течение следующего часа на пещерной верфи под Бузунским Перемычным кряжем родится новый Разум, который вскоре, еще до конца года, будет внедрен в свой ВКК.

– Да-да, продолжайте.

– Пока один из моих планетарных удаленных модулей наблюдает за парой циклонов, сталкивающихся в атмосфере Наратраджан-Прим, я сочиняю глифовую последовательность об эффектах экстраординарных атмосферных явлений на вполне пригодные для жизни экосистемы. Здесь, на Масаке, я слежу за серией лавин в Пильфунгуонских горах на Хильдри, за продвижением торнадо через Шабанские саванны на Акруме, за формированием вихряного острова в море Пича, за лесным пожаром на Мольбене, за сейшевыми волнами на реке Градеенс, за фейерверком над городом Джунзра, за строительством деревянного дома в деревне на Фурль, за четверкой любовников на вершине холма в…

– Все это предельно…

– …Окутти. А ведь есть еще и дроны, и прочие автономные разумные существа, способные держать связь напрямую и в ускоренном времени, плюс люди-носители имплантов и прочие биологические субъекты, также способные к прямой коммуникации. К тому же, разумеется, у меня миллионы аватаров вроде этого, которые общаются с людьми или слушают их.

– …Вы закончили?

– Да. Но если для вас это звучит чересчур заумно, подумайте про аватаров на собраниях, концертах, балах, церемониях, вечеринках и трапезах; обо всех разговорах и обменах мнениями, о вспышках остроумия!

– Подумайте обо всей этой белиберде, бессмыслице и расплывчатых формулировках, о хвастовстве и напыщенном самообмане, об утомительной дурацкой чепухе, о жалких попытках произвести впечатление или подольститься, о самоуверенности, о глупости, о непонимании и о неспособности понять, о пустопорожней одурманенной болтовне и в целом о невыносимой скуке.

– Циллер, все это шелуха, которую я игнорирую, однако вежливо и, по возможности, уместно побеседую с любым занудой и глупцом; мне это ничего не стоит, а значит, совершенно не напрягает. Точно так же я не обращаю внимания на безынтересное пустое пространство между планетами, звездами и кораблями. Тем не менее даже оно по-своему чем-то интересно.

– Концентратор, вы не представляете, как я рад, что ваша жизнь столь насыщенна.

– Благодарю вас.

– А можно теперь немного поговорить обо мне?

– Сколько вам будет угодно.

– Мне только что явилась ужасная, чудовищная мысль.

– Какая же?

– О премьере «Умирающего света».

– А, вы уже придумали название для своей новой работы.

– Да.

– Я уведомлю об этом заинтересованных лиц. Что касается ранее упоминавшихся метеоритных дождей, то их совместят с обычными лазерными шоу и фейерверками. Вдобавок у меня запланировано выступление танцевальной труппы и голографическая интерпретация.

– Да-да, я уверен, что моя музыка создаст приемлемый акустический фон для завораживающего зрелища.

– Циллер, надеюсь, вы не сомневаетесь, что все будет сделано с безукоризненным вкусом. И все медленно угаснет под конец, как раз в момент вспышки второй новой.

– По-моему, все пройдет превосходно, но я боюсь совсем не этого.

– А чего же?

– Вы намерены пригласить этого ублюдка Квилана, так?

– О…

– Вот именно. Вы его пригласите, правда? Я вот прямо чую, как этот тошнотворный гноесос нарезает вокруг меня круги. Ох, зря я согласился на его переезд в Аквиме! Ума не приложу, чем я тогда думал.

– По-моему, не пригласить эмиссара Квилана было бы очень невежливо. Вероятно, в этом году ваша премьера станет самым важным культурным событием для всего орбиталища.

– То есть как это «вероятно»?

– Ладно-ладно, наверняка. Концерт уже вызывает чрезвычайный интерес. Даже громада Штульенской Чаши не в состоянии вместить всех желающих. Для самых преданных поклонников вашего творчества пришлось устраивать викторины, а остальные билеты распределять в лотерею. Велика вероятность, что никто из представителей Совета не попадет на концерт, ну, только если кто-нибудь другой, желая снискать их расположение, не уступит свое место. Орбиталищную трансляцию посмотрят не менее десяти миллиардов человек. Мне самому досталось всего три пригласительных билета, один из которых потребуется моему аватару.

– Ну вот и превосходный повод не приглашать этого Квилана.

– Вы с ним – единственные челгриане на орбиталище, Циллер. Вы – композитор, а он – наш почетный гость. Я не могу его не пригласить.

– В таком случае я не пойду.

– То есть вас не будет на премьере?

– Да.

– Вы не станете дирижировать?

– Нет.

– Но вы всегда дирижируете на премьерах!

– Не в этот раз. Если там будет он, то не будет меня.

– Что вы, ваше присутствие обязательно!

– Нет, не обязательно.

– А кто же будет дирижировать?

– Никто. Этого особо и не требуется. Композиторы встают за дирижерский пульт потому, что желают потешить свое самолюбие, почувствовать сопричастность исполнению, а не только подготовке.

– А раньше вы придерживались иного мнения. Вы утверждали, что существуют нюансы, незапрограммированные тонкости, которые способен уловить лишь дирижер, а затем вдохновенно откликнуться на реакцию аудитории, проанализировав индивидуальные эмоции и сконцентрировав рассредоточенные…

– Я лгал.

– Вы тогда говорили так же искренне, как и сейчас.

– У меня талант. Как бы то ни было, я не буду дирижировать в присутствии этого продажного наемника. И к Чаше даже близко не подойду. Останусь дома или пересижу где-нибудь еще.

– Это всех очень разочарует.

– В таком случае уберите его куда подальше.

– Но как?

– Вы сами нам недавно объяснили в мельчайших подробностях, что вы – Разум-Концентратор и что ваши ресурсы практически неисчерпаемы.

– Но ведь можно устроить так, чтобы за весь вечер вы с ним ни разу не столкнулись!

– Вряд ли. Кому-нибудь обязательно захочется нас свести. Найдут повод, придумают предлог.

– А хотите, я дам вам слово, что вы с Квиланом не встретитесь лицом к лицу? Я позабочусь о том, чтобы избавить вас от его общества.

– И как вы этого добьетесь одним аватаром?… Погодите, вы что, нас звуковым полем накрыли?

– Только наши головы. Да. Губы аватара больше не будут шевелиться, а его голос немного изменится. Не волнуйтесь.

– Попытаюсь сдержать невольную дрожь. Продолжайте.

– При необходимости на концерте будут присутствовать несколько аватаров. Им же не обязательно выглядеть такими сереброкожими… И дроны тоже будут.

– Большие и внушительные?

– Нет, гораздо лучше. Маленькие и проворные.

– Так не пойдет.

– И ножеракеты.

– Все равно не пойдет.

– Почему? Надеюсь, не потому, что вы мне не доверяете? Мое слово нерушимо. Я всегда сдерживаю обещания.

– Я вам верю. А не соглашаюсь потому, что есть те, кто обязательно попытается подстроить эту встречу.

– Это кто же?

– Терсоно. Контакт. Да мало ли кто еще! Проклятые Особые Обстоятельства – тоже.

– Гмм.

– Если нам захотят устроить встречу – во что бы то ни стало, – сумеете ли вы ее предотвратить, Концентратор?

– Этот вопрос относится к любому моменту времени после прибытия Квилана.

– Да, но до сих пор якобы случайная встреча была бы слишком искусственной, чересчур нарочитой. От меня ожидали бы негативной реакции – и оказались бы совершенно правы. Наша встреча должна выглядеть предначертанной, будто бы неизбежной, предопределенной моей музыкой, моим талантом, моей личностью и естеством.

– Тем не менее вы вполне можете присутствовать на премьере, а при встрече с ним отреагировать так же негативно.

– Нет. Не вижу для этого причин. Я просто не хочу с ним встречаться, и все.

– Я обещаю сделать все возможное, чтобы предотвратить эту встречу.

– Ответьте на простой вопрос: если ОО решили во что бы то ни стало подстроить встречу, сможете ли вы это остановить?

– Нет.

– Я так и думал.

– Я не оправдываю ваших ожиданий, не так ли?

– Не оправдываете. Однако существует обстоятельство, способное изменить мою позицию.

– Ага. Какое же?

– Загляните в разум этого ублюдка.

– Не могу, Циллер.

– Почему?

– Это одно из крайне немногочисленных более или менее нерушимых правил Культуры. Практически закон. Будь у нас законы, это установление открывало бы кодекс.

– Но все же лишь более или менее нерушимых?

– Его нарушают крайне, крайне редко, и ослушник подвергнется всеобщему остракизму. Некогда существовал корабль по имени «Серая зона». Он практиковал подобное, и в результате получил прозвище «Мозгодрал». Даже в каталогах он значится именно под этим прозвищем, а исходное название, избранное им самим, указано только в примечаниях. Запрет на самостоятельно выбранное имя в Культуре не практикуется и в данном случае представляет собой уникальное в своем роде оскорбление. Корабль исчез какое-то время назад, предположительно покончил с собой, осознав всю постыдность своего поведения и не вынеся презрения товарищей.

– Я всего лишь прошу заглянуть в мозг животного.

– В том-то все и дело. Это так легко, и это так мало значит. Тем не менее, воздерживаясь от подобного поступка, мы оказываем великую честь нашим биологическим предкам. Это табу символизирует наше к ним уважение. Я не могу удовлетворить вашу просьбу.

– Вы не хотите.

– Это практически одно и то же.

– Но вы на это способны.

– Разумеется.

– Тогда сделайте это.

– Зачем?

– Потому что иначе вы меня на концерте не увидите.

– Знаю. Я имел в виду, что мне вообще там искать?

– Истинную причину его визита.

– Вы действительно считаете, что его послали причинить вам вред?

– Такая вероятность существует.

– А что помешает мне пообещать, что я исполню вашу просьбу, а на самом деле ничего не сделать? Я ведь могу сказать, что заглянул в его разум и ничего не обнаружил.

– Я бы заручился вашим словом, что вы действительно исполните мою просьбу.

– Вам должно быть известно, что обещания, данные под принуждением, силы не имеют?

– Да. Между прочим, вы могли бы об этом и не упоминать.

– Я не хочу вас обманывать, Циллер. Это тоже бесчестно.

– В таком случае похоже, что на концерт я не пойду.

– Надеюсь, что пойдете. Я приложу все усилия, чтобы вас уговорить.

– Не важно. Лучше проведите еще одну викторину. Победителю достанется дирижерская палочка.

– Интересная мысль. А сейчас я сниму звуковое поле. Давайте посмотрим на дюнные гонки.


Аватар и челгрианин отвернулись друг от друга и подошли к остальным, стоявшим у парапета обзорной площадки краулера, служившего передвижным банкетным залом. Ночное небо затянули облака. В такую погоду у дюнных оползней Эфильзивейз-Реньеанта собирались толпы желающих полюбоваться биолюминесцентным сэндбордингом.

Дюны эти не были обычными барханами: они представляли собой гигантские песчаные пласты, образующие трехкилометровый переход с одной Плиты на другую там, где песок с одного берега Великой Реки сдувало по направлению вращения орбиталища в пустынные области более низкого континента.

В любое время суток по дюнам катались, скользили и съезжали на лыжах, песчаных плотах или досках, но лишь самыми темными ночами здесь можно было любоваться удивительным зрелищем. В дюнах обитали крошечные существа, подобные биолюминесцентному планктону, и в темное время суток их сияние озаряло следы в разворошенном песке, оставляемые на огромном склоне любителями сэндбординга.

В такие ночи хаотичные спуски в вольном стиле, которыми наслаждались лишь сами сэндбордисты и случайные наблюдатели, обычно старались преобразовать в упорядоченное представление, поэтому, когда темнело и на обзорных площадках передвижных баров и ресторанов собиралось достаточное число зрителей, сэндбордисты и песколыжники начинали спуск с вершины дюн в заранее установленном порядке, обрушивая песчаные каскады широкими лентами и зигзагами мерцающего света, будто волны медленного призрачного прибоя, и прокладывали по шелестящему песку искристые трассы бледно-голубых, зеленых и алых огоньков, мириады ожерелий зачарованной пыли, сверкающих в ночи линейными изображениями галактик.

Циллер некоторое время наблюдал за сэндбордистами, а потом со вздохом произнес:

– Он здесь, не так ли?

– В километре отсюда, – подтвердил аватар. – Немного выше, на другой стороне трассы. Я слежу за ситуацией. Его сопровождает еще один я. Вы в полной безопасности.

– Если вы ничего больше не можете сделать, постарайтесь, чтобы мы с ним ни при каких обстоятельствах не сближались тесней, чем сейчас.

– Понятно.

12. Угасание эха

– И никакой территориальности.

– Надо полагать, здесь столько места, что они могут себе это позволить.

– Как ты думаешь, я старомоден, если меня это тревожит?

– Нет. По-моему, это вполне естественная реакция.

– У них всего слишком много.

– За возможным исключением подозрительности.

– А вот в этом у меня уверенности нет.

– Знаю. Ну да ладно, поживем – увидим.

Квилан притворил дверь без замка, ведущую в его апартаменты, повернулся и взглянул под ноги, на мостовую галереи в тридцати метрах внизу. Люди прохаживались среди зелени, у прудов, киосков и баров, ресторанов и – гм, чего еще? Магазинов, выставок? Подобрать названия этим заведениям было сложно.

Ему выделили апартаменты на верхнем этаже центральной галереи города Аквиме. С одной стороны открывался вид на город и залив. С другой, и, в частности, из этой застекленной прихожей, – на саму галерею.

Высокогорное расположение Аквиме означало сравнительно суровые зимы, поэтому бóльшую часть времени горожане проводили в закрытых помещениях; вместо улиц под открытым небом, как в местах с мягким климатом, здесь были галереи, перекрытые сводчатыми потолками из самых разнообразных материалов, от старинного стекла до силовых полей. Даже в самую лютую пургу, вот как сейчас, город можно было пересечь из конца в конец, не выходя на открытое пространство и не заботясь о теплой одежде.

Апартаменты находились выше уровня снегопада, сужавшего видимость до нескольких метров, и вид за окнами невольно впечатлял. Город возвели в умышленно архаичном стиле, преимущественно из камня. Здания – красные, бежевые, серые или розоватые – венчали высокие шатровые крыши, устланные черепицей разных оттенков синего или зеленого. Полосы лесов, длинными пальцами тянувшиеся почти к самому сердцу города, добавляли в эту картину новые синие и зеленые тона и вместе с галереями кроили город на кварталы неправильной формы.

Чуть дальше, в нескольких километрах отсюда, обычно блестели под утренним солнцем доки и каналы. За ними, по направлению вращения орбиталища, на пологом горном склоне, уходящем к окраинам города, в ясную погоду виднелись контрфорсы и башенки причудливо украшенного здания, где жил Махрай Циллер.

– А почему бы нам просто не явиться к нему домой?

– Не получится. Узнав, что я прибуду в город, он потребовал, чтобы его жилье снабдили замками. Что произвело слегка скандальный эффект.

– Может, и нам замки навесить?

– Пожалуй, лучше воздержаться.

– Как знаешь.

– Не стоит делать вид, будто нам есть что скрывать.

– Да, лучше не возбуждать подобных подозрений.

Квилан распахнул окно, впустив в апартаменты шум галереи. Послышалось журчание воды, смех и разговоры, птичьи трели и музыка.

Он смотрел, как проносятся под ним дроны и люди на антигравах; кто-то приветственно помахал ему из окна на противоположной стороне галереи; рассеянно помахав в ответ, он вдохнул аромат духов и какие-то кухонные запахи.

Он перевел взгляд на крышу – не из стекла, а из какого-то другого идеально прозрачного материала (из какого именно, можно было уточнить у ручки-терминала, но Квилан этим не озаботился) – и напряженно вслушался, однако завывания ярящейся вьюги в апартаменты не доносились.

– Им нравится обитать в изоляции?

– Да.

Он припомнил галерею на Челе, в Шаунесте, не слишком отличную от этой. Еще до свадьбы, примерно через год после знакомства. Они шли рука об руку и остановились у окна ювелирного магазина. Квилан рассеянно глядел на выставленные в витрине украшения и размышлял, не купить ли какое-нибудь ей в подарок. А потом услышал от нее тихо, едва различимо, с каким-то сдержанным восхищением:

– Ммм, ммм, ммм, ммм.

Вначале он решил, что она над ним подтрунивает, но через миг осознал, что она, напротив, произносит это непроизвольно.

Как только он это понял, его сердце преисполнилось любовью и восторгом; он обернулся и порывисто обнял ее, смеясь при виде удивленного, сконфуженного, мимолетно счастливого выражения.

– Квил?

– Извини. Да.

Снизу, с мостовой, донесся смех – звонкий, глубокий, беззастенчивый, чисто женский смех. Квилан слушал, как перекатывается эхо в замкнутом пространстве галереи, и вспоминал место, где эха вовсе не было.


Всю ночь перед отлетом они пьянствовали – эстодьен Висквиль с многочисленной свитой, белошерстый громила Эвейрл и он, Квилан. На следующее утро Эвейрл, хохоча, согнал Квилана с постели и заставил принять холодный душ. Едва Квилан пришел в себя, его тут же затолкали в СВВП, который доставил их на аэродром суборбитальников; оттуда они отправились на экваториальный космодром, где пересели на коммерческий рейс до небольшого орбитального модуля. Там уже ждал демилитаризованный военный корабль, бывший приватир. Похмелье Квилана еще не успело полностью рассеяться, а они уже покинули систему и двинулись в глубокий космос. Тогда он понял, что избран для непонятной пока миссии, и вспомнил, что именно случилось накануне.

Они сидели в банкетном зале, отделанном под старину; три стены были увешаны охотничьими трофеями – головами различных зверей, а стеклянные двери в четвертой стене открывались на узкую, выходившую к морю террасу. В распахнутые двери задувал теплый ветерок, в зале пахло океаном. Двое слуг, Ослепленные Невидимые в белых штанах и куртках, разносили ферментированные и дистиллированные напитки различной крепости, как полагалось на армейских попойках.

Закуска была чисто символическая и соленая, опять же в соответствии с традициями. Возглашали тосты, устраивали застольные игры; Эвейрл и еще один челгрианин, сложением почти не уступавший белошерстому громиле, на спор прогулялись по парапету террасы над двухсотметровой бездной. Первым прошел соперник Эвейрла, но Эвейрл его перещеголял – на середине пути остановился и одним глотком осушил стакан.

Квилан пил умеренно, гадая, ради чего все это устроили, и подозревая, что попойка – своего рода испытание. Он старался не слишком выпадать из компании и с напускной веселостью принял участие в нескольких играх, хотя наверняка его притворство было легко заметить.

Вечеринка продолжалась. Пирующие начали разбредаться по своим спальням. Вскоре за столом остались лишь Висквиль, Эвейрл да Квилан. Их обслуживал более крупный из двух Невидимых, массивнее Эвейрла. Слуга с необыкновенной ловкостью сновал по залу между столиками: он то и дело поворачивал голову с зеленой повязкой на глазах, а белые одежды в тусклом свете придавали ему сходство с привидением.

Эвейрл подставлял слуге подножки, пока тот не уронил поднос с бокалами. Белошерстый запрокинул голову и громогласно захохотал. Висквиль посмотрел на него, как снисходительный родитель на избалованного сынка. Здоровенный слуга извинился и ушел в подсобку за метлой и совком.

Эвейрл пропустил еще кружку крепкого пойла и, заметив, что слуга без видимых усилий поднимает столик, предложил ему побороться на руках. Невидимый отказался. Эвейрл настаивал. В конце концов Ослепленный был вынужден подчиниться – и одолел Эвейрла.

Эвейрл тяжело дышал от напряжения. Здоровенный Невидимый невозмутимо надел куртку, почтительно склонил голову, обвитую зеленой повязкой, и продолжил уборку.

Квилан, свернувшись в кресле, краем глаза поглядывал на них. Эвейрл, недовольный исходом состязания, продолжал пить. Эстодьен Висквиль, с виду почти трезвый, задавал Квилану вопросы о жене, о военной службе, о семье и вере. Квилан отвечал, стараясь не выглядеть уклончивым. Эвейрл следил, как здоровенный Невидимый управляется с уборкой: заметно было, что белошерстый напряженно подобрался.

– Возможно, корабль отыщут, – говорил эстодьен. – Наверняка найдутся обломки. Культура… Они такие совестливые, понимаешь ли… Помогают нам в поисках пропавших на войне кораблей. Может, и этот обнаружат. А вот ее уже не вернуть. Она погибла. Предшествующие говорят, что не осталось никаких признаков того, что душехранительница сработала. Однако корабль можно найти, тогда мы точно узнаем, что произошло.

– Это не имеет никакого значения, – сказал Квилан. – Она погибла. Только это важно. И больше ничего. Меня ничто больше не интересует.

– Даже твоя собственная загробная жизнь? – спросил эстодьен.

– Это меня волнует меньше всего. Я не хочу загробной жизни. Я хочу смерти. Я хочу стать таким, как она. И больше ничего. Больше ничего. И никогда.

Эстодьен молча кивнул, прикрыл глаза, едва заметно улыбнулся и покосился на Эвейрла. Квилан тоже взглянул на него.

Белошерстый бесшумно сменил место и, выждав, пока Ослепленный приблизится, резко встал перед ним. Слуга, налетев на препятствие, пролил содержимое трех бокалов Эвейрлу на жилет.

– Ты, ублюдок неуклюжий! Не видишь, куда прешь?

– Простите. Я не знал, что вы пересели. – Слуга вынул из-за пояса полотенце и предложил Эвейрлу.

– Не нужна мне твоя тряпка! – заорал Эвейрл, отшвырнув полотенце. – Я спрашиваю, ты что, не видишь, куда прешь?

Он дернул за нижний край зеленой повязки, скрывавшей глаза слуги. Невидимый инстинктивно отшатнулся. Эвейрл сделал ему подсечку; слуга споткнулся, упал, а Эвейрл повалился на него, под звон бокалов и грохот стульев.

Эвейрл встал, вздернул Ослепленного на ноги и завопил:

– Ах, ты еще и нападаешь?! На меня?!

Он рывком спустил куртку с плеч слуги, обездвижив его руки за спиной, несмотря на то что Невидимый и без того не оказывал ни малейшего сопротивления. Он покорно стоял, а Эвейрл заходился криком.

Квилану это не понравилось. Он взглянул на Висквиля, который равнодушно наблюдал за происходящим. Квилан стал выбираться со своего места. Эстодьен положил ему руку на плечо, но Квилан высвободился.

– Предатель! – орал Эвейрл на слугу. – Шпион!

Он тянул и толкал Ослепленного в разные стороны; бедняга наталкивался на столы и стулья, то и дело спотыкался и едва не падал, потому что руки его были прочно стянуты за спиной, и незримые препятствия он с трудом нащупывал с помощью срединной конечности.

Квилан направился к ним, по пути задел стул и, чуть было не растянувшись на полу, повалился грудью на стол. Эвейрл все еще вертел Невидимого в разные стороны, пытаясь вызвать у того головокружение и сбить с толку.

– Я тебя сейчас в каземат отволоку! – завопил он слуге в ухо.

Квилан с трудом приподнялся.

Эвейрл, подталкивая Невидимого в спину, устремился не к двустворчатой двери зала, а к дверям, ведущим на террасу. Слуга поначалу не сопротивлялся, но потом, сориентировавшись – вероятно, услышав шум волн, учуяв запах моря или ощутив дуновение ветра на шерсти, – начал что-то возражать и вырываться.

Квилан решил опередить их, перекрыть Эвейрлу и Невидимому дорогу к террасе. Ему оставалось пройти всего лишь несколько метров, и он устремился туда, опираясь на столы и стулья.

Эвейрл сдернул зеленую повязку с глаз слуги – Квилан заметил пустые глазницы – и натянул ее на рот Ослепленного. Потом сделал подсечку, повалив слугу на колени, и, пока тот пытался подняться, мощным толчком отправил на самый край террасы, где тут же перевалил беднягу через парапет.

Белошерстый стоял на краю, тяжело дыша. Квилан нетвердыми шагами подошел к нему, и оба уставились в ночь. У подножия столбчатого утеса смутно белело пенное кружево прибоя. Спустя миг Квилан углядел крошечный светлый силуэт, летящую фигуру на фоне темной воды. Снизу донесся слабый крик. Светлая фигура без всплеска скрылась в прибое; крик умолк.

– Вот раззява. – Эвейрл утер с губ слюну, улыбнулся Квилану, затем с обеспокоенным видом покачал головой и добавил: – Какая трагедия… Погорячился. – Он положил руку на плечо Квилана. – Зато славно повеселились.

Внезапно он сгреб Квилана в охапку, больно прижал к груди. Квилан пытался вырваться, но белошерстый громила был сильнее. Они стояли, пошатываясь, у самого края. Губы Эвейрла приникли к уху Квилана.

– Ну что, он хотел умереть? А, Квилан? Что скажешь? Хотел он умереть или нет? А? А ты хочешь умереть?

– Не знаю, – промямлил Квилан и наконец исхитрился оттолкнуть белошерстого срединной конечностью.

Он выпрямился, глядя на Эвейрла. В голове слегка прояснилось. К страху примешивалось безрассудство.

– Зато я знаю, что ты его убил, – сказал он и тут же понял, что сейчас могут убить его самого. Он хотел было принять оборонительную стойку, но не стал.

Эвейрл с улыбкой посмотрел на Висквиля, который даже не сдвинулся с места.

– Трагический несчастный случай, – повторил белошерстый.

Эстодьен развел руками.

Эвейрл оперся о парапет, чтобы не упасть, и махнул рукой Квилану:

– Трагический несчастный случай.

У Квилана вдруг закружилась голова, и он опустился на пол. Перед глазами все плыло.

– Ты тоже нас покидаешь? – услышал он протестующий голос Эвейрла.

И после этого больше ничего не помнил.


– Значит, вы меня выбрали?

– Ты, майор, сам себя выбрал.

Они с Висквилем сидели в кают-компании. Не считая Эвейрла, они были тут единственными живыми существами. Корабельный ИИ оказался малообщительным. Висквиль утверждал, что не знает ни об отданных кораблю приказах, ни о пункте назначения.

Квилан медленно потягивал тонизирующий напиток с антипохмелином. Препарат оказывал действие, но слишком медленно.

– А как насчет того, что сделал Эвейрл с Ослепленным Невидимым?

Висквиль пожал плечами:

– Несчастный случай. Частенько бывает при слишком неумеренных возлияниях.

– Эстодьен, это убийство.

– Майор, доказать это невозможно. Лично я, как и бедолага, чьей судьбой ты проникся, в то время ничего не видел. – Он улыбнулся. Потом улыбка померкла. – И кроме того, майор, думаю, ты согласишься, что Призванный-к-Оружию Эвейрл заслуживает некоторого послабления. – Он похлопал Квилана по руке. – Не стоит об этом волноваться.


Квилан проводил много времени в корабельном спортзале. Эвейрл тоже, но они почти не разговаривали. Квилану сказать было нечего, а Эвейрлу было все равно. Они тренировались, поднимали тяжести, бегали, отжимались, потели, пыхтели, принимали пылевые ванны, мылись в душе бок о бок, но не обращали внимания друг на друга. На тренировках Эвейрл надевал визорную гарнитуру с наушниками и порой смеялся или одобрительно фыркал.

Квилан не обращал на него внимания.

Однажды, отряхиваясь после пылевой ванны, он увидел каплю пота, скользнувшую с лица во вмятину в пыли у ног, будто шарик грязной ртути. Однажды, в медовый месяц, они занимались любовью в пылевой ванне. Тогда капля ее сладкого пота точно так же слетела в серую пыль и плавно, текуче покатилась по легкой вмятине, оставленной их телами.

Он вдруг осознал, что стонет – жалобно, протяжно. Глянул на Эвейрла в центре спортзала, надеясь, что тот не расслышал, но белошерстый челгрианин, снявший наушники и гарнитуру, с ухмылкой смотрел на него.


Спустя пять суток корабль с чем-то состыковался. Судно двигалось очень тихо и странно, будто скользило, чуть покачиваясь, по грунту. Раздавалось гулкое буханье, какое-то шипение, а потом и эти шумы исчезли. В своей крошечной каюте Квилан сел к экрану и запросил наружный обзор – ничего. Он обратился к навигационной информации, но доступ к ней был закрыт. Он впервые в жизни пожалел, что на кораблях нет иллюминаторов или обзорных окон.

Висквиля он обнаружил в небольшой командной рубке, обставленной с минималистической строгостью; эстодьен отсоединил какой-то накопитель данных от консоли ручного управления и сунул его в карман. Включенные информационные экраны тут же погасли.

– Эстодьен? – окликнул его Квилан.

– Майор. – Висквиль коснулся локтя Квилана. – Нас подбросят.

Квилан хотел было спросить куда, но эстодьен предостерегающе вскинул ладонь:

– Не спрашивай, майор, кто и куда, потому что я не вправе дать ответ. – Он улыбнулся. – Представь, что мы все еще летим своим ходом. Так тебе будет проще всего. Не волнуйся: мы в безопасности. В полнейшей безопасности. – Своей срединной конечностью он коснулся срединной конечности Квилана. – Увидимся за ужином.


Миновало еще двадцать дней. Он физически окреп еще больше. Изучал древнюю историю Вовлеченных. Однажды, проснувшись, он услышал громкие корабельные шумы. Включил экран каюты и увидел впереди космос. Навигационные экраны по-прежнему были недоступны, но через различные сенсоры под разными углами обзора ему удалось осмотреть пространство вокруг корабля; все выглядело незнакомым, но потом он разглядел расплывчатую Y-образную структуру и понял, что они на окраине галактики, близ Облаков.

То, что доставило судно сюда всего за двадцать дней, было куда быстрее челгрианских кораблей. Квилан задумался.


Экс-приватир висел в пузыре вакуума внутри какого-то обширного сине-зеленого пространства. Вихляющий атмосферный рукав метров трех в диаметре неторопливо подплыл к наружному воздушному шлюзу и состыковался с кораблем. На дальнем конце рукава виднелось что-то вроде небольшого аэростата.

Холодный воздух в рукаве становился теплее по мере приближения к аэростату. Атмосфера была плотной. Воздушный туннель чуть прогибался под ногами, словно доска. Квилан нес свой скромный багаж; Эвейрл небрежно, словно дамские сумочки, держал два громадных вещмешка, а Висквиля сопровождал гражданский дрон-носильщик.

Аэростат представлял собой цельный эллипсоид темно-пурпурного цвета, метров сорока в длину; гладкую ровную оболочку обрамляли полосы желтых оборок, медленно колыхавшихся в теплом воздухе, подобно рыбьим плавникам. Трое челгриан проследовали по рукаву в маленькую гондолу под корпусом аэростата.

Гондола напоминала нечто выращенное, а не сконструированное, какой-то огромный полый фрукт; окон в ней вроде бы не имелось, но, когда челгриане поднялись на борт – суденышко чуть качнулось, – оказалось, что тончайшие панели пропускают свет и все внутри было залито мягким зеленоватым сиянием. Все трое разместились вполне комфортно. Воздушный рукав позади рассеялся, диафрагменная дверь гондолы сомкнулась.

Эвейрл надел визор, вставил наушники и расслабился. Висквиль сел, подпер подбородок навершием своего серебристого посоха и уставился в полупрозрачное окно впереди.

Квилан лишь примерно представлял, где именно они находятся. На подлете, за несколько часов до стыковки, он заметил впереди гигантский, медленно вращающийся объект в форме вытянутой восьмерки. Корабль приближался к нему на очень малой скорости, словно бы на аварийных двигателях, и объект – или мир, как решил Квилан, прикинув размеры объекта, – все увеличивался и увеличивался, заполняя весь обзор, однако детали от этого не прояснялись.

Наконец одна из долей объекта перекрыла другую, и теперь казалось, что аэростат приближается к огромной планете, покрытой сияющим сине-зеленым океаном.

Вместе с крупным объектом вращались пять небольших светил, хотя из-за скромных размеров назвать их звездами было трудно. Их положение указывало, что существуют еще два, скрытые за миром. Корабль подлетел совсем близко, уравнивая скорость вращения с объектом, и устремился к формирующейся на поверхности впадине с крохотной пурпурной точкой за ней. Квилан заметил внутри что-то, напоминающее облачные слои.

– Что это? – изумленно спросил он.

– Их называют аэросферами, – ответил Висквиль со сдержанным удовлетворением, но без особого интереса. – Это вращающийся двудольный экземпляр, аэросфера Оскендари.

Аэростат накренился, нырнул в плотную атмосферу и, покачиваясь, пролетел слой тонких облаков, казавшихся островками в незримом море. Квилан, изогнув шею, разглядывал тучи, подсвеченные далеким нижним солнцем. Внезапно он утратил ориентацию в пространстве.

Еще ниже, в тумане, мелькнул какой-то крупный объект, чуть темнее окружающей его синевы. Пока аэростат приближался к нему, стало заметно, что объект отбрасывает колоссальную тень, уходящую вверх, в дымку. Квилан вновь испытал что-то вроде приступа головокружения.

Ему выдали визор. Квилан надел его и задал увеличение. Синий объект исчез в тепловом мареве; он снял визор и вгляделся невооруженным глазом.

– Дирижаблевый левиафавр, – сказал Висквиль.

Эвейрл, неожиданно заинтересовавшись, снял визор и перебрался на сторону Квилана, отчего гондола качнулась. Объект прямо по курсу выглядел приплюснутой и усложненной копией воздушного судна, в котором они летели. Рядом лениво кружили какие-то создания поменьше, одни крылатые, другие похожие все на те же аэростаты.

Гондола снижалась, и индивидуальные черты гигантского существа проступали четче. Сине-лиловую кожную оболочку по всей длине пересекали полосы желто-зеленых оборок, которые постоянно колыхались, по-видимому двигая левиафавра вперед. Сверху и сбоку торчали огромные плавники, увенчанные удлиненными шишками, похожими на концевые топливные баки древних самолетов. Вершину и бока пересекали три громадных багровых гребня, подобные колоссальным шипастым хребтам. Издалека казалось, что разнообразные выступы, бугры и наросты довольно симметрично покрывают всю поверхность левиафавра, но при ближайшем рассмотрении эффект исчезал.

По мере приближения к левиафавру Квилан припал к окну гондолы, пытаясь рассмотреть существо целиком. Судя по всему, длина гиганта составляла километров пять, если не больше.

– Это одно из их мест обитания, – заговорил эстодьен. – Есть еще семь или восемь, на самых окраинах галактики, но сколько их всего – точно неизвестно. Левиафавры огромны, как горы, и стары как мир. Они наделены разумом и, возможно, являются потомками расы или цивилизации, Сублимировавшейся более миллиарда лет назад. Однако же это всего лишь предположение. Этого левиафавра зовут Сансемин. Здесь мы встретимся с союзниками по миссии.

Квилан вопросительно посмотрел на старика. Висквиль, опираясь на сверкающий посох, пожал плечами:

– Майор, ты встретишься с ними или с их представителями, но не будешь знать, кто они.

Квилан кивнул и снова уставился в окно. Он хотел поинтересоваться, зачем они сюда прибыли, но, поразмыслив, сдержал любопытство.

– Как долго мы здесь пробудем, эстодьен? – спросил он вместо этого.

– Некоторое время, – улыбнулся Висквиль, внимательно поглядел на Квилана и добавил: – Быть может, две или три луны, майор. Но не в одиночестве. Тут уже есть челгриане; примерно двадцать монахов ордена абремилей. Они обитают на храмовом корабле «Гавань душ», который находится внутри левиафавра. Ну, по большей части… как я понял, там, внутри, только корпус корабля и системы жизнеобеспечения. Двигатели пришлось оставить снаружи, где-то в космосе. – Он небрежно махнул рукой. – Говорят, левиафавры плохо переносят силовые поля.

Настоятель храмового судна, облаченный в утонченное подобие монашеской рясы, был высок и держался со скромным достоинством. Он встретил гостей на широкой посадочной площадке в задней части исполинского нароста, напоминавшего корявый выдолбленный плод на оболочке левиафавра. Путники покинули гондолу.

– Эстодьен Висквиль.

– Эстодьен Кветтер.

Висквиль представил их. Кветтер слегка поклонился Эвейрлу с Квиланом и указал на расщелину в оболочке левиафавра:

– Входите.

Они прошли метров восемьдесят по пологому туннелю, ступая словно бы по чуть прогибающимся деревянным половицам, и оказались в огромном ребристом зале, где было удушающе влажно и витал слабый запах могильного тлена. Храмовый корабль «Гавань душ», темный цилиндр девяноста метров в длину и тридцати в диаметре, занимал примерно половину сырого душного зала. От корабля к стенам тянулись стебли лоз, а бóльшую часть корпуса оплели ползучие растения.

За время военной службы Квилан повидал немало наскоро разбитых походных лагерей, передвижных командных постов, мобильных штабов и так далее. Он привычно отметил следы сумбурной подготовки, смесь аккуратности и беспорядка и пришел к выводу, что «Гавань душ» находится здесь не дольше месяца с небольшим.

Два крупных автономника, похожие на сдвоенные, составленные основаниями конусы, с тихим гудением выплыли из мрака. Висквиль с Кветтером поклонились. Парящие машины качнули корпусами в их сторону.

– Ты Квилан, – произнесла одна. Он не понял какая.

– Да, – ответил он.

Дроны подплыли вплотную. Шерсть Квилана вздыбилась, пахнуло чем-то непонятным, ноги обдуло ветерком.

КВИЛАН МИССИЯ ВЕЛИКИЙ ДОЛГ ЗДЕСЬ ГОТОВИТЬСЯ ТРЕНИРОВАТЬСЯ ПОТОМ УМЕРЕТЬ СТРАШНО?

Он невольно отшатнулся и едва не попятился. Звука не было, слова отчетливо раздавались у него в голове. Неужели с ним говорят Предшествующие?

СТРАШНО? – повторил беззвучный голос.

– Нет, не страшно, – сказал Квилан. – Смерть не страшна.

ВЕРНО СМЕРТЬ НИЧТО.

Два дрона вернулись на прежние позиции.

ВСЕМ ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ. СКОРО ГОТОВИТЬСЯ.

Висквиль с Эвейрлом тоже отшатнулись, будто от внезапного порыва ветра, но Квилан заметил, что второй эстодьен, Кветтер, не шевельнулся. Машины снова качнулись в воздухе. Судя по всему, аудиенция окончилась; все вернулись в туннель и выбрались наружу.

Отведенное им жилье, к счастью, находилось на поверхности огромного существа, в исполинском полом наросте, близ которого они опустились. В удушающе влажном и плотном воздухе пахло растительной свежестью, что выгодно отличало это место от зала, где разместили «Гавань душ».

Багаж уже выгрузили. Обустроившись, все вернулись в аэростат и отправились на экскурсию по поверхности левиафавра. Их сопровождал нескладный и застенчивый Анур, самый младший из монахов «Гавани душ», рассказывая о легендарной истории аэросфер и о загадках их экологии.

– Предполагают, что левиафавров насчитывается несколько тысяч, – говорил Анур, пока аэростат скользил под брюхом существа, в висячих джунглях кожной флоры. – Вдобавок есть около сотни мегалитических и гигалитических шарообразных существ. Они еще крупнее; попадаются экземпляры размером с небольшие материки. Пока точно неизвестно, обладают они разумом или нет. Сейчас мы находимся на большой глубине, куда левиафавры, как правило, не опускаются. Им это затруднительно, аэростатические силы не позволяют.

– Но как же сюда попал Сансемин? – спросил Квилан.

Юный монах, переглянувшись с Висквилем, все-таки ответил:

– Его модифицировали.

Потом он показал на десяток огромных плодов, свисающих с брюха левиафавра, – каждый вместил бы двух взрослых челгриан:

– А вот здесь выращивают некоторые виды вспомогательной фауны. Из этих завязей вылупятся хищники-разведчики.


Квилан и два эстодьена, склонив головы, сидели во внутреннем святилище «Гавани душ», почти сферическом пространстве диаметром всего несколько метров, где в стенах двухметровой толщины, выложенных из слоев субстратов, хранились миллионы душ умерших челгриан. Все трое, раздевшись до меха, расположились треугольником, лицом друг к другу.

По бортовому времени «Гавани душ» был вечер того дня, когда они прибыли на базу. Для Квилана это была скорее середина ночи. Снаружи царил вечный, но постоянно изменяющийся день, длившийся вот уже полтора миллиарда лет или более.

Два эстодьена мимолетно связались с челгрианами-пюэнами и тенями умерших, представлявшими их на борту. Квилан в общении не участвовал, однако странным образом ощущал невнятные отклики этой мысленной беседы, как если бы стоял в огромной пещере и слышал неразборчивые разговоры снаружи.

Затем настал его черед. В голове раздался голос – громкий, будто крик:

КВИЛАН. МЫ СУТЬ ЧЕЛГРИАНЕ-ПЮЭНЫ.

Его предупредили, что он должен попытаться отвечать мысленно.

– Мне выпала высокая честь.

ТЫ: ПРИЧИНА ПРЕБЫВАНИЯ?

– Не знаю. Я прохожу курс подготовки. Наверняка о моем задании вам известно больше, чем мне.

ВЕРНО. ИМЕЯ ЗНАНИЯ: ЖЕЛАЕШЬ?

– Я сделаю то, что требуется.

ОЗНАЧАЕТ ТВОЮ СМЕРТЬ.

– Понимаю.

ОЗНАЧАЕТ РАЙ МНОЖЕСТВО.

– Я готов на такой обмен.

НЕ ДЛЯ УОРОСИ КВИЛАН.

– Знаю.

ВОПРОСЫ?

– Я могу задавать любые вопросы?

ДА.

– Хорошо. Зачем я здесь?

ДЛЯ ПОДГОТОВКИ.

– Но почему именно здесь?

СЕКРЕТНОСТЬ. ЗАЩИТНАЯ МЕРА. ОТРИЦАНИЕ ПРИЧАСТНОСТИ. ОПАСНОСТЬ. СОЮЗНИКИ НАСТАИВАЮТ.

– Кто наши союзники?

СЛЕДУЮЩИЙ ВОПРОС.

– Что мне предстоит сделать по завершении подготовки?

УБИТЬ.

– Кого?

МНОЖЕСТВО. СЛЕДУЮЩИЙ ВОПРОС.

– Куда меня пошлют?

ДАЛЕКО. НЕ В ЧЕЛГРИАНСКУЮ СФЕРУ.

– Моя миссия связана с композитором по имени Махрай Циллер?

ДА.

– Я должен его убить?

ЕСЛИ ТАК, ОТКАЗ?

– Я этого не говорил.

СОМНЕНИЯ?

– Если мне предстоит это сделать, я бы хотел услышать обоснование.

ЕСЛИ НЕТ ОБОСНОВАНИЯ, ОТКАЗ?

– Не знаю. Есть решения, которые невозможно предугадать до тех пор, пока не наступит время их принять. Вы не собираетесь отвечать на вопрос, входит ли его убийство в мою миссию?

ВЕРНО. РАЗЪЯСНЕНИЯ ПОТОМ. ПЕРЕД МИССИЕЙ. СНАЧАЛА ПОДГОТОВКА И ТРЕНИРОВКИ.

– Сколько я здесь пробуду?

СЛЕДУЮЩИЙ ВОПРОС.

– О какой опасности вы упомянули?

ПОДГОТОВКА И ТРЕНИРОВКИ. СЛЕДУЮЩИЙ ВОПРОС.

– Благодарю, достаточно.

МЫ ПРОЧТЕМ ТЕБЯ.

– Как это?

ЗАГЛЯНЕМ В ТВОЙ РАЗУМ.

– Вы хотите заглянуть в мое сознание?

ВЕРНО.

– Сейчас?

ДА.

– Хорошо. Что я должен…

…сделать?

Его на миг повело, он чуть покачнулся.

ГОТОВО. НЕВРЕДИМ?

– Думаю, да.

ГОДЕН.

Имеете в виду… я годен?

ВЕРНО. ЗАВТРА: ПОДГОТОВКА И ТРЕНИРОВКИ.

Два эстодьена сидели, улыбаясь ему.


Он спал беспокойно; ему снилось, что он тонет. Он очнулся, моргая в странной густой тьме. Нащупал визор и, когда перед глазами возникло голубовато-серое изображение скругленных стен небольшой комнаты, поднялся с подстилки и подошел к единственному окну, куда медленно просочился теплый ветерок и тут же иссяк, будто истощенный собственными усилиями. Визор показывал призрачные контуры грубой оконной рамы и – снаружи – легчайший намек на облака.

Он снял визор. Тьма стала непроницаемой; он стоял, впуская ее внутрь, и вдруг краем глаза заметил, как где-то высоко-высоко сверкнула вспышка, на таком расстоянии казавшаяся голубой. Он задумался, не молния ли это; Анур говорил, что такое бывает, когда облачные и воздушные массы проходят бок о бок друг с другом, то поднимаясь, то опускаясь при перепадах температур в хаотичной атмосферной циркуляции аэросферы.

Вспышки продолжались; одна была значительной длины, даже издалека. Он снова надел визор, вытянул перед собой руку с выпущенными когтями и свел кончики двух когтей так, что их разделяла всего пара миллиметров. Вот такой длины была вспышка.

А следом еще одна. Такая яркая, что оптическим устройствам визора пришлось затемнить крошечное пятнышко вспышки, чтобы не повредить ночного видения. Вместо яркой искорки он увидел, как вспыхивает вся облачная система, как далекое холодное сияние озаряет голубоватым светом громадные валы и столбы водяных паров и почти мгновенно исчезает.

Он опять снял визор и прислушался, не донесется ли сюда отзвук вспышки. Он ничего не услышал, кроме монотонного гула, подобного отдаленным завываниям бури, заполняющего все пространство и пробирающего до костей. Гул полнился глубокими частотами, похожими на далекие раскаты грома, но такими низкими, монотонными и ровными, что, сколько он ни прислушивался, не мог различить никаких изменений в профиле медленного, еле слышного звука.

Он понял, что здесь не бывает эха. Здесь не было ни грунта, ни скал, способных отразить звук. Левиафавры поглощали звук, как парящие леса, а их внутренние ткани впитывали любые шумы.

Акустически мертвое пространство. Он вспомнил, где слышал этот термин. Одно время Уороси сотрудничала с факультетом музыковедения и как-то раз привела Квилана в странное помещение, выложенное изнутри пенными пирамидками. Акустически мертвая комната, сказала она. Определение было очень верным; их голоса умирали, как только слова срывались с губ, каждый звук раздавался четко и ясно, не резонируя.


– Твоя душехранительница необычна, Квилан, – сказал Висквиль на следующий день, когда они вдвоем сидели во внутреннем святилище «Гавани душ»; шел первый инструктаж. – Она выполняет стандартные для такого устройства функции, записывает твое текущее личностное состояние, но у нее хватает емкости для хранения еще одной личности. Приступив к выполнению миссии, ты в некотором смысле примешь гостя к себе на постой. Позднее тебе предоставят подробные объяснения, а пока вопросы есть?

– Кто это будет, эстодьен?

– Мы еще не определились. В идеале – по рекомендациям аналитиков разведки или, точнее, их машин – это должна быть копия Шолана Хадеша Гюйлера, покойного адмирала-генерала, которого, в числе прочих душ, ты спас из Военного института на Аорме. Однако «Зимняя буря» исчезла, предположительно уничтожена, а поскольку на борту этого судна находился и субстрат, то, вероятно, придется подыскивать альтернативную кандидатуру. Ее выбор все еще обсуждается.

– А зачем это вообще, эстодьен?

– Майор, он будет твоим штурманом. Тебе надо с кем-то общаться, советоваться, обсуждать ход миссии. Сейчас ты не ощущаешь в этом необходимости, но по ряду причин мы полагаем это разумным.

– Значит, миссия будет долгосрочной?

– Да. Возможно, она продлится несколько месяцев. Минимальная продолжительность – примерно тридцать дней. Точнее сказать трудно, потому что в значительной мере это зависит от вида транспорта. Может быть, тебя отправят на одном из наших кораблей или же на более быстроходном судне, принадлежащем продвинутой Вовлеченной цивилизации, к примеру Культуре.

– Эстодьен, эта миссия связана с Культурой?

– Да. Тебя посылают на Масак, одно из орбиталищ Культуры.

– Там живет Махрай Циллер.

– Верно.

– Я должен его убить?

– Твоя миссия заключается не в этом. По легенде, тебя посылают, чтобы уговорить его вернуться на Чел.

– А на самом деле?

– В свое время ты узнаешь. И вот тут загвоздка.

– Загвоздка, эстодьен?

– Истинная цель твоей миссии поначалу будет от тебя скрыта. Зная только легенду, ты почти наверняка заподозришь, что в твою задачу входит нечто большее, но поначалу не будешь знать, что именно.

– Итак, я получу нечто вроде секретного приказа, эстодьен?

– В некотором роде. Этот приказ будет скрыт в глубинах твоего сознания. Твоя память о настоящем – вероятно, об отрезке времени начиная с послевоенных дней и до конца подготовки здесь – восстановится постепенно, по мере продвижения к цели. Ты вспомнишь этот разговор – по его окончании тебе станет известна истинная цель миссии, но не способ ее осуществления, – когда приблизишься к исполнению задачи, но еще не достигнешь идеальной позиции для завершения миссии.

– Неужели можно по капле возвращать стертую память, эстодьен?

– Да. По правде говоря, эта процедура несколько сбивает с толку, именно поэтому тебе необходим напарник. Мы избрали такой подход еще и потому, что миссия касается Культуры. Нас заверили, что они никогда не считывают сознание разумного существа и что содержимое твоей головы для них будет неприкосновенно. Ты об этом слышал?

– Да.

– Мы полагаем, что эта информация в целом верна, однако, учитывая важность миссии, необходимо принять дополнительные меры предосторожности на случай, если это не так. Мы думаем, что если они и берутся считывать сознание, то происходит это, скорее всего, в момент посадки на их корабль, в особенности если он окажется военным. Если получится устроить твою поездку на Масак именно на таком корабле и если он заглянет к тебе в мозги, то ничего не найдет, кроме невинной легенды, даже если копнет глубоко. Как подтверждают эксперименты, подобное сканирование можно осуществить и без ведома субъекта. А вот для того, чтобы проникнуть глубже и выявить воспоминания, скрытые даже от тебя самого, сканирование неизбежно выдаст свою природу, то есть ты поймешь, что с тобой делают, или, в крайнем случае, осознаешь это ретроспективно. В таком случае, майор, твою миссию придется экстренно прервать. Ты умрешь.

Квилан кивнул и задумался.

– Эстодьен, а меня уже подвергали подобным опытам? В смысле – меня тоже лишили каких-то воспоминаний, даже если я не давал на это согласия?

– Нет. Эксперименты, о которых шла речь, проводились на других. Уверяю тебя, майор, мы знаем, что делаем.

– Итак, чем ближе я буду к завершению миссии, тем больше о ней узнаю?

– Верно.

– А мой так называемый напарник, он же штурман, будет знать все с самого начала?

– Да.

– И его невозможно обнаружить никаким сканированием Культуры?

– Возможно, но для этого потребуется более глубокое подробное профилирование, чем при сканировании биологического мозга. Представь, Квилан, что душехранительница – это цитадель, а твой мозг – крепостной вал. Если цитадель пала, то наружные стены либо захвачены, либо не имеют значения. А теперь, как я и обещал, я расскажу об устройстве твоей душехранительницы. Она содержит или будет содержать некий груз и то, что называют масс-транспортером. Разумеется, никакого вещества он не транспортирует, но эффект получится идентичный. Честно признаюсь, что не понимаю, в чем, собственно говоря, заключается разница.

– И все это в объеме душехранительницы?

– Да.

– Эстодьен, это наша технология?

– Майор, этого тебе знать не обязательно. Главное, чтобы она сработала. – Помолчав, Висквиль добавил: – Тебе наверняка известно, что наши ученые постоянно совершают изумительные открытия и внедряют невероятные новые разработки.

– Безусловно, эстодьен. А что в ней будет за груз?

– Майор, возможно, ты никогда этого не узнаешь. Я и сам пока не знаю, хотя мне, конечно, сообщат перед началом твоей миссии. Сейчас мне лишь известно, какой эффект он произведет.

– И какой же, эстодьен?

– Весьма разрушительный, как ты наверняка уже догадался.

Квилан умолк, остро ощущая присутствие в субстратах миллионов личностей Предшествуюших.

– Надо понимать, что груз транспортируют в мою душехранительницу?

– Нет, его туда добавили, когда тебе ее имплантировали.

– Значит, он будет транспортирован оттуда?

– Да. Ты проконтролируешь транспортировку заряда.

– Я?

– Майор, здесь тебя этому и обучат. Проинструктируют, как пользоваться устройством и как в нужное время транспортировать заряд в требуемую точку.

Квилан удивленно заморгал:

– Безусловно, я отстал от научно-технического прогресса, но…

– Не волнуйся, майор. Прежние технологии здесь ни при чем. Это новое. Подобный процесс беспрецедентен, о нем не упоминают ни учебники, ни справочники. Вот ты и поможешь его описать.

– Ясно.

– А сейчас я расскажу тебе о Масаке, мире Культуры. – Эстодьен расправил складки рясы и устроился поудобнее на подстилке. – Орбиталище, как они называют такие миры, представляет собой полосу вещества в форме тонкого браслета, обращающегося вокруг светила – в данном случае звезды Лацелере – в той же зоне, где могла бы располагаться населенная планета. Масштаб орбиталищ несравним с нашими космическими поселениями. Как и большинство орбиталищ Культуры, Масак имеет диаметр примерно три миллиона километров и, следовательно, длину окружности около десяти миллионов километров. Расстояние между подножьями его ограждающих стен составляет примерно шесть тысяч километров, а сами стены, почти тысячекилометровой высоты, открыты космосу; атмосфера удерживается искусственной силой тяжести, возникающей за счет вращения мира. Размеры структуры не случайны: орбиталища Культуры строятся так, чтобы скорость вращения, создающая искусственную силу тяжести в одну их стандартную, в то же время создавала и смену дня и ночи в цикле одного их стандартного дня. Местная ночь наступает, когда тот или иной участок поверхности орбиталища полностью отворачивается от светила. Орбиталища сооружаются из необычных материалов и удерживаются в основном силовыми полями. В космосе близ центра орбиталища, на равном удалении от всех точек обода, находится Концентратор. Там обитает субстрат ИИ – в Культуре ИИ зовутся Разумами. Машина заведует всем, что происходит на орбиталище. Тысячи вспомогательных систем управляют почти всеми процессами жизнедеятельности, кроме наиболее важных, но Концентратор в состоянии взять на себя функции любого числа из них или даже их всех одновременно. У Концентратора есть миллионы человекоподобных представителей, называемых аватарами, с помощью которых он общается с жителями орбиталища один на один. Теоретически он способен управлять каждой системой орбиталища напрямую, общаясь при этом индивидуально с каждым человеком и дроном мира, а также с другими кораблями и Разумами. Все орбиталища разные, у каждого Концентратора своя личность. Некоторые орбиталища образованы из простых сухопутных и водных элементов и представляют собой прямоугольные участки грунта и водоемов, именуемые Плитами. На орбиталище шириной с Масак они, как правило, равнозначны континентам. Незавершенное орбиталище, то есть такое, кольцо которого еще разомкнуто, а не соединено, как на Масаке, может состоять всего из пары Плит, разделенных тремя миллионами километров и удерживаемых только силовыми полями. На таком орбиталище, как правило, проживают около десяти миллионов человек. А на таких орбиталищах, как Масак, население обычно превышает пятьдесят миллиардов. Масак известен высоким процентом резервного копирования личности жителей. Это отчасти обусловлено тем, что многие из них пристрастились к экстремальным видам спорта, но в большей мере традиция восходит к ранним временам существования поселения, когда стало ясно, что Лацереле не так стабильна, как хотелось бы, и что теоретически особо мощная вспышка звезды может уничтожить все живое на поверхности орбиталища. Махрай Циллер обосновался там семь лет назад и, похоже, не намерен менять место жительства. Как я уже упоминал, твоя легенда заключается в том, что ты прибыл, дабы уговорить его прервать изгнание и вернуться на Чел.

– Понятно.

– Однако подлинная твоя цель – разрушить Масакский Концентратор и таким образом уничтожить значительное число жителей орбиталища.


Аватар собирался показать ему один из заводов под Перемычным кряжем. Они мчались в капсуле суборбиталищной транспортной системы в космическом вакууме под поверхностью орбиталища. Они пролетели полмиллиона километров, а сквозь панели в полу сияли звезды.

Транспортная линия шла по висячему мосту длиной две тысячи километров, закрепленному моноволоконными растяжками в ущелье под А-образной громадой Перемычки. Капсула тормозила, приближаясь к середине моста, откуда затем начала вертикальный подъем к заводу, расположенному в сотнях километров выше.

– С тобой все в порядке, майор?

– Да. А с тобой?

– Тоже. Ты только что вспомнил цель миссии?

– Да. Как я?

– Нормально. Никаких видимых признаков. Ты уверен, что с тобой все в порядке?

– Полностью.

– Приступаем к исполнению?

– Приступаем к исполнению.

Сереброкожий аватар повернулся к нему:

– Майор, а вам на заводе не будет скучно?

– Нет, там, где строят ваши звездолеты, я не заскучаю. А вот вы, наверное, уже не знаете, чем еще меня развлечь, – сказал он.

– Ну, это большое орбиталище.

– На нем есть место, которое мне очень хотелось бы посетить.

– Что именно?

– Место вашего обитания. Концентратор.

Аватар улыбнулся:

– Конечно, почему бы и нет.

Бегство

– Долго еще?

– Трудно сказать. То, что говорило существо. Что значило это?

– Да не важно! Долго еще?

– Трудно знать с уверенностью. Возвращаясь к тому, что говорило существо. Значение сказанного понятно тебе?

– Да! Ну-у, типа того… А можно побыстрее?

– Вряд ли. Мы продвигаемся с наибольшей доступной в данных обстоятельствах скоростью, так что я подумала, что это время целесообразно занять разговором об информации, почерпнутой тобою из слов существа. Каково в таком случае значение их?

– Не важно! Ну, то есть важно, но! Почти… Ох. Ну скорее же! Быстрее! Быстрее!

Внутри дирижаблевого левиафавра Сансемина Уаген Злепе, 974 Праф и троица хищников-разведчиков протискивались по извилистой, колышущейся кишке, теплые склизкие стенки которой то и дело угрожающе сжимались. Поток воздуха, идущий изнутри, нес запах гниющей плоти. Уагена мутило. Обратная дорога была перекрыта каким-то разрывом, в который провалились два хищника-разведчика, шедшие впереди основной группы.

Теперь, после того как существо рассказало Уагену все, что хотело, а 974 Праф и три хищника невыносимо долго и с невероятным спокойствием что-то обсудили, пришлось выбираться наружу иным путем, который поначалу вел все глубже в недра умирающего левиафавра.

Два из оставшихся трех хищников-разведчиков вызвались пойти первыми, но с трудом продвигались по извилистому пульсирующему туннелю, и Уаген раздраженно подумал, что в одиночку прошел бы быстрее.

Пол под ногами был каким-то ребристым, поэтому при ходьбе приходилось держаться за склизкие подрагивающие стены. Уаген пожалел, что не захватил перчаток. Его частично инфракрасное зрение здесь не помогало, поскольку все, казалось, имело одинаковую температуру, и его взору представал монохромный кошмар теней среди теней, что было гораздо хуже полной слепоты.

Хищник-разведчик, возглавлявший группу, дошел до развилки и в нерешительности остановился.

Внезапно что-то громко бухнуло, и сзади накатила волна зловонного воздуха, на миг перебив встречный поток, а потом все вокруг заполнилось таким смрадом, что Уагена едва не стошнило.

Неожиданно для себя он взвизгнул:

– Что это?

– Неизвестно, – сказала Переводчик 974 Праф.

Встречный ветер возобновился. Разведчик во главе отряда выбрал левый проход и, сложив крылья, протиснулся в узкую расщелину.

– Сюда, пожалуйста, – услужливо чирикнула 974 Праф.


Я умру, подумал Уаген – мысль была очень четкой и довольно спокойной. Я сейчас сдохну внутри гниющего, раздутого, испепеляющего свое нутро десятимиллионолетнего чужацкого аэролета, в тысяче световых лет от людей, и со мной сгинет информация, способная спасти жизни и сделать меня героем.

Так нечестно!

Существо на стене перед смертью успело сообщить чрезвычайно важные сведения, представлявшие угрозу для жизни Уагена, – естественно, если эти сведения верны и если ему удастся выбраться отсюда. Из сказанного вытекало, что эта информация превращает его в мишень для лиц, готовых не задумываясь убить и его самого, и любого, кто встанет у них на пути.

– Вы из Культуры? – спросил он у длиннотелого существа с пятью конечностями, подвешенного к стене.

– Да, – сказало оно, пытаясь приподнять голову. – Агент. Особые Обстоятельства.

Уаген снова тяжело сглотнул. Он слышал про ОО. А в детстве даже мечтал завербоваться в Особые Обстоятельства. Впрочем, он и в юности об этом мечтал. Вот только никогда и не думал, что встретит настоящего оперативника ОО.

– А-а, – протянул он, остро сознавая собственную глупость. – Здравствуйте. Как поживаете?

– А ты? – спросило существо.

– А? А, да. Мм… Ученый. Уаген Злепе. Ученый. Рад встрече. То есть, наверное… Мм… Я просто… Э-э… – Он снова потеребил ожерелье. Ну что за дурацкий лепет! – Не важно. Может, вас оттуда снять? Понимаете, здесь все сейчас…

– Ха. Нет, лучше не надо, – сказало существо, изобразив слабое подобие усмешки. Оно мотнуло головой, словно попыталось кивнуть, скосив ее набок, а потом поморщилось от боли. – Знаешь, это я здесь все удерживаю, в одиночку. Через вот эти соединения. – Существо мотнуло головой. – Слушай, Уаген, выбирайся отсюда поскорее.

– А?

Ну, хоть какие-то хорошие новости. Пол помещения задрожал: очередная волна грохочущих взрывов тряхнула трупы и полуживые тела на стене, они задергались, как марионетки. Хищник-разведчик взмахнул крыльями, чтобы не упасть, и ненароком сбил с ног 974 Праф. Она недовольно щелкнула клювом и зыркнула на невольного обидчика.

– У тебя есть коммуникатор? – спросило существо. – Чтобы подать сигнал за пределы аэросферы?

– Нет. Ничего нет.

Существо снова поморщилось.

– Ох. Тогда… побыстрее убирайся с Оскендари. На корабль, на орбиталище – куда угодно. Туда, где есть связь с Культурой, понял?

– Да. Зачем? Что мне им сказать?

– Заговор. Это не шутка, Уаген, не розыгрыш. Это заговор, серьезный заговор. Они намерены… уничтожить орбиталище.

– Чего-о??

– Орбиталище. Поселение под названием Масак. Знаешь такое?

– Да! Это знаменитое место!

– Его хотят уничтожить. Челгрианская фракция. Пошлют челгрианина. Не знаю имени. Не важно. Он в пути или скоро отправится. Не знаю когда. Нападение неизбежно. Ты. Выбирайся отсюда. Улетай. Предупреди Культуру.

Внезапно существо вытянулось и, закрыв глаза, свесилось со стены. Резкий толчок сотряс помещение, трупы упали на трясущийся пол. Уаген и оба разведчика повалились навзничь. Уаген с трудом поднялся.

Существо снова посмотрело на него со стены:

– Уаген. Передай ОО или Контакту. Меня зовут Гидин Суметьир. Суметьир, понял?

– Да. Гидин Суметьир. Мм… это все?

– Достаточно. А теперь беги. Орбиталище Масак. Челгриане. Гидин Суметьир. Этого хватит. Беги. Я попытаюсь удержать…

Существо медленно свесило голову на грудь. Помещение снова вздрогнуло от титанического толчка.

– То, что существо сказало сейчас… – озадаченно начала 974 Праф.

Уаген наклонился, вздернул Переводчика за сухие кожистые крылья.

– Бежим! – завизжал он. – Немедленно!


Чуть дальше туннель немного расширился, наклон его стал отвеснее, а поток встречного ветра неожиданно превратился в шквал. Два хищника-разведчика впереди, свернув крылья, как паруса в шторм, всем телом прижимались к волнообразно колышущимся стенам, пытаясь удержаться на месте, но их неумолимо сносило назад. Уаген тоже пытался уцепиться за что-нибудь на склизких стенках туннеля.

– Такое развитие событий не обещает ничего хорошего, – как бы между прочим сказала 974 Праф откуда-то снизу, за спиной Уагена.

– Помогите! – завопил он.

Разведчики, безуспешно хватаясь за стены, соскальзывали все ближе. Уаген попробовал раскорячиться крестом, но туннель был слишком широк.

– Внизу лучше, – сказала Переводчик 974 Праф.

Уаген глянул под ноги: 974 Праф распласталась на полу, изо всех сил держась за ребристый выступ.

Он поднял голову – и вовремя: один из разведчиков уже приблизился на расстояние вытянутой руки.

– Отличная мысль! – выдохнул Уаген.

Он бросился на пол, оцарапав лоб о пяточную шпору разведчика, и крепко вцепился в один из ребристых выступов.

Птиц-разведчиков проволокло мимо. Порывы ревущего ветра трепали скафандр. Потом все стихло. Чуть приподнявшись, Уаген отцепил от себя 974 Праф и оглянулся. Два разведчика врезались в третьего, который шел замыкающим, и сплелись в бесформенный комок клювов, крыльев и конечностей, застрявший в том самом узком проходе, через который недавно все протискивались. Одно из крылатых созданий что-то прощелкало.

974 Праф ответила такими же щелчками и, вскочив, засеменила дальше по туннелю.

– Теперь очевидно, что птицы-разведчики Йолеуса останутся здесь, преграждая путь ветру, раздувающему пожар, чтобы мы завершили предпринимаемые ныне перемещения и возвратились в пространство снаружи Сансемина. Уаген Злепе, ученый, пожалуйста, сюда.

Он непонимающе посмотрел на нее, потом поспешил следом. Живот как-то странно сводило. Уаген не сразу определил, что это за чувство, и лишь потом осознал, что оно обычно возникает при свободном падении, как в инерциальном лифте или подобном транспортном средстве.

– Мы падаем, что ли? – простонал он.

– Представляется вероятным, что Сансемин быстро теряет высоту, – сказала 974 Праф, прыгая по выступам ребристого пола, круто уходящего вниз.

– Ой.

Уаген оглянулся. Они свернули за угол, оставив разведчиков позади. Пол накренился еще больше и теперь напоминал очень крутую лестницу.

– Ага, – сказала Переводчик.

Снова налетел ветер.

Уаген, широко раскрыв глаза, уставился вперед и завопил:

– Свет! Свет! Праф! Я вижу…

Он осекся.

– Огонь, – сказала Переводчик. – На пол, Уаген Злепе, ученый.

Уаген распластался на ребристой поверхности за миг до того, как по туннелю пронесся огненный шар. Уаген успел сделать глубокий вдох и заслонил лицо руками, чувствуя, как 974 Праф, распахнула крылья, загораживая его собой. На несколько секунд их накрыло волной жара.

– Вперед, – сказала Переводчик. – Иди первый.

– Ты горишь! – завопил он.

Она крылом столкнула его вниз по ребристым выступам.

– Это очевидно, – согласилась Переводчик, продолжая толкать Уагена тлеющими крыльями, на которых то и дело вспыхивали языки пламени.

Встречный ветер усиливался. Уаген с натугой продвигался по ребристой поверхности туннеля, ставшего почти вертикальным, и пытался ступать твердо, будто по ровному грунту.

Он взглянул вперед, снова увидел свет и застонал. Потом понял, что свет голубоватый, а не желтый.

– Мы приближаемся к выходу, – прохрипела 974 Праф.

Они вывалились из чрева умирающего левиафавра и теперь падали почти с той же скоростью, что и останки громадного существа, продолжавшего одновременно полыхать, распадаться на части, разрушаться и лететь вниз. Уаген, прижав к себе 974 Праф, сбил ей пламя с крыльев, потом включил двигатели на щиколотках и задействовал надувной капюшон, чтобы замедлить падение. Спустя целую вечность полета среди пылающих ошметков и искалеченной живности, Уаген и 974 Праф оказались в стороне от разломанной почти надвое громады гибнущего левиафавра, в свободном воздушном пространстве. Остатки отряда птиц-разведчиков Йолеуса обнаружили их как раз вовремя и спасли от нападения огрина-мародера, намеревавшегося проглотить добычу целиком.

Переводчик тряслась мелкой дрожью на руках Уагена, и запах горелой плоти забивал ему ноздри, пока они вместе с поисковой командой медленно поднимались к дирижаблевому левиафавру Йолеусу.


– Покинуть?

– Да. Улететь, покинуть, отбыть.

– Ты желаешь покинуть меня, улететь, отбыть сейчас же?

– Как можно быстрее. Когда уходит следующий корабль? Любой? Нет, не любой. Только не челгрианский. Да, не челгрианский.

Прежде Уаген и представить не мог, что в этом помещении, похожем на пыточный застенок, он сможет чувствовать себя как дома, но теперь так оно и было. Он ощущал себя в полной безопасности. Какая жалость, что отсюда придется уехать.

Йолеус общался с Уагеном через Переводчика 46 Жун, подключенного к соединительному кабелю. Крупное тело этого номинального самца торчало на выступе рядом с обмякшей обгорелой тушкой 974 Праф, прилепленной к стене камеры, очевидно, в процессе лечения и восстановления. 46 Жун закрыл глаза. Уаген остался стоять на теплом полу камеры. От его одежды все еще пахло гарью. Он зябко поежился.

Переводчик 46 Жун открыл глаза и произнес:

– Следующий объект отбывает через пять дней из Второго сецессионного портала Тропика Инклинации Дальней доли.

– Замечательно. Погодите, а он не челгрианский?

– Нет. Это джувуонийский торговый корабль.

– Сойдет.

– Недостаточно времени ныне для тебя совершить путешествие и прибыть в упомянутый сецессионный портал Тропика Инклинации.

– Что?

– Недостаточно времени ныне для тебя совершить путешествие и…

– А сколько времени на это требуется?

Переводчик снова закрыл глаза, потом открыл и объявил:

– Минимально необходимое для подобного тебе существа время перемещения из этой точки и прибытия во Второй сецессионный портал Тропика Инклинации составляет двадцать три дня.

У Уагена жутко засосало под ложечкой – таких ощущений он не испытывал с младенчества. Он пытался сохранять спокойствие.

– А когда следующий корабль после него?

– Неизвестно, – тут же ответил Переводчик.

Уаген подавил желание расплакаться.

– А можно отправить сигнал с Оскендари? – спросил он.

– Разумеется.

– Сверхсветовой?

– Нет.

– Можно ли запросить, чтобы сюда прислали какой-нибудь корабль? Есть ли способ мне улететь отсюда в ближайшем будущем?

– Определение ближайшего будущего. Каково оно?

Уаген едва не застонал.

– Следующие сто дней.

– Объектов, прибывающих или отбывающих за этот временной промежуток, не зафиксировано.

Уаген запустил пальцы в шевелюру, хорошенько дернул себя за волосы и взвыл от отчаяния. Потом замер и проморгался. Он никогда прежде этого не делал. Ни того ни другого. Не рвал на себе волосы и не выл от отчаяния. Он посмотрел на почерневшее, изувеченное тельце 974 Праф и потупился. Двигатели на щиколотках издевательски блеснули.

Он вскинул голову. О чем только он думает?

Он проверил информацию о джувуонийских торговцах. Контакт на промежуточной стадии. Сравнительно миролюбивы, им можно доверять. У них еще продолжается эпоха дефицита. Корабли способны развивать скорость в несколько сотен световых. По меркам Культуры медленные, но этого хватит.

– Йолеус, – невозмутимо произнес он, – а вы можете связаться со Вторым сецессионным тропиком инклинационного портала, или как там его?

– Да.

– Сколько времени это отнимет?

Существо закрыло глаза и снова открыло.

– Один день плюс четверть суток потребуется для прохождения исходящего сигнала и примерно равное время для ответного.

– Хорошо. Где ближайший к нам портал и сколько времени потребуется, чтобы меня туда доставить?

Еще одна пауза.

– Ближайший к нашему расположению Девятый сецессионный портал Тропика Инклинации, Ближняя доля, находится на удалении двух дней плюс три пятых дневного полета птицы-разведчика.

Уаген глубоко вздохнул. Я из Культуры, подумал он. Так и следует поступать в подобных ситуациях, так это все и должно происходить.

– Пожалуйста, просигнальте кораблю джувуонийских торговцев, – сказал он, – и сообщите, что им выплатят сумму, равную стоимости их судна, если они подберут меня в Девятом сецессионном портале Тропика Инклинации, в Ближней доле, через четыре дня, и доставят меня в место, которое я им укажу по прибытии в этот портал. Также передайте им, что я буду весьма признателен за конфиденциальность.

Он подумал, не ограничиться ли этим, но, поскольку торговое судно давало единственную возможностью отсюда выбраться, нельзя было допустить, чтобы джувуонианцы сочли Уагена сумасбродным чудаком. Вдобавок если они обязаны соблюдать график, то на долгие уговоры и объяснения по сигнальной линии просто не оставалось времени. Он снова глубоко вздохнул и добавил:

– Можете уведомить их, что я гражданин Культуры.


Ему так и не довелось попрощаться с 974 Праф. Переквалифицированная в Переводчика Решатель Стаи Листосборщиков в бессознательном состоянии по-прежнему висела на стене и на следующий день, когда Уаген собрался улетать.

Он упаковал багаж, убедился, что копии его исследовательских материалов, заметок, глифов и отчета обо всем, что произошло за последнее время, переданы на хранение Йолеусу, потом наконец-то заварил и выпил джагелевого чаю. Без особого наслаждения.

Стая птиц-разведчиков провожала его к Девятому сецессионному порталу Тропика Инклинации. В последний раз оглянувшись на дирижаблевого левиафавра Йолеуса, Уаген увидел, как исполинское создание растворяется в зеленовато-синей вышине над тенью облачного комплекса, продолжая странствие за своей возлюбленной Мюэтениве. Уаген размышлял, удастся ли им поймать вертикальный поток воздуха, зреющий где-то за туманным горизонтом, в глубинах аэросферы, чтобы вознестись на нем вверх, в многообразное великолепие гигалитиновой линзы Бютюльне.

Он ощутил какую-то сладостную грусть при мысли, что не примет участия в гонке и не увидит красот Бютюльне, и тут же слегка устыдился смутной надежды на отказ джувуонийских торговцев принять его на борт, что позволило бы ему вернуться на Йолеус.

Два левиафавра исчезли в легчайших сквозистых тенях над облаками. Уаген повернулся вперед по курсу. Жужжали пропеллеры на щиколотках, плащ трепетал, подстраиваясь к смене вектора полета, но не теряя натяжения. Шелест крыльев птиц-разведчиков звучал прерывисто, в каком-то синкопированном ритме, что, как ни странно, успокаивало Уагена. Он поглядел на 46 Жуна, пристегнутого к шее и спине вожака стаи разведчиков, но существо вроде бы дремало.

Девятый сецессионный портал Тропика Инклинации не отличался особыми удобствами. Он представлял собой участок метров десять в поперечнике, там, где слои материала, удерживающего содержимое аэросферы, сходились и стягивались воронкой, образуя своего рода открытое окно в космос. Зону портала окружало скопление полых мегафруктов, в изобилии росших на левиафаврах, – в одном таком до недавних пор жил и сам Уаген. Птицы-разведчики устроились прикорнуть и отдохнуть на небольшой площадке, а Уаген сел и погрузился в ожидание. Здесь нашлись также запасы еды и воды, а больше ничего.

Чтобы чем-то себя занять, он глядел на звезды – порталы были единственными прозрачными участками поверхности аэросферы, остальные ткани всего лишь пропускали свет – и сочинял поэглиф, надеясь выразить в нем весь ужас, испытанный накануне в чреве умирающего левиафавра Сансемина.

Занятие оказалось не из легких. Он то и дело бросал стилус – проклятый стилус, из-за которого Уаген и торчит здесь в ожидании чужацкого корабля, а тот может и вовсе не прилететь, – и размышлял о том, что именно произошло с Сансемином, как там очутился агент Культуры (если, конечно, это действительно агент Культуры), существует ли заговор на самом деле и как поступить, если все это окажется дурацкой шуткой, розыгрышем, галлюцинацией или порождением безумного рассудка измученного, умирающего создания.

Он два раза вздремнул, накропал шесть вариантов поэглифа и (ориентировочно предположив, что вероятность его собственного безумия несколько выше шанса соответствия недавних событий объективной реальности) погрузился в размышления о сравнительных преимуществах самоубийства, ухода на Хранение, присоединения к како-му-нибудь групповому разуму или просьбы вернуться на Йолеус для продолжения исследований – после соответствующей физиологической переделки и с удлинением жизненного срока, о которых он и прежде задумывался, – когда на дальнем конце портала возник джувуонийский корабль, странная конструкция из труб и перекладин.

Джувуонийские торговцы выглядели совсем не так, как представлялось Уагену. Он почему-то воображал их коренастыми и грубыми волосатыми гуманоидами в шкурах и мехах, а в действительности они напоминали пучки больших красных перьев. Один такой пучок, окруженный прозрачным пузырем атмосферы, вплыл в портал по воздушному туннелю, который, как рукав, соединялся с чужацким кораблем. Уаген встретил джувуонийца на площадке у полого мегафрукта. 46 Жун, пристроившись на парапете, разглядывал чужака, словно оценивая его пригодность для строительства гнезда.

– Это вы существо из Культуры? – спросил чужак в пузыре, поравнявшись с ним. Он говорил на марейне с вполне разборчивым акцентом, но голос звучал очень тихо.

– Да. Как вы поживаете?

– Вы уплатите за проезд сумму, равную стоимости нашего корабля?

– Да.

– Это очень хороший корабль.

– Это очевидно.

– Мы хотели бы получить такой же.

– И получите.

Чужак испустил серию щелкающих звуков, обращаясь к Переводчику. 46 Жун что-то прощелкал в ответ.

– Куда вы летите? – спросил чужак.

– Мне нужно отправить сообщение в Культуру. Доставьте меня туда, откуда это можно сделать, а затем отвезите в ближайшее место, где я смогу пересесть на корабль Культуры.

Уагену пришло на ум, что у торговцев может быть оборудование, позволяющие переслать сигнал с корабля, что позволит избежать путешествия. Хотя он и не рассчитывал на подобное везение, но тем не менее ждал ответа со смешанным ощущением надежды и тревоги.

Существо в пузыре отозвалось:

– Мы готовы доставить вас к бейдитийцам, на Критолетли, где имеется возможность осуществить обе ваши просьбы.

– Сколько времени это займет?

– Семьдесят семь стандартных дней Культуры.

– А ближе ничего нет?

– Нет, ничего нет.

– А можно отправить сообщение по дороге?

– Да, можно.

– Как скоро мы войдем в зону, где можно установить связь?

– Примерно через пятьдесят стандартных дней Культуры.

– Отлично. Я хотел бы отправиться немедленно.

– Это устроит нас. Плата?

– Культура заплатит после того, как я буду доставлен в нужное место. А, я забыл упомянуть…

– Что? – встрепенулись красные перья в пузыре.

– Помимо уже оговоренной платы, вы можете рассчитывать на дополнительное вознаграждение.

Трепетание перьев прекратилось.

– Это устроит нас, – повторил чужак.

Пузырь подлетел к парапету. Рядом с пузырем начал формироваться второй. Этот процесс напомнил Уагену деление клетки.

– Атмосфера и температура будут настроены по стандарту Культуры, – сообщил чужак. – Гравитация на борту меньше стандартной вашей. Это приемлемо для вас?

– Да.

– Вы запаслись пропитанием?

– Да, – ответил он и, подумав, уточнил: – У вас есть вода?

– Вода есть у нас.

– Тогда выживу.

– Пожалуйста, пройдите на борт.

Сдвоенный пузырь коснулся парапета.

Уаген, подхватив сумки, поглядел на 46 Жуна:

– Что ж, до свидания. Спасибо за помощь. Передай Йолеусу мои наилучшие пожелания.

– Йолеус просит пожелать тебе безопасного путешествия и счастья в дальнейшей жизни.

Уаген улыбнулся:

– Поблагодари его от меня. Надеюсь, мы с ним еще свидимся.

– Будет исполнено.

13. Несколько способов умирания

Судоподъемник располагался под водопадами; при необходимости его исполинская платформа медленно выныривала из бурлящего бассейна у подножия потока, вздымая за собой пелену мелких брызг и тумана, а за низвергающейся водной стеной так же медленно погружался в подземное озеро гигантский противовес, уравновешивая поднимающуюся платформу размером с причал, пока та не входила в широкий паз, прорезанный у вершины скалы, с которой срывался водопад. Шлюзовые ворота платформы постепенно раскрывались потоку, превращая ее в своеобразный водный балкон, выступающий над речным обрывом километровой ширины.

Два судна пулевидной формы поднимались по реке с двух сторон, будто исполинские рыбы; за ними широким клином сходились длинные боны, аккуратно подталкивая прогулочную барку к платформе подъемника. Как только барка прочно встала на платформу, шлюзовые ворота закрылись, боны втянулись, а в распахнутые боковые кессоны хлынула вода, заставляя противовес компенсировать дополнительную массу и неспешно подниматься из глубин.

Платформа с баркой медленно выскользнула из скальной прорези в водопад и, окутанная облаком грохочущей воды, начала неторопливо опускаться к бурной реке внизу.

Циллер, в насквозь промокших рейтузах и жилете, стоял рядом с аватаром Концентратора на носовой прогулочной палубе у капитанского мостика барки «Укалегон», что совершала круиз по реке Джри на Плите Толуф. Челгрианин встряхнулся, с шерсти во все стороны разлетелись брызги; нижние шлюзовые ворота распахнулись, и барка стала опускаться в водоворот пенных волн и бурунов, глухо ударяясь о надувные боковые стенки платформы.

Циллер, повернувшись к аватару, указал наверх, где в двухстах метрах над ними виднелся край скалы, окруженный клубами водяных паров.

– А что случится, если барка не встанет на платформу? – спросил он, перекрикивая рев водопада.

Аватар, ничуть не обеспокоенный тем, что его тонкий темный костюм промок до нитки и облепил серебристое тело, невозмутимо пожал плечами и громко произнес:

– Тогда случится катастрофа.

– А если нижние шлюзовые ворота откроются, пока платформа еще наверху?

– Опять-таки катастрофа, – кивком подтвердило существо.

– А если кронштейны платформы дадут слабину?

– Катастрофа.

– А если платформа начнет опускаться слишком быстро?

– То же самое.

– А если шлюзовые ворота откроются, прежде чем платформа погрузится в бассейн?

– Догадайтесь сами.

– Значит, в киль этой штуковины встроен антиграв или что-то в этом роде? – выкрикнул Циллер. – На всякий случай, как мера предосторожности?

Аватар покачал головой:

– Нет.

С ушей и носа аватара сорвались капли воды.

Циллер вздохнул и тоже тряхнул головой:

– Ну, я так и думал.

Аватар с улыбкой склонился к нему:

– Очень приятно, что теперь вы задаете подобные вопросы уже после того, как опасность миновала.

– Значит, мое отношение к опасности и смерти становится таким же беспечным, как у ваших жителей?

Аватар энергично закивал:

– О да. Это радует, не так ли?

– Нет. Угнетает.

Аватар рассмеялся и обвел взглядом ущелье, по которому бурный поток несся к Великой Реке Масака, впадая в нее близ города Оссульера.

– Пора возвращаться, – добавил он. – Надо успеть к кончине Ильома Долинсе и к возрождению Нисиль Чазоле.

– Ах да. Ни в коем случае нельзя пропустить этих ваших гротескных церемоний.

Они повернулись и пошли вдоль палубы. Барка прокладывала путь в хаосе волн и, взрывая носом бело-зеленые буруны, поднимала в воздух огромные фонтаны брызг, которые ливнем обрушивались на палубы. Под ударами волн судно кренилось и раскачивалось. Позади, за кормой, платформа подъемника медленно и размеренно погружалась в ревущие воды.

Гигантская волна, перекатившись через борт, залила прогулочную палубу бурным потоком полуметровой глубины. Циллер, опустившись на три конечности, рукой вцепился в поручень, чтобы удержаться на ногах, и с большим трудом начал пробираться к ближайшему входу на нижнюю палубу. Аватар, по колено в воде, невозмутимо прошествовал к дверям, распахнул створку и помог Циллеру войти.

В вестибюле Циллер снова встряхнулся, забрызгав сверкающие деревянные панели стен и роскошные шпалеры. Аватар на миг остановился, и вода мгновенно стекла с него, оставив серебристую кожу и тусклое одеяние совершенно сухими; лужица под ногами просочилась сквозь доски пола.

Циллер провел рукой по шерсти на лице, пригладил уши, стряхивая воду, и смерил взглядом безупречную фигуру улыбающегося аватара. Потом отжал жилет, пристально рассматривая кожу и одежду аватара в поисках хоть каких-нибудь следов влаги. Все выглядело абсолютно сухим.

– Это очень раздражает… – заметил Циллер.

– Я же предлагал укрыть от брызг нас обоих, – вежливо напомнил аватар.

Челгрианин вывернул наизнанку жилетный карман, из которого вытекла струйка воды.

– И вы ответили, что желаете в полной мере испытать все ощущения, включая тактильные, – добавил аватар. – Признаюсь, уже тогда я счел ваше желание несколько опрометчивым.

Циллер с сожалением посмотрел на промокшую трубку, перевел взгляд на сереброкожее создание и заявил:

– И это тоже.

Из-за угла вылетел маленький дрон с очень большим, аккуратно сложенным белым полотенцем исключительной пушистости, быстро пронесся по проходу и резко остановился рядом с ними. Аватар принял у него полотенце и кивком отпустил машину; автономник, качнувшись в воздухе, повернулся и улетел прочь.

– Вот, возьмите, – сказал аватар, предлагая полотенце челгрианину.

– Благодарю вас.

Они двинулись по проходу мимо салонов, где люди небольшими группками наблюдали за рекой, вздымающей волны в тумане.

– А где сейчас наш майор Квилан? – спросил Циллер, утирая лицо полотенцем.

– Кабе повез его на Неремети, смотреть на вихрение островов. Сегодня у местного косяка начался сезон соблазна.

Шесть или семь лет назад Циллер был свидетелем вихрения на другой Плите. Сезон соблазна наступал, когда взрослые острова выпускали колонии цветущих водорослей и выписывали ими прихотливые узоры в кратероподобных заливах мелководного моря. Считалось, что подобное зрелище привлекает молодняк, обитающий на морском дне; годовалые особи, поднимаясь на поверхность, вызревали, обретая индивидуальные черты.

– Неремети? – переспросил он. – А где это?

– В полумиллионе километров отсюда, если напрямую. Вы пока в безопасности.

– Это успокаивает. У вас еще остались места, посещением которых можно занять нашего мальчика на побегушках? Говорят, недавно вы возили его на завод, – с язвительным смешком сказал Циллер.

Аватар обиженно посмотрел на него:

– Между прочим, на завод, где строят звездолеты, но да, именно на завод. Вдобавок я это сделал исключительно по его просьбе. Циллер, на Масаке хватает достопримечательностей. Здесь есть места, о которых вы не знаете, а если бы узнали, то обязательно захотели бы их посетить.

– Правда? – Циллер остановился и посмотрел на аватара.

Тот тоже замедлил шаг и с улыбкой развел руками:

– Конечно. Но я не собираюсь вот так сразу раскрыть вам все свои тайны.

Циллер пошел дальше, вытирая шерсть полотенцем и косясь на сереброкожее существо, легкой походкой идущее рядом.

– А знаете, в вас больше женского, чем мужского, – заявил он.

Аватар вздернул бровь:

– Вы так думаете?

– Да.

Аватара это позабавило.

– А еще Квилан желает осмотреть Концентратор, – сообщил он челгрианину.

Циллер поморщился:

– Кстати, вот где я никогда не бывал. Там хоть есть на что взглянуть?

– Там есть обзорная галерея. Оттуда хорошо видна вся поверхность, а на подлете можно полюбоваться прекрасными видами – они гораздо лучше, чем те, которые видят наши гости, если прибывают сюда без особой спешки, не прямиком к нижней стороне орбиталища. – Он пожал плечами. – А кроме этого, смотреть особо не на что.

– И все ваши чудесные механизмы выглядят так же скучно, как я и предполагаю.

– Если не скучнее.

– Ну, может, отвлечется на пару минут. – Циллер вытер полотенцем подмышки и, привстав на задние лапы, промокнул вокруг срединной конечности. – Вы говорили этому мерзавцу, что я, скорее всего, прогуляю премьеру собственной симфонии?

– Еще нет. Но возможно, Кабе сегодня затронет эту тему.

– Думаете, он отважится на благородный поступок и не пойдет на концерт?

– Понятия не имею. Если наши с вами подозрения верны, Э. Х. Терсоно наверняка начнет уговаривать его посетить премьеру. – Аватар широко улыбнулся Циллеру. – Упирая на необходимость не поддаваться, как он выражается, ребяческому шантажу с вашей стороны.

– Похоже на то.

– А как там «Умирающий свет»? – справился аватар. – Материалы для репетиций уже готовы? У нас осталось всего пять дней, а это, можно сказать, минимальный срок, по человеческим меркам.

– Да, готовы. Я за ночь кое-что доработаю, а завтра все разошлю. – Челгрианин покосился на аватара. – Вы уверены, что без этого не обойтись?

– Без репетиций?

– Да. Ведь из-за них свежесть восприятия будет утрачена, независимо от того, кто будет дирижировать симфонией на премьере.

– Вовсе нет. На репетициях прозвучат лишь основные мотивы, контуры главных тем, так что общая идея будет узнаваема, но в подробностях незнакома. Именно это позволит полнее воспринять собственно симфонию. – Аватар похлопал челгрианина по плечу так, что с жилета полетели брызги. Циллер поморщился от боли: хрупкое на вид существо обладало неожиданной силой. – Поверьте, все получится отлично. О, чуть не забыл: я прослушал ваш черновой вариант, он великолепен. Поздравляю.

– Спасибо, – ответил Циллер, вытирая бока полотенцем, и взглянул на аватара.

– Да? – спросил тот.

– Я тут задумался.

– О чем?

– О том, что волнует меня с самого приезда. Я никогда вас об этом не спрашивал, сначала оттого, что боялся ответа, а потом оттого, что, как я опасаюсь, ответ мне уже известен.

– Надо же, – заморгал аватар. – И что же это такое?

– Способны ли вы или любой другой Разум сымитировать мой стиль? – спросил челгрианин. – Смогли бы вы сочинить произведение – к примеру, симфонию – так, что даже самый придирчивый знаток и ценитель не заподозрил бы подделки, которой остался бы доволен даже я сам?

Аватар, не останавливаясь, сосредоточенно наморщил лоб и сцепил руки за спиной.

– Да. Полагаю, такое возможно.

– Это легко?

– Нет. Ничуть не легче любой сложной задачи.

– Но вы бы справились с нею куда быстрее меня?

– Вынужден предположить, что да.

– Гм. – Циллер умолк.

Аватар обернулся и посмотрел на него. За спиной Циллера медленно проплывали скалы и вуалевые деревья на склонах глубокого ущелья. Барка плавно покачивалась под ногами.

– В таком случае, – продолжил челгрианин, – зачем мне, да и любому другому, сочинять симфонию или что-то еще?

Аватар удивленно вздернул бровь:

– Ну, начнем с того, что вам это доставит удовлетворение.

– Игнорируйте субъективные показатели. Что она даст слушателям?

– Знание того, что симфонию сочинил представитель их вида, а не Разум.

– Игнорируйте и это. Представим, что им не сообщили, кто автор, или для них это не имеет значения.

– Если от них скроют эту информацию, сравнение будет неполным. Если для них она не имеет значения, то такая группа людей окажется совершенно уникальна среди всех мною дотоле встреченных.

– Но раз вы…

– Циллер, вас беспокоит то, что Разумы – искусственные интеллекты, если вам так привычнее, – способны создавать, или якобы создавать, настоящие произведения искусства?

– Да, беспокоит – если такие произведения искусства сопоставимы с моими.

– Циллер, это совершенно не важно. Вам надо мыслить, как скалолазу.

– Как это?

– А вот так. Некоторые тратят время, обливаются потом, терпят боль, холод, лишения, рискуют здоровьем и – в определенных случаях – даже самой жизнью, чтобы покорить горную вершину, а потом оказывается, что там уже устроили пикник какие-то туристы, которых туда доставил летательный аппарат.

– Будь я скалолазом, я бы разозлился.

– Вообще-то, считается невежливым прилетать туда, где совершается пеший подъем, но тем не менее такое иногда случается. По правилам хорошего тона следует пригласить скалолазов на пикник и превознести их достижения до небес. Разумеется, тот, кто много дней, обливаясь потом, карабкался к вершине, с равным успехом мог бы добраться туда по воздуху, если бы просто хотел полюбоваться великолепными видами. Но человек стремится к преодолению трудностей. Путь к вершине, а не вид с вершины – вот что является достижением. Своего рода сгиб между страницами. – Аватар помолчал, склонил голову набок и чуть прищурился. – Мне и дальше проводить аналогию, композитор Циллер?

– Нет, все понятно. Однако же в моем случае скалолаз все еще не решил, стоит ли приобщать душу к радостям полета и начинать покорение чужих вершин.

– Лучше уж создать собственную. Идемте, я должен проститься с умирающим.


Смертное ложе Ильома Долинсе окружали друзья и родственники. После спуска по водопаду навес над кормовой палубой сняли, и ложе стояло под открытым небом. Умирающий полулежал, опираясь на парящие подушки, а пышный матрас под ним выглядел настоящим кучевым облаком. «Как и подобает в данном случае», – подумал Циллер.

У ложа полукругом стояли и сидели около шестидесяти человек, а Циллер старательно держался за их спинами. Аватар подошел к старику, взял его за руку, склонился и о чем-то заговорил. Потом кивнул и поманил к себе Циллера, который притворился, что увлеченно разглядывает птицу с ярким оперением, летящую над молочно-белыми водами реки.

– Циллер, подойдите к нам, пожалуйста, – раздался голос аватара из ручки-терминала челгрианина. – Ильом Долинсе хочет с вами познакомиться.

– Э? Ах да. Да, конечно, – сказал Циллер, чувствуя себя очень неловко.

– Композитор Циллер, для меня большая честь с вами познакомиться.

Старик пожал руку челгрианина. В общем-то, он не выглядел особенно старым, хотя голос звучал слабо. Морщин и пигментных пятен на коже было гораздо меньше, чем у некоторых виденных Циллером людей, да и волосы на голове не выпали, хотя и поседели, утратив пигментацию. Рукопожатие нельзя было назвать сильным, но Циллер испытывал и более вялые.

– А… спасибо. Я весьма, э-э, польщен, что вы сочли возможным, э-мм, потратить время на чужака-музыкантишку.

Седовласый мужчина на кровати виновато взглянул на него:

– Ох, композитор Циллер, прошу прощения. Вас, должно быть, все это смущает, верно? Я такой эгоист… Мне даже в голову не пришло, что моя смерть может…

– Нет, что вы! Я… я… Ну, в общем-то, да, – признался Циллер, чувствуя, как к носу приливает кровь, и обвел взглядом людей вокруг постели. Все смотрели на него сочувственно и понимающе; он всех возненавидел. – Как-то странно все это.

– Вы позволите, композитор? – Старик снова потянулся к руке Циллера. На этот раз пожатие было слабее. – Вам, наверное, все наши обычаи кажутся странными.

– Не в большей мере, чем наши – вам.

– Я готов умереть, композитор Циллер, – улыбнулся Ильом Долинсе. – Я прожил четыреста пятьдесят лет. Я видел миграцию эйскейских чебалитов на Темных Небесах и линовальщиков силовых полей, обрабатывающих солнечные протуберанцы на Высоком Нудруне, я держал на руках своего новорожденного младенца, я летал по Сартским пещерам и нырял в арочные трубки на Лируфале. Я столько повидал и совершил, что, хотя нейрокружево и пытается вместить мне в голову все прошлые воспоминания, многое уже утрачено. – Он постучал по виску. – Не из памяти, но из моей личности. Пора либо что-то менять, либо жить иначе – либо просто остановиться. Одну свою копию я поместил в групповой разум, на случай если кто-то когда-нибудь пожелает со мной побеседовать, но в общем мне просто надоело жить. Больше не хочется. По крайней мере, после того, как я увижу Оссульеру – это я приберег напоследок. – Он улыбнулся аватару. – Может, еще вернусь, когда наступит конец Вселенной.

– А еще вы хотите, чтобы вас возродили в соблазнительном теле девушки из группы поддержки, если команда города Нотромг выиграет кубок орбиталища, – заявил аватар с почтительным кивком и цыкнул зубом. – Конец Вселенной наверняка наступит скорее.

– Теперь понятнее? – спросил Ильом Долинсе, блеснув глазами. – Пора остановиться. – Костлявые пальцы легонько коснулись руки Циллера. – Жаль, что я не услышу вашей новой симфонии, маэстро. Я даже подумывал отложить свой уход, но… Тот, кто не принял твердого решения, всегда найдет, на что отвлечься, не правда ли?

– Безусловно.

– Надеюсь, вас это не обижает. Нет, правда, ради вашей симфонии я бы задержался. Вы ведь не обиделись, правда?

– А если бы и обиделся, какая разница, господин Долинсе?

– Большая. Если бы оказалось, что вас это очень задевает, я бы задержался, пусть даже всем это было бы невмоготу. – Долинсе окинул взглядом собравшихся у ложа; приглушенно зазвучал хор дружелюбных возражений. – Вот видите, композитор Циллер, я смирился. Надо же, какого все обо мне хорошего мнения.

– Позвольте и мне к нему присоединиться. – Циллер погладил руку старика.

– Вы ведь сочинили великое произведение, композитор Циллер? Надеюсь, что да.

– Не берусь судить, господин Долинсе, – ответил челгрианин. – В целом я доволен. – Он вздохнул. – Насколько мне известно, это ничуть не помогает определить, как симфонию воспримут слушатели и какую оценку дадут ей впоследствии.

Человек на смертном одре широко улыбнулся:

– Надеюсь, все пройдет с ошеломительным успехом.

– Я тоже.

Ильом Долинсе на миг смежил веки. Пожатие руки ослабло.

– Большая честь, композитор Циллер… – прошептал он.

Циллер выпустил его руку и с облегчением отошел в сторону. Остальные обступили ложе.


Из теней за изгибом ущелья возникла Оссульера. Город был частично высечен из желтовато-коричневой местной скальной породы, а частично построен из камня, доставленного со всего орбиталища или из-за его пределов. Здесь усмиренная река Джри несла спокойные воды по глубокому прямому руслу, от которого ответвлялись многочисленные каналы и шлюзы с перекинутыми через них изящными арками мостов из пенометалла и дерева, живого и мертвого.

По обеим берегам, затянутым сизой дымкой, на широких променадах, вымощенных огромными плитами золотистого песчаника, среди тенеревьев сновали люди и животные, журчали струи фонтанов, стояли павильоны и высились витые колонны из ажурных металлических решеток и сверкающих минералов.

На ступенях у пристаней, где швартовались величественные барки, стайки шоргресилов сосредоточенно вычесывали друг другу шерсть. Зеркальные паруса кораблей поменьше, пытаясь поймать капризный ветер, отбрасывали длинные тени на речную гладь и усыпали оживленные берега трепетно мерцающими отсветами.

Над просторными шумными набережными возносились к небу террасы ступенчатого города, широкими карнизами врезанные в скалы; зонтичные деревья и навесы затеняли галереи и площади; каналы исчезали под сводами туннелей, пробуренных в склонах гор; тонкие лиловые и оранжевые завитки дыма тянулись от благовонных костров к бледной синеве небес; стаи ослепительно-белых плугохвостов безмолвно кружили на распростертых крыльях, выписывая спирали и дуги над хаотическими переплетениями высоких, длинных и все более замысловатых мостов, которые застывшими радугами висели в туманной высоте, покрытые вычурной резьбой и сверкающими инкрустациями, что проглядывали среди зарослей ярких цветов, прядей вуалевого мха и плетей цеполистника и сказовьюна.

Играла музыка, эхом отдаваясь в каньонах, на каменных мостах и террасах. Стадо камброзавров, вразвалку спускавшихся к воде по широким ступеням у причала, встретило барку восторженным трубным ревом.

У поручней Циллер отвернулся от суматошного мельтешения на берегу и взглянул на ложе, где покоился Илом Долинсе. Некоторые из присутствующих плакали. Аватар опустил ладонь на лоб старика, серебристыми пальцами осторожно прикрыл ему веки.

Челгрианин некоторое время смотрел на прекрасный город, проплывающий мимо, а потом снова оглянулся. Над ложем парил серый продолговатый дрон-Переместитель. Собравшиеся чуть отступили, встав кругом. Над телом усопшего задрожало серебристое марево, затем сжалось в точку и пропало. Исчезло и само тело, а след, оставленный им на постели, постепенно разгладился.

«В такие моменты люди всегда смотрят на солнце», – сказал ему однажды Кабе. Традиционный, почти повсеместно распространенный в Культуре способ захоронения заключался в том, что тело Перемещали в ядро местной звезды. И, как верно отметил Кабе, при этом, если такая возможность представлялась, люди неизменно смотрели на солнце, хотя фотоны, образованные Перемещенным телом, достигли бы этого места лишь через миллион лет, если не более.

Миллион лет. Будет ли и тогда существовать этот искусственный, тщательно контролируемый мир? Вряд ли. К тому времени, возможно, исчезнет и Культура. В том, что исчезнет Чел, Циллер не сомневался. Наверное, люди смотрят вверх потому, что понимают: настанет миг, когда делать это будет некому.

Прежде чем барка покинет Оссульеру, предстояло провести еще одну церемонию – возвращение к жизни. Всего восемьсот лет назад женщина по имени Нисиль Чазоле сражалась на Идиранской войне, а впоследствии ушла на Хранение в виде личностного слепка. Она оставила указание пробудить ее к тому времени, когда свет второй из Новых-Близнецов достигнет орбиталища Масак. В течение следующего часа ее личность должны были переместить в заранее клонированное исходное тело, чтобы за пять дней, оставшихся до появления второй новой над Масаком, женщина успела пройти реакклиматизацию.

Предполагалось, что церемония возрождения, так удачно совпавшая с кончиной Ильома Долинсе, поможет развеять грусть собравшихся. Циллер счел эту якобы счастливую случайность чересчур нарочитой, поэтому не стал дожидаться воскрешения, а сошел на берег, погулял по городу и капсулой подземки отправился в Аквиме.


– Да, когда-то я был близнецом. Полагаю, эта история хорошо известна и подробно задокументирована. Существует множество ее пересказов и толкований. По ее мотивам создано немало художественных и музыкальных произведений, в разной степени достоверных. Я рекомендую…

– Да, я все это знаю, но хотел бы услышать историю от вас.

– Вы уверены?

– Разумеется.

– Что ж, хорошо.

Аватар с челгрианином стояли в небольшом восьмиместном модуле, летящем под внешней поверхностью орбиталища. Суденышко представляло собой универсальную гондолу, способную перемещаться в водной, воздушной или, как сейчас, космической среде, хотя в последнем случае – на чисто релятивистских скоростях. Они глядели вперед; экран начинался у них под ногами и тянулся над головами. Пассажиры словно бы находились в полностью застекленной носовой рубке звездолета, вот только сквозь стекло окружающее пространство не выглядело бы так четко.

После смерти Ильома Долинсе прошло двое суток, до концерта в Штульенской Чаше осталось три дня. Теперь, когда репетиции завершенной симфонии были в разгаре, Циллера охватило привычное возбуждение. Не в силах усидеть на месте, он вспомнил о еще не виденных достопримечательностях Масака и, решив посмотреть на орбиталище при подлете снизу, вместе с аватаром спустился в Субплитовое пространство глубоко под Аквиме, где располагался небольшой космопорт.

Плато, на котором раскинулся Аквиме, было преимущественно полым, внутри размещались старые корабельные ангары и законсервированные заводы общего назначения. На большей части Масака Субплитовые порталы обычно находились на глубине сотни метров, но Аквиме отделял от космоса почти километр.

Скорость восьмиместного модуля постепенно снижалась относительно скорости вращения орбиталища. Летательный аппарат двигался по направлению вращения, поэтому казалось, что в пятидесяти метрах над ними Масак понемногу разгоняется, увеличивая скорость, а звезды, неторопливо движущиеся по кругу, замедляют вращение почти до полной неподвижности.

Нижняя сторона орбиталища представляла собой блестящую сероватую поверхность, по виду металлическую, слабо озаренную светом звезд и солнца, отраженного одной из ближайших планет системы. В бескрайней равнине над головой Циллеру чудилось какое-то пугающее совершенство, несмотря на то что ее усеивали порталы, там и сям торчали какие-то вышки и замысловато переплетались трассы подземки.

Кое-где полого приподнятые трассы пропускали под собой другие, наполовину погруженные в поверхность нижней стороны орбиталища, которые потом снова выходили на бескрайнюю равнину. В других местах трассы сворачивались огромными петлями, диаметром в десятки и даже сотни километров, сплетаясь в вычурное кружево борозд и желобов, напоминающее замысловатую вязь, выгравированную на браслете. Циллер увидел, как по нижней поверхности скользят транспортные капсулы – поодиночке, парами и целыми составами.

Трассы подземки позволяли оценить скорость полета модуля: поначалу они смещались медленно, плавно соскальзывали в сторону или изгибались назад. Теперь же, пока модуль замедлялся, тормозя двигателями, а орбиталище как будто ускорялось, линии трасс словно бы заструились, а потом стремительно понеслись над головой.

Модуль скользнул под Перемычку, которая все еще будто бы ускорялась. Сероватая равнина наверху унеслась прочь и исчезла во тьме, расплескавшейся на сотни километров в высоту и усеянной крошечными искрами. Полотно трассы покоилось на немыслимо хрупких висячих мостах; они ровными, тускло светящимися полосами проносились мимо, однако относительная скорость модуля делала моноволоконные растяжки неразличимыми.

Дальний склон Перемычки стремительно приближался прямо к носовой части модуля. Циллер изо всех сил сдерживал инстинктивное желание пригнуться, но безуспешно. Аватар промолчал, однако модуль сменил позицию, и теперь от внешней поверхности орбиталища их отделяло примерно полкилометра. Из-за этого какое-то время казалось, что орбиталище замедлило вращение.

Аватар начал свой рассказ.

Некогда Разум, ставший впоследствии Концентратором Масака – сменив на этом посту первого Концентратора, который вскоре после Идиранской войны ушел в Сублимацию, – функционировал на корабле по имени «Непоправимый урон». Это был всесистемник Культуры, построенный после тридцати лет тревожного ожидания, когда понемногу стало ясно, что война с идиранами скорее грянет, чем нет.

Его спроектировали так, чтобы в случае, если войну удастся предотвратить, он мог бы исполнять роль гражданского судна, но оставили и возможность переквалификации под военные нужды: он был готов к постоянному сооружению малых боевых кораблей, перевозке оружия и войск, а также к прямому столкновению с врагом, поскольку на борту имелся полный комплект боевого снаряжения.

На первом этапе конфликта идиране теснили Культуру по всем фронтам, а Культура лишь отступала все дальше и дальше, используя выгаданное время для эвакуации гражданского населения, поскольку испытывала острую нехватку военных кораблей; роль боевого флота поначалу исполняли всецелевые корабли Контакта, ВКК, а впоследствии к ним присоединились и некоторые милитаризованные всесистемники.

По тактическим и стратегическим соображениям во многих случаях разумнее было отправлять в битву эскадры военных кораблей меньшего размера, поскольку тогда с потерями, пусть даже и значительными, можно было смириться, но ввиду того, что Культура еще не завершила приготовлений к полномасштабной милитаризации, в этих сражениях приходилось участвовать боеспособным всесистемникам.

Милитаризованный всесистемник Культуры был устрашающим противником, боевой мощью превосходящий любой идиранский военный корабль, но в сравнении с боевыми судами меньшего размера, ВКК отличался куда меньшей маневренностью, а вероятность его выживаемости имела бинарный характер. Если флотилии грозило поражение, некоторым кораблям обычно удавалось ускользнуть и затем продолжить военные действия, но попавший в окружение всесистемник либо одерживал триумфальную победу, либо погибал – возможно, и не из-за вражеских действий, а по собственной воле.

При мысли о подобных потерях Разумы Культуры, занимавшиеся стратегическим планированием военных действий, испытывали симптомы, эквивалентные приступам инсомнии, язвенной болезни и истерии.

Во время одной из самых отчаянных операций, отвлекая на себя внимание врага, пока группа орбиталищ Культуры готовилась сняться с мест и медленно набирала скорость, эвакуируясь из опасной области космоса, «Непоправимый урон» предпринял необычно отважную и чрезвычайно опасную вылазку в неумолимо расширявшуюся сферу идиранской гегемонии.

Перед тем как отбыть на задание (по мнению большинства коллег и его самого, оно обещало стать для него последним), он, как и подобает в таких случаях, переслал свой личностный слепок – фактически душу – другому всесистемнику, который ретранслировал ее Разуму Культуры, находившемуся в противоположном конце галактики; там слепок надлежало до времени хранить в неактивном состоянии. Затем в сопровождении нескольких номинально боевых единиц – в сущности, они были не совсем кораблями, а представляли собой передвижные орудийные блоки, наделенные частичной автономией, – «Непоправимый урон» двинулся в путь, заложив над галактической линзой широкую дугу, в проекции напоминавшую огромный коготь, занесенный над звездным водоворотом.

Он ворвался в сеть идиранских систем тыловой поддержки, материально-технического снабжения и пополнения войскового состава, как обезумевший хищник в зимнее гнездовье беззащитных зверьков, и серией стремительных хаотичных атак уничтожил всё на световые столетия вокруг в той части космоса, которую идиране давно считали свободной от присутствия кораблей Культуры.

По предварительной договоренности связи с всесистемником не предполагалось вообще, разве что он каким-то чудом вернулся бы в неумолимо уменьшающуюся сферу влияния Культуры; о том, что его не обнаружили и не уничтожили, было известно лишь по косвенным признакам, из-за существенного ослабления напора идиранских флотилий, поскольку вражеские корабли либо уничтожались на пути к театру боевых действий, либо покидали его, отозванные на борьбу с новой угрозой в тылу.

Затем корабли нейтральных цивилизаций, вывозящие беженцев из зоны военных действий, принесли слухи, что целый рой идиранских флотилий передислоцировали к месту недавнего рейда на самой окраине галактики, где затем завязалась яростная битва, завершившаяся гигантским взрывом огромной разрушительной силы, и что характеристики этого взрыва, когда их удалось обнаружить и проанализировать, в точности соответствовали характеристикам, что возникают в тех случаях, когда осажденный врагами боевой всесистемник Культуры исполняет протокол самоуничтожения, призванный нанести противнику максимально возможный ущерб.

Известия о битве, подвигах и героическом самопожертвовании боевого всесистемника продержались в сводках экстренных новостей чуть меньше суток. Война, как и боевые флотилии идиран, неудержимо сметала все на своем пути, сея смерть и разрушение, панику и несчастья, ужас и незабываемые впечатления.

Постепенно Культура завершила переход к полномасштабному военному производству, а идиране – теперь им приходилось контролировать колоссальные объемы завоеванных территорий – обнаружили, что их дальнейшее победное шествие замедлилось, сначала оттого, что они не успевали задействовать необходимые силы, а затем все в большей мере оттого, что Культура наконец-то обрела возможность давать достойный отпор, ведь с ее орбиталищных заводов в глубоком тылу отбывали на войну целые флотилии новых боевых кораблей.

Новые доказательства гибели «Непоправимого урона» – и уничтоженных им идиранских боевых кораблей – принес корабль еще одной нейтральной цивилизации, из числа Вовлеченных, пролетевший близ места сражения. После этого Разум, которому передали на Хранение личностный слепок «Непоправимого урона», как и полагалось, воскресил его и разместил в другом корабле того же класса. Возрожденный корабль отправился, точнее, вернулся на войну, где вступал в одну битву за другой, зная, что каждая может стать для него последней, и храня в себе все воспоминания своей ранней версии, вплоть до мгновения годом раньше, когда он, сбросив поля, по длинной дуге направился вглубь идиранской территории.

Тут-то и возникло осложнение.

«Непоправимый урон», вернее, его исходный Разум не был уничтожен. Всесистемник действительно сражался, не заботясь о самосохранении, и геройски погиб в бою, но его Разуму удалось ускользнуть в одном из автономных орудийных блоков.

Этот «не совсем корабль» к тому времени уже испытал на себе сосредоточенные атаки не одной, а нескольких идиранских военных флотилий и превратился в жалкие обломки, не совсем не совсем корабль.

Колоссальным взрывом самоуничтожившегося всесистемника искореженный блок вынесло за пределы спирали галактики; оставшейся у него энергии едва хватало, чтобы не развалиться окончательно, поэтому он летел вверх и в сторону от галактической плоскости, будто гигантский осколок шрапнели, а не звездолет; он практически лишился орудий, ослеп почти на все и оглох на все сенсоры, а вдобавок, опасаясь, что его обнаружат, не осмеливался использовать и без того ненадежные двигатели до тех пор, пока ничего другого ему не оставалось. Он все-таки включил их, но на максимально краткий срок, лишь затем, чтобы не врезаться в энергетическую Решетку между вселенными.

Будь у идиран больше времени, они прочесали бы окрестности в поисках уцелевших фрагментов всесистемника и наверняка обнаружили бы беглеца. Но идиранам и без него было чем заняться. Наконец они удосужились проверить, действительно ли всесистемник полностью самоуничтожился, но к тому времени искореженный автономный блок, заброшенный на тысячи световых лет от верхней кромки великого галактического диска, оказался на безопасном расстоянии от детекторов.

Мало-помалу он начал ремонтные работы. Прошли сотни дней. Наконец он решил включить подлатанные двигатели и малым ходом отправился к тем областям пространства, где, как он надеялся, еще господствовала Культура. Не зная точно, кто где находится, он не подавал сигналов, пока не прибыл в ту область галактики, куда идиране явно не добрались.

Сигнал, возвестивший о его возвращении, вызвал поначалу некоторый переполох, но потом с ним встретился всесистемник и взял на борт. Ему сообщили, что у него появился близнец.

На этой войне такое случилось в первый, но не в последний раз, хотя Культура весьма тщательно проверяла сообщения о гибели своих Разумов. Новый всесистемник, куда поместили исходный Разум, получил имя «Непоправимый урон I», а корабль преемника переименовался в «Непоправимый урон II».

Близнецов по их совместной просьбе отправили в одну и ту же боевую флотилию, и последующие сорок лет они сражались бок о бок. Под конец войны оба приняли участие в Битве Новых-Близнецов, в области космоса, известной как Рукав 1–6.

Один погиб, а другой выжил.

Перед битвой они обменялись личностными слепками. Тот, кто выжил, как и было уговорено, объединил свою личность с душой павшего корабля. Сам он сильно пострадал в сражении, но ему удалось ускользнуть на малом судне и таким образом спасти не только себя, но и душу погибшего близнеца.

– А кто погиб? – спросил Циллер. – Первый или второй?

Аватар смущенно улыбнулся:

– Мы тогда находились рядом, в сумятице было не разобрать. Долгие годы я скрывал, кто именно погиб, а кто выжил, а потом провели тщательное расследование, и все выяснилось. Погиб второй, а выжил первый. – Он пожал плечами. – Это не имело никакого значения. Разрушилась лишь внешняя оболочка корабля, в котором находился субстрат, и корпус уцелевшего постигла та же участь. Если бы все произошло наоборот, результат был бы тем же. Два Разума стали единым целым, то есть мной. – Чуть помедлив, аватар коротко поклонился.

Циллер смотрел, как над ними летит орбиталище. Линии подземки неслись с невероятной скоростью, так что о самих капсулах, даже сцепленных в длинные составы, складывалось весьма смутное представление, за исключением тех случаев, когда они двигались в одном направлении с модулем. Тогда их скорость на время замедлялась, но потом они обгоняли модуль, вырывались вперед, отставали или сворачивали.

– Похоже, ситуация была не из простых, если вам удалось сохранить тайну личности погибшего, – заметил Циллер.

– Да, было худо, – небрежно ответил аватар, с рассеянной улыбкой глядя, как проносится мимо нижняя поверхность орбиталища. – Как обычно на войне.

– А что побудило вас стать Разумом-Концентратором?

– Вы имеете в виду – что еще, помимо стремления наконец осесть на одном месте и заняться чем-нибудь конструктивным после десятилетий смертоносных рейдов по галактике?

– Да.

Аватар обернулся:

– Я думал, вы лучше знакомы с темой, композитор Циллер.

– Да, мне кое-что об этом известно. Наверное, я слишком старомоден или примитивен, но мне приятней узнавать все из уст очевидца событий.

– Циллер, я уничтожил орбиталище. Точнее – три за один день.

– Ну что ж, война – это ад.

Аватар пристально посмотрел на него, будто подозревая, что челгрианин пытается отшутиться.

– Как я уже сказал, это все есть в общедоступных источниках.

– У вас не было выбора?

– Не было. Я действовал в соответствии с принятым решением.

– Принятым вами?

– Отчасти. Я был вовлечен в процесс его принятия, но даже если бы и выразил несогласие, все равно поступил бы точно так же. В этом и заключается стратегическое планирование.

– Должно быть, тяжело обходиться без удобной отговорки об исполнении чужих приказов.

– Ну, это всегда либо самообман, либо признание низменных мотивов, либо симптом отставания в цивилизационном развитии.

– Три орбиталища – огромная утрата. И ответственность.

Аватар пожал плечами:

– Орбиталище – немыслящая материя, воплощение значительных усилий и затраченной энергии. Разумы этих орбиталищ эвакуировались в безопасное место. А вот человеческие смерти меня взволновали.

– Сколько человек погибло?

– Три тысячи четыреста девяносто два.

– Из скольких?

– Из трехсот десяти миллионов.

– Это малая доля.

– Но для каждого погибшего – всегда стопроцентная.

– И тем не менее.

– Нет, никаких «тем не менее». – Аватар покачал головой, и свет скользнул по его серебристой коже.

– А как уцелели сотни миллионов?

– В основном их вывезли на кораблях. Примерно двадцать процентов эвакуировали в капсулах транспортной системы – их можно использовать как спасательные шлюпки. Способов перевозки хватает: если есть время, можно сдвинуть с места орбиталища, а если времени недостаточно, то людей вывозят кораблями, капсулами подземки, другими видами транспорта и даже просто в скафандрах. Некоторые орбиталища эвакуировали путем снятия личностных слепков, оставляя недвижные тела. Разумеется, этот метод не срабатывает в тех случаях, когда субстрат, где хранятся слепки, уничтожают прежде, чем он успевает передать информацию дальше.

– А те, кто не уехал?

– Они отдавали себе отчет в том, что их ждет. Некоторые потеряли близких, у некоторых, возможно, помутился рассудок, но отказать им не осмелились; некоторые устали жить и/или одряхлели, у некоторых что-то пошло не так: они слишком поздно убрались с орбиталища, чтобы спастись телесно или перезаписаться, понаблюдав за происходящим, – отказала транспортная капсула, личностная запись или система перезаписи. А некоторые остались на орбиталище в силу религиозных убеждений. – Аватар перехватил взгляд Циллера. – Я записал все смерти, если не считать тех, что произошли из-за отказа оборудования. Я не желал, чтобы смерти оставались безличными, хотел удостовериться в том, что не забуду ни одной из них.

– Но это же ужасно!

– Называйте как угодно. Я должен был так поступить. Война меняет восприятие мира и ценностную шкалу. Мне эти действия представлялись знаменательными и ужасающими, а теоретически, исходя из первопричин, где-то даже варварскими, но никак иначе. Я отправил автономники, микроракеты, камеры и жучки на каждое из трех орбиталищ. Я наблюдал за каждой смертью. Те, кого испепеляли мои энергопушки или уничтожали Перемещенные мною боеголовки, погибали мгновенно. Те, кого сожгла радиация или разорвали ударные волны, продержались чуть дольше. Те, кого выбросило в открытый космос, умирали очень долго, харкая кровью, розовым льдом застывавшей перед их замерзающими глазами. Для некоторых земля буквально исчезала из-под ног, a атмосфера уносилась в вакуум, как палатка, сорванная бурей, и они задыхались в невесомости. Бóльшую часть я мог бы спасти; можно было задействовать Переместители, использованные мной для бомбежки орбиталища, или пойти на совсем уж отчаянные меры и эффекторами снять личностные слепки из замерзающих или горящих тел. На все это времени хватало.

– Но вы предоставили их своей судьбе.

– Да.

– И просто наблюдали.

– Да.

– Тем не менее они сделали выбор сами и остались.

– Действительно.

– А вы спросили у них разрешения на запись предсмертных мук?

– Нет. Если уж они возложили на меня ответственность за их убийство, то к записи без спросу наверняка отнеслись бы снисходительно. О своих действиях я всех предупредил заранее. Это спасло многих. Однако же не обошлось и без критики. Некоторые сочли мой поступок бесчувственным.

– А какие чувства вы испытали?

– Ужас. Сострадание. Отчаяние. Отстраненность. Восторг. Богоравность. Вину. Страх. Унижение. Удовольствие. Могущество. Ответственность. Омерзение. Печаль.

– Восторг? Удовольствие?

– Это наиболее точные слова. Сея хаос и разрушения в космических масштабах, ощущаешь прилив восторга. А удовольствие мне доставили смерти тех, кто по глупости верил в несуществующих богов и загробную жизнь, хотя было и грустно, потому что эти люди умерли, одураченные собственным невежеством. Я получил удовольствие и от того, что мои сенсорные и боевые системы работали безотказно, и от того, что, вопреки собственным опасениям, выполнил свой долг с честью и поступил так, как, по моему убеждению, и должен был поступить морально ответственный индивид в сложившихся обстоятельствах.

– И этот опыт позволяет вам управлять миром с населением в пятьдесят миллиардов душ?

– Совершенно верно, – тут же ответил аватар. – Я вкусил смерти, Циллер. Мы с близнецом, слившись, находились близ разрушаемого корабля, и в реальном времени поддерживали связь с субстратом Разума, который раздирали приливные силы линейного орудия идиран. Все произошло за микросекунду, но мы чувствовали, как он умирает: бит за битом, область за искаженной областью, воспоминание за исчезающим воспоминанием, – и все это длилось вплоть до самого горького последнего мига, как и предполагалось по оригинальной конструкции Разума, который оборонялся, сдавал позиции, замыкался, отступал, перегруппировывался, сжимался, отвергал, абстрагировался и исхищрялся, чтобы любыми способами сохранить свою личность, свою душу, пока не осталось ничего, чем можно было бы пожертвовать, пока не оборвались пути к отступлению, пока не оказались исчерпаны стратегии выживания, применимые в данной ситуации. В итоге он развалился на куски и истаял в небытии, превратившись в туман субатомных частиц и хаотической энергии. Под конец сохранились лишь два четких мысленных образа: его имя и острое желание не прерывать связь с нами, транслируя все, что с ним происходило. Мы в точности испытывали все, что испытывал он: ужас и ошеломление, каждую крупицу гнева и гордости, каждый нюанс тоски и страдания. Мы умерли вместе с ним; он был нами, а мы были им. Так что однажды я уже умер и при желании могу воспроизвести эти ощущения в мельчайших подробностях. – Аватар склонился к Циллеру и вкрадчиво усмехнулся, словно бы делясь секретом: – Никогда не забывайте, Махрай, что я – не это серебристое тело. Я не животный мозг, я даже не чья-нибудь попытка создать ИИ программным путем на компьютере. Я – Разум Культуры. Мы почти боги и кое в чем их превосходим. Мы намного быстрее, мы живем намного полнее и стремительнее вас, с большей полнотой чувств и бóльшим запасом воспоминаний на большем уровне детализации. Мы умираем медленнее и тоже с большей полнотой. Никогда не забывайте, что мне довелось сравнить способы умирания и изыскать различия между ними.

Аватар отвел взгляд. Над головами струящейся полосой мчалось орбиталище. Ориентиры на поверхности лишь мимолетно задерживались в поле зрения. Трассы подземки расплывались пятнами. Создавалось впечатление колоссальной скорости. Циллер глянул под ноги. Звезды застыли без движения.

Перед посадкой в модуль Циллер мысленно подсчитал, что скорость модуля относительно орбиталища составляет примерно сто десять километров в секунду. Значит, экспресс-капсулы дальнего следования продолжали бы его обгонять; круговой облет орбиталища на модуле занимал целый день, тогда как Концентратор гарантировал перемещение между двумя экспресс-портами максимум за два часа, а между двумя Субплитовыми порталами – за три.

– Я наблюдал смерти людей в утомительных и исчерпывающих подробностях, – продолжал аватар. – Я им сопереживал. Знаете ли вы, что истинное субъективное время измеряется минимальной продолжительностью отдельных мыслей? За секунду у человека – или у челгрианина – возникает двадцать или тридцать мыслей, даже в состоянии повышенной мозговой активности, сопряженном с мучительной отчаянной агонией. – Блеснув глазами, аватар подался вперед, оказавшись нос к носу с Циллером, и прошептал: – А у меня – миллиарды. – Он улыбнулся, и выражение его лица заставило челгрианина стиснуть зубы. – Я наблюдал, как эти несчастные гибли в самом медленном из замедленных темпов, и, наблюдая, осознавал, что убиваю их я, тот, кто в этот момент вовлечен в процесс их убийства. Для меня и для таких, как я, убить таких, как они – или как вы, – очень и очень просто и, как выяснилось, донельзя омерзительно. Мне нет нужды задаваться вопросом, каково это – умереть, и нет нужды задаваться вопросом, каково это – убивать, поскольку, Циллер, я это все уже пережил и совершил, – опустошительный, бессмысленный, гнусный и ненавистный поступок. И как вы понимаете, я считаю, что у меня есть обязательство, которое я должен исполнить. Остаток своего существования я твердо намерен провести здесь, исполняя функции Концентратора Масака до тех пор, пока необходимость во мне не отпадет, буду глядеть в лицо ветру, высматривая надвигающиеся бури, и защищать это любопытное скопление хрупких, легко ранимых тел, наделенных беззащитными, легко уязвимыми мозгами, от любых поползновений тупой механической вселенной или разумной злобной силы именно потому, что знаю, как легко уничтожать. А если потребуется, то отдам свою жизнь за их жизни. Отдам спокойно и с радостью, сознавая, что этим возмещу свой долг за то, что произошло восемьсот лет назад в Рукаве Один-Шесть.

Аватар отступил на шаг, широко улыбнулся и склонил голову набок. Циллеру подумалось, что с таким же видом это создание обсуждает меню банкетов или расположение новых Субплитовых порталов.

– Есть еще вопросы, композитор Циллер?

Челгрианин посмотрел на него.

– Да, – сказал он наконец, вытащив трубку. – У вас тут курят?

Аватар сделал шаг вперед, одной рукой приобнял Циллера за плечи и щелкнул пальцами другой. Из указательного пальца вырвалось желтовато-голубое пламя.

– Прошу вас.

Спустя несколько секунд орбиталище над головой замедлило ход и остановилось, а под ногами снова закружили звезды.

14. Возвращаясь, чтобы уйти, вспоминая, каково забывать

– И сколько будет жертв?

– Вероятно, процентов десять. По нашим подсчетам.

– Значит… около пяти миллиардов?

– Гм, да. Это приблизительное число наших потерь. Примерно стольким душам отказано в доступе в потусторонний мир из-за катастрофы, постигшей нас по вине Культуры.

– Это огромная ответственность, эстодьен.

– Это массовое убийство, майор. – Висквиль мрачно усмехнулся. – Ты ведь именно так думаешь?

– Это возмездие, уравнивание счетов.

– Тем не менее это массовое убийство, майор. Не стоит играть словами. Не стоит прятаться за эвфемизмами. Это массовое убийство гражданских лиц и вопиющее нарушение галактических конвенций, подписанных нашей стороной. Мы не варвары, не безумцы. Мы и не подумали бы так обойтись с другими, пусть даже и чужаками, если бы не стало очевидным – из-за действий все тех же чужаков, – что лишь таким образом можно спасти души, томящиеся в чистилище. Несомненно, эти жизни следует взыскать с Культуры. И все же мысль о подобном злодействе невыносима. – Эстодьен, подавшись вперед, схватил Квилана за руку. – Если ты передумал, если у тебя возникли сомнения, немедленно признавайся. Ты все еще намерен осуществить задуманное?

Квилан посмотрел старику в глаза:

– Даже одна смерть невыносима, эстодьен.

– Разумеется. А пять миллиардов жизней – вообще нечто невообразимое.

– Вот-вот. Невообразимое.

– Не забывай, Квилан, что Предшествующие прочли твой разум и, побывав у тебя в голове, лучше тебя самого знают, на что ты способен. Тебя признали годным, а значит, они совершенно уверены в том, что даже внутренние сомнения не помешают тебе исполнить все необходимое.

Квилан отвел взгляд:

– Это утешает, эстодьен.

– А я думал, тебя это встревожит.

– Да, мне несколько не по себе. Возможно, гражданские лица встревожились бы больше, но я военный, эстодьен. Неплохо сознавать, что исполнишь свой долг.

– Вот и хорошо. – Висквиль выпустил руку Квилана и распрямил спину. – Что ж. Приступим немедленно. – Он поднялся. – Пойдем со мной.


Шел четвертый день их пребывания в аэросфере. Бóльшую часть этого времени они с Висквилем провели в помещении, где покоился храмовый корабль «Гавань душ», точнее, в сферическом пространстве внутреннего святилища корабля. Квилан сидел или лежал, а эстодьен пытался обучить его работе с модулем Перемещения, встроенным в душехранительницу.

– Прибор действует в радиусе около четырнадцати метров, – сказал Висквиль в первый день, когда они сидели во мраке, окруженные субстратом, хранящим миллионы мертвецов. – Чем короче расстояние и, само собой, чем меньше объект, подвергаемый Перемещению, тем меньше требуется энергии и тем меньше вероятность, что нас обнаружат. Четырнадцати метров будет вполне достаточно для твоей миссии.

– А что именно я сейчас пытаюсь переслать… ну, Переместить?

– Для начала – одну из двадцати учебных боеголовок без заряда, загруженных тебе в душехранительницу еще до имплантации. Когда настанет время воспылать гневом, ты будешь манипулировать Перемещением одного конца микроскопической червоточины, хотя и без самой червоточины.

– Звучит как-то…

– По меньшей мере, странно, я знаю. Но это так.

– Значит, это не бомба?

– Нет. Однако конечный результат будет немного похожим.

– Ага, – сказал Квилан. – Значит, как только состоится Перемещение, я просто уйду?

– Вначале – да. – Квилан почувствовал на себе взгляд эстодьена. – А ты, майор, надеялся, что в этот миг тебя настигнет смерть?

– Да.

– Это слишком явно укажет на нас, майор.

– Мне обещали миссию, требующую самопожертвования, эстодьен. Мне ничуть не хочется остаться в живых – и в дураках.

– К сожалению, в темноте не видно твоего выражения лица, майор.

– Эстодьен, я говорю совершенно серьезно.

– Гм. Возможно. Ну что ж, майор, не волнуйся. Ты обязательно умрешь, как только активируется червоточина. Мгновенно. Надеюсь, это тебя устроит, если, конечно, ты не желаешь долгой и мучительной агонии.

– Мне достаточно знать, что я умру, эстодьен. Я не в силах думать о том, какой именно будет моя кончина, хотя, разумеется, быстрая смерть предпочтительнее медленной.

– Она будет быстрой, майор. Обещаю.

– Итак, эстодьен, где мне надлежит осуществить Перемещение?

– В Концентраторе орбиталища Масак, то есть на космической станции в центре этого мира.

– А туда можно попасть?

– Разумеется. Между прочим, там даже устраивают экскурсии для школьников, чтобы молодежь могла полюбоваться на машину, надзирающую за их изнеженным существованием. – Квилан услышал, как старик поправляет складки рясы. – Желание посетить Концентратор не вызовет ни малейших подозрений. Ты осуществишь Перемещение и вернешься на поверхность орбиталища. В урочный час горловина червоточины совместится с самой червоточиной. Концентратор будет уничтожен. На какое-то время управление орбиталищем перейдет к периферийным автоматическим комплексам, но первые жертвы появятся, когда из-под контроля выйдут системы, управляющие критическими процессами, в частности транспортные. Погибнут также и души, помещенные на Хранение в субстраты самого Концентратора. Там их насчитывается не меньше четырех миллиардов, что примерно совпадает с количеством жизней, необходимым для того, чтобы челгриане-пюэны приняли наших умерших на небеса.

КВИЛАН МЫСЛИ.

Слова внезапно прогремели в сознании, и он, вздрогнув от неожиданности, почувствовал, как напрягся Висквиль.

– Предшествующие, – подумал Квилан, почтительно склонив голову, – у меня всего одна мысль на уме. Очевидная: можно ли принять наших мертвых в рай без этого ужасного деяния?

ГЕРОЯМ РАЙ. ПОЧТЕНИЕ УБИТЫМ ВРАГАМИ БЕЗ РАСПЛАТЫ ПОЗОРИТ ВСЕХ ПРЕДШЕСТВУЮЩИХ (ВЕЛИКОЕ МНОЖЕСТВО). ПОЗОР КОГДА МЫ СЧИТАЛИСЬ ВИНОВАТЫ В ВОЙНЕ. НАША ОБЯЗАННОСТЬ: ПРИЗНАТЬ ПОЗОР / ПРИЗНАТЬ ОПОЗОРЕННЫХ. НЫНЕ ИЗВЕСТНО ВОЙНУ ВЫЗВАЛИ ЧУЖИЕ. ВИНА ИХ ПОЗОР ИХ ОБЯЗАННОСТЬ ТОЖЕ: ДОЛГ НА НИХ. ЛИКОВАНИЕ! НЫНЕ ОПОЗОРЕННЫЕ СТАНУТ ГЕРОЯМИ ТОЖЕ КОГДА СРАВНЯЮТСЯ ПОТЕРИ.

– Мне трудно ликовать – я запятнаю себя слишком большой кровью.

ТЫ КАНЕШЬ В ЗАБВЕНИЕ КВИЛАН. ТВОЯ ВОЛЯ. КРОВЬ НЕ НА ТЕБЕ НО НА ПАМЯТИ О ТЕБЕ. ПОМНЯТ НЕМНОГИЕ ЕСЛИ МИССИЯ УДАЧНА. ДУМАЙ ПОСТУПКИ А НЕ РЕЗУЛЬТАТЫ. РЕЗУЛЬТАТЫ НЕ ТВОЯ ЗАБОТА. ЕЩЕ ВОПРОСЫ?

– Нет. Вопросов больше нет, спасибо.


– Думай о чашке, думай о емкости чашки, думай о воздухе, заполняющем чашку, думай о чашке, потом о столе, потом о пространстве вокруг стола, потом о пути, которым ты прошел бы отсюда до стола, чтобы сесть и взять чашку. Думай о передвижении отсюда туда, о времени, которое займет такое передвижение. Думай, как идешь отсюда туда, в то место, где сейчас находится чашка, которую ты видел несколько мгновений назад… ты думаешь, Квилан?

– …Да.

– Посылай.

Пауза.

– Ты передал?

– Нет, эстодьен. Вряд ли. Ничего не случилось.

– Подождем. Анур следит за чашкой. Ты мог послать объект, сам того не осознав.

Они посидели еще немного. Висквиль вздохнул и снова начал:

– Думай о чашке, думай о емкости чашки, думай о воздухе, заполняющем чашку…


– Эстодьен, у меня ничего не выйдет. Я никогда не Перемещу эту штуковину. Может, душехранительница сломалась.

– Ничего подобного. Думай о чашке…


– Не отчаивайся, майор. Лучше поешь. Мои сизанские предки любили старое присловье: в супе жизни хватает соли, не надо разбавлять его слезами.

Они сидели в трапезной «Гавани душ», чуть в стороне от монахов, у которых по вахтенному расписанию был обед. Кормили мясным супом, хлебом и водой. Квилан пил воду из белой керамической чашки – той самой, которую все утро использовал в экспериментах по Перемещению, – и мрачно смотрел на донышко.

– Я волнуюсь, эстодьен. Возможно, что-нибудь пошло не так. Может, мне просто не хватает воображения или чего-то еще. Не знаю…

– Квилан, мы работаем над тем, что пока не удавалось никому из челгриан. Ты пытаешься стать устройством для Перемещения. Вряд ли стоит ожидать, что попытка увенчается успехом в первый же день.

Мимо них прошел Анур с подносом в руках – тот самый нескладный послушник, который в день приезда устроил им экскурсию по левиафавру. Монах отвесил неловкий поклон, едва не уронив на пол содержимое подноса, глуповато улыбнулся и проследовал дальше. Висквиль кивнул. Анур все утро наблюдал за чашкой, ожидая, не появится ли в ней черная пылинка – возможно, предваренная крохотным серебристым шариком.

Висквиль, должно быть, заметил выражение лица Квилана.

– Я попросил Анура не садиться к нам за стол. Я не хочу, чтобы ты представлял себе, как Анур наблюдает за чашкой. Тебе надо думать только о чашке.

Квилан улыбнулся:

– Вы боитесь, что я случайно Перемещу объект в Анура?

– Вряд ли это произойдет, но лучше подстраховаться. Как бы то ни было, если начнешь представлять себе Анура, предупреди, и я заменю его другим монахом.

– А что случится, если я Перемещу объект в живое существо?

– Насколько я понимаю, практически ничего. Предмет слишком мал и не причинит вреда. Если он материализуется в глазу, то в поле зрения, наверное, возникнет мошка, а попадание в болевой рецептор вызовет крошечный укол боли. Но в общем тело вряд ли отреагирует на появление постороннего объекта. – Эстодьен поднял свою чашку, такую же, как у Квилана. – Вот если бы ты Переместил в чей-то мозг чашку, то, осмелюсь предположить, череп раскололся бы от давления, вызванного внезапным увеличением объема. Ты работаешь с такими крошечными холостыми снарядами, что их величиной можно пренебречь.

– А вдруг посторонний предмет заблокирует кровеносный сосуд?

– Ну разве что капилляр, а это не перекроет кровоток и не приведет к повреждению тканей.

Квилан отпил из чашки и посмотрел на нее:

– Мне будет снится проклятая чашка.

– Не так уж это и плохо, – улыбнулся Висквиль.

Квилан отхлебнул супу.

– А что с Эвейрлом? Я его не видел со дня прибытия.

– Он здесь, – сказал Висквиль. – Занят подготовкой.

– К участию в моем обучении?

– Нет, к тому, что произойдет после нашего отлета.

– После нашего отлета?

– Всему свое время, майор, – усмехнулся Висквиль.

– А как же два дрона наших союзников?

– Говорю же – всему свое время.


– И посылай.

– Да!

– Да?

– …Нет. Нет, я надеялся… Ладно, уже не важно. Давайте еще раз.

– Думай о чашке…


– Думай о месте, которое тебе хорошо знакомо. О небольшом помещении. О комнате, квартире или доме, о каюте, салоне машины или о корабле – о чем угодно. О привычном месте, где ты ориентируешься с закрытыми глазами, где даже в темноте ты ни на что не наткнешься, ничего не опрокинешь и не сломаешь. Представь, что ты там. Представь, что ты туда приходишь и кладешь какую-нибудь крошку, бусину или семя в чашку или в другой сосуд…


Ночью ему снова было трудно заснуть. Он лежал свернувшись на широком спальном помосте в полости гигантского плода, где отвели жилье им с Висквилем и большей части монахов, вдыхал сладковатый пряный воздух и смотрел во тьму. Он начал думать о проклятой чашке, но тут же бросил. Он слишком от нее устал. Вместо этого он стал обдумывать происходящее.

Было очевидно, что имплантированная ему душехранительница была изготовлена не по челгрианской технологии. Ее предоставила какая-то другая Вовлеченная цивилизация, технологически сходная с Культурой.

Вероятно, в автономниках, похожих на сдвоенные конусы, находились ее представители – он их видел раньше, они вели с ним мысленную беседу еще до того, как это сделали Предшествующие. Но больше дроны не показывались.

Он предположил, что ими управляют извне, например откуда-нибудь из-за пределов аэросферы, хотя, памятуя о неприязни Оскендари к подобным технологиям, скорее всего, это означало, что чужаки находятся внутри автономников. В таком случае вдвойне странно, что испытания технологии, заключенной в душехранительнице, решили провести здесь, в аэросфере, хотя, возможно, это было сделано, чтобы не привлекать внимания и не возбуждать нежелательного любопытства со стороны Культуры.

Квилан мысленно сопоставил сведения о Вовлеченных цивилизациях, в технологическом отношении подобных Культуре. Их было не много, от семи до двенадцати, в зависимости от выбора критериев. Никто не был особо враждебен Культуре, а некоторые считались ее союзниками.

Этой информации было недостаточно, чтобы определить истинные мотивы тех, кто содействовал его подготовке, ведь о взаимоотношениях между Вовлеченными было известно лишь то, что сочли нужным разгласить они сами; эти сведения не содержали никаких подробностей происходящего, особенно если учесть временны`е масштабы, которыми мыслили Вовлеченные.

Даже по меркам Старших Рас аэросферы наподобие Оскендари считались невероятно древними и упрямо хранили свои тайны, разгадать которые на протяжении целых эпох безуспешно пытались сотни цивилизаций – и давно исчезнувших, и развивающихся, и даже Сублимированных. По слухам, между неведомыми создателями аэросфер, в незапамятные времена покинувшими материальную вселенную, и мега- или гигафауной, населяющей эти экосистемы, до сих пор сохранялась некая связь.

Именно по этой причине гегемонизирующие и просто агрессивные виды, не говоря уж про чрезмерно любознательные цивилизации вроде Культуры, после знакомства с аэросферами, как правило, благоразумно воздерживались от попыток их завоевания или чересчур близкого изучения.

Те же слухи, подкрепленные противоречивыми сведениями, имеющимися у Старших Рас, намекали и на то, что некогда какие-то виды попытались не то присоединить огромные странствующие миры к своей империи, не то заслать туда какие-то исследовательские аппараты даже против явно выраженной воли левиафавров и мегалитических и гигалитических сфер. Означенные виды либо быстро вымерли, либо постепенно исчезли из более поздних исторических документов, и было достоверно подтверждено, что темпы их исчезновения оказались куда быстрее, а степень вымирания – значительно выше, чем аналогичные статистические показатели у видов, в чьей истории не значилось попыток настроить против себя обитателей – а следовательно, и хранителей – аэросфер.

Квилан задумался, нет ли контактов между предшественниками аэросфер и Предшествующими Чела. Возможна ли связь между Сублимированными двух (или более) видов?

Кто знает, каким образом мыслят и взаимодействуют Сублимированные? Кто знает, как работает чужацкий разум? Да в общем-то, если уж на то пошло, – кто может заявить, что постиг принципы работы разума своих собратьев?

Наверное, на все эти вопросы ответ один – Сублимированные. А в таком случае понимание, к сожалению, односторонне.

От него требовали чуда. Его отправляли на массовое убийство. Он попытался заглянуть в свое естество – и задумался, не прислушиваются ли к его мыслям челгриане-пюэны, не наблюдают ли за образами, проплывающими в его мозгу, не измеряют ли степень его приверженности заданию и не взвешивают ли его душу на своих незримых весах. И чуть-чуть – самую малость – устыдился, сообразив, что хоть и не верит в свою способность творить чудеса, но без малейших колебаний готов совершить геноцид.


Той самой ночью, в полудреме, он припомнил ее комнату в университетском общежитии, где они познали друг друга, где он познал ее тело лучше своего собственного, лучше, чем что бы то ни было и кого бы то ни было (во всяком случае, лучше, чем что бы то ни было из намеченного к изучению), познал ее и во тьме, и на свету и раз за разом вкладывал семя в сосуд.

Воспоминание было бесполезным. Однако он помнил комнату, видел темное пятно тела, когда она порою, поздно ночью, бродила во мгле, что-то выключала, гасила благовонный фитиль, прикрывала окно от дождя. (Однажды она принесла какие-то старинные записи эротического содержания, выполненные узелковым письмом, попросила себя связать, а потом связала его – и он, всегда полагавший себя обыкновенным юношей и грубовато бахвалившийся своей нормальностью, осознал, что сексуальные игры – отнюдь не забава исключительно слабаков и дегенератов.)

Он видел, как тень ее тела скользит по лабиринту огней и отражений комнаты. Здесь и сейчас, в этом странном мире, спустя много лет, за тысячи световых от тех счастливых времени и места, он представил, как поднимается и пересекает комнату, как идет от спального помоста в дальний угол. Там, на полке, стояло – когда-то стояло – серебряное блюдечко. Иногда, желая остаться абсолютно обнаженной, она снимала кольцо, подаренное матерью. И его долгом, его почетной миссией было взять из ее рук золотое украшение и положить его в серебряное блюдечко.


– Ну что, мы готовы?

– Да, готовы.

– Посылай.

– Да… Нет.

– Гм. Ну ладно, давай снова. Думай о…

– Да. О чашке.


– Эстодьен, а прибор точно исправен?

– Да.

– Значит, дело во мне. Я просто не… Нет во мне этого. – Он уронил кусочек хлеба в суп и горько рассмеялся. – Или, наоборот, оно во мне, а я не могу его выпустить наружу.

– Терпение, майор. Терпение.


– Ну что, мы готовы?

– Да-да, готовы.

– Итак… Посылай.

– Я… Постойте. Я вроде бы ощутил…

– Да!!! Эстодьен!!! Майор Квилан! Получилось!

Из трапезной стремглав примчался Анур.


– Эстодьен, а что моя миссия даст нашим союзникам?

– Не знаю, майор. По-моему, нас не должен волновать ответ на этот вопрос.

Двухместная шлюпка-модуль, принадлежавшая «Гавани душ», парила в открытом космосе за пределами аэросферы.

Небольшой аэростат, в день приезда доставивший их от аэросферного портала, взял Квилана и Висквиля в обратный путь. Они снова прошагали по словно бы отвердевшему воздушному туннелю, на сей раз к шлюпке. Она отплыла от портала и принялась набирать скорость, направляясь к одному из луносолнц, служивших аэросфере источниками света. Когда оно подошло ближе, стало заметно, что свет льется из огромного пологого кратера, занимающего примерно половину видимой поверхности. Светило походило на пылающее око какого-то зловещего божества.

– Главное, майор, что, судя по всему, их устройство работоспособно, – заключил Висквиль.

Они провели десять испытаний с холостыми боеголовками, размещенными в душехранительнице. После первой успешной попытки Квилан около часа не мог добиться того же результата, но затем Переместил два заряда, один за другим.

Чашку начали переставлять по разным отсекам «Гавани душ»; после двух неудачных попыток Квилан стал уверенно Перемещать пылинки в любое место. На третий день он предпринял и провел только два Перемещения – из конца в конец корабля. На четвертый день Квилану надлежало испытать свою новообретенную способность за пределами «Гавани душ».

– Мы высадимся на эту луну, эстодьен? – спросил он, глядя, как гигантский спутник заполняет поле зрения.

– Скорее, рядом с ней. – Висквиль указал куда-то пальцем. – Вон там, видишь?

Крошечная серая точка, едва заметная в потоках света, льющихся из кратера, проплыла по краю луносолнца.

– Вот куда мы направляемся.

Объект походил на нечто среднее между кораблем и станцией и вполне мог быть тем или другим. Скорее всего, его создала какая-то из тысяч Вовлеченных цивилизаций ранней стадии. Странная конструкция из серо-черных овоидов, сфер и цилиндров, соединенных толстыми распорками, медленно двигалась по орбите вокруг луносолнца – так, чтобы не попадать в широкий световой луч, исходящий со стороны, обращенной к аэросфере.

– Никому не известно, кто это построил, – сказал Висквиль. – Станция находится тут уже десятки тысяч лет, и те, кто впоследствии предпринимал попытки исследования аэросферы и ее луносолнц, раз за разом модифицировали ее под себя. А теперь некоторые секции приспособлены и для нас.

Модуль скользнул в ангар рядом с самой большой сферой и опустился на пол; двери ангара сомкнулись, помещение наполнилось воздухом.

От фюзеляжа модуля отделился купол; они вышли в ангар, где было холодно и пахло чем-то едким.

Два больших дрона в форме сдвоенных конусов влетели через другой воздушный шлюз и зависли по обе стороны от прибывших.

На этот раз Квилан не услышал голоса в голове. Одна из машин – он так и не понял, какая именно, – издала глубокое гудение, сложившееся в слова:

– Эстодьен, майор, сюда.

Они последовали за автономниками по коридору и, миновав несколько массивных дверей с зеркальным покрытием, вышли в широкую галерею с одним-единственным окном, длинной лентой огибающим стены. Галерея напоминала обзорный купол океанского лайнера или звездного крейсера. Они прошли вперед, и Квилан сообразил, что окно – или экран – гораздо выше и глубже, чем кажется на первый взгляд.

Иллюзия стекла или экрана пропала, как только он осознал, что лента окна – на самом деле поверхность медленно вращающегося огромного мира. Под и над нею слабо мерцали звезды; пара более ярких тел, чуть крупнее светящихся точек, наверняка была планетами той же системы. Звезда, освещавшая мир, очевидно, располагалась почти позади наблюдателя.

Мир выглядел до странности плоским – как если бы кожуру колоссального плода небрежно распластали и бросили среди звезд. Сверху и снизу поверхность окаймляло полупрозрачное серо-голубое сияние гигантских ограждающих стен, а саму поверхность на равном расстоянии пересекало множество бурых, белых и – в центре – темно-серых вертикалей. Эти исполинские горные хребты тянулись от верхней до нижней стены вдоль всего мира, разделяя его на несколько десятков секций.

Между хребтами в примерно равных соотношениях простирались океаны и суша: местами островные континенты и крупные архипелаги островов помельче, окруженные морями разных оттенков синего и зеленого, а местами, от верхней до нижней стены, – огромные зеленые, бежевые, желтые и красно-коричневые прямоугольники, кое-где усеянные морями, но неизменно пересекаемые где извилистой нитью, где пучком едва различимых волокон, которые зеленовато-синими завитками покрывали рыжевато-охряное полотно суши.

Скопления облаков клубились, завихрялись, вздымались волнами, изгибались дугами, рассыпались клочьями, рассеивались туманными пятнами и точками и складывались в хаотические узоры, нанося небрежные разводы и четкие мазки на холст суши и вод.

– Вот что вы увидите, – прогудел один из автономников.

Эстодьен Висквиль потрепал Квилана по плечу.

– Добро пожаловать на орбиталище Масак, – произнес он.


– Гюйлер, их пять миллиардов. Мужчин, женщин и детей. Нам предстоит совершить ужасающее злодеяние.

– Да, но мы не пошли бы на это, если бы они не совершили подобного злодейства по отношению к нам.

– Они? Вот эти люди, Гюйлер? Вот эти самые жители Масака?

– Да, Квил, эти люди. Ты их видел. Ты с ними разговаривал. Как только им становится известно, откуда ты родом, то они сдерживаются, опасаясь тебя оскорбить, хотя на самом деле неприкрыто гордятся глубиной и размахом своей хваленой демократии. Они кичатся своей полной сопричастностью, гордятся своим правом голоса и правом протеста в случае несогласия с предлагаемым курсом. Так что да, вот эти люди. Они разделяют коллективную ответственность за деяния своих Разумов, включая Разумы секций Контакта и Особых Обстоятельств. Они сами все так устроили, они так хотели. Здесь нет невежественных и эксплуатируемых, нет Невидимых или угнетенных тружеников, навеки подчиненных прихоти господ. Здесь все господа, все до единого. Здесь все имеют право выражать свое мнение по любым вопросам. И в полном соответствии с их же драгоценными законами именно эти люди несут ответственность за случившееся на Челе, даже если тогда о подробностях знали лишь немногие.

– Это только я считаю такой подход… чрезмерно суровым?

– Квил, ты хоть от кого-нибудь из людей слышал предложение распустить Контакт? Или приструнить ОО? Хотя бы один из них выразил желание обсудить такую возможность? Ну, что скажешь?

– Нет, не слышал.

– Верно. И не услышишь. О да, они приносят прочувствованные извинения, красноречиво выражают соболезнования, неустанно твердят о своем сочувствии, произносят витиеватые, безупречно составленные фразы о безмерном сожалении. Квилан, для них это проклятая игра, своего рода состязание: кто убедительнее всех изобразит глубокое раскаяние! Но готовы ли они подкрепить свои выспренние слова конкретными действиями?

– У людей избирательная слепота. В данном случае наши претензии – к машинам.

– Тебе и предстоит уничтожить именно машину.

– А вместе с нею – пять миллиардов человек.

– Они сами в этом виноваты, майор. Они хоть сегодня могут проголосовать за роспуск Контакта и всем скопом либо по отдельности податься в Отшельники или еще куда-нибудь, если решат, что больше не потерпят проклятой политики Вмешательства.

– Все равно, Гюйлер, то, что нам поручено, – ужасающее злодеяние.

– Согласен. Но мы должны исполнить приказ. Квил, я не хотел об этом говорить, потому что слова звучат слишком напыщенно и зловеще, да ты и сам это знаешь, но на всякий случай напомню: от тебя зависит участь четырех с половиной миллиардов челгрианских душ, майор. Ты – их последняя надежда.

– Так мне сказали. А если Культура нанесет ответный удар?

– С какой бы стати? Ведь все будет обставлено так, будто одна из их машин сошла с ума и самоуничтожилась.

– Потому что их не одурачишь. Потому что они совсем не так глупы, как нам хотелось бы считать, хотя иногда и чересчур легкомысленны.

– Даже если они что-нибудь заподозрят, все равно не смогут доказать, что мы к этому причастны. Если все пройдет по плану, то будет выглядеть в точности как самоуничтожение Концентратора, и даже если они узнают, что это сделали мы, то, по мнению тех, кто готовил нашу миссию, просто-напросто сочтут наши действия законным возмездием.

– Гюйлер, тебе же известно присловье: с Культурой шутки плохи. А мы как раз и собираемся сыграть с ними злую шутку.

– Вряд ли этот афоризм – продукт вековечной мудрости Вовлеченных, результат их многотысячелетнего общения с этими людьми. Скорее всего, его придумала сама Культура. Это их пропагандистский лозунг, Квил.

– Тем не менее многие Вовлеченные уверены, что он соответствует истине. Если даже за крупицу добра Культура отплатит много бо`льшим добром, то за зло…

– Сильно обидится, ага. Выдумки все это. Только воистину кошмарное злодейство заставит их забыть о своей ультрацивилизованности.

– По-твоему, убийство пяти миллиардов их граждан – не злодейство?

– Мы лишим их ровно стольких жизней, сколько из-за них потеряли. Мы вправе взыскать с Культуры этот долг. Такое сведение счетов им понятно, как и любой другой цивилизации. Равнозначный обмен. Жизнь за жизнь. Квил, ответного удара не будет. Все это тщательно продумано теми, кто умнее нас. Отказ от встречного акта возмездия Культура сочтет признаком своего морального превосходства. Они воспримут наши действия как соответствующую мзду за то, что они своевольно, без всякого повода, сотворили с нами. Они подведут черту и закроют дело. Случившееся объявят трагедией, заключительной частью катастрофы, начавшейся с их вмешательства в наше развитие. Трагедией, а не преступным злодеянием.

– А если нас решат примерно наказать – в назидание?

– Мы занимаем слишком низкую ступень в иерархии Вовлеченных, мы не годимся им в противники. Расправа с нами не составит им чести. Нас уже покарали без вины. Так что мы с тобой всего лишь пытаемся отплатить за нанесенный нам ущерб.

– Боюсь, мы так же не понимаем их настоящей психологии, как они не понимали нашей, когда решили вмешаться. Несмотря на весь свой хваленый опыт, с нами они ошиблись. А мы еще не умеем в полной мере оценивать реакции чужацких рас. Откуда такая неколебимая уверенность, что наш подход возобладает, если их методы потерпели такое удручающее поражение?

– Она зиждется на убеждении, что мы вершим правое дело. Мы долго обдумывали свое решение. А они этим не озаботились, с чего все и началось. Они относятся к другим с таким снисходительным безразличием, что считают возможным вмешаться минимальными силами, обходиться как можно меньшим числом кораблей и тратить как можно меньше ресурсов: они ищут математически элегантных решений. Они играют судьбами цивилизаций, соревнуются друг с другом в том, кто из них добьется наибольшего культурно-модифицирующего воздействия при наименьших затратах времени и энергии. А как только все идет наперекосяк, то страдаем мы, а не они. Четыре с половиной миллиарда душ не пускают в рай лишь потому, что какой-то нечеловеческий Разум измыслил якобы чистое, изящное, элегантное решение трансформации общества, которое и без них за шесть тысячелетий достигло стабильности. Они вообще не имели никакого права вмешиваться, но если уж сочли это необходимым, то, по крайней мере, могли бы действовать как подобает, памятуя о том, какое число невинных жизней это затронет.

– Мы все же рискуем допустить еще одну ошибку. И наша оценка их толерантности может оказаться завышенной.

– Квилан, да пойми же, какая бы то ни было месть Культуры, и без того весьма маловероятная, совершенно не имеет значения! Важно лишь то, что успешное выполнение нашей миссии станет залогом спасения четырех с половиной миллиардов челгрианских душ; их допустят в рай. И не важно, что произойдет потом. Главное – они будут спасены, потому что челгриане-пюэны их примут.

– Пюэны и сейчас могли бы их принять, Гюйлер. Всего-то и надо, чтобы они изменили свои правила, – и души попадут в рай.

– Знаю, Квилан. Но речь идет о чести – и о будущем. Как только нам было ниспослано откровение, что за смерть каждого челгрианина враг должен заплатить своей смертью…

– Да никакое это не откровение, Гюйлер. Это все выдумки. Сказочка, которую сочинили не боги, а мы сами.

– А хотя бы и так. Или по-твоему, когда мы решили, что только так можно сохранить честь и достоинство, никто не понял, что требование взыскивать жизнь за жизнь повлечет за собой бессмысленные на первый взгляд жертвы? Безусловно, все это прекрасно понимали. И оно того стоило, поскольку в долгосрочной перспективе пошло нам на пользу. Враги знали, что мы не успокоимся, пока не отомстим за своих погибших. Между прочим, это правило еще никто не отменял, майор. Это не сухой догмат, изложенный в учебниках истории или в узелковых связках из монастырских библиотек. Это наставление, которое мы внушаем неустанно. Жизнь пойдет своим чередом, Чел восторжествует, но его заповеди и доктрины останутся незыблемыми для всех грядущих поколений и для всех тех рас, с которыми мы столкнемся в будущем. И в конце концов, после того как мы примем смерть, все это станет лишь частью нашей истории, которую спасли мы. Мы с тобой. И что бы ни случилось впоследствии, если мы исполним свой долг, то будущие поколения накрепко усвоят, что Чел не прощает обид и что месть его страшна. Ведь наш поступок будет совершен на благо – да, Квилан, ты не ослышался, – на благо всех их, а не только Чела.

– Меня радует, что ты непоколебим в своих убеждениях, Гюйлер. Твоей копии придется жить, зная о нашем деянии. А я умру безвозвратно, радуясь, что не оставил посмертной копии. По крайней мере, сам я ее не делал.

– Сомневаюсь, что ее снимут без твоего согласия.

– Ну а я сомневаюсь во всем, Гюйлер.

– Квил?

– Что?

– Ты не передумал? Ты по-прежнему готов к миссии?

– Да.

– Майор Квилан, дружище, я тобой восхищаюсь. Я рад, что мне выпала честь делить с тобой одну голову. Жаль только, что так быстро подошел конец.

– До конца еще далеко. Я не осуществил Перемещения.

– Осуществишь. Они ни о чем не подозревают. Зверь пригрел тебя на своей груди, привел в самое логово. С тобой все будет в порядке.

– Я умру, Гюйлер. Я кану в забвение. Меня только это и волнует.

– Прости, Квил. Твой поступок… поистине лучшего способа умереть и не придумаешь.

– Хотелось бы верить. Что ж, вскоре все это не будет иметь никакого значения. Абсолютно никакого значения.


Терсоно издал какое-то покашливание.

– Впечатляющее зрелище, не правда ли, посол? Совершенно завораживающее. Некоторые упиваются им целыми часами. Кабе, вот вы тут уже полдня простояли, не так ли?

– Да, наверное, – гулким голосом произнес хомомданин, и по галерее заметалось эхо. – Прошу прощения. Для машины, способной мыслить с вашей скоростью, полдня кажется очень долгим сроком, Терсоно. Прошу вас, примите мои извинения.

– О, вам не за что извиняться. Мы, дроны, привыкли терпеливо ждать, пока люди вершат свой мыслительный процесс или выполняют целенаправленные действия. За прошедшие тысячелетия мы выработали целый комплекс процедур, предназначенных для адаптации к подобным случаям. Мы, если позволите употребить неологизм, менее скукофобны, чем обычный человек.

– Это утешает, – сказал Кабе. – И да, благодарю вас. Такой уровень детализации доставляет мне глубокое удовлетворение.

– Квилан, а вы как? – спросил аватар.

Квилан обернулся к сереброкожему созданию:

– Все в порядке.

Он указал на орбиталище, во всем своем великолепии скользившее за обзорным окном, – поверхность, удаленная от наблюдателя на полтора миллиона километров, выглядела более близкой. Вид, открывавшийся с галереи, был увеличенным, не таким, как через обычное стекло. Это создавало эффект приближения пространства внутреннего периметра, что позволяло увеличить детализацию.

Довершала иллюзию и скорость движения орбиталища: обзорная галерея Концентратора очень медленно вращалась вокруг мира в направлении, противоположном его вращению, так что, вместо того чтобы наблюдать за оборотом орбиталища сутки, обозреть его полностью можно было менее чем за час.


– Квилан?

– Да, Гюйлер.

– Готов?

– Я разгадал истинную причину, по которой тебя ко мне внедрили.

– Правда?

– По-моему, да.

– И что это за причина?

– Ты здесь на случай, если понадобится подстраховать – но не меня, а их.

– Кого?

– Висквиля, наших неведомых союзников, а также военную и политическую элиту, которая все это санкционировала.

– А поподробнее не объяснишь, майор?

– Неужели старый вояка туп до такой степени, что сам до этого не додумается?

– О чем ты?

– Ты со мной не для того, чтобы я тебе плакался в жилетку. И не для того, чтобы составить мне компанию или изображать великого знатока Культуры.

– Я сообщил тебе неверную информацию?

– Нет, что ты. Тебя наверняка снабдили полной базой данных по Культуре, хотя вся эта информация находится в свободном доступе, в публичных источниках. Все твои глубокомысленные оценки получены из вторых рук, Гюйлер; я проверил.

– Квилан, я в шоке. Что это – намеренное оскорбление или глупая клевета?

– Ты ведь мой штурман, так?

– Тебя уведомили, что им буду я. Вот я им и стал.

– В обязанности второго пилота древних аэролетов входил, кроме всего прочего, и перехват управления – в том случае, если командир не в состоянии продолжить полет, так ведь?

– Совершенно верно.

– Итак, если я сейчас передумаю, если не стану совершать Перемещения, если приду к выводу, что не желаю убивать всех этих людей… Что тогда? Что произойдет? Ну, признавайся. Только честно. Мы должны быть откровенны друг с другом.

– Ты уверен, что хочешь услышать ответ?

– Да.

– Ты прав. Если ты не совершишь Перемещение, это сделаю я. Мне в точности известно, какие участки мозга ты для этого задействовал. Я досконально знаком с процедурой. И в каком-то смысле – даже лучше тебя.

– И Перемещение произойдет в любом случае?

– И Перемещение произойдет в любом случае.

– А что будет со мной?

– Зависит от твоих дальнейших действий. Если ты попытаешься предупредить Культуру, то либо упадешь замертво, либо окажешься парализован, либо начнешь нести чушь, либо впадешь в кататоническое состояние. Выбор за мной; случится то, что вызовет наименьшие подозрения.

– Ух ты! Ты действительно можешь все это со мной проделать?

– Увы, да, сынок. Таковы мои инструкции. Кстати, я знаю, что именно ты скажешь, за миг до того, как ты это произнесешь. В буквальном смысле. Всего лишь на миг, но этого вполне достаточно; я тут мыслю очень быстро. Но, Квил, мне не доставит это никакого удовольствия. И по-моему, мне не придется этого делать. Или ты хочешь сказать, что тебя только сейчас осенило?

– Нет, Гюйлер, я давно к этому пришел. Просто раньше не хотел говорить, чтобы не испортить наши с тобой отношения.

– Ты ведь выполнишь задание, правда? Мне не придется перехватывать управление?

– Значит, никакого часа приватности по утрам и вечерам у меня не было, верно? Ты постоянно следил за мной, чтобы я в случае чего не вздумал их предостеречь.

– А ты бы мне поверил, скажи я, что предоставлял тебе приватное время?

– Нет.

– Ну вот. Впрочем, это и не важно. Однако, как ты наверняка догадался, начиная с этого момента и до самого конца я буду наблюдать неотрывно. Квилан, повторяю вопрос: ты ведь выполнишь задание? Мне не придется перехватывать управление?

– Да. Я выполню задание. И тебе не придется перехватывать управление.

– Отлично, сынок. Мне это самому ненавистно, поверь, но так надо. Вскоре все закончится для нас обоих.

– И для многих помимо нас. Ну да ладно. Начинаем.


Он провел шесть успешных Перемещений подряд на макете Концентратора внутри станции на орбите аэросферного луносолнца. Шесть из шести попыток. У него все получилось. У него все получится.

Они стояли в макете посреди галереи, подсвеченные отражением изображения. Висквиль объяснял общий замысел миссии.

– Нам стало известно, что через несколько месяцев Разум-Концентратор орбиталища Масак будет отмечать прохождение света двух взорвавшихся звезд, давших название Битве Новых-Близнецов в Идиранскую войну.

Висквиль стоял совсем рядом с Квиланом. Широкая полоса света (симуляция того, что Квилану предстояло увидеть на обзорной галерее Концентратора орбиталища Масак) словно бы входила в одно ухо эстодьена и выходила из другого. Квилан, подавив невольный смешок, вслушался в слова старика.

– Разум, ныне занимающий пост Концентратора орбиталища Масак, некогда находился на боевом корабле, сыгравшем важную роль в Идиранской войне. Именно в этой битве он уничтожил три орбиталища Культуры, чтобы те не достались врагу. Торжества приурочены к годовщине битвы, в частности к двум звездным вспышкам, когда свет сначала первой, а потом и второй новых достигнет системы, где находится Масак. Ты должен пробраться на Концентратор и перед второй вспышкой совершить Перемещение. Ясно, майор Квилан?

– Да, эстодьен.

– Разрушение Концентратора должно произойти в тот миг, когда в реальном пространстве свет второй новой достигнет Масака. Таким образом сложится впечатление, что Разум-Концентратор самоуничтожился, не вынеся позора и раскаиваясь о содеянном в Идиранской войне. Гибель Разума и жителей орбиталища будет выглядеть трагедией, а не террористическим актом. Души челгриан, в соответствии с богоугодными заповедями чести заточенные в чистилище, наконец-то попадут в рай. Культуре будет нанесен удар, отголоски которого д