Book: Пение под покровом ночи. Мнимая беспечность



Пение под покровом ночи. Мнимая беспечность

Найо Марш

Пение под покровом ночи. Мнимая беспечность

(сборник)

Ngaio Marsh

SINGING IN THE SHROUDS

FALSE SCENT


Печатается с разрешения наследников автора и литературных агентств Aitken Alexander Associates Ltd. и The Van Lear Agency.


© Ngaio Marsh Ltd, 1958, 1960

© Перевод. Н. В. Рейн, наследники, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

ПЕНИЕ ПОД ПОКРОВОМ НОЧИ

Действующие лица:

Мистер Кадди — торговец мануфактурой

Миссис Кадди — его жена

Мисс Кэтрин Эббот — специалист по церковной музыке

Мистер Филипп Мэрримен — учитель на пенсии

Отец Джордан — священник англо-католической церкви

Его друг, тоже священник

Джемайма Кармишель

Доктор Тимоти Мэйкпис — офицер медслужбы с «Мыса Фаруэлл»

Мистер Обин Дейл — знаменитость с коммерческого телевидения

Его дражайшая подруга

Их общий дражайший друг

Их общая дражайшая подруга

Мистер Дональд Макангус — филателист

Денис — стюард

Офицер беспроводной связи

Капитан Баннерман — капитан торгового судна «Мыс Фаруэлл»

Суперинтендант Родерик Аллейн — отдел криминальной полиции, Скотленд-Ярд

Констебль полиции Мойр

Водитель такси

Моряк

Миссис Диллингтон-Блик

Ее подруга

Глава 1

Пролог с трупом

Над всем Лондонским Пулом[1] и далее к востоку над доками тяжелыми пластами навис туман. Фонари плавали в нем, как маленькие луны в нимбах своего слабого сияния. Даже маленькие здания выглядели теперь величественно. Суда компании «Кейп Лайн» стояли у причала на якоре, и корпуса их зловеще возвышались над набережной: «„Мыс Сент-Винсент“, Глазго», «„Мыс Горн“, Лондон». «„Мыс Фаруэлл“, Лондон». Верхушки кранов, обслуживающих эти корабли, были словно обезглавлены туманом. И оттого все их движения — наклоны, повороты — выглядели как-то особенно величественно.

За этими освещенными участками все остальные доки тонули в тумане. Пассажиры, поднимающиеся на борт «Мыса Фаруэлл», попадали из света в никуда. Все шумы и звуки были приглушены и словно изолированы, и если кому-то из присутствующих вдруг доводилось кашлянуть в кулак, то этот звук мог показаться громче тарахтения лебедки.

Констебль полиции Мойр, дежуривший сегодня до полуночи, то возникал в круге света, то снова пропадал в тени. Он вдыхал прохладный запах отсыревшего дерева, слышал шлепанье волн ночного прилива о сваи причала. Вокруг полицейского простирались акры судов и суденышек, целые леса кранов. Корабли, романтично размышлял он, — это своего рода маленькие отдельные миры. Сейчас привязаны к швартовым тумбам и стоят себе тихонько, но как только уйдут в свободное плавание по морям и океанам, станут одинокими, точно планеты в небесах.

Констеблю страшно хотелось попутешествовать. И утешался он лишь мыслями о женитьбе и перспективах повышения, а когда служба начинала особенно тяготить, мечтал, что рано или поздно получит медаль за эту самую службу и будет купаться в лучах славы. В проходе между зданиями, что выходили на пристань, он шел медленнее, потому что движение здесь было более оживленное. То и дело подъезжали автомобили. Особенно впечатлила его новенькая спортивная модель с потрясающей рыжеволосой дамочкой за рулем и тремя пассажирами, в одном из которых он с удивлением узнал популярного телеведущего, Обина Дейла. Очевидно, и другие двое, мужчина и женщина, тоже имели отношение к этому таинственному миру ослепительно ярких огней, передвижных камер и писем от многочисленных поклонников. Да достаточно было послушать, как они перекликались, то и дело называя друг друга «дорогой» и «дорогая», пока шли по этому проходу.

Констебль полиции Мойр продолжал добросовестно обходить территорию. То пропадал во тьме, то вновь возникал в круге света. Он достиг границы подведомственного ему участка и двинулся вдоль нее. Ко входу в здание морского вокзала подкатил автобус, и Мойр наблюдал за тем, как из него вышли пассажиры и с опущенными головами и чемоданами в руках двинулись на посадку на «Мыс Фаруэлл». Два священнослужителя, супружеская пара, роскошная грудастая дамочка со своей подругой, добродушного вида джентльмен, хорошенькая и довольно юная леди с несчастным выражением лица. Позади всех уныло тащился молодой джентльмен, который выглядел так, словно собирался предложить этой девушке донести багаж, но никак не мог решиться. Вот все они вошли в туман, точно фантомы, — верно, двинулись на посадку — и исчезли из вида.

Еще два с половиной часа Мойр патрулировал территорию. Строго посматривал на пьяниц, что попадались время от времени, оглядывал припаркованные автомобили, наблюдал за судами и пабами, прислушивался к каждому подозрительному звуку. В половине двенадцатого он свернул к причалу и прошел мимо целого строя пришвартованных мелких суденышек, плохо освещенных и погруженных в тишину, к тому же еле различимых в тумане, сгустившемся вокруг них.

«Тихо, — подумал он. — Очень тихий участок».

И как раз в этот момент вздрогнул от неожиданно резкого мяукающего крика.

— Интересные дела, — пробормотал он. — Не часто доводится слышать, как кричат чайки ночью. Всегда думал, что они спят, как и подобает порядочным христианам.

Крик прозвучал снова, но уже коротко, словно кто-то снял иглу с пластинки. Мойр не мог точно сказать, откуда донесся этот звук — вроде бы откуда-то со стороны причала компании «Кейп Лайн». Он дошел до самого конца набережной и поспешил обратно. Теперь уже явственнее слышались звуки возни и суеты у судна «Мыс Фаруэлл». Погрузка шла полным ходом.

Вернувшись в проход к причалу, он увидел привокзальное такси: машина стояла в тумане и выглядела заброшенной. Приблизившись, он с удивлением заметил водителя, застывшего за рулем. Таксист сидел так неподвижно, что Мойр подумал — наверное, заснул. Констебль наклонился, заглянул внутрь.

— Добрый вечер, друг, — сказал он. — Самая подходящая погодка, чтобы заблудиться в тумане.

— Это уж точно, — хрипловатым голосом буркнул водитель. — Эй! — продолжил он, высунувшись из машины и уставившись на полицейского. — Вы никого не видели?

— Видел? Кого именно?

— Юбку. Правда, больше смахивает на боксерские трусы.

— Нет, не видел, — ответил Мойр. — Это ваша пассажирка?

— Ага! Как же, пассажирка! Выскочу всего на полминутки, говорит, и сматывается с концами. Полминутки, ага! Черт, торчу здесь уже полчаса, никак не меньше.

— А куда она пошла? На корабль? — Мойр кивнул в ту сторону, где стоял «Мыс Фаруэлл».

— Ну, само собой. Работает в цветочной лавке. Должна доставить букет какой-то придурочной девке, а та наверняка скормит его рыбам, если не понравится. Вы только посмотрите на часы! Уже почти полночь! А она как сквозь землю провалилась!

— Вероятно, не может найти получателя, — предположил констебль, по привычке используя терминологию, принятую в судебных заседаниях.

— Вероятно, не может найти этот дурацкий корабль, уж не говоря о море! А может, просто утонула и с концами, — яростно пробормотал таксист.

— Уверен, все обстоит не так серьезно.

— А чем, по-вашему, я зарабатываю на хлеб? Двенадцать шиллингов и шесть пенсов — когда и как я их получу, а? Нет, ей-богу, плакали мои денежки, так что придется искать нового клиента.

— На вашем месте я бы не торопился, — посоветовал ему Мойр. — Подождал бы еще немного. Она вернется. А знаете, кто еще на борту этого корабля? Сам Обин Дейл!

— Тот хмырь из ящика, который рекламирует купальники от Джолиона и ведет шоу «Упакуй свои беды в старый мешок»?

— Точно. И сдается мне, она увидела его и не может оторвать взгляда. Все девицы просто сходят с ума по этому Обину Дейлу.

— Глупые коровы, — пробормотал таксист. — Подумаешь, какой-то хмырь из телека!

— Так почему бы вам не попробовать подойти к кораблю и поискать ее там?

— Черт, да с какой стати?

— Идемте. Я тоже пойду с вами. Покажу вам дорогу.

Таксист пробормотал что-то неразборчивое, однако вылез из машины, и они вместе двинулись по проходу. Он был довольно длинный, и тьма тут стояла — хоть глаз выколи, но впереди сквозь туман светилось расплывчатое пятно пристани. Наконец они вышли к ней и оказались почти у самого корабля. Корма нависала над причалом, сквозь пелену просвечивало название судна: «МЫС ФАРУЭЛЛ ГЛАЗГО».


Добрая половина люков в этой части и в середине была уже задраена, лишь в носовой части продолжалась погрузка. На корме у освещенного трапа стоял, опираясь о поручни, матрос. Мойр поднял голову.

— Эй, приятель! Не видели здесь девушку, которая проносила цветы на борт? — спросил он.

— Часа два тому назад?

— Да нет, около получаса.

— Никого похожего не видел с тех пор, как подошел сюда, а было это, когда пробило восемь склянок.

— Послушай! — крикнул таксист. — Но она должна была пройти здесь.

— Никого тут не было. Я здесь на дежурстве. И никаких цветов на борт не проносили после того, как пробило восемь склянок.

— Ладно, ладно, мы поняли, — раздраженно проворчал таксист. — Склянки, это надо же!

— Все пассажиры уже на борту? — поинтересовался Мойр.

— Последний зашел минут пять назад. Так что коробочка полна, все в сборе, в том числе и мистер Обин Дейл. Хотя вы ни за что бы его не узнали, ведь он распрощался со своими бакенбардами. Прямо на себя не похож! О господи, — матрос взмахнул рукой, указывая то ли на свой подбородок, то ли на шею. — Нет, ему это не идет, придется, видно, отращивать снова, — добавил он.

— Ну а кого-нибудь еще не заметили? Того, кто как бы не на своем месте?

— Здрасте-пожалуйста! Да что случилось-то?

— Пока, насколько мне известно, ничего. Ровным счетом ничего.

— Как же тихо, — заметил матрос. — В тумане всегда так тихо. — Он сплюнул за борт. — Я тут слышал, как поет какой-то бедолага, — сообщил он. — Только голос довольно странный. Вроде бы женский, но не знаю, не уверен. Да и мелодия тоже какая-то незнакомая.

Мойр выждал секунду-другую, потом произнес:

— Что ж, еще раз спасибо, служивый. А мы пройдемся еще немного.

Они с водителем отошли на достаточное расстояние, и тогда, откашлявшись, потому что от тумана сильно першило в горле, Мойр поинтересовался:

— Ну а как она выглядела, папаша? Было на что посмотреть?

Водитель выдал ему довольно путаное и невнятное описание своей пассажирки, где единственной зацепкой могли послужить светлые волосы, уложенные в прическу по последней моде. Поразмыслив еще немного, таксист вспомнил туфельки на шпильках. Когда девушка выходила из машины, каблучок одной туфли застрял в щели между двумя планками, и ей пришлось вызволять обувь.

Мойр внимательно слушал.

— Что ж, спасибо, — сказал он. — А теперь, думаю, надо бы мне пойти и самому осмотреться. А вы возвращайтесь в свой кэб и ждите там. Ждите, поняли меня?

Предложение вызвало новую волну недовольства, но констебль умел настоять на своем, и таксист, хоть и нехотя, вернулся к машине. Мойр проводил его глазами, затем двинулся в сторону стоявшей впереди лебедки, где грузчики встретили его подозрительными и настороженными взглядами, которыми в определенных кругах встречают полицейских. Мойр спросил их, не видели ли они здесь девушку, и повторил описание таксиста. Однако ни один из этих ребят вроде бы не видел.

Он уже развернулся к ним спиной, как вдруг один из парней спросил:

— Что, снова неприятности, мистер коп?

— Я бы так не сказал, — легкомысленно отмахнулся Мойр. Но тут послышался чей-то другой решительный голос:

— Что ж никак не поймаете Цветочного Убийцу, а, начальник?

— Не теряем надежды поймать, дружище, — добродушно ответил Мойр. И отошел с озабоченным видом — ведь он как-никак на службе.

И принялся искать девушку из цветочного магазина. На пристани полно темных уголков. Он медленно двигался вперед, посвечивал фонариком под платформами, за выгруженными тюками, в щели между строениями и горами какого-то груза. И даже направил луч на темную поверхность воды, где его поджидали неприятные, но не имеющие отношения к делу открытия.

Тем временем суета и шум на борту «Мыса Фаруэлл» понемногу стихли. Мойр услышал, как подняли передний трап, поднял голову и увидел отсыревшего и безвольно обвисшего в тумане Синего Питера[2]. Докеры, завершившие погрузку, прошли через ангар, и постепенно голоса их стихли.

Констебль вернулся в проход. В самом дальнем его конце все еще стояло такси. По дороге на пристань они с водителем шли очень быстро, теперь же Мойр передвигался со скоростью улитки и светил фонариком. Он знал, что поверхности строений, затянутые темнотой и туманом, выглядят сплошными стенами, но на самом деле между этими сооружениями имелись проходы, пусть и узенькие. В одном месте от главного прохода открывался еле заметный сейчас проулок, и там царила чернильная тьма.

Было без одной минуты двенадцать, и «Мыс Фаруэлл», готовясь к отплытию, издал протяжный и хриплый гудок, больше напоминающий отрыжку какого-то великана. Мойр даже вздрогнул от неожиданности.

Гудок, видимо, спугнул и крысу — она вылетела из какой-то щели и пробежала прямо по его сапогам. Он чертыхнулся, отшатнулся в сторону. Луч фонарика заплясал и вдруг вырвал на миг из черноты проулка туфлю на высоком каблуке и часть ноги. Мойр направил свет туда. Луч медленно прополз по ноге, высветил красноватую полоску в дырке на нейлоновом чулке. Он двигался все дальше и наконец остановился на россыпи искусственных жемчужин и ворохе свежих цветов на груди мертвой девушки.



Глава 2

Посадка

I

Тем же вечером, в семь часов от лондонского вокзала «Юстон» в сторону доков «Ройял-Альберт» отошел омнибус.

В его салоне находилось десять пассажиров, семеро из которых должны были сесть на корабль «Мыс Фаруэлл», который ровно в полночь отплывал в Южную Африку. Из троицы остальных двое были провожатыми, а третий — судовым врачом. Этот молодой человек сидел отдельно от всех и не отрывал глаз от страниц какого-то весьма внушительного на вид фолианта.

Пассажиры корабля, что характерно для всех путешественников, исподволь разглядывали друг друга. Те, которых провожали друзья, переговаривались полушепотом, строили догадки на тему того, что представляют собой остальные.

— Бог ты мой! — воскликнула миссис Диллингтон-Блик. — Нет, правда? Быть того не может!

Ее подруга состроила гримаску, еле заметным кивком указала на судового врача и выразительно приподняла брови.

— А он очень даже ничего, верно? — прошептала она. — Ты заметила?

Миссис Диллингтон-Блик пожала плечами под пышной накидкой из серебристой лисицы, затем слегка повернула голову и окинула доктора притворно рассеянным взглядом.

— Как-то не разглядела, — призналась она и добавила: — Довольно мил, ты говоришь? Но остальные! Боже ты мой! Представляю. Лучше не думать! И однако же…

— Они офицеры, — робко намекнула подруга.

— Господи!

Глаза их встретились, и обе дамы снова тихонько рассмеялись. Мистер и миссис Кадди, сидевшие впереди, слышали этот смех. Супруги улавливали запах дорогих духов миссис Диллингтон-Блик. Слегка повернув головы, они даже могли разглядеть ее отражение в оконной раме — вся эта картинка походила на фотомонтаж, плывущий на фоне уличных фонарей и темнеющих фасадов зданий. Они видели призрачное отражение ее зубов, перьев на шляпе, сережек, мехов и букета орхидей на внушительном бюсте.

Миссис Кадди, одетая в темно-синее пальтишко, так и окаменела, а ее муж улыбнулся краешками губ. И они тоже обменялись взглядами, предвкушая, сколько нелицеприятных вещей наговорят друг другу об этой дамочке, когда останутся вдвоем в своей каюте.

Перед супругами Кадди в полном одиночестве сидела мисс Кэтрин Эббот, аккуратная и собранная. Она была опытной путешественницей и знала, что первое впечатление о попутчиках обычно бывает неверным. Ей нравился низкий бархатистый смех миссис Диллингтон-Блик, и она ломала голову над тем, где слышала акцент, с которым говорили Кадди. Но больше всего в данный момент она была озабочена своим собственным комфортом; ей не нравилось, когда ее беспокоят, а потому она выбрала место в самой середине салона — чтобы люди поминутно не шастали мимо нее и не раздражали сквозняки, когда будет открываться дверь. Она перебирала в памяти содержимое двух своих безупречно упакованных дорожных сумок. Мисс Эббот любила ездить налегке и ненавидела всю эту сумятицу и неразбериху, которые возникают, когда путешествуешь с большим багажом. За одним небольшим исключением она всегда брала в дорогу лишь самое необходимое. И вот теперь как раз размышляла об этом исключении — о фотографии в кожаном портмоне. В глазах защипало, и она тотчас возненавидела себя за это. «Выброшу за борт, как только отплывем, — подумала она. — Будет ей поделом».

Мужчина, сидевший впереди нее, перевернул газетную страницу, и мисс Эббот сквозь слезы прочитала заголовок, набранный крупными буквами: «Убийца устилает свой путь жертвами и цветами. Он до сих пор не пойман». Мисс Эббот была дальнозорка и, слегка подавшись назад, смогла прочесть параграф под этим заголовком.

«Личность убийцы, своего рода сексуального маньяка, который поет, когда убивает, а потом оставляет у тел жертв цветы, до сих пор не установлена. Сыщики опросили сотни свидетелей, но не смогли получить ни одной зацепки. Здесь (слева) публикуется новый пикантный снимок Берилл Коэн, которую нашли задушенной пятнадцатого января. А справа — студийный фотопортрет Маргерит Слэттерс, второй жертвы убийцы. Это преступление по своей жестокости сравнимо разве что с кровавыми деяниями Джека-Потрошителя. Суперинтендант Аллейн (см. сноску) отказывается делать какие-либо заявления, но говорит, что полиции крайне необходима любая информация о местонахождении Берилл в последние часы ее жизни (см. стр. 6, 2-ю колонку)».

Мисс Эббот ждала, когда владелец газеты перевернет страницу, но он все медлил. Она жадно всматривалась в увеличенный снимок Беррил Коэн и на указанную в тексте сноску. На нее мрачно взирало сильно искаженное при перепечатке фото суперинтенданта Аллейна.

Тут вдруг владелец газеты заерзал на сиденье. А потом резко обернулся, заставив мисс Эббот отпрянуть и рассеянно уставиться на багажную полку, где она тут же углядела его чемодан с болтающейся биркой: «Ф. Мэрримен, пассажир, пароход „Мыс Фаруэлл“». У нее возникло малоприятное ощущение, что мистер Мэрримен понял: она заглядывала ему через плечо и читала газету. И тут она не ошиблась.

Мистер Филипп Мэрримен в свои пятьдесят был закоренелым холостяком. Он работал учителем, преподавал английский в одной из наименее привилегированных маленьких средних школ. Внешность его была обманчива, хотя и совпадала с общепринятым мнением о том, как должен выглядеть типичный школьный учитель. Он имел привычку глядеть поверх очков на своих подопечных и ерошить волосы при виде столь удручающе знакомой картины. Стороннему наблюдателю мистер Мэрримен мог показаться эдаким ботаником, осколком прошлого. Но никто никогда бы не догадался, что в душе этого человека порой бушуют бурные страсти.

Он обожал читать о преступлениях, причем не только детективные романы, но и документальные материалы. Покупал «Геральд Трибьюн» и не упускал случая прочесть материалы о Цветочном Убийце — так газетчики называли преступника, личность которого никак не удавалось установить. Мистер Мэрримен осуждал журналистов и придерживался самого низкого мнения о методах работы полиции, однако сама эта история его очень заворожила. Он читал статью неспешно и методично, морщился при виде стилистических погрешностей и был крайне недоволен подглядыванием мисс Эббот. «Мерзкая мошенница! — такое прозвище тут же придумал мистер Мэрримен для этой девушки. — Чума на твой дом! Во имя Всевышнего, ну неужели так трудно было купить себе собственную газету?»

И вот он открыл «Геральд Трибьюн» на странице 6, предварительно надежно укрыв от любопытных глаз мисс Эббот, по возможности быстро прочел две колонки, затем сложил газету, встал и с поклоном протянул ей.

— Мадам, — сказал мистер Мэрримен, — возьмите, пожалуйста. Ибо, несомненно, вы, как и я, предпочитаете именно этот вид литературы.

Лицо мисс Эббот залилось густой краской. И она отозвалась глухо:

— Благодарю вас. Но вечерние газеты меня не интересуют.

— Возможно, вы уже прочли этот номер?

— Нет, — громче ответила мисс Эббот. — Не читала, даже более того — не имею ни малейшего желания. Так что еще раз спасибо.

Отец Чарльз Джордан, брезгливо морщась, пробормотал на ухо своему спутнику, тоже священнику:

— Семена раздора! Вот они, семена раздора! — Священнослужители занимали места напротив, и этот инцидент не укрылся от их внимания.

— От души надеюсь, — проговорил его собрат по вере, — что вы найдете там кого-то близкого вам по духу.

— По моему опыту, таковые всегда находились.

— Да, вы у нас путешественник опытный, — удрученно вздохнул его собеседник.

— Вам очень хотелось занять это место, отец? Вы уж не обижайтесь, просто любопытно.

— Нет, нет, какие тут могут быть обиды. К тому же в Дурбане ответственность у меня небольшая. Отец настоятель, как всегда, сделал очень мудрый выбор.

— А вы, надеюсь, рады, что едете?

Отец Джордан замялся на секунду-другую, затем ответил:

— О да, да, конечно. Я рад, что еду.

— Думаю, там будет интересно. Эта община в Африке…

И далее они принялись обсуждать тонкости англо-католической службы.

Миссис Кадди, невольно подслушавшая их, поморщилась. От этой парочки так и несло католицизмом.

Только одна из пассажирок, ехавших в автобусе, не обращала ни малейшего внимания на своих спутников. Она сидела на переднем сиденье, глубоко засунув руки в карманы пальто из верблюжьей шерсти. На голове у нее красовалась черная шапочка-феска, шея искусно обмотана черным шарфом, талию стягивал широкий черный пояс. Пассажирка была так хороша собой, что ее красоту не смогли испортить даже недавно пролитые слезы. Теперь она не плакала. Сидела, уткнувшись подбородком в шарф, и хмуро смотрела в спину водителю. Звали ее Джемайма Кармишель. Ей было двадцать три года, и она страдала от неразделенной любви.

Автобус поднялся на Лудгейт-Хилл[3]. Судовой врач Тимоти Мэйкпис оторвался от своего фолианта и всем телом подался вперед в надежде бросить последний прощальный взгляд на собор Святого Павла. Тот величественно возвышался на фоне ночного неба. И Тимоти при виде него испытал ощущение, которое сам бы приписал — и наверняка правильно — к повреждению нервного узла. Однако обыватели почему-то предпочитали называть это замиранием сердца. Должно быть, подумал он, это оттого, что он покидает Лондон. Но затем он вдруг обнаружил, что смотрит не на купол собора святого Петра, а прямо в глаза девушки на переднем сиденье. В этот момент она тоже повернулась и взглянула из окошка автобуса вверх.

Отец Джордан между тем спрашивал:

— Читали вы когда-нибудь эту довольно занимательную вещичку Г. К. Честертона «Шар и крест»?

Джемайма приняла безразличный вид и снова уставилась в спину водителю. Доктор Мэйкпис нехотя вернулся к фолианту. Его наполняло чувство безмерного удивления.

II

Примерно в то же время, когда автобус проезжал мимо собора Святого Петра, от шикарного дома в фешенебельном районе Мэйфэр отъехал не менее шикарный спортивный автомобиль. В нем ехали Обин Дейл, его дражайшая подруга (владелица машины, сидевшая за рулем в норковом манто) и два их лучших друга, разместившихся на заднем сиденье. Все они только что насладились дорогим прощальным обедом и направлялись теперь в доки.

— Главное, дорогой, — заметила подруга, — чтобы в каюте не переводились запасы крепкого яблочного сидра. Напьюсь, и тогда это испытание будет перенести куда легче!

— Ну, дорогая, — нежно отозвался мистер Дейл, — ты непременно напьешься в стельку! Обещаю! Я уже обо всем позаботился.

Она сердечно поблагодарила его, и вскоре автомобиль резко свернул на набережную, подрезав такси, водитель которого разразился цветистыми проклятиями. Его пассажир, мистер Дональд Макангус высунулся из окна. Он тоже должен был отплыть на «Мысе Фаруэлл».

Примерно через два с половиной часа от цветочного магазина «Зеленый палец», что находился в Найтсбридж в Ист-Энде, тоже отъехало такси. Его пассажиркой была светловолосая девушка с большой плоской коробкой. В коробке лежал букет, накрытый целлофаном, стебли обвязаны шелковой желтой лентой с бантом, тут же прилагалась и карточка с адресатом: «Миссис Диллингтон-Блик». Такси свернуло к востоку. И оно тоже направлялось в доки «Ройял-Альберт».

III

Едва ступив на борт «Мыса Фаруэлл», миссис Диллингтон-Блик тут же принялась обустраиваться и осуществлять действия, которые друзья называли между собой ее особой «техникой». Первым делом она обратила внимание на стюарда. На «Мысе Фаруэлл» плыли всего девять пассажиров, и всех их обслуживал только один стюард. Им оказался бледный и чрезвычайно полный молодой человек со светлыми слегка встрепанными волосами, водянистыми глазами, родинкой в уголке рта и сильным акцентом кокни, который почему-то показался знакомым. Наладить с ним отношения для миссис Диллингтон-Блик не составило никакого труда. Она тут же спросила, как его зовут (оказалось — Денис), и выяснила, что именно он обслуживает бар. Она дала ему три фунта и намекнула, что это лишь для начала. Не прошло и нескольких секунд, как миссис Диллингтон-Блик уже знала, что Денису двадцать пять, он играет на губной гармонике и ему страшно не понравились мистер и миссис Кадди. Он был медлительным и прилипчивым молодым человеком, но ей в самой вежливой манере удалось от него отделаться.

— Вы просто чудо! — воскликнула ее подруга.

— Моя дорогая! — воскликнула в ответ миссис Диллингтон-Блик. — Да этот паренек будет ставить мою косметику в прохладном месте, когда мы доберемся до тропиков.

Ее каюта просто утопала в цветах. Денис отправился за вазами, попутно заметив, что орхидеи лучше держать в прохладном месте. Дамы обменялись взглядами. Миссис Диллингтон-Блик принялась отшпиливать карточки от букетов и читать вслух имена дарителей, сопровождая каждое негромким одобрительными возгласом. Казалось, она вмиг заполнила эту каюту с ее скудным и мрачноватым декором — заполнила запахом духов, мехами, цветами и самой собой.

— Стюард! — послышался недовольный оклик из коридора. Денис приподнял брови и вышел.

— Он уже твой раб, — заметила подруга. — Нет, честно!

— Просто я люблю комфорт, — сказала миссис Диллингтон-Блик.

Звал Дениса мистер Мэрримен. Опытный стюард всегда может отличить пассажира легкомысленного и вздорного от солидного человека. Но мистер Мэрримен успел понравиться Денису. Его очки, взъерошенные волосы и херувимское личико говорили ему, что это человек рассеянный, щедрый и доброжелательный, к тому же еще и застенчивый. И он был горько разочарован, когда, явившись на зов мистера Мэрримена, вдруг увидел, что тот пребывает в ужасе и негодовании. Похоже, что его ничего не устраивало в каюте. Мистер Мэрримен просил помещение на левом борту, а оказалось, что оно на правом. Багаж доставили в жутком состоянии, и еще он хотел, чтобы койку его застелили должным образом, как кровать дома, а не устраивали из нее какой-то, как он выразился, дурацкий лабиринт.

Денис выслушал все эти претензии с невозмутимым видом, даже не поднимая глаз.

— Это всего лишь стечение обстоятельств, — заметил он, когда мистер Мэрримен наконец умолк. — Что ж, посмотрим, что мы можем для вас сделать. — Он добавил слово «сэр», но опять же не в той манере, как было принято в средней школе, где работал мистер Мэрримен.

Мистер Мэрримен откашлялся и заявил:

— Вы выполните все мои пожелания немедленно. Я на прогулку, ненадолго. И когда вернусь, чтобы все было исполнено. — Денис разинул рот. Мистер Мэрримен добавил: — Вот таким образом. — А затем демонстративно запер верхний ящик туалетного столика и вышел из каюты.

— Готов поклясться, — растерянно пробормотал Денис, — этот тип — настоящее шило в заднице. Мы еще хлебнем с ним горя.


Собрат по вере отца Джордана помог ему разложить скромные пожитки в каюте. Закончив с этим, священники посмотрели друг на друга с несколько неуверенным и озабоченным видом людей, которым предстоит скорое расставание.

— Что ж, — заговорили они одновременно, и отец Джордан продолжил: — Очень мило, что вы проводили меня, проделали весь этот путь. Я был рад вашей компании.

— Вы? — восхищенно заметил коллега. — Думаю, нет нужды говорить, какую радость вы доставили мне. — Он убрал руки под сутану и скромно стоял перед отцом Джорданом. — Автобус отходит в одиннадцать, — добавил он. — Вы, наверное, хотели бы обустроиться и передохнуть.

Отец Джордан улыбнулся и спросил:

— Что-нибудь желаете сказать мне на прощанье?

— Ничего такого, что соответствовало бы случаю. Просто я… ну, вдруг понял, как это много значит для меня — иметь перед глазами пример столь доблестного служения. Такой, как вы…

— Человек мой дорогой!

— Нет, правда! Вы поразили меня, отец, столь глубоким и ревностным служением Господу нашему и Его церкви. Да будет вам известно, все наши братья просто восхищаются вами! И еще, думаю, все мы знаем о вас гораздо меньше, чем друг о друге. Тут на днях отец Бернар сказал, что, хотя наш орден не связан обетом молчания, вы всегда будете придерживаться своего правила молчания духовного.

— Не уверен, что столь уж восхищен этим афоризмом отца Бернара.

— Вот как? Но он имел в виду только хорошее. Нет, правда. Вот я, к примеру, слишком много болтаю. Надеюсь, что в самом скором времени возьму себя в руки и перестану. Прощайте, отец. Да благословит вас Господь!

— И вас тоже, мой дорогой. Пойду провожу вас до автобуса.

— О нет, пожалуйста…

— Мне будет приятно.

Они прошли на нижнюю палубу. Отец Джордан перемолвился словечком с матросом, дежурившим у трапа, и оба священника сошли на берег. Моряк наблюдал за тем, как они идут по причалу к зданию морского вокзала, туда, где находилась автобусная остановка. В своих черных сутанах и шляпах они походили на привидения. Вскоре туман поглотил их. А примерно через полчаса отец Джордан вернулся уже один. Было пятнадцать минут двенадцатого.




Каюта мисс Эббот находилась ровно напротив каюты миссис Диллингтон-Блик. Ее владелица быстро и аккуратно распаковала свои сумки, бережно, точно некие церемониальные одеяния, разместила сложенные предметы туалета в шкафчике. Все наряды отличались строгостью. На дне второй сумки лежала пачка нот. В кармане жакета — фотография. То был снимок женщины примерно того же возраста, что и мисс Эббот, довольно хорошенькой, но с грустным разочарованным взглядом. Мисс Эббот смотрела на снимок, пытаясь побороть чувство отчаяния и отвращения, затем уселась на койку, зажав крупные ладони между коленями. Шло время. Судно слегка покачивалось у причала. Мисс Эббот услышала громкий бархатистый смех миссис Диллингтон-Блик, и ей немного полегчало. Прибывали новые пассажиры, слышались шаги над головой и какая-то возня и крики на причале. Откуда-то из дальнего конца пассажирского отсека доносился звучный и властный мужской голос, показавшийся знакомым. Вскоре мисс Эббот поняла, почему. Дверь в каюту напротив приоткрылась, в коридор вышла подруга миссис Диллингтон-Блик, и стало хорошо слышно, о чем говорят эти две дамы. Миссис Диллингтон-Блик стояла в дверном проеме и говорила сквозь смех:

— Что ж, тогда иди, ступай, если можешь.

Подруга зашагала по коридору. Но очень скоро вернулась и возбужденно воскликнула:

— Так оно и есть, дорогая! Он ее сбрил! Стюард мне сказал. Надо же, Обин Дейл, вон что учудил! Дорогая, но это же просто сенсация! Тебе повезло!

Тут раздался новый взрыв смеха, затем миссис Диллингтон-Блик заметила, что ждет не дождется, когда они попадут в тропики и она сможет надеть новый купальник от Джолиона. А потом дверь в каюту захлопнулась, и их голоса стихли.

— Идиотки, — пробормотала сквозь зубы мисс Эббот. Сама она была совершенно безразлична к телевизионным знаменитостям. А затем она принялась размышлять над тем, стоит ли выбрасывать фотографию за борт, как только они выйдут в открытое море. Может, лучше порвать ее на мелкие кусочки прямо сейчас и бросить в корзину для мусора? Или же выбросить в гавани? Но как одинока будет она тогда! Мисс Эббот забарабанила пальцами с крупными костяшками по худым коленкам, и тут в голову пришла другая мысль: что, если ей самой броситься за борт прямо в гавани? Вода наверняка жутко холодная и грязная, там плавают разные отбросы — отвратительно!

— О боже! — пробормотала мисс Эббот. — Все же я чертовски несчастное существо!

Тут к ней в каюту постучался Денис.

— Вам телеграмма, мисс Эббот, — пропел он.

— Телеграмма? Мне? Неужели?

Он открыл дверь и вошел.

Мисс Эббот взяла телеграмму и вскрыла ее дрожащими руками.

«Дорогая Эбби я в отчаянии пожалуйста напиши или если еще не поздно позвони. Ф.»

Денис топтался у порога. Мисс Эббот спросила дрожащим голосом:

— Еще не поздно отправить ответ?

— Ну… да. То есть я хотел сказать…

— Или позвонить? Могу я позвонить?

— Да, на борту есть телефон, но я только что проходил мимо и видел, возле него выстроилась целая очередь.

— А сколько осталось до отплытия?

— Около часа, но телефон отключают раньше.

— Но это крайне важно, — в отчаянии протянула мисс Эббот. — И очень срочно.

— Сожалею.

— Погодите. Я вроде бы видела будку телефона-автомата в доках? Ну, неподалеку от автобусной остановки?

— Да, верно, — весело подхватил Денис. — Вы очень наблюдательны.

— Тогда я еще успею сбегать туда и позвонить, правильно?

— Времени у вас полно, мисс Эббот. Просто уйма времени.

— Тогда я сбегаю. Прямо сейчас.

— Но в обеденном зале подают кофе и сандвичи.

— Я не хочу. Лучше сбегаю позвонить.

— На улице холодно. Жуткий колотун. Надо бы накинуть пальто, мисс Эббот.

— Это не важно. Впрочем, ладно. Спасибо вам.

Она выдернула из шкафа пальто, схватила сумочку и выбежала из каюты.

— Сперва прямо, по прогулочной палубе, потом свернете направо, — крикнул он ей вслед и добавил: — Смотрите не заблудитесь в тумане.

Мисс Эббот так странно себя вела, так разволновалась, что вызвала у Дениса любопытство. Он вышел на палубу и увидел, как она бежит по причалу прямо в туман. «Бегает прямо как парень, — подумал Денис. — Разные люди встречаются на белом свете».


Мистер и миссис Кадди разместились каждый на своей койке и смотрели друг на друга. В глазах их танцевали шутливые искорки — это выражение они обычно приберегали для самых интимных случаев. Вентиляторы в переборке вдували в каюту горячий воздух, иллюминатор был задраен, багаж разложен надлежащим образом, и супруги Кадди расслабились.

— Ну, пока что все нормально, — с важным видом заметила миссис Кадди.

— Ты довольна, дорогая?

— Грех жаловаться. Вроде бы тут чисто.

— К тому же собственный душ и туалет, — он кивнул на узенькую дверцу.

— Есть в каждой каюте, — согласилась она. — Делить с кем-то туалет — нет уж, увольте.

— Ну а как тебе показалась компания? Есть довольно занятные типы.

— Особенно эти римско-католические священники.

— Нет, плывет только один. Второй его просто провожал. Так ты считаешь, они из римско-католической церкви?

— Похоже на то, верно?

Мистер Кадди улыбнулся. Улыбка у него была странноватая — очень широкая и всезнающая.

— На мой взгляд, чисто клоуны, да и только.

— Вообще-то мы плывем с представителями высшего общества, — сказала миссис Кадди. — Ты заметил эти меха?

— А духи? Тьфу!

— Придется мне не спускать с тебя глаз, а то еще влюбишься.

— Слышала, о чем они говорили?

— Ну, не все, — созналась миссис Кадди. — Вроде бы говор у нее как у леди, а вот мысли не столь благородны.

— Серьезно?

— Типичная охотница за мужчинами.

Мистер Кадди заулыбался уже во весь рот.

— А ты заметила цветы? — спросил он. — Это орхидеи. По фунту и восемьдесят пенсов каждый цветок!

— Да ладно!

— Точно тебе говорю. Это факт. Вообще-то очень красивые, — добавил мистер Кадди с какими-то странными нотками в голосе.

— А ты видел, что произошло с той другой дамочкой, которая заглядывала через плечо пожилого типа и читала его газету? Ну, в автобусе?

— Делать мне больше нечего! Плевать я хотел.

— Он читал обо всех этих преступлениях. Ну, ты знаешь. Цветочный Убийца. Тот разбрасывает цветы на груди своей жертвы. И поет.

— До или после?

— После. Ну, скажи, разве это не ужасно? — восторженно воскликнула миссис Кадди.

Мистер Кадди что-то неразборчиво буркнул в ответ.

Супруга его не унималась:

— Стоит только подумать, прямо мороз по коже. Интересно, с чего это он спятил?

— Женщины.

— Ну, конечно, правильно. Вали все на женщин, — добродушно заметила она. — Как все остальные мужчины.

— Ну а ты сама подумай. Что писали в той газете?

— Я толком не разглядела, но думаю, ты прав. Все только об этом говорят и пишут. И его, разумеется, еще не поймали.

— Жаль, что у нас нет той газеты. Как это я забыл купить?

— Может, найдется хотя бы одна в комнате отдыха.

— Как же, надейся!

— А тот старик оставил свою в автобусе. Я заметила.

— Вот как? А знаешь, — добавил мистер Кадди, — я просто обожаю вечерние газеты. Может, стоит сбегать и посмотреть, на месте ли она? Ведь автобус отходит только в одиннадцать. Нет, правда, сбегаю.

— Только смотри, недолго. Ты же знаешь, как я буду нервничать. Если опоздаешь на пароход…

— Но, дорогая, мы отплываем в полночь, а сейчас всего десять минут двенадцатого. Я мигом, туда и обратно. И потом подумай: ты же можешь отправиться в плавание со всеми этими бравыми морячками!

— Но я хочу с тобой.

— И оглянуться не успеешь, как я вернусь.

— Понимаю, как это глупо, — пробормотала миссис Кадди, — но всякий раз, когда ты уходишь, пусть даже в комнату для отдыха, я начинаю жутко нервничать.

— Глупышка моя. Я бы и тебя взял с собой, но думаю, что не стоит. К тому же там внизу уже подают кофе.

— Скорее кофейную эссенцию.

— Что ж, выясним, когда я вернусь. Веди себя хорошо, девочка.

Мистер Кадди нахлобучил на голову фетровую шляпу серо-стального цвета, надел дождевик с поясом, стал похож на частного детектива — по крайней мере, именно таким представляют этот персонаж режиссеры многих фильмов — и отправился на берег.

Миссис Кадди осталась в каюте. Сидела, нервно выпрямившись, на койке и ждала мужа.


Подруга мистера Обина Дейла посмотрела в иллюминатор и пробормотала заплетающимся языком:

— Дорогой, там все кипит и бурлит, прямо как суп гороховый варится. Думаю, нам пора сматываться.

— Ты собираешься сесть за руль, дорогая?

— Естественно.

— Но ты в порядке? Сможешь вести?

— Милый, я всегда в полном порядке, когда напьюсь, — сообщила она. — Это придает какое-то особое умение, которого так не хватает другим водителям.

— Нет, это просто ужасно.

— Я докажу, что у меня все под контролем, предлагаю уехать отсюда, пока этот чертов туман окончательно все не поглотит. О, дорогой! Боюсь, я сейчас разрыдаюсь. Где мой носовой платок?

Она открыла сумочку. Из нее, точно развернутая пружина, вылетела игрушечная змея, тайно помещенная туда любовником, который питал пристрастие к подобного рода шуточкам.

Эта выходка внесла некоторое разнообразие в рутинную церемонию прощания — вышла небольшая заминка. Но затем провожающие пришли к выводу, что им действительно пора.

— Особенно после того, — заметил друг Дейла, — как мы прикончили последнюю бутылку. Прости, старина. Я сегодня не в форме. И стоящего шоу не получилось.

— Перестань, — сказала его подруга. — Все было очень здорово, просто потрясающе! Дорогой Оби! Нам действительно пора.

Они начали выходить из каюты, но тут Обин Дейл заявил, что проводит их до машины.

И вот они всей компанией сошли на берег, громко переговариваясь хорошо поставленными голосами, а туман тем временем еще больше сгустился.

Было пять минут двенадцатого. Автобус уже отъехал, одинокое такси стояло на том же месте. Их машина была припаркована в дальнем конце причала. Они столпились вокруг нее и поболтали еще несколько минут. Все друзья в один голос твердили Дейлу о том, что путешествие принесет ему огромную пользу, что он прекрасно выглядит без своей знаменитой бороды и его будет страшно не хватать в программе. И вот наконец они отъехали, дав на прощанье несколько гудков клаксоном.

Обин Дейл помахал им, затем сунул руки в карманы пальто из верблюжьей шерсти и зашагал обратно к пароходу. Насыщенный влагой ветерок шевелил его волосы, мимо проплывали клочья тумана. Он думал о том, как фотогенично выглядит сейчас этот причал. Дымовые трубы нескольких кораблей были освещены снизу, остальные их части обрели дрожащие неверные очертания, расплываясь в тех местах, где тень граничит со светом. Фонари, точно луны, зависли в молочной пелене тумана. Отовсюду доносились невнятные звуки и множество незнакомых запахов. Дейл вообразил, что находится сейчас на съемках своей программы, и принялся подбирать соответствующие случаю фразы. Да, он бы очень неплохо смотрелся, хотя бы на фоне этого темного прохода — так ему показалось. Он провел ладонью по бритому подбородку и зябко передернулся. Нет, надо взять себя в руки. Вся эта идея с путешествием возникла из необходимости хотя бы немного отвлечься от работы. Надо постараться даже не думать о ней или о чем-то другом, не менее огорчительном. К примеру, о своей подруге, как бы она ни была мила и прелестна. И тут же все его мысли целиком переключились на нее. Надо было подарить ей что-нибудь на прощанье. Цветы? О нет, нет. Никаких цветов. Они вызывают самые неприятные ассоциации. Его бросило в жар, потом в холод. Дейл сжал кулаки и вошел в темный проход.


Примерно минуты через две на причал прибыл последний пассажир парохода «Мыс Фаруэлл». Это был мистер Дональд Макангус, пожилой холостяк, страдавший сильными приступами водобоязни. Туман на набережной сгустился еще больше. В Сити обстановка на дорогах была просто жуткой. Несколько раз его такси подолгу стояло в пробках, дважды водителю приходилось сворачивать с курса в объезд. И когда мистера Макангуса уже просто затошнило от волнения, водитель вдруг заявил, что дальше не поедет. Он указал на какие-то смутные, еле видимые очертания крыш и стен и еле мерцающий за ними свет. И сказал, что именно там и находится пароход мистера Макангуса. Он просто должен идти на этот свет и — непременно выйдет к пароходу. Это заявление привело к отчаянным спорам об оплате и особенно о чаевых: поначалу мистер Макангус недодал чаевых, затем, пребывая в крайне нервном состоянии, переплатил. Водитель смотрел на него жалостливо. Затем всучил фибровый чемодан владельцу — тот ухватил его за ручку, — сунул картонную коробку и пакет в коричневой бумаге ему подмышку. И вот нагруженный таким образом мистер Макангус затрусил вперед и исчез в туманной пелене, а такси вернулось в лондонский Ист-Энд.


Было уже половина двенадцатого. Таксист, который подвозил девушку из цветочного магазина, по-прежнему надеялся получить оплату, а констебль полиции Мойр пытался развлечь его разговором. Последний трап подняли, «Мыс Фаруэлл» был готов к отплытию, и капитан корабля Баннерман ждал своего лоцмана.

Без одной минуты двенадцать завыла сирена.

В этот момент констебль позвонил из автомата в полицию. Его соединили с криминальным отделом Скотленд-Ярда.

— Тут еще одно обстоятельство, сэр, — заговорил он в трубку. — Помимо цветов. В правой руке у нее был зажат клочок бумаги. Похож на фрагмент посадочного талона, такие раздают пассажирам. Талон для посадки на «Мыс Фаруэлл».

Мойр выслушал ответ, затем обернулся, взглянул поверх еле заметных крыш на огромную красную с белой полосой дымовую трубу. Она удалялась и вскоре исчезла в тумане.

— Боюсь, что уже не смогу сесть на пароход, сэр, — сказал он. — «Мыс Фаруэлл» только что отчалил.

Глава 3

Отплытие

I

Всю ночь через двухминутные интервалы на «Мысе Фаруэлл» включали сирену. Пассажиры, улегшиеся спать, время от времени слышали этот звук, и во сне им казалось, что какой-то монстр трубит в гигантскую трубу. Те же, кому заснуть не удалось, прислушивались к этому вою с тревогой и плохими предчувствиями. Обин Дейл, к примеру, пытался подсчитать секунды между гудками — иногда у него выходило сто тридцать, иногда эта цифра снижалась до ста пятнадцати. Затем он постарался определить свой пульс, но разнервничался. Ему показалось, что сердце колотится как-то слишком уж часто. Дейл принялся думать о вещах, о которых лучше вовсе не думать, в том числе и о худшей из всех: о своем ужасном провале на летней ярмарке в Мелтон Медбери. Именно поэтому его психиатр посоветовал отправиться в путешествие, чтобы все поскорее забыть. Он уже принял на ночь одну таблетку снотворного. В два часа ночи принял вторую, и это подействовало.

Мистер Кадди тоже бодрствовал. Он нашел газету мистера Мэрримена, которую тот оставил в автобусе. Газета была сложена кое-как и вся растрепалась, но, улегшись в постель, Кадди прочел ее самым внимательным образом, особенно ту статью, где говорилось о Цветочном Убийце. Поначалу он читал вслух, чтобы как-то развлечь миссис Кадди, но вскоре ее громкий храп возвестил о том, что эти его старания бессмысленны. Он выпустил газету из рук и стал прислушиваться к сирене. Потом принялся гадать: станут ли проявлять его со товарищи по путешествию снобистское отношение к нему и миссис Кадди. Вспомнил об орхидеях миссис Диллингтон-Блик, которые колыхались на ее пышной груди, и постепенно погрузился в беспокойный сон.

А вот мистер Мэрримен, в отличие от других, сразу заснул крепким сном. И если ему и снились знакомый стюард или незамужняя старая дева, видения эти остались в самой глубине сознания, и вспомнить их потом будет невозможно. Подобно многим другим людям взрывного темперамента, он компенсировал эту особенность глубоким и сладким сном.

Впрочем, примерно так же поступил и отец Джордан. Помолившись, улегся в постель, и, поворочавшись немного на довольно жестком матрасе, впал в мирное забвение, которое длилось до утра.

Мистеру Дональду Макангусу понадобилось не так уж много времени, чтобы отойти от обстоятельств, из-за которых он едва не опоздал на пароход. Тем не менее Макангус успел выпить кофе и съесть сандвич в обеденном зале, где он с нескрываемым любопытством и даже настороженностью разглядывал спутников по плаванию. Нет, по натуре своей Дональд Макангус не был человеком злобным или подозрительным, просто обладал любознательностью, свойственной выходцам из Средней Шотландии. Он собирал факты о людях, как не слишком разборчивый филателист собирает марки для своей коллекции — просто покупает те, которые ему глянутся. Он оказался за одним столом с супругами Кадди — пассажиров еще не прикрепили к определенным местам — и вскоре выяснил, что живут Кадди в Далвиче и мистер Кадди занят в каком-то бизнесе. Но что именно это за бизнес — мистеру Макангусу оставалось только гадать. Он поведал своим соседям о приключениях с такси. Но затем, остановленный холодным и неподвижным взглядом миссис Кадди, завязал со всеми расспросами и совершенно неудовлетворенный вернулся в свою каюту.

Там он улегся в постель, переодевшись в веселенькую ярко-красную пижаму. И какое-то время просто лежал, погруженный в несвязные и пустяшные мысли, пока они плавно не перешли в сновидения. Завывание сирены его ничуть не беспокоило.


Позвонив из телефона-автомата, мисс Эббот брела по пристани, почти не обращая внимания на туман, и глаза ее отливали лучезарным блеском. Матрос у трапа заметил, а позже и припомнил, что она с трудом подавляла возбуждение. Мисс Эббот улеглась в постель и все еще не спала, когда пароход отчалил. Она наблюдала, как пробегают за иллюминатором расплывчатые огоньки, ощущала неспешный рокот двигателей. И заснула только после часа ночи.


Джемайма Кармишель почти не обращала внимания на своих спутников — все силы и волю тратила на то, чтобы подавить закипающие на глазах слезы. Она сердито твердила себе, что плач — это непроизвольный физический процесс, полностью контролируемый и в ее случае совершенно неоправданный. Убеждала себя, что у многих людей помолвка срывается в самую последнюю минуту и что от этого еще никто не умирал. Мало того, у большинства этих людей, в отличие от нее, нет такой возможности — резко оборвать все связи и отправиться в Южную Африку.

Не надо было заглядываться на собор Святого Павла. Это ошибка. Красота и величие сооружения всегда оказывали на нее сильнейшее эмоциональное воздействие; от ее внимания не укрылось, что молодой человек, сидевший напротив в автобусе, заглядывает ей в глаза и, судя по всему, испытывает к ней жалость. С того момента поездка в автобусе казалась почти невыносимой, она немного успокоилась, только когда пришлось идти по пристани сквозь туман на посадку. Даже забавно, что ее отъезд происходит в столь мрачной обстановке. Джемайма видела мелькающие перед ней туфельки миссис Диллингтон-Блик из лакированной кожи и на высоких каблуках, слышала обрывки разговора супругов Кадди. Она также чувствовала, что тот самый молодой человек идет прямо следом за ней. Когда они вышли из прохода на пристань, он вдруг сказал:

— Позвольте я поднесу ваш чемодан, — и взял поклажу из ее руки перед тем, как она успела возразить. — Весь мой багаж уже на борту, — добавил он. — И идти с пустыми руками мне как-то неловко. Вы не против? Не возненавидите меня за это?

— Нет, — несколько удивленная такой постановкой вопроса, пробормотала в ответ Джемайма. — В данный момент не возражаю.

— Возможно, это послужит для вас приятной переменой.

— Ничего подобного, — быстро выпалила она.

— Наверное, все же женщины по природе своей более зажатые существа. А тщеславие, как вы можете подумать, больше в природе мужчин. И окажетесь правы. Кстати, известно ли вам, что среди пассажиров сам Обин Дейл?

— Вот как? — без особого интереса откликнулась Джемайма. — Ему для путешествия больше подошел бы роскошный круизный лайнер и организованное веселье по вечерам.

— Насколько я понял, его отправили подлечиться. Устал от всех этих камер, суеты. Однако готов поспорить: очень скоро он заскучает без огней рампы. Кстати, я судовой врач, и это мое первое долгое путешествие. Позвольте представиться, Тимоти Мэйкпис. А вы или мисс Кэтрин Эббот, или же мисс Джемайма Кармишель. Я от души надеюсь, что последнее.

— И будете страшно разочарованы, если это не так? — спросила Джемайма.

— Да я все поставил на эту карту. И, как догадываюсь, оказался прав. Это ваше первое большое путешествие?

— Да.

— Однако, смотрю, вы не слишком этому рады, как можно было бы ожидать. А вот и корабль, прямо нависает над нами. Приятно думать, что мы встретимся снова. А номер каюты у вас какой? Я не собираюсь вам докучать, просто отнесу туда чемодан и все.

— Номер четыре. И большое вам спасибо.

— Не за что, — вежливо отозвался доктор Мэйкпис. Он проводил ее до каюты, внес чемодан, отвесил довольно сдержанный поклон и удалился.

Джемайма вяло подумала: «Странно, но почему-то не верится, что этот молодой человек ломал тут комедию». И тут же постаралась выбросить его из головы.

А затем вспомнила обо всех своих неприятностях и снова пала духом. Она уговорила своих родителей и друзей не приходить к пароходу и не провожать ее в плавание и распрощалась с ними уже довольно давно. И теперь чувствовала себя страшно одинокой.

Каюта показалась ей какой-то безликой. Джемайма слышала голоса и гулкие звуки шагов по палубе над головой. Она ощущала специфический запах корабля, немного отдающий резиной. Как выдержит она здесь целых пять недель в обществе дамы на тонких каблуках-шпильках, этой парочки с голосами из Клапхэм-Коммон[4] и страшно непривлекательной старой девы? Она взялась распаковывать багаж. Заглянул Денис, он показался ей жутко противным типом. Впрочем Джемайма сразу укорила себя в предвзятости и недоброжелательности к людям. И почти тотчас же нашла в рундучке каюты пакет из дорогого магазина, где находилось очень красивое платье и была приложена записка от мамы. Обнаружив этот подарок, она уселась на койку и расплакалась, как маленькая девочка.

Ей понадобилось время, чтобы успокоиться и закончить раскладывать вещи. Она вдруг почувствовала, что страшно устала, и решила отдохнуть.

Джемайма лежала в постели, прислушивалась к звукам, доносившимся из корабля и с пристани. Постепенно она начала осваиваться в каюте, и к ощущению чужеродности вдруг стало примешиваться чувство радостного предвкушения. В голове звучал приятный мужской голос — «смотрю, вы не слишком этому рады, как можно было бы ожидать». А потом вдруг она провалилась в сон, столь крепкий, что не слышала, как отплыл пароход, и лишь уголком сознания улавливала протяжное завывание сирены с интервалом в две минуты на протяжении всей ночи.

К половине первого все пассажиры уже были в кроватях, даже миссис Диллингтон-Блик, которая, перед тем как лечь, очень долго и тщательно ухаживала за лицом с помощью новомодных и дорогих косметических средств.

Дежурные офицеры сделали обход и тоже разошлись по своим каютам. И «Мыс Фаруэлл», очень медленно плывущий в тумане, вышел из эстуария Темзы с убийцей на борту.

II

Капитан Джаспер Баннерман стоял на мостике рядом с лоцманом. Ему предстояло бодрствовать всю ночь. Профессия их была одной из древнейших в мире, и хотя теперь у них имелись радар и беспроводная связь, опасения моряков, вглядывавшихся в непроницаемую полосу тумана, были такими же, как и у их далеких предшественников. Предупреждающие сигналы последовательно поступали из пунктов, названия которых они знали наизусть — Доггер, Дандженесс, Внешние Гебридские острова, гавань Скапа-Флоу, маяк Портланд-Билл, отмель Гудвина.

— А она умница, эта твоя машина, — заметил лоцман, всматриваясь в туман. — Отличная работа! Пока справляемся как надо.

Голоса других, невидимых в тумане кораблей, такие одинокие и заунывные, доносились с разного расстояния. Время тянулось очень медленно.

В половине третьего на мостик заглянул радист, принес две радиограммы.

— Подумал, лучше доставлю сам, сэр, — сказал он, обращаясь к капитану. — Они зашифрованы. И еще указано «Срочно».

— Хорошо, — кивнул капитан Баннерман. — А ты пока жди здесь. — И он удалился в свою каюту. Там достал книгу кодов и расшифровал послания. Возился он довольно долго, а затем позвал:

— Спаркс!

Радист вошел в капитанскую каюту, зажав подмышкой фуражку, затворил за собой дверь.

— Только этого нам сейчас, черт возьми, и не хватало, — проворчал капитан Баннерман. Радист терпеливо ждал, стараясь ничем не выказывать любопытства. Капитан Баннерман подошел к иллюминатору правого борта и молча перечитал обе расшифрованные радиограммы. Первая была от исполнительного директора компании «Кейп Лайн»:

«Совершенно секретно. Дирекция просит вас соблюдая конфиденциальность оказать всяческое содействие суперинтенданту Аллейну точка его доставят на катере в Портсмут точка там он поднимется к вам на борт точка будет путешествовать в качестве пассажира точка просьба предоставить отдельную каюту точка просьба держать лично меня в курсе всех событий точка компания полагается на вашу осторожность и благоразумие точка Камерон точка конец сообщения».

Капитан Баннерман недовольно фыркнул и прочитал второе сообщение.

«Срочно и строго конфиденциально точка суперинтендант Аллейн сядет на борт вашего корабля в Портсмуте куда его доставят на катере точка он лично объяснит в чем проблема точка наш департамент поддерживает связь с вашей компанией точка отправил С. А. Мэйджорибэнкс помощник комиссара криминального департамента Скотленд-Ярда точка конец сообщения»

— Я написал два ответа, — сказал капитан Баннерман, — строго взирая на своего подчиненного. — Одинаковые, для обоих адресатов! «Инструкции получены и приняты к сведению точка Баннерман». — И сделай мне такое одолжение, Спаркс, держи язык за зубами.

— Само собой, сэр.

— Чтобы ни одна живая душа!

— Слушаюсь, сэр.

— Вот и молодец.

— Спасибо, сэр.

Радист развернулся и вышел. Потрясенный капитан Баннерман пребывал в трансе с полминуты, затем вернулся на мостик.

На протяжении всей остальной ночи он занимался своими прямыми обязанностями: вел судно в самом густом за последние десять лет тумане, что требовало самого напряженного внимания и недюжинной выучки. И одновременно уже на другом, почти подсознательном уровне размышлял о своих пассажирах. Баннерман наблюдал за посадкой с капитанского мостика и видел их всех. И, подобно каждому мужчине, бросившего хотя бы беглый взгляд на миссис Диллингтон-Блик, составил самое благоприятное впечатление об этой даме. Шикарная женщина. Он также отметил и Джемайму Кармишель — она попадала у него под определение «очаровательная молодая девушка», — и капитан опасался, что по мере приближения к тропикам она будет пользоваться все большим вниманием морских офицеров. Еще на одном, тоже подсознательном уровне он размышлял о двух встревоживших его радиограммах. Какого собственно черта, думал Баннерман, он должен принимать на борт так спонтанно некоего детектива в штатском? Он перебирал в уме возможные причины. Безбилетный пассажир? Беглый преступник? А может, кто-то из членов его команды в розыске? А что, если этот полицейский в последнюю минуту получил назначение в Лас-Пальмас? Но почему тогда он не полетел туда самолетом? А тут еще предстоят эти чертовы хлопоты по его устройству. Если разместить нового пассажира в каюте для офицерского состава, все тотчас сообразят — здесь что-то не так. В четыре часа утра — самое тяжелое время вахты, когда на исходе все жизненные силы, — капитана Баннермана вдруг посетило неприятное предчувствие: предстоящее плавание сложится не самым лучшим образом.

III

Наутро туман все еще висел над Английским каналом. Выйдя из Портсмута, пароход «Мыс Фаруэлл» словно погрузился в небытие.

Пятеро мужчин вышли на палубу с приподнятыми воротниками. Что касалось господ Мэрримена, Макангуса, Кадди и отца Джордана, на всех красовались какие-то невообразимого вида головные уборы, и они расхаживали взад-вперед по шлюпочной палубе или же с безутешным видом сидели на скамьях, на которые, возможно, не присядет до конца путешествия ни один человек. После завтрака мистер Обин Дейл вернулся к себе в каюту. Помимо спальни, у него там была еще и небольшая гостиная. В компании такие каюты называли «люкс». Он пригласил миссис Диллингтон-Блик и доктора Тимоти присоединиться к нему и выпить перед ленчем. В одиннадцать утра миссис Диллингтон-Блик появилась на палубе во всем своем великолепии. Не прошло и получаса, как она приняла это приглашение. Доктор Мэйкпис тоже пришел — в надежде, что там будет и Джемайма Кармишель. Но девушка провела все утро, разгуливая по шлюпочной палубе, потом нашла продуваемый всеми ветрами, но укромный уголок под средней надстройкой, сидела там и читала.

Мистер Макангус тоже вышел на палубу, но ненадолго, вскоре вернулся в салон для пассажиров, где, скептически осмотрев книжные полки, уселся в уголок и уснул прямо в кресле. Миссис Кадди также оказалась там и тоже вздремнула. Она слушала малоутешительный прогноз погоды — там предсказывали шторм — и решила принять успокоительное. Мисс Эббот расхаживала по узкой нижней палубе, возможно, чисто инстинктивно выбрав ту часть парохода, куда по утрам почти никто не заглядывает. На плане, который показывали пассажирам, это место называлось «палубой для променада».


Именно Джемайма первой заметила перемену погоды. Тоненький теплый луч упал на страницу книги; она подняла голову и увидела, что пелена тумана поредела и что через нее пробивается слабый солнечный свет. В тот же момент «Мыс Фаруэлл» издал протяжный гудок, а затем Джемайма услышала рокот мотора. Она поднялась, подошла к борту, посмотрела вниз и увидела, что к пароходу подошел катер. Вот он поравнялся со сброшенным сверху веревочным трапом. Высокий мужчина, задрав голову, смотрел с катера на «Фаруэлл». Джемайма всегда весьма критично относилась к мужской одежде, но одобрительно, хоть и рассеянно, кивнула, заметив, как одет этот господин. Матрос у борта сбросил в катер линь, теперь оба судна, большое и маленькое, стояли бок о бок. Катер начал отчаливать, а высокий господин принялся очень ловко карабкаться вверх по веревочному трапу и взошел на борт, где его встретил дежурный офицер и повел прямо на капитанский мостик.

На своем пути он прошел мимо мистера Мэрримена и мистера Кадди. Те оторвались от детективных романов, которые читали, воззрились на пришельца, и обоих посетила одна и та же мысль, тотчас, впрочем, отвергнутая, — что они где-то видели прежде этого человека. Хотя на самом деле они не ошиблись: буквально накануне вечером оба смотрели на сильно искаженный снимок в вечернем выпуске «Геральд Трибьюн». Это был суперинтендант полиции Р. Аллейн.

IV

Капитан Баннерман, сунув руки в карманы кителя, рассматривал своего нового пассажира. С самого начала Аллейн не понравился капитану Баннерману — он не соответствовал его представлениям о детективе в штатском. Мало того, заговорив с ним, капитан, будучи по натуре своей снобом, отметил чертовски вульгарный, по его понятиям, акцент, совершенно не подходящий полицейскому столь высокого ранга. Самому ему с немалым трудом удавалось сохранять мидлендский[5] акцент.

— Что ж, — протянул он. — Суперинтендант Аллейн, не так ли? Раз уж вы здесь, то, полагаю, должны пояснить, из-за чего весь этот сыр-бор. Буду весьма признателен за информацию.

— А я полагаю, сэр, — сказал Аллейн, — вы до сих пор проклинаете тот день и час, когда получили эти радиограммы.

— Ну, проклинаю — это слишком сильно сказано.

— Я прекрасно понимаю, сколько хлопот вам доставил. Единственное, что меня извиняет, это крайняя необходимость моего появления здесь. И предельная срочность и важность дела.

Капитан Баннерман, нарочито растягивая гласные, осведомился:

— К при-и-меру?

— К примеру, убийство. Маньяк.

— А-а, вон оно что. Се-е-ри-и-йный убийца? Полагаю, речь идет о том парне, который, по слухам, поет и оставляет цветы?

— Все верно.

— Но причем тут мое судно, черт побери?

— Есть все основания полагать, — сказал Аллейн, — что он находится на борту вашего парохода.

— Не мелите ерунды.

— Да, сколь ни абсурдно это звучит.

Капитан Баннерман вытащил руки из карманов, подошел к иллюминатору, выглянул наружу. Туман окончательно рассеялся, и «Мыс Фаруэлл» шел полным ходом.

— Ну вот, приехали, что называется! — каким-то не своим, сдавленным голосом пробормотал он. — Такого рода команды набирают в нынешние дни. Убийц!

— Мое начальство, — поспешил заметить Аллейн, — не склонно считать, что он член команды.

— Стюарды проплавали на этом пароходе вот уже три сезона.

— И среди них убийцы тоже нет. Ну разве что у одного из стюардов или членов команды оказался на руках посадочный талон.

— Так вы что же, хотите сказать, что преступником является один из пассажиров?

— Ну, на данный момент похоже на то.

— Ясно! — капитан Банерман снова заговорил своим обычным голосом. — Да вы присядьте. Выпейте чего-нибудь. Я должен был догадаться, что это один из путешественников.

Аллейн сел, но от выпивки отказался — обстоятельство, вызвавшее вполне ожидаемую реакцию у собеседника.

— Ага! — мрачно и с пониманием пробормотал капитан Баннерман. — Ну, конечно, нет. Вы же на службе.

Он так разволновался, что Аллейн счел своим долгом пояснить:

— Кстати, это вовсе не означает, что я собираюсь арестовать вас.

— Не думаю, что вообще можете. Во всяком случае, до тех пор, пока мы в море. Очень сильно в том сомневаюсь.

— К счастью, на данный момент этой проблемы не существует.

— Мне следовало более внимательно ознакомиться с уставом, — вздохнул капитан Баннерман.

— Послушайте, — заметил Аллейн. — Может, я попробую хотя бы вкратце описать всю эту историю, и тогда вы поймете, почему я оказался на борту вашего парохода?

— Именно этого я от вас и жду, разве не так?

— Да, — согласился Аллейн. — Просто уверен. Что ж, начнем.

И он посмотрел на капитана Баннермана, который уселся, сложил руки на коленях, вопросительно приподнял брови и ждал.

— Вы, разумеется, знаете обо всех этих событиях, — начал Аллейн, — поскольку они широко освещались в газетах. За последние тридцать дней вплоть до одиннадцати часов вчерашнего вечера было совершено два убийства, которые мы считаем делом рук одного человека. И которые могут оказаться частью более крупной схемы. В обоих случаях жертвами стали женщины, умерли они от удушения, и каждый раз на теле были оставлены цветы. На данный момент не считаю нужным посвящать вас в другие детали. Прошлой ночью за несколько минут до отплытия парохода было обнаружено тело третьей жертвы. Оно лежало в узком темном проходе между тем местом, где останавливаются автобус и такси, и причалом, возле которого пришвартовано ваше судно. Эта девушка работала в цветочном магазине, ей поручили доставить коробку с гиацинтами одной из ваших пассажирок, а именно — некой миссис Диллингтон-Блик. Ожерелье из искусственного жемчуга было порвано, на теле жертвы разбросаны цветы — словом, убийца действовал в обычной своей манере.

— Ну а пение?

— Что? А, это… На этом моменте пресса просто зациклилась. В самом первом случае пение имело место, это определенно. То убийство произошло пятнадцатого, в прошлом месяце. И жертвой, если вы помните, была Берилл Коэн, бродячая торговка с Варвик Роуд, она продавала немного и в других местах. Ее нашли мертвой в постели, в съемной квартире на маленькой улочке за Пэддингтоном. Жилец из комнаты наверху вроде бы слышал, как от нее кто-то выходил, около десяти. И он утверждает, что этот человек что-то напевал.

— Ужас какой-то, — пробормотал капитан Баннерман. — Но что за песню он пел, скажите, ради бога?

— Арию Маргариты с драгоценностями, — ответил Аллейн. — Из оперы «Фауст». Пел альтом.

— А у меня бас-баритон, — рассеянно заметил капитан. — Надо же, арию, — мрачно добавил он.

— Второй жертвой, — продолжил Аллейн, — оказалась почтенная старая дева по имени Маргерит Слэттерс, ее нашли задушенной в доме в районе Фулхэма в ночь на двадцать пятое января. Сторож, охранявший склад поблизости, слышал, как кто-то примерно в это же время напевал «Жимолость и пчела»[6] высоким таким голосом.

Аллейн умолк, но капитан Баннерман явно ждал продолжения.

— Ну и похоже на то, ваш матрос, дежуривший у трапа вчера, слышал, как кто-то поет в тумане. «Очень странным голосом» — так он выразился. А это может означать что угодно. Или же вовсе ничего. Возможно, какой-то моряк напился, вот и горланил. Мелодия была ему незнакома.

— Ага! Значит, прошлой ночью. Но как вы узнали, что у жертвы… — Тут капитан Баннерман осекся и заметил: — Ладно, не важно. Продолжайте.

— В левой руке она сжимала, очевидно, в предсмертной агонии, обрывок посадочного талона. Ваша компания вручает такие пассажирам при продаже билета. Я полагаю, что к этому талону, очевидно, прикрепляется сам билет, и талон отрывает офицер, принимающий пассажиров на борт. Особой ценности этот документ не имеет, однако многие пассажиры считают, что он дает им какие-то права, вот и сохраняют его. К сожалению, на этом клочке сохранились лишь слово «Фаруэлл» и дата отплытия.

— А имя?

— Имени не было.

— Ну, это мало что дает в данном конкретном случае, — заметил капитан Баннерман.

— Это дает основания предположить, что жертва боролась с убийцей, крепко сжимая в руке бумажку, вот она и порвалась, и вторая половинка могла остаться у преступника, или же ее унесло ветром по причалу.

— Да с тем же успехом весь этот талон целиком могло бы унести ветром, когда жертва выхватила его.

— Да, конечно, такая возможность существовала.

— Всего лишь возможность. А вторую половинку искали?

— Да. Но когда я ранним утром отплывал из Портсмута, мне сообщили, что ничего там не нашли.

— Ну, вот вам, пожалуйста!

— Но если все остальные пассажиры сохранили свои посадочные талоны…

— К чему им они?

— Давайте займемся этим позже, хорошо? Итак, тело было обнаружено констеблем полиции за пять минут до отплытия вашего парохода. Он славный парень, этот констебль, и, похоже, дружит с головой, однако не успел сесть на борт, потому как вы уже отплыли. Когда он говорил со мной по телефону с пристани, то видел трубу вашего судна, она исчезала в тумане. Ну, целая команда наших из Ярда тут же примчалась туда и произвела все необходимые действия. Мы связались с вашей компанией и поняли: они были чертовски озабочены лишь одним: чтобы ваше отплытие произошло по расписанию, без задержки.

— Нарушать расписание нам запрещено! — воскликнул капитан Баннерман.

— Ну и мои боссы пришли к выводу, что у нас нет достаточных оснований возвращать вас назад, в порт, и что полноценное расследование можно провести и на борту.

— Бог ты мой!

— Было решено, что я поплыву вместе с вами и постараюсь по мере возможности сохранить свою цель в тайне.

— Тогда как прикажете понимать, — медленно, и пока не проявляя признаков неудовольствия, спросил капитан Баннерман, — как прикажете понимать мою роль в этом деле? Я ведь уже знаю вашу тайну! Как с этим быть?

— Что ж, — пожал плечами Аллейн, — надеюсь, мы обойдемся без вашего активного вмешательства, просто уверен в этом. Но если вдруг случится нечто подобное, и я упущу это из вида, в чем лично сильно сомневаюсь, тогда последствия могут оказаться весьма печальны. И на борту у вас окажется еще один труп прежде, чем мы доплывем до следующей стоянки.

Капитан Баннерман всем телом подался вперед, хотя руки по-прежнему лежали на коленях, и лицо его оказалось в нескольких дюймах от лица сыщика. Глаза у него были пронзительно голубые, какие, по мнению обывателей, и должны быть у моряка, а физиономия налилась густой кирпично-красной краской румянца.

— Вы что же, хотите сказать, — свистящим от ярости шепотом начал он, — что позволите этому типу совершить убийство на моем корабле?

— Пока, — заметил Аллейн, — он убивает с интервалами в десять дней. А стало быть, произойдет это где-то на полпути между Лас-Пальмас и Кейптауном, правильно?

— Я отказываюсь в это верить. Я не думаю, что он у меня на борту.

— Не верите?

— Что он за человек? Поведайте мне.

— Лучше уж вы мне расскажете, — заметил Аллейн. — И весьма вероятно окажетесь правы.

— Я?!

— Вы или кто-то другой. У вас тут курят?

— Тут… — капитан потянулся за шкатулкой, — трубка. Если не возражаете, конечно. — Аллейн достал трубку и принялся набивать ее табаком.

— Подобные случаи, — заговорил он, — расследовать с точки зрения полиции сложнее всего. Мы можем поймать картежного шулера, мошенника, вора карманника, стрелка из ружья или пистолета, да целую дюжину других плохих парней, потому как они сами выдают себя своим поведением или манерами. У них вырабатываются вполне определенные привычки, да и якшаются они обычно с себе подобными. Но здесь совсем другой типаж. Начнем с того, что он никогда прежде не попадал в поле зрения полиции, почти наверняка ведет скромный образ жизни, но притом душит женщин с интервалом в десять дней и оставляет цветы на телах своих жертв. С таким типом должны разбираться психиатры, если он, конечно, к ним попадет, но маньяки предпочитают обходиться без них. Он, своего рода, классический пример. Вот только чего именно? Результат плохих домашних условий в детстве, жертва слишком властной матери или жестокого учителя, получил травму головы во время игры в футбол, жил с бабушкой и дедушкой, которые во всем ему потворствовали? Да причин сколько угодно. Он есть. Он существует. Во всех случаях поведение его просто безупречно, за исключением этих историй, разумеется. Вполне возможно, а такое часто случается, что это маленький незаметный человечек бесцветной внешности, законопослушный во всех других отношениях гражданин лет пятидесяти с хвостиком. И каждый день ведет себя вполне нормально, а потом вдруг выходит из своей норки и становится убийцей. Возможно, его поведение отличается определенной эксцентричностью, но он тщательно это скрывает. А потом вдруг срывается, становится неадекватным. Он получает некий внутренний посыл, который подводит его к совершению преступления. И тогда с виду нормальный человек превращается в монстра.

— Вон оно как, — заметил капитан Баннерман. — В монстра, значит. И это чудовище, как вы полагаете, скрывается среди вполне нормальных людей. Что ж, теоретически вы, наверное, правы. Нет, где угодно, только не на моем корабле.

Мужчины переглянулись, и сердце у Аллейна упало. Он умел отличать упрямца от любого нормального человека.

Судно меж тем шло полным ходом и придерживалось запланированного курса. Туман рассеялся уже окончательно, словно его и не было вовсе, впереди простиралась бескрайняя залитая солнечными лучами морская гладь. Пароход шел вперед, оставляя белоснежный пенный след, двигатели работали ритмично и мощно. Англия осталась позади, «Мыс Фаруэлл» держал курс на Лас-Пальмас.

V

— Чего именно вы от меня хотите? — спросил капитан Баннерман. — Вся эта история кажется мне странной и почти что неправдоподобной, но я готов выслушать и учесть ваши пожелания. Думаю, яснее и честнее выразиться невозможно, не так ли? Так что валяйте, выкладывайте.

— Нет, — согласился с ним Аллейн, — честнее, конечно, невозможно. Это самое большее, на что я мог рассчитывать. Но первым делом, наверное, я должен объяснить, чего вам не следует делать. Никто на корабле не должен знать, кто я такой и зачем сел на борт.

— И какова же легенда?

— Насколько я понимаю, должность суперкарго[7] уже вышла из моды, так что им я притворяться не буду. Может, подойдет роль представителя компании, которого перевели на работу в Дурбан?

Капитан Баннерман окинул его критическим взглядом и заметил:

— Я бы выбрал должность повыше.

— Почему? Из-за моего возраста?

— Возраст тут не причем. И внешность тоже. И, так сказать, общее впечатление, — добавил капитан Баннерман.

— Боюсь, я не совсем пони…

— Да и на больного вы тоже не похожи. В предыдущем рейсе мы взяли на борт троюродного брата исполнительного директора компании. Он перенес приступ белой горячки, ну и должен был пойти на поправку после курса лечения. Вы ничуть на него не похожи. Да и на детектива тоже, если уж на то пошло, — с некоторым осуждением в голосе добавил капитан.

— Вы уж извините.

— В технике разбираетесь?

— Не идеально.

— Ладно, — сказал капитан Баннерман, — предоставьте это мне. Вы кузен председателя и направляетесь в Канберру через Дурбан с какой-то там дипломатической миссией. Чем только не занимаются наши люди в Канберре! Да вы просто не поверите, если узнаете!

— Неужели?

— Это факт.

— Что ж, неплохой вариант. А кто он, этот ваш председатель?

— Сэр Грэм Хармонд.

— Такой маленький толстяк с выпученными глазками, да к тому же еще и заика?

— Ну, — протянул капитан Баннерман, не сводя глаз с Аллейна, — можно и так сказать.

— Так я его знаю.

— Быть того не может!

— Этот вариант подойдет.

— Еще бы!

— Я предпочел бы назваться не своим именем. Обо мне писали в газетах. Как насчет С. Дж. Родерик?

— Родерик?

— Просто мое имя Родерик, но об этом в прессе ни разу не упоминалось. Когда пользуешься вымышленным именем или фамилией, желательно, чтобы они были похожи на твои настоящие. Ну или напоминали имя, к которому ты привык. — Аллейн призадумался на секунду-другую. — Нет, не пойдет, — заметил он. — Давайте обезопасимся. Пусть я буду мистер Бродерик.

— А это не ваш снимок напечатан во вчерашнем выпуске «Геральд Трибьюн»?

— Неужели? Черт…

— Погодите-ка.

Капитан зашел в свою каюту и вынес оттуда газету, так заинтриговавшую мистера Кадди. И развернул ее на той странице, где красовался снимок «пикантной Беррил Коэн, а также суперинтенданта Р. Аллейна (см. сноску)».

— Считаете, здесь я похож сам на себя? — спросил тот.

— Ни чуточки.

— Вот и славно.

— Ну, если и есть сходство, то весьма отдаленное. Тут вроде и губы у вас потолще.

— Верно.

— Понимаю, — нерешительно протянул капитан Баннерман.

— Думаю, рискнуть все же стоит.

— Полагаю, вы будете держаться обособленно?

— Напротив. Хочу по возможности смешаться с остальными пассажирами.

— Это еще зачем?

Аллейн выдержал паузу, затем спросил:

— Скажите, у вас хорошая память на даты?

— Даты?..

— Ну, можете вы, к примеру, обеспечить себе железобетонное алиби плюс еще свидетеля на пятнадцатое число прошлого месяца между десятью и одиннадцатью часами вечера, затем на двадцать пятое января с девяти вечера до полуночи? Ну и, наконец, на вчерашнюю ночь за полчаса до отплытия?

Капитан Баннерман взволнованно запыхтел, что-то пробормотал себе под нос, а затем ответил:

— Думаю, что не на все три.

— Ну, вот вам, пожалуйста. Сами понимаете.

Капитан Баннерман снял очки и снова приблизил раскрасневшуюся физиономию к лицу Аллейна.

— Я похож на сексуального маньяка? — яростно прошипел он.

— Не того спрашиваете, — миролюбиво откликнулся Аллейн. — Я понятия не имею, как они выглядят. В том-то и проблема. Пытаюсь вам втолковать, но вижу, не получилось.

Поскольку капитану Баннерману нечего было на это ответить, Аллейн продолжил:

— Я должен проверить, где в этот промежуток времени находились все ваши пассажиры и, пожалуйста, поймите меня правильно, вы сами, сэр. Остается только надеяться, что все вышеупомянутые лица смогут предоставить твердое стопроцентное алиби. И вы в том числе.

— Послушайте! А ведь я могу отчитаться за пятнадцатое. Мы бросили якорь в Ливерпуле, и я пробыл на борту с посетителями до двух часов ночи.

— Если представите тому доказательства, не стану арестовывать вас за убийство.

Капитан Баннерман многозначительно произнес:

— Все же вы избрали довольно странный стиль общения с командиром судна.

— Я хотел сказать только это, ничего более и без всяких задних мыслей. И потом, ведь не вы, наверное, поднимаетесь на борт своего корабля, зажав в руке посадочный талон.

— Как правило, нет, — отозвался капитан Баннерман. — Такого за мной не водится.

Аллейн поднялся.

— Я понимаю, — начал он, — какие проблемы создал вам, появившись на борту судна, и искренне о том сожалею. Постараюсь держаться тихо и незаметно, как мышка.

— Готов побиться об заклад, поставить на кон что угодно! Но этот человек с нами не плывет. Такого быть не может! Ясно вам?

— Если бы мы были в том абсолютно уверены, то не стали бы чинить вам все эти неудобства.

— Все это какая-то ужасная ошибка!

— Возможно.

— Что ж, — ворчливо произнес капитан Баннерман, поднимаясь на ноги. — Полагаю, все же придется смириться с этой ситуацией. Вы, наверное, хотите видеть свою каюту. Есть одна свободная для офицерского состава. На капитанском мостике. Можем поселить вас там, если, конечно, устраивает.

Аллейн ответил, что устраивает как нельзя лучше. — И еще желательно, чтобы ко мне относились как к обычному пассажиру.

— Я скажу старшему стюарду. — Капитан подошел к письменному столу, уселся за него, взял листок бумаги и принялся писать, бормоча себе под нос:

— Мистер С. Дж. Бродерик, родственник председателя, отправляется в Канберру работать в Министерстве по делам Содружества. Все правильно?

— Так точно. Думаю, не стоит напоминать, что вы должны сохранять абсолютную секретность.

— Не стоит. У меня нет ни малейшего желания выставлять себя полным идиотом, вести с кем-либо на корабле все эти абсолютно дурацкие разговоры.

Ветер крепчал, задувал в иллюминатор. Только что написанную бумагу капитан называл меморандумом. Он перевернул листок и проставил на нем номер пассажирского посадочного талона на судно «Мыс Фаруэлл».

Затем, пристально глядя прямо в глаза Аллейну, капитан проговорил:

— Я зарегистрировал его вчера, в конторе. Так что помните. — Он нервно усмехнулся. — И посадочный талон не порван.

— Нет, — сказал Аллейн. — Я это заметил.

Тут вдруг ожил корабельный гонг. Он мелодично возвещал о том, что сейчас на борту «Мыса Фаруэлл» состоится первый ленч.

Глава 4

Гиацинты

I

Проследив за тем, как Аллейн карабкается по веревочному трапу на борт, Джемайма Кармишель вернулась в свой укромный уголок на палубе под надстройкой и снова взялась за книжку.

Все утро она пребывала словно в трансе, ей больше не хотелось плакать или думать о разорванной помолвке и сценах, которые ее сопровождали. Не хотелось думать о том, как она несчастна. Чем дальше отходил пароход от берега, тем на большую дистанцию отдалялись от нее все эти душевные муки и переживания, которые довелось испытать ночью, пока пароход плыл по Темзе, а затем — и по Английскому каналу. Она расхаживала по палубе до тех пор, пока не устала, ощущала на губах привкус соли, слышала, как перекликаются между собой чайки, наблюдала за тем, как они то выныривают из тумана, то таинственным образом исчезают в нем. И вот теперь на солнышке на нее навалилась дремота.

Открыв глаза, она увидела неподалеку от себя доктора Тимоти Мэйкписа, он стоял, облокотившись о перила, к ней спиной. Джемайма отметила красивый затылок и изящный изгиб шеи, на которую падают аккуратно подстриженные каштановые волосы. Тимоти что-то тихонько насвистывал себе под нос. Джемайма, все еще пребывающая в странном состоянии транса, бездумно разглядывала его. Наверное, он почувствовал на себе ее взгляд. Обернулся и улыбнулся.

— Вы в порядке? — спросил он. — Не страдаете морской болезнью?

— О нет, ничего такого. Просто почему-то хочется спать.

— Полагаю, виной тому море. Говорят, будто оно оказывает подобное воздействие на некоторых людей. Вы видели, как тут недавно отчалил катер и на борт поднялся какой-то красивый темноволосый незнакомец?

— Да, видела. Наверное, опоздал вчера на пароход, как думаете?

— Понятия не имею. Вы идете на выпивку у Обина Дейла перед ленчем?

— Нет.

— А я думал, вы там будете. Вы с ним еще не познакомились? — Похоже, Тимоти не ожидал ответа на этот вопрос, просто подошел поближе и покосился на обложку книги, которую держала Джемайма.

— «Елизаветинские стихи»? — произнес он. — Вижу, вы не презираете антологии. Ну и кто же ваш любимчик? Не считая Барда, разумеется?

— Ну, наверное, все же Майкл Дрейтон. Ведь это он написал: «Поскольку помощи неоткуда ждать».

— А я всякий раз за Барда. — Он взял книгу из ее рук, открыл наугад и начал цитировать:

— «О да, о да, любая из девиц,

Обманутая Купидоном злобным,

Насмешником… не видящим ни лиц…» — прочел он вслух.

— А ведь здорово сказано, верно? Насмешник злобный Купидон. Нет, стихи просто замечательные. А вы… хотя нет, — начал было Мэйкпис, но тут же осекся. — Сейчас я делаю то, что твердо зарекся не делать.

— Что же именно? — поинтесовалась Джемайма, без особого впрочем любопытства.

— Ну, уделять вам особое внимание.

— Типично эдвардианское выражение.

— Но от этого оно ведь не хуже!

— Вам, наверное, уже пора на сборище у Дейла?

— Наверное, — уныло согласился он. — Хотя я и не сторонник выпивки среди бела дня. И уж совсем не принадлежу к числу поклонников мистера Обина Дейла.

— О…

— Но, думаю, все же стоит познакомиться с человеком, который этим поклонником является.

— Все так его ревнуют, — небрежным тоном заметила Джемайма.

— Возможно, вы правы. Еще одна веская причина не любить этого типа. Величайшей ошибкой было бы считать ревность недостатком или даже виной. Напротив, ревность во многих случаях обостряет ощущения.

— Что не помешало Отелло совершить роковую ошибку!

— Но так оно и есть. Ведь то была его интерпретация увиденного, вот в чем состояла его ошибка. Он увидел, и вслед за этим ощущения его обострились до крайности.

— Знаете, я не согласна.

— Из чистого упрямства.

— Нет, послушайте! — воскликнула Джемайма, впервые за все время проявив искреннюю заинтересованность к своему собеседнику.

— Он видел, как Кассио проделывает какие-то мудреные венецианские манипуляции над рукой Дездемоны. Он видел это еще раз, испортив страничку в своих записях. Он с патологически обостренной наблюдательностью отмечал все знаки внимания, которые оказывает Кассио его жене.

— Что ж, — философски заметила Джемайма, — если вы со столь же патологически обостренной наблюдательностью будете отмечать все знаки внимания, которые Обин Дейл оказывает своим поклонницам женского пола, сколько бы их там ни было, то мне вас просто жаль.

— Ладно, умница! — добродушно заметил Тим. — Вы победили.

— Ведь в конечном счете только интерпретация — вот что важно.

— Но само по себе восприятие представляет огромную ценность. Строго научные исследования показали, что последовательное наложение одного отмеченного факта на другой…

— И что если следовать строго научной интерпретации, все они сваляются в один огромный ком и получится полная ерунда.

— Ну зачем же вы так? — с почти нежным упреком заметил он. — Это вы говорите сейчас полную ерунду!

— Ну, знаете ли!

— Ладно, теперь что касается Обина Дейла. Как вам его большая ТВ-программа «Упакуй свои беды в старый мешок»? Иными словами: «Приходи ко мне всяк и каждый, у кого болит живот, и я выставлю вас перед публикой, да еще и заплачу за это»! Будь я человеком религиозным, то назвал бы это богохульством.

— Я не говорила, что мне нравятся эти его программы…

— И тем не менее он изумительно ловко валяет дурака и порой очень остроумен. Но достаточно вспомнить его репортаж со знаменитой выставки цветов в Молтон Медбери…

— Я так толком и не поняла, что же там произошло.

— Очевидно, он был пьян в стельку. Отправился со своими телеоператорами на цветочное шоу в Молтон Медбери, главной героиней которого была пожилая леди по имени Агата Пэнтинг. Судя по всему, напился он еще до съемок, и когда заговорил в камеру, то заявил, что главный приз присуждается леди Агате за умбеликус[8] глобальный. Он хотел сказать, — пояснил Тимоти, — за Агапантус Умбеллатус Глобосус[9]. И это его просто добило, потому как постыдную оговорку повторяли затем в разных кругах, и время от времени у него стали возникать рецидивы так называемого «спунеризма»[10]. Это продолжалось неделями. Буквально на днях он освещал открытие выставки гиацинтов и сказал, что для успешного их выращивания надо использовать «базу из дерьма».

— О нет! Бедняга. Так опозориться, это надо уметь.

— И вот он сбрил эту свою отвратительную маленькую бородку и предпринял, как мне кажется, долгое морское путешествие, чтобы забыть об этом позоре. Он, как говорится, в плохой форме, так я полагаю.

— Уверены? Что у докторов означает в «плохой форме»?

— Невроз, — коротко ответил Тимоти. — Одна из разновидностей невроза.

Тут мелодично зазвонил гонг на капитанском мостике.

— Бог ты мой, уже сзывают на ленч! — воскликнул Тимоти.

— Как же будете оправдываться перед хозяином вечерники?

— Скажу, что у меня был срочный вызов к кочегару. Но лучше все же заглянуть, хотя бы на минутку. Простите, я, наверное, страшно вам надоел. Ну, до свиданья, — и с этими словами Тим поспешно удалился.

Зашагал по палубе быстро и не оглядываясь.

И тут, к своему удивлению и даже некоторому отвращению, Джемайма вдруг почувствовала, что страшно проголодалась.

II

Компания «Кейп» занималась в основном грузоперевозками. Тот факт, что на каждом из шести принадлежавших ей судах могли получить приют по девять пассажиров, никоим образом не влиял на основные функции компании. Имелся на борту и старший стюард, и специальный стюард, заведующий баром, и некое безымянное существо, приходившее прибраться в пассажирских каютах. Его можно было обнаружить в самый неожиданный момент драящим кран в раковине или душевой. Размещение, обустройство, кормление и в ограниченных пределах развлечение девятерых пассажиров — все это определялось в головном офисе компании и являлось частью многочисленных забот капитана судна.

Вообще-то капитан Баннерман предпочитал не брать на борт пассажиров, всегда считал их потенциальным источником разного рода неприятностей. Однако когда на борту его парохода появлялся кто-то калибра миссис Диллингтон-Блик, его реакция в точности соответствовала поведению девяноста процентов мужчин, в поле зрения которых возникала эта дамочка. Он распорядился, чтобы ее посадили за его стол (что, к счастью, не являлось нарушением, поскольку при первом же взгляде на эту даму становилось ясно, что она персона из разряда ВИП), и до появления Аллейна с живейшим нетерпением предвкушал приятное общение с ней, хотя бы за трапезами. Сам он считал, что выглядит куда моложе своих лет.

Обина Дейла он тоже посадил за свой стол, поскольку Дейл был знаменитостью, и капитан Баннерман надеялся, что миссис Диллингтон-Блик оценит соседство со знаменитостью номер один. Теперь же он мучительно размышлял над тем, будет ли Аллейн достойным дополнением к этой компании за столом. Разместить остальных пассажиров он поручил старшему стюарду, и тот усадил чету Кадди и мистера Дональда Макангуса за стол первого помощника, которого недолюбливал; Джемайму Кармишель и доктора Мэйкписа — за стол ко второму помощнику, добавив в компанию к ним судового радиста, которому симпатизировал. Ну и наконец, мисс Эббот, отец Джордан и мистер Мэрримен заняли места рядом с главным механиком, к которому стюард относился вполне нейтрально.

Таким образом, первый ленч на борту стал также первым случаем, когда за столами рядом со старшими офицерами — за исключением тех, кто находился на дежурстве — разместились пассажиры. В углу стоял еще один длинный стол, за ним сидели молодые люди, с разницей в возрасте в несколько лет, и все смотрели как-то застенчиво. То были младшие офицеры, электрики и механики, а также курсанты.

Аллейн подошел к своему столу первым, ему вежливо отодвинул стул старший стюард. Супруги Кадди, уже занявшие свои места, с интересом воззрились на новоприбывшего, и мистер Макангус тоже. Пожираемая любопытством миссис Кадди, ничуть не стесняясь, так и сверлила Аллейна взглядом, просто не сводила с него глаз. Механика этого взгляда была сравнима разве что с маяком, который с разной частотой посылает свои световые сигналы в море.

Мистер Кадди, напротив, старался скрыть свое любопытство под рассеянной улыбкой, а мистер Макангус закатил глаза и лишь украдкой поглядывал на своего соседа, стараясь не поворачивать головы.

Мисс Эббот, сидевшая за столиком главного механика, бросила на Аллейна всего один острый взгляд и больше не смотрела. Мистер Мэрримен взъерошил волосы, широко раскрыл глаза, а затем с преувеличенным интересом стал разглядывать меню. Отец Джордан вежливо покосился на Аллейна, потом с приятной улыбкой обернулся к своим компаньонам.

В этот момент в кают-компанию вплыла миссис Диллингтон-Блик во всем своем женственном великолепии. Следом за ней шествовали капитан, Обин Дейл и Тимоти Мэйкпис.

Капитан представил Аллейна:

— Знакомьтесь, мистер Бродерик, присоединился к нам только сегодня…

Мужчины обменялись приветствиями. Миссис Диллингтон-Блик, считавшая себя истинной душой и украшением компании, будто излучала сияние. Все вокруг нее всегда расцветало пышным цветом. «Веселье, — казалось, говорила она про себя. — Радость и веселье, вот в чем я поистине сильна. Так постараемся же вместе как следует повеселиться!»

Аллейн так и купался в ее внимании. Глаза ее сияли, губы влажно блестели, изящные пальчики трепетали, оглаживая рубенсовские плечи.

— Но я видела вас! — воскликнула она. — Стояла и смотрела, затаив дыхание! Видела, как вы поднимались на борт, цепляясь за эту ужасную штуку! Скажите мне, только честно! Вам было очень страшно, или я просто дурочка?

— Чертовски страшно, — ответил Аллейн, — и никакая вы не дурочка. Да я весь дрожал с головы до пят.

Миссис Диллингтон-Блик разразилась звонким смехом. Она играла бровями, глядя на Аллейна, аплодировала капитану.

— Ну, вот вам, пожалуйста! — воскликнула она. — Так я и думала. Да как вы только посмели? Если бы передо мной стоял выбор — кормить собой этих маленьких рыбок или карабкаться по ужасной лестнице, я бы предпочла прыгнуть прямо в пасть акуле. И нечего тут важничать, — упрекнула она капитана Баннермана.

Именно на такого рода застольный разговор он и надеялся. Красивая женщина подшучивает над всеми. Имеет полное право. И, несмотря на массу свалившихся на него хлопот, он гордо выпятил грудь, обтянутую униформой.

— Вижу, вы у нас стреляный воробей, — начал поддразнивать он ее. — Так что спустим вас на берег именно таким образом, когда прибудем в Лас-Пальмас. — Обин Дейл с усмешкой смотрел на Аллейна, тот шутливо подмигнул ему. Миссис Диллингтон-Блик сразу начала пользоваться огромным успехом. Еще бы, трое мужчин, один из них знаменитость, двое других хороши собой, и все явно заигрывают с ней. Лас-Пальмас? О чем это вы?.. Неужели она должна?.. О нет! Она им не верит!

Целый ряд образов в стиле рококо, гоняющихся друг за другом, пронесся в воображении Аллейна.

— Не стоит придавать этому значения, — заметил он ей. — Вы прекрасно справитесь, просто уверен. Насколько я понимаю, если море бурное, они помещают внизу большую спасательную сеть. Ну, знаете, как в цирке, когда воздушные гимнасты исполняют какой-нибудь опасный номер. Если вдруг сорвутся…

— Даже слышать не желаю!

— Такое уж правило, я вас не обманываю, — добавил Аллейн. — Я прав, сэр?

— Разумеется.

— Нет, это неправда! Мистер Дейл, да они просто издеваются надо мной!

— Я на вашей стороне, — сказал Дейл. То была фраза, которую он часто использовал в телерепортажах, ободряя робких участников. Он уже говорил с миссис Диллингтон-Блик как с давней знакомой, и одновременно — с оттенком почтения, что было характерно для его программ. И это вызывало у Аллейна и у восьмидесяти процентов присутствующих здесь мужчин тайное желание дать ему хорошего пинка под зад.

За капитанским столом много смеялись. Миссис Кадди смотрела в ту сторону так пристально, что один раз едва не пронесла ложку мимо рта.

В пассажиров вселилось некоторое беспокойство, ощущение, что они обделены вниманием, а у двух женщин это вызвало даже отвращение. Мисс Эббот злилась на миссис Диллингтон-Блик за то, что та дурачит трех мужчин. Миссис Кадди обижалась на нее же за то, что эти мужчины превратились из-за нее в полных идиотов. Мало того, ей не нравилась широкая улыбка мистера Кадди, возникавшая всякий раз, когда тот поглядывал на миссис Диллингтон-Блик. Джемайма Кармишель лишь дивилась тому, что миссис Диллингтон-Блик пользуется таким успехом, а затем принялась обманывать саму себя: да этот новый пассажир, думала она, способен вскружить голову любой девушке. Потом она заметила, что мистер Мэйкпис то и дело поглядывает на нее, и, к крайнему своему раздражению, залилась краской. На протяжении почти всего ленча она вела светские разговоры со вторым помощником, застенчивым молодым человеком родом из Уэльса, и с радистом, мужчиной довольно диковатым и немногословным, что обычно присуще людям его профессии.

После завтрака Аллейн пошел посмотреть свое временное пристанище. Дверь и иллюминатор каюты для офицеров выходили на капитанский мостик. Он смотрел сверху вниз и видел, как нос корабля, точно стрела, разрезает волны; впереди, насколько хватало глаз, простиралась бескрайняя серповидная гладь. В других обстоятельствах он мог бы насладиться этим путешествием. Аллейн распаковал чемоданы, подмигнул жене на снимке, затем спустился вниз и быстро осмотрел пассажирский отсек. Он находился на том же уровне, что и кают-компания: коридор, куда выходили двери кают, тянулся от левого до правого борта. Все двери были закрыты, за исключением одной, в кормовой части. Она была распахнута настежь: заглянув в каюту, Аллейн увидел, что она буквально набита цветами. Здесь же он обнаружил Дениса, тот с задумчивым и несколько растерянным видом посасывал палец. Аллейн сразу понял, что Денис, которого он видел в первый раз, наверняка может стать очень важным источником информации. Аллейн остановился у двери.

— Добрый день, — сказал он. — Вы стюард, который обслуживает каюту на мостике?

Очевидно, Денис уже слышал об Аллейне. Он поспешил к двери, одарил незнакомца приятной улыбкой и сказал:

— Обычно нет, но рад и счастлив быть вам полезен, мистер Бродерик.

Аллейн дал ему на чай пять фунтов. Денис смутился:

— О, что вы, сэр, не стоило бы, — и тут же сунул купюру в карман. Потом указал на цветы и заметил:

— Никак не могу решить, сэр. Миссис Диллингтон-Блик сказала, что часть этих цветов я должен отнести в столовую и в салон, ну, после того, как закончу дела в баре, но я не знаю, какие лучше. Такое богатство и разнообразие! А что бы вы выбрали для салона, сэр? Декор там в темно-розовых тонах.

Аллейн так долго не отвечал, что Денис тихо хихикнул.

— Да, сами видите, это вам не фунт изюма! — сочувственно произнес он.

Аллейн вытянул указательный палец.

— Эти, — сказал он. — Я бы определенно выбрал эти, — повторил он, развернулся и двинулся по коридору в другое помещение.

III

То была скромная комбинация бара, курилки и комнаты для игры в карты, здесь же пассажиры обычно пили кофе. Движимые загадочным механизмом, отвечающим за симпатии и антипатии, они уже начали сколачиваться в группы. Мистер Макангус оказался за ленчем рядом с четой Кадди, сейчас они снова льнули к нему, но ему было несколько не по себе в этой компании, возможно, потому, что миссис Кадди как-то слишком уж пристально разглядывала его прическу. Аллейн заметил, что волосы у Макангуса какого-то неестественного каштанового цвета, без пробора и, пожалуй, слишком уж отросли сзади. Он достал из кармана пачку сигарет с травяной начинкой, закурил и объяснил присутствующим, что страдает от астмы. Ну и тут же завязался оживленный разговор о болезнях. И мистер Макангус признался, что недавно перенес операцию, а мистер Кадди развил тему и принялся с энтузиазмом перечислять симптомы язвы двенадцатиперстной кишки, которую у него подозревали.

Отец Джордан и мистер Мэрримен вдруг выяснили, что питают пристрастие к детективным романам, и радостно улыбались друг другу за чашками кофе. Из всех мужчин-пассажиров, решил Аллейн, именно отец Джордан обладал наиболее выразительной внешностью. И призадумался над тем, что же заставило этого человека стать англо-католическим священником и дать обет безбрачия. Умное и такое живое лицо было отмечено бледностью, вызванной, несомненно, образом жизни, но бледность эта скорее подчеркивала, а не скрывала чувственность рта и выразительность цепких темных глаз. Короткие мускулистые белые руки, волосы густые и блестящие. Он казался куда энергичнее и активнее своего компаньона, чье по-детски капризное лицо, как решил Аллейн, является лишь защитной маской самого обычного школьного учителя. Впрочем, он тотчас одернул себя. Такого уж обычного? Неужели мистер Мэрримен, этот законченный педант, культивирует в себе эксцентрику? Вот решил совершить морское путешествие, чтобы хоть как-то компенсировать сметную скуку схоластической рутины. Эдакий дон manqué[11]? Аллейн тут же призвал себя проявлять больше снисходительности, не пускаться в абстрактные умозаключения и продолжать наблюдение за остальными.

Доктор Тимоти Мэйкпис стоял, склонившись над Джемаймой Кармишель в довольно нелепой позе молодого англичанина на ранней стадии влюбленности. Аллейн отметил решительные очертания рта и подбородка доктора Мэйкписа и еще, поскольку его прежде всего интересовали руки, — удивительно длинные пальцы судового врача.

Мисс Эббот сидела в одиночестве на кушетке у стены. Она читала. Руки, державшие аккуратно обернутую книжку, были крупные, мускулистые. Лицо, подумал Аллейн, нельзя было бы назвать совсем уж некрасивым, будь оно более подвижным. И еще если бы не эта — как же лучше выразиться? — грубоватость в очертаниях подбородка.

Что касается Обина Дейла, то и он тоже был здесь, сидел рядом с миссис Диллингтон-Блик у стойки маленького бара. Увидев Аллейна, игриво поманила его к себе. Она трудилась над созданием своей группы, объединенной общими интересами. Подойдя, Аллейн увидел, что Обин Дейл положил свою крупную, безупречно ухоженную руку поверх ее ручки и разразился звонким заразительным смехом.

— Вы совершено удивительное существо! — как-то по-мальчишески воскликнул он и обернулся к Аллейну. — Ну, признайтесь, разве она не чудо?

Аллейн тут же согласился и заказал всем троим выпивку.

— Вы просто сняли эти слова у меня с языка, приятель! — воскликнул Дейл.

— Но мне нельзя! — запротестовала миссис Диллингтон-Блик. — Я сижу просто на инквизиторской диете! — Она опустила глаза, покосилась на своего кавалера, потом посмотрела на Аллейна и приподняла бровки. — Мой дорогой! Ну вы же сами видите. Я просто не должна пить, вот и все.

— И тем не менее собираетесь, — заметил Аллейн.

Тут вездесущий Денис возник за стойкой и подал всем напитки. Миссис Диллингтон-Блик, многозначительно взглянув на Дейла, сказала, что если она наберет хотя бы еще одну унцию, то ни за что не влезет в фирменный купальник от Джолиона. И они принялись обсуждать знаменитое рекламное шоу на коммерческом телевидении. Выяснилось, что, когда Дейл ездил в Америку, спонсор поставил ему условие провести это получасовое шоу. И там он был окружен целой толпой совершенно шикарных девушек-манекенщиц, одетых в купальники от Джолиона. Дейл выразительно водил руками в воздухе, описывая их изгибы. Потом наклонился к миссис Диллингтон-Блик и что-то зашептал ей на ушко. Аллейн заметил небольшие припухлости у него под глазами и отвислую складку кожи под маленьким подбородком — очевидно, этот недостаток внешности прежде скрывала борода. «Неужели это невзрачное лицо, — спросил себя Аллейн, — могло собрать вокруг себя тысячи красоток с крутыми бедрами?» Оставалось лишь недоумевать, как такое могло случиться.

— Ты про цветы не забыл? — спросила миссис Диллингтон-Блик Дениса, и тот заверил ее, что нет, не забыл.

— Как только выдастся свободная минутка, сбегаю и принесу их, — пообещал стюард и улыбнулся Аллейну. — Все выбрал и подготовил.

Поскольку беседа Обина Дейла с миссис Диллингтон-Блик принимала все более конфиденциальный характер, Аллейн решил оставить парочку в покое. В дальнем углу салона мистер Мэрримен возбужденно говорил что-то отцу Джордану, а тот становился все мрачнее. Поймав на себе взгляд Аллейна, он приветствовал его вежливым кивком. Аллейн потоптался возле супругов Кадди и мистера Макангуса, затем прошел мимо мисс Эббот. Он увидел свободную кушетку в дальнем углу и устремился к ней, но тут его остановил отец Джордан. — Не желаете присоединиться к нам, сэр? Здесь в креслах куда как удобнее, заодно и познакомимся поближе.

— Буду рад, — отозвался Аллейн, и знакомство состоялось. Мистер Мэрримен настороженно взглянул на него поверх очков и сказал:

— Как поживаете, сэр? — А затем вдруг заметил: — Насколько я понимаю, вы бежали, поскольку ситуация стала просто невыносимо мучительной, так?

— Я? — удивился Аллейн. — Но я не совсем по…

— Один лишь вид, — перебил его мистер Мэрримен довольно громким голосом, — один вид этого клоуна, распускающего перья у барной стойки, вызывает у меня крайнее отвращение. Несомненно, и у вас тоже.

— Ну, зачем вы так? Не стоит, — возразил отец Джордан.

— Не будем слишком к нему строги, — добавил Ал- лейн.

— Вы, конечно, знаете, кто он такой.

— Да, разумеется.

— Да, да, — закивал отец Джордан. — Знаем. Тише!

— Вы когда-нибудь смотрели его совершенно непристойные еженедельные выпуски по телевизору?

— Я не слишком большой поклонник телевидения, — сказал Аллейн.

— Что ж. Поступаете мудро. А что остается мне, плохо оплачиваемому педагогу, как ни сидеть перед экраном телевизора вечерами по вторникам, наряду с другими представителями среднего класса с низким интеллектом, и «пялиться» (что за ужасное выражение!) на ужимки этого человека? Позвольте рассказать, сэр, что он там вытворяет. Он рекламирует дамские купальные принадлежности, а в другой программе подстрекает — ничтоже сумняшеся — подстрекает наших граждан делиться с ним своими проблемами и горестями! И идиоты делятся! Находятся такие! — Мистер Мэрримен распалился уже не на шутку. — Нет, вы только представьте! Всегда находится какой-нибудь простофиля. А он, наш герой, как правило, вне фокуса и почти неузнаваем. Смотрит на этого типа и нас сверху вниз и, вдохновляемый своим богохульством (надеюсь, что в обществе священнослужителя я правильно использую именно этот термин), богохульно смеет воображать себя существом высшего порядка! Кажет нам не свой истинный лик, но низменную личину, приукрашенную прежде лохматой бороденкой, и все в его словах и манерах ложь и фальшь!

Аллейн с улыбкой покосился на мистера Мэрримена, а потом с сожалением подумал, что сам не наделен талантом столь красноречиво и язвительно высказывать свое отвращение к чему бы то ни было. Больше всего в этот момент Мэрримен походил на рассерженного ребенка.

— Можете мне поверить, — злобным шепотком продолжил учитель, — сейчас в моду входит этот чудовищный процесс, который называют «выговориться». Испытуемый рассказывает Этому Типу о самых интимных подробностях и трудностях в ее жизни (как правило, подчеркиваю, это женщина). Затем он все обсуждает, делает вывод, его благодарят, ему аплодируют, он весь так и раздувается от собственной значимости. Ну а потом перед ним предстает новая жертва. Вот так! Ну, что вы думаете обо всем этом?

— Думаю, выглядит весьма сомнительно, — ответил Аллейн.

Отец Джордан покосился на него и комически изобразил отчаяние.

— Давайте сменим тему, — предложил он. — Вы, мистер Мэрримен, говорили тут, что этот психопат убийца…

— Вы, разумеется, слышали, — мистер Мэрримен отказывался съезжать с проторенной дорожки, — как он опозорился в одном из последних выпусков, где речь шла о цветочной выставке. Сказал, что премия присуждается леди Агате за умбекулис глобальный, — процитировал он, — и залился визгливым смехом.

— Ну, вот что, — заметил отец Джордан, — я в настоящее время в отпуске, и если честно, мне не хотелось бы терять свое достоинство священнослужителя, опускаясь до мелких сплетен. — Не успел мистер Мэрримен ему возразить, как он повысил голос и добавил: — Поднимем, фигурально выражаясь, упавшего со стены Шалтая-Болтая. Меня страшно заинтересовала ваша история о преступниках маниакального типа, то есть, людях психически нездоровых. Какую книгу вы рекомендовали прочесть? Вроде бы автор — американский психиатр…

— Не припоминаю, — обиженно пробормотал мистер Мэрримен.

— Скажите, это случайно не «Демонстративное насилие» Фрэдерика Вертема?

Отец Джордан облегченно выдохнул и обернулся к нему.

— Ага! Значит, вы тоже фанат этого жанра, к тому же весьма образованный?

— Ничего подобного. Просто скромный любитель. А кстати, почему, как думаете, всех так завораживают самые жуткие криминальные истории? — Он посмотрел на отца Джордана. — Что скажете, сэр?

Отец Джордан медлил с ответом, и тут снова встрял мистер Мэрримен:

— Лично я убежден, что люди читают об убийствах в качестве альтернативы. Поскольку сами не решаются убить.

— Клапан для выпуска паров? — предположил Аллейн.

— Своего рода, замещение. Так называемый антисоциальный посыл внедряется в сознание людей наиболее к нему восприимчивых. И мы совершаем свои насильственные преступления на безопасном расстоянии. Ведь все мы, — заметил мистер Мэрримен, уютно сложив руки на животе, — в глубине души дикари. — Похоже, он вновь обрел хорошее настроение.

— Вы согласны? — обратился Аллейн к отцу Джордану.

— Полагаю, — ответил он, — мистер Мэрримен говорит сейчас о том, что я называю первородным грехом. Если так, то да, конечно, согласен.

Тут все трое разом умолкли. И в это молчание врезалась, точно камень в пруд, следующая ремарка Аллейна, произнесенная громко и отчетливо:

— Возьмем, к примеру, этого душителя, человека, который хочет что-то сказать этими… как их? Розами? Что, как полагаете, может стоять за всем этим?

И снова все молчали. Долго, не меньше пяти минут.

И тут вдруг мисс Эббот уточнила:

— Не розы. Гиацинты. Причем разных сортов и цветов. — Она подняла глаза от книги, пристально посмотрела на миссис Диллингтон-Блик. — Цветы из теплицы. Потому что сейчас зима. А в первый раз были, как мне кажется, подснежники.

— А во второй гиацинты, — сказал мистер Мэрримен.

Обин Дейл откашлялся.

— Да, точно! — воскликнул Аллейн. — Теперь вспомнил. Именно гиацинты.

— Ну разве это не ужасно? — с некоторой долей злорадства воскликнула миссис Кадди.

— Просто жуть, — согласился с ней мистер Кадди. — Гиацинты! Нет, вы только представьте!

Мистер Макангус тихо произнес:

— Бедняжка.

Мистер Мэрримен с фальшиво-невинным видом ребенка, прекрасно понимающего, что ведет себя плохо, громко спросил:

— А случайно про эти цветы ничего по телевизору не показывали? Чего-нибудь такого нелепого или просто смехотворного? Ну, вы меня поняли.

Все избегали смотреть на Обина Дейла, но даже отец Джордан не нашелся, что сказать.

Именно в этот момент в салон вошел Денис с огромной корзиной цветов, которую водрузил на круглый стол в центре.

— Гиацинты! — испуганно взвизгнула миссис Кадди. — Вот это совпадение!

IV

То был довольно простой, даже наивный подбор цветов, не могущий доставить ничего, кроме удовольствия, человеку, которому преподносят такую корзину, если, конечно, он не страдает аллергией. Гиацинты укоренились и цвели в мшистом грунте. Они слегка подрагивали от движений судна, испускали головокружительный аромат и наполняли им курительную комнату, что навевало ассоциации с дорогими магазинами, ресторанами и шикарными женщинами.

Денис отступил на шаг, чтобы полюбоваться корзиной.

— Спасибо тебе, Денис, — сказала миссис Диллингтон-Блик.

— Рад служить, миссис Диллингтон-Блик, — отозвался он. — Ну разве они не великолепны?

И он вернулся за стойку бара. Пассажиры смотрели на букет, а цветы, слегка подрагивая, продолжали испускать сладчайший аромат.

Тут миссис Диллингтон-Блик поспешно объяснила:

— В моей каюте просто не хватило места для всех цветов. Вот я и подумала: будем наслаждаться ими все вместе.

— Очень мило с вашей стороны, — заметил Аллейн. Но его поддержал лишь еле слышный ропот голосов.

Но Джемайма согласилась сразу же:

— Верно! Спасибо вам огромное, цветы просто чудесные.

— У вас прекрасные манеры, бабуля, — пробормотал Тим Мэйкпис себе под нос.

— Надеюсь, — сказала миссис Диллингтон-Блик, — никого здесь не раздражает этот сильный запах. Лично я так просто купаюсь в нем. — Она обернулась к Обину Дейлу. Он тут же выпалил:

— Нет, конечно. Вы такая необыкновенная, экзотичная женщина!

Мистер Мэрримен насмешливо фыркнул.

— Боюсь, — громко произнесла миссис Кадди, — что немного подпорчу вам настроение. Мистер Кадди просто не выносит, когда в комнате стоят цветы с сильным запахом. У него на них аллергия.

— О, какая жалость! — воскликнула миссис Диллингтон-Блик. — В таком случае их надо немедленно убрать. — И она горестно всплеснула руками.

— Думаю, в том нет необходимости, — заявила миссис Кадди. — Мы не собираемся осложнять жизнь другим людям. Может, выйти и прогуляться по палубе. Верно, дорогой?

— Страдаете от сенной лихорадки, мистер Кадди? — спросил Аллейн.

За мужа ответила миссис Кадди:

— Ну, не то что бы от сенной лихорадки, правильно, дорогой? Просто у него такая странность.

— Удивительно, — задумчиво пробормотал Аллейн.

— Да, порой чувствуешь себя как-то даже неловко.

— К примеру, на свадьбах и похоронах, да?

— На нашу серебряную свадьбу один джентльмен, бывший сосед мистера Кадди, принес огромный смешанный букет цветов из теплицы. Ну и пришлось мужу сказать, как он восхищается этим подарком. Но все это время ему было как-то не по себе. И когда гости разошлись, он сказал мне: «Знаешь, мама, но или я, или этот букетище». А живем мы прямо напротив больницы, и он взял эти цветы и отнес туда. А потом еще долго гулял, хотел проветриться, избавиться от их запаха, верно, милый?

— У вас была серебряная свадьба, — сказал Аллейн и улыбнулся миссис Кадди. — Вы прожили вместе целых двадцать пять лет?

— Если точнее, двадцать пять лет и одиннадцать дней. Я права, любимый?

— Права, дорогая.

— Вот, он уже побледнел, — с торжествующим видом заметила миссис Кадди, указывая на мужа. — Идем, хороший мой. Гуленьки, гуленьки, на воздух!

Похоже, мистер Кадди никак не мог оторвать взгляда от миссис Диллингтон-Блик. А потом вдруг заявил:

— Знаете, я не считаю, что запах слишком тяжелый. Ничуть на меня не влияет.

— Это ты так говоришь, — растерянно возразила его жена. — Идем-ка на палубу, дорогой. — С этими словами она подхватила его под руку и потащила к стеклянной двери, выходящей на палубу. Распахнула ее. Холодный солоноватый воздух ворвался в теплое помещение вместе с шумом волн и рокотом корабельных двигателей. Супруги вышли. Мистер Кадди приостановился затворить за собой дверь и заглянул в салон. Жена потянула его за собой, и они двинулись по палубе. Его седые волосы трепал ветер.

— Да они там умрут от холода! — воскликнула Джемайма. — Вышли без пальто и шляп.

— О боже, — жалобно простонала миссис Диллингтон-Блик, апеллируя прежде всего к мужчинам. — Полагаю, это я во всем виновата.

Все дружно принялись разубеждать ее.

Мистер Макангус выглянул в коридор и заметил:

— Все в порядке. Они прошли через боковую дверь и, думаю, направились прямо к себе в каюту. — Он наклонился к цветам, понюхал, робко усмехнулся и стал пританцовывать возле миссис Диллингтон-Блик. — Считаю, нам всем ужасно повезло, — заключил он. И с этими словами вышел в коридор, надевая на ходу шляпу.

— Бедное создание — красит волосы, — без тени сочувствия заметил мистер Мэрримен.

— Да будет вам! — произнес отец Джордан и беспомощно взглянул на Аллейна. — Пожалуй, — тихо добавил он, — тут нечего больше сказать, кроме как «будет вам». Эта ваша наблюдательность просто бесит.

Миссис Диллингтон-Блик так и расцвела в улыбке, обращаясь к мистеру Мэрримену:

— Какой вы, однако, испорченный мальчик! — Она захохотала и обратилась к Обину Дейлу: — Но это ведь неправда, верно?

— Честно говоря, не знаю, красит он волосы или нет. И вообще это лично его дело и никого не касается, — ответил Дейл и одарил мистера Мэрримена своей знаменитой улыбкой. — Что скажете?

— Полностью с вами согласен, — тут же подхватил мистер Мэрримен и оскалился в улыбке. — Я должен извиниться. И еще замечу, что питаю крайнее отвращение к публичному освещению человеческих слабостей.

Дейл побледнел, но промолчал.

— Давайте лучше поговорим о цветах, — предложил мистер Мэрримен и обвел собравшихся лучезарным взглядом из-под очков.

Миссис Диллингтон-Блик с энтузиазмом восприняла это предложение. Что удивительно, к ней тут же присоединилась мисс Эббот. Очевидно, обе были опытными садоводами. Дейл слушал дам с застывшей на губах улыбкой. Аллейн заметил, что он заказал себе еще один двойной бренди.

— Полагаю, — заметил Аллейн, — у каждого должен быть какой-то любимый цветок.

Миссис Диллингтон-Блик разместилась так, чтобы лучше его видеть.

— О, привет, так это вы! — весело воскликнула она. — Ну, конечно, должен. Я больше всего люблю магнолии.

— Ну а ваши какие любимые? — спросил Джемайму Тим Мэйкпис.

— Очевидно и не оригинально. Розы, конечно.

— Лилии, — улыбнулся отец Джордан. — Что тоже вполне очевидно.

— Ассоциируются с Пасхой? — фыркнула мисс Эббот.

— Именно.

— Ну а ваши? — спросил Тима Аллейн.

— Хмель, — весело ответил он.

Аллейн усмехнулся:

— Ну вот вам, пожалуйста. У каждого свои ассоциации. Что до меня, то мне милее всего сирень, навевает приятные детские воспоминания. Но если даже от пива порой начинает тошнить, то если вспомнить, что моя нянька, которую я терпеть не мог, прикалывала к фартуку ветку сирени, или что у отца Джордана лилии ассоциируются со смертью, все мы готовы в ту же секунду возненавидеть и вид, и запах этих своих самых любимых цветов.

Мистер Мэрримен взглянул на него с жалостью.

— Не самый, — заметил он, — удачный пример элементарного по сути своей предположения, но, к сожалению, довольно распространенный.

Аллейн отвесил ему поклон.

— Ну а вы что предпочитаете, сэр? — поинтересовался он.

— Да ничего. Ровным счетом ничего. Честно говоря, меня эта тема ничуть не интересует.

— А я считаю, это просто божественная тема! — воскликнула миссис Диллингтон-Блик. — Я вообще обожаю узнавать что-то новое о людях и их пристрастиях. — Она обернулась к Дейлу, который тут же изобразил радостную улыбку. — Расскажите мне, какие цветы любите, — предложила она, — и я сразу пойму, каких женщин вы предпочитаете. Ну, давайте же, только честно! Ваш любимый цветок?.. Или я сама должна догадаться?

— Не иначе как агапантус? — громко произнес мистер Мэрримен. Обин Дейл со стуком поставил свой стакан на стойку и вышел из комнаты.

— Послушайте, мистер Мэрримен! — возмущенно воскликнул отец Джордан и поднялся из кресла.

Мистер Мэрримен вытаращил глаза и поджал губы:

— А в чем, собственно, дело?

— Вы прекрасно понимаете, в чем. Вы невероятно злобный и язвительный маленький человечек, и хотя лично меня ваши выпады не касаются, считаю своим долгом указать вам на это.

Этот публичный упрек, похоже, нисколько не смутил мистера Мэрримена. Напротив, даже развеселил его. Он зааплодировал, потом похлопал себя ладонями по коленям и рассмеялся тоненьким противным голоском.

— Я бы вам советовал, — продолжил отец Джордан, — извиниться перед мистером Дейлом.

Мистер Мэрримен поднялся, поклонился и произнес напыщенным тоном:

— Consilla formiora sunt de divinis locus[12].

Священник покраснел.

Аллейн, который не понимал, почему мистеру Мэрримену следует отдавать монопольное право на нравоучения, собрался с мыслями и все же нашел подходящую цитату:

— И тем не менее, сonsillium inveniunt muli se docti explicant[13].

— Я вас умоляю! — воскликнул мистер Мэрримен. — Как же часто приходится отмечать, что любая пошлость звучит куда лучше, если произносится на иностранном языке. Все, лично у меня есть намерение вздремнуть после завтрака.

И он затрусил к двери. Остановился на секунду поглазеть на жемчуг миссис Диллингтон-Блик и скрылся за дверью.

— Да что же это такое? — воскликнула она. — Из-за чего все это? Что вообще происходит? Почему убежал Обин Дейл? Причем тут какой-то агапантус?

— Наверное, — заметил Тим Мэйкпис, — вам ничего неизвестно об умбеликус глобула, цветке, который вырастила леди Агата, и гиацинтах, выращенных на «базе из дерьма»?

— Нет, это просто ужасно! — воскликнула миссис Диллингтон-Блик, одновременно смеясь и плача. — Ужасно и трагично! И как это непристойно и подло со стороны мистера Мэрримена.

— Да, — заметил Тимоти Мэйкпис, — не очень-то мы похожи на счастливую и дружную семью. Остается лишь гадать, как поведет себя наш мистер Чипс[14], когда корабль окажется в зоне тропиков.

— Будет выглядеть, как мистер Чипс, — заметил Аллейн, — а вести себя как Терсий[15].

— Вот это я называю низко пасть, — сказала Джемайма. — Все видели, как ужасно обиделся Обин Дейл. Побледнел прямо как полотно. А кто он вообще такой, этот мистер Чипс?

— Школьный учитель, — ответила мисс Эббот, на миг оторвавшись от книги. — В этом возрасте у них у всех портится характер. Такова жизнь.

Она так долго сидела тихо, что все забыли о ее существовании.

— Скажите, отец, я права? — добавила она после паузы.

— По всей вероятности. И это одна из причин подобного поведения. Что, однако, его не извиняет.

— Пожалуй, — жалобным тоном произнесла миссис Диллингтон-Блик, — будет все же лучше выбросить эти чудесные гиацинты за борт, согласны? — Она обращалась к отцу Джордану. — Думаю, так будет лучше. И дело не только в бедном мистере Дейле.

— Нет, — согласилась с ней Джемайма. — Мы должны помнить, что у мистера Кадди голова кружится при виде этих цветов.

— У мистера Кадди, по моему мнению, — заметила мисс Эббот, — голова идет кругом не только при виде этих гиацинтов. — Она опустила книгу на колени и окинула миссис Диллингтон-Блик выразительным взглядом.

— О боже! — миссис Диллингтон-Блик снова залилась смехом.

— Что ж, — заключил отец Джордан с видом человека, который отказывается замечать очевидное, — пойду, пожалуй, прогуляюсь по палубе, посмотрю, что там творится.

Миссис Диллингтон-Блик стояла как раз между ним и двойными дверьми и широко улыбалась отцу Джордану. А он стоял спиной к Аллейну. Стоял неподвижно секунду-другую, затем обошел даму и вышел из салона. Все умолкли, впрочем, ненадолго.

Миссис Диллингтон-Блик обернулась к Джемайме.

— Моя дорогая! — воскликнула она. — Я догадалась, что это за человек. Он реформатор и скрытый повеса.

Тут из коридора вошел мистер Макангус, все еще в шляпе. И застенчиво улыбнулся всем пятерым пассажирам.

— Ну, все утряслось? — осведомился он с нервным смешком, очевидно, опасаясь давать более жесткое определение случившемуся.

— Сидим себе как птенчики в маленьком гнездышке, — радостным тоном сообщил Аллейн.

— Скажите, ну разве это не прекрасно, — заметил ободренный его ответом мистер Макангус, — осознавать, что теперь с каждым днем будет становиться все теплее и теплее?

— Да, просто замечательно!

Мистер Макангус описал перед корзиной с гиацинтами маленький танец, свидетелями которого они уже однажды были.

— Просто потрясающе, — произнес он. — Это мои любимые цветы.

— Вот как? — воскликнула миссис Диллингтон-Блик. — Тогда, пожалуйста, пожалуйста, заберите их себе. Я вас очень прошу. Денис отнесет цветы в вашу каюту, мистер Макангус. Буду счастлива знать и помнить, что они отныне у вас.

Он смотрел на нее растерянно и удивленно.

— Ко мне? — переспросил мистер Макангус. — Но почему именно ко мне? Прошу прощенья, вы так добры, и ваш поступок столь благороден, что до сих пор просто ушам своим не могу поверить!

— Но это так и есть. Я дарю вам эти цветы. Пожалуйста, забирайте.

Мистер Макангус явно колебался, затем пробормотал:

— Я потрясен. И, разумеется, просто в восторге. — Он хихикнул и склонил голову набок. — А известно ли вам, — начал он, — что это первый раз, самый первый раз в жизни, когда я получаю цветы от дамы? И что она вручает их мне по своей собственной воле! Причем мои самые любимые цветы! Спасибо вам. Огромное вам спасибо!

Аллейн видел, как растрогала эта речь миссис Диллингтон-Блик. Она радостно и без всякого кокетства улыбнулась мистеру Макангусу, а Джемайма тихонько рассмеялась.

— Я сам отнесу их в каюту, — заявил мистер Макангус. — Как же иначе. Отнесу и поставлю на маленький столик, и они будут так красиво отражаться в зеркале.

— Да, вам крупно повезло! — заметил Аллейн.

— Это уж точно. Так я могу их забрать? — уточнил он. Миссис Диллингтон-Блик весело кивнула, и он подошел к столу и ухватил огромную корзину с цветами красными руками с костлявыми пальцами. Он отличался страшной худобой, и еще Аллейн подумал, что он, должно быть, выглядел бы гораздо старше, если бы не красил волосы в этот странноватый каштановый цвет.

— Позвольте, помогу вам, — предложил Аллейн.

— О нет, нет! Я, знаете ли, человек очень сильный. Жилистый.

Макангус поднял корзину и на подгибающихся ногах зашагал к двери. Там обернулся и представлял собой в этот момент довольно забавное зрелище. Фетровая шляпа сдвинулась на нос, глаза часто моргали над качающимися стеблями гиацинтов.

— Подумаю над тем, как бы отблагодарить вас, — пообещал он миссис Диллингтон-Блик. — Сразу после Лас-Пальмаса. Ответный, так сказать, жест.

И он, пошатываясь, вышел в коридор.

— Он мог бы выкрасить волосы и в ярко пурпурный цвет, если бы захотел, — заметила миссис Диллингтон-Блик. — Такой душка!

Заслонившись книгой, мисс Эббот заметила не слишком музыкальным голосом:

— Что ж, будете ждать его ответного жеста. После Лас-Пальмаса.

Глава 5

До Лас-Пальмаса

I

Аллейн сидел у себя в каюте и листал материалы дела, которым занимался. Капитан Баннерман находился на мостике снаружи. Время от времени он проходил мимо иллюминатора Аллейна. Погода, как и предсказывал мистер Макангус, становилась все теплее, и через два дня «Мыс Фаруэлл» должен был прибыть в Лас-Пальмас. Волнение на море было сильным. Почти все пассажиры зевали, впадали в сонливость, принимали разные средства против морской болезни.

«Пятнадцатое января. Дом номер тринадцать по Хоп Лейн, Паддингтон, — читал Аллейн. — Берилл Коэн. Еврейка. Занималась торговлей вразнос. Иногда — проституцией. Внешность яркая. Хороша собой. Возраст — около двадцати шести. Рост пять футов шесть дюймов. Телосложение плотное. Волосы рыжие (крашеные). Была одета: черная юбка, красная кофта из джерси. Искусственное ожерелье (зеленого стекла). Обнаружена шестнадцатого января в пять минут одиннадцатого утра соседом по дому. Приблизительное время смерти: между десятью и одиннадцатью вечера накануне. Найдена лежащей на полу лицом вверх. Ожерелье порвано. Цветы (подснежники) на лице и груди. Причина смерти: мануальное удушение, возможно, предварительно преступник сорвал ожерелье. Сосед утверждает, что слышал, как посетитель выходил от нее примерно без пятнадцати одиннадцать. И пел. Арию „Маргариты с драгоценностями“ из „Фауста“. Высоким мужским голосом».

Ниже следовало подробное описание комнаты, где нашли жертву. Аллейн пропустил все это и принялся читать дальше.

«Двадцать пятое января. Проезд близ Лэдисмит Кресчент. Фулхем. Маргерит Слэттерс, проживавшая в доме тридцать шесть А по Стэкхаус-стрит, Фулхэм. Лондон. Работала в цветочном магазине. Респектабельная женщина. Поведение скромное. Возраст тридцать семь лет. Рост пять футов восемь дюймов. Худощавого телосложения. Волосы темно-каштановые. Кожа светлая. Была одета: в коричневое платье, коричневый берет, перчатки и туфли. Искусственный жемчуг и вставные зубы. Возвращалась домой после службы из церкви святого Варнавы. Обнаружена в одиннадцать пятьдесят пять Стэнли Уокером, шофером. Приблизительное время смерти: между девятью и двенадцатью вечера. Лежала у входа в пустой гараж. Лицом вверх. Ожерелье порвано. Платье — тоже. Причина смерти — мануальное удушение. Цветы (гиацинты) на лице и груди. Когда ее видели в последний раз, цветов при ней не было. Альфрэд Бейтс, ночной сторож из близлежащего склада, слышал, как ему показалось, высокий голос, напевавший „Жимолость и пчела“. И было это, как он утверждает, в десять сорок пять».

Аллейн вздохнул и поднял глаза от бумаг. Капитан Баннерман как раз проходил мимо его иллюминатора. Судно то взбиралось на высокую волну, то соскальзывало вниз, горизонт то возникал, то исчезал из вида.

«Первое февраля. Проход между строениями причала номер два компании „Кейп“, док „Ройял-Альберт“. Корали Краус, проживала по адресу дом номер шестнадцать по Стип Лейн, Хэмпстед. Работала помощницей продавца в цветочном магазине „Зеленый палец“ в Найтсбридж. Возраст: восемнадцать. Натурализованная австриянка. Живая, общительная. Рост: пять футов почти пять дюймов. Волосы светлые. Кожа белая. Была одета: черное платье, перчатки и туфли. Без шляпы. Розовые искусственные драгоценности (серьги, браслет, ожерелье, заколки). Взяла такси отвезти коробку с гиацинтами миссис Диллингтон-Блик, пассажирке „Мыса Фаруэлл“. Обнаружена вечером в одиннадцать часов сорок восемь минут капралом полиции Мартином Мойром. Тело было еще теплое. Приблизительное время смерти: между пятнадцатью и сорока восемью минутами двенадцатого вечера. Лежала лицом вверх. Чулки порваны. Украшения — тоже. Уши повреждены, видимо, преступник выдрал серьги. Причина смерти: мануальное удушение. В правой руке найден фрагмент посадочного талона на судно „Мыс Фаруэлл“. Цветы (гиацинты) на лице и груди. Дежуривший у трапа матрос с „Мыса Фаруэлл“ утверждал, будто слышал, как кто-то напевал высоким мужским голосом. Туман на пристани был очень густой. Все пассажиры после посадки сходили на берег (согласно утверждениям все того же дежурного матроса), за исключением мистера Дональда Макангуса, который прибыл на корабль последним».

Аллейн покачал головой и придвинул к себе листок с неоконченным письмом к жене. Призадумался и стал писать дальше:

«… Так что вместо того чтобы уныло ломать голову над этими жуткими скудными и приводящими просто в бешенство обрывками информации, я предлагаю тебе следующее, дорогая. Присоединяйся и накапливай знания об этом деле. А я буду держать тебя в курсе и сообщать обо всех новых его поворотах, которые, как оптимистично считает Фокс в полете безудержной своей фантазии, непременно возникнут. Вот они, все перед тобой, и впервые за все время ты сможешь как следует развлечься и, да помоги тебе Господь, проследить за развитием расследования по этим записям. Вот первая и самая, возможно, главная проблема, над которой я ломаю голову: что общего могло быть между этими тремя несчастными женщинами? И вот тебе ответ: ровным счетом ничего, черт побери, если не обращать внимания на один факт. А именно: все они, подобно остальным девяноста процентам женщин на земле, носили фальшивые драгоценности. Во всех других отношениях между ними нет ни малейшего сходства — ни в физическом плане, ни в расовом или национальном аспекте, ни в поведенческом. Но с другой стороны, всех их настигла одинаковая смерть, и каждой жертве было оставлено разорванное ожерелье и это чудовищно циничное украшение из цветов. Да, и кстати, я обнаружил еще одно сходство, которое не сразу бросилось в глаза. А ну, попробуй догадаться, что это?

Что же касается обрывка посадочного талона, обнаруженного в правой руке мисс Краус, именно он оправдывает мое участие в этом развлекательном круизе. Нет чтобы его сдуло ветром и унесло по причалу — но несчастная в предсмертной агонии сжимала его в пальцах железной хваткой. Еще один пример напрасного расходования денег налогоплательщиков. Капитан по моему настоянию приказал стюарду (странноватому парнишке по имени Денис) собрать у всех пассажиров посадочные талоны, точно это является обычной процедурой. И вот тебе результат:

Миссис Диллингтон-Блик: Потеряла талон.

Мистер и миссис Кадди: У них был один на двоих. С вписанными в него именами. Впрочем, возможно, там был внесен только супруг, но выяснилось, что и он его потерял. Есть над чем поразмыслить. Можно проверить кассу выдачи талонов.

Мистер Мэрримен: Лежал у него в кармане жилета, и теперь он обвиняет стюарда, что тот его обокрал (!).

Отец Джордан: Выбросил талон за борт.

Мистер Макангус: Не смог его найти, но уверяет, что сохранил. Где только не искал, но не нашел.

Доктор Мэйкпис: Ему талон не выдавали.

Обин Дейл считает, что талон забрала его возлюбленная. С какой целью — ему неизвестно.

Мисс Эббот: Бросила его в корзину для бумаг. (Исчез).

Мисс Кармишель: Талон имеется.

Так что урожай небогатый. И ни одного порванного талона.

Я уже писал тебе о том, как гиацинты Диллингтон-Блик поместили в салон. Бурная реакция со стороны Дейла и Кадди. Объяснение внезапной мигрени Дейла (путаница на ТВ) весьма убедительно. Следует отметить, что у Кадди круглая дата — серебряная свадьба. Играю ли я честно, по правилам? Не знаю. И, дорогая, я очень, очень тебя люблю.

В морском путешествии, если помнишь, отношения между людьми быстро меняются. Они очень скоро знакомятся, довольно тесно порой сближаются, зачастую между ними возникают весьма интимные доверительные отношения. Попутчики словно теряют обычно присущее им чувство ответственности и находятся в каком-то подвешенном состоянии, как и корабль, между двумя мирами. Они склонны поддаваться страстным увлечениям. Так мистер Кадди, похоже, увлекся миссис Д.-Б., ну и еще мистер Макангус, хотя выражает это увлечение каким-то странным образом. Капитан принадлежит к хорошо известному типу „морских волков“ среднего возраста. Высокое кровяное давление. Возможно, пьянствует в тропиках. Любвеобилен. (Помнишь свою теорию о мужчинах определенного возраста?) Он тоже положил глаз на миссис Д.-Б. Мэйкпис положил глаз на Джемайму Кармишель, как, впрочем, и все младшие офицеры. Она, похоже, славная девушка, но ее гложет обида, полученная в прошлом. Миссис Д.-Б. — настоящий букет дамских прелестей, и знает это. Миссис Кадди соткана из самых удручающих комплексов, и мисс Эббот — тоже, хоть и не показывает этого. Но достаточно сорвать предохранитель — и она может превратиться в самого настоящего сексуального монстра. Однако, полагаю, обобщать не стоит, рановато. И еще она наверняка бреется.

Что до мужчин, то я уже достаточно рассказал тебе о мистере Мэрримене, и ты поняла, что это за фрукт. Чтобы дополнить портрет, могу добавить, что он является типичным продуктом католической церкви Сент-Чэдс, певчего и вампира Кайуса, внешне немного смахивает на мистера Пиквика, но куда больше на мистера Чипса, хотя по характеру своему ничуть не похож на этих двух последних персонажей. Был учителем, вышел на пенсию, но использует все возможные и самые подлые педагогические приемчики — от держания камня за пазухой до попрания всех законов и правил приличия, даже когда это совсем неуместно. Он презирает полицейских, резок и ядовит в высказываниях и, готов побиться об заклад, еще устроит не один громкий скандал до конца плавания.

Обин Дейл. Образование: неизвестно. Вряд ли университет. Так любит себя на экране ТВ, что складывается впечатление — это какой-то двухмерный персонаж. Пытается быть свойским и приятным парнем, пьет раза в три больше положенного для человека, который хочет сохранить здоровье. Пока лично на меня производит впечатление славного парня. Стал предметом насмешек после нелепой оговорки во время передачи и нажил пожизненного врага в лице Мэрримена, который подговорил стюарда подать ему во время завтрака пластиковую яичницу на тарелке.

Джордан: частный колледж Лэнсинг и теологический факультет Кембриджа. Будь я обычным путешественником, то имел бы в его лице приятного компаньона. По мне — так самый интересный из мужчин здесь, но почему-то постоянно хочется понять, в какой момент интеллигентный священник вдруг превращается в капрала полиции Верующего и начинает регулировать движение. Готов поклясться: в этом случае попахивает психологией неосторожного пешехода.

Кадди: методистская школа. Торговец мануфактурой. Не слишком приятная личность. Любопытен. Скрытен. Несколько подловат. Возможно, потенциальный пациент для психиатра.

Мэйкпис: школа-пансион Фелстеда, колледж Оксфордского университета и университета Сент-Томас. Член Британской медицинской ассоциации. Доктор медицины. Хочет специализироваться по криминальной психиатрии. Производит впечатление здравомыслящего парня.

Макангус: средняя школа в Шотландии. Филателист. Этакий дружелюбный евнух, но не в прямом смысле, конечно, — слишком уж поверхностное определение. Производит впечатление страшно суетливого и беспокойного человека. Тоже очень любопытен. Легко возбуждается по пустякам. Красит волосы, как ты уже поняла.

Ну, вот тебе, дорогая, и весь список. Вечером накануне прибытия в Лас-Пальмас я, с согласия капитана Баннермана, устраиваю вечеринку. Сам он тоже будет — надеется выставить меня дураком. Ты только что прочла список гостей. Затея может оказаться удачным экспериментом, но может потерпеть и полный провал, оказаться пустым и скучным времяпрепровождением. С другой стороны — ради чего я здесь, черт возьми? Ведь меня проинструктировали не погружаться в это дело, не нырять в него, как в омут, с головой, не раскрывать, кто я есть на самом деле. Нет, я должен вынюхивать и высматривать, не пропускать ни единой мелочи, постараться выяснить, у кого их этих людей нет алиби на момент последнего из тех трех убийств. Мне было также приказано предотвратить возможные дальнейшие действия преступника и не раздражать Хозяина судна, который краснеет и впадает в ярость при одном лишь намеке на то, что на борту его парохода может оказаться убийца. С учетом всего вышеизложенного считаю, что Д.-Б. и мисс К. выглядят наиболее очевидными кандидатками на удушение, но никогда не знаешь наверняка. С другой стороны, у миссис Кадди тоже может иметься je ne sais quoi[16], что выпало из моего внимания, но полагаю, что мисс Эббот можно смело исключить из списка потенциальных жертв. Как бы там ни было, ты, наверное, уже вообразила, что по мере приближения к тропикам я буду все чаще устраивать маленькие вечеринки a deux[17] в самых укромных уголках палубы и, таким образом, сам, возможно, буду убитым. (Да не волнуйся ты так, шучу я, шучу!) Просто женщин надо защищать. В Лас-Пальмасе я получу дальнейшие указания от начальства, а также последние результаты расследования, которое проводит Фокс в Англии. Остается надеяться, что они прольют хоть какой-то, пусть и маленький лучик света. А в данный момент — никакого света, лишь слабое мерцание…»

В дверь постучали. Аллейн сказал «войдите», и на пороге возник радист, усталый бледный юноша с радиограммой в руке.

— Мистеру Бродерику, закодировано, — сказал он.

Когда радист вышел, Аллейн расшифровал послание и через несколько минут снова взялся за письмо.

«Пауза усилила напряжение. Поступил сигнал от Фокса. Некая юная леди, продавщица из отдела фурнитуры в универмаге „Вулворт“, пребывала в сомнении целых тридцать дней и вот, наконец, позвонила Бижу Брауни и радостно сообщила Скотленд-Ярду, что пятого января сего года ее едва не задушили неподалеку от Стрэнд-он-зе-Грин. Нападавший протянул ей букетик геллеборусов (чтобы тебе было понятней, это такие рождественские розочки) и сказал, что на шее у нее сидит паук. Затем он ухватился за нитку бус, которая тотчас порвалась, но довершить черное дело ему помешал какой-то прохожий, и злодей убежал. Вечер выдался темный, и она смогла сообщить Фоксу о нападавшем лишь то, что он тоже был какой-то весь темный, говорил очень вежливо, носил перчатки, и на лице его красовалась густая черная борода».

II

Приглашение на ужин, который собирался устроить Аллейн, первым выслушал капитан Баннерман.

— Мероприятие может носить неформальный характер, — заметил Аллейн, — а потому есть шанс как можно больше узнать обо всех этих людях.

— Не понимаю, каким образом вы собираетесь этого добиться.

— Надеюсь, что поймете, буквально через минуту. И да, кстати, сэр, мне очень нужна ваша помощь. Если вы, конечно, не откажете.

— Моя? И в чем же именно она будет заключаться?

— Позвольте объяснить.

Капитан Баннерман выслушал его с видом крайнего неудовольствия. А когда Аллейн закончил, хлопнул ладонями по коленям и произнес:

— Затея просто безумная, но если поможет раз и навсегда доказать, что вы здесь охотитесь за химерами, думаю, попробовать стоит. Я не отказываюсь. Нет!

Получив это авторитетное согласие, Аллейн проинструктировал старшего стюарда, тот выслушал его с видом крайнего изумления. Все вечеринки, которые устраивались на борту этого корабля, пояснил стюард, являлись обычными коктейльными вечеринками, для которых Денис готовил напитки и весьма скромные легкие закуски. Включали музыку и слушали пластинки через динамик.

Однако у Аллейна имелись преимущества — он считался на судне VIP-персоной и родственником исполнительного директора компании — а потому возражения вскоре стихли. Денис даже раскраснелся от возбуждения, стюарды были сама любезность, а шеф-повар, португалец, в котором благодаря чрезвычайно щедрым чаевым вдруг ожил почти утраченный интерес к своей профессии, проявлял невиданный доселе энтузиазм. Столы были сдвинуты вместе и украшены, отобраны лучшие вина, и вот в назначенный час восемь пассажиров, а также старший помощник, главный механик, Аллейн и Тим Мэйкпис встретились в салоне за выпивкой. А затем, уже позже, прошли в столовую на праздничный ужин.

За одним концом стола разместился Аллейн, по правую руку от него сидела миссис Кадди, по левую — мисс Эббот. Ровно напротив, за другим концом стола, восседал капитан, и соседками его были миссис Диллингтон-Блик и Джемайма. Этот фактор сломил остатки сопротивления, Аллейн расточал улыбки и полностью вошел в роль, которую ему было предназначено играть.

Инспектор оказался прекрасным хозяином: помогло профессиональное уменье разговорить самых разных людей, к тому же он обладал шармом (жена, упоминая об этом его качестве, непременно добавляла прилагательное «непристойный») и как никто другой умел создать атмосферу праздника. Ему очень помогла в этом миссис Диллингтон-Блик, так и пылающая энтузиазмом и сверкающая драгоценностями в глубоком декольте. Наряд весьма провокационный и многообещающий. Она выглядела столь ослепительно, что каждое ее высказывание воспринималось как бриллиант чистой воды. По другую руку от нее сидел отец Джордан, и он тоже был восхитителен. Обин Дейл, явившийся на ужин в великолепном бархатном смокинге, излучал добродушие и развлекал своих соседей анекдотами и расхожими шуточками, которые доселе успешно апробировал на своих приятелях из мира, как он выражался, массовых коммуникаций. Эти истории находили радостный отклик у миссис Диллингтон-Блик.

Мистер Макангус вставил в петлицу гиацинт. Тим Мэйкпис получал, похоже, искреннее удовольствие, а Джемайма, казалось, дивилась собственной веселости. Мистер Мэрримен определенно расцвел, ну или по меньшей мере приободрился под воздействием великолепных вин и удивительно вкусной еды, а мисс Эббот шутливо пикировалась через стол с мистером Кадди. Оба офицера позабыли о хороших манерах и активно налегали на выпивку и закуски.

С супругами Кадди все обстояло сложнее. Миссис Кадди сидела с таким видом, точно ей известна некая тайна, но она ни за что ее не выдаст, а улыбка мистера Кадди заставляла предположить, что он владеет секретной информацией, возможно, дискредитирующей всех остальных, и это доставляет ему определенное удовольствие. Время от времени супруги обменивались взглядами.

Однако когда за «Монтраше» подали «Перье Жуйе», причем в каких-то неимоверных количествах, даже Кадди до определенной степени утратили скрытность. Миссис Кадди, уверявшую Аллейна, что почти не прикасается к спиртному, разве что выпивает капельку портера только по большим праздникам, удалось убедить отказаться от аскетизма, и она последовала совету. Мистер Кадди осторожно пригубливал бокал и задавал разные вопросы о вине, не преминув со свойственным ему занудством несколько раз отметить, что это выше его понимания, что он человек простой и не привык ко всяким роскошествам в еде. Аллейну этот мистер Кадди становился все менее симпатичен.

Тем не менее именно благодаря ему была затронута тема, которую собирался поднять Аллейн. Цветов на столе не имелось. Вместо них стояли большие вазы с фруктами и уютные лампы под абажурами, и Аллейн подчеркнул, что сделано это из-за аллергии мистера Кадди на цветы. Ну и уже отсюда уже не составляло труда перейти к теме Цветочного Убийцы.

— Похоже, что цветы, — заметил Аллейн, — оказывают на злодея совсем противоположное действие, нежели на вас, мистер Кадди. Какое-то жуткое пристрастие. Вы со мной согласны, мистер Мэйкпис?

— Да, вполне возможно, — весело ответил Тим. — С точки зрения клинической психиатрии, они, вероятно, вызывают у него подсознательную ассоциацию…

Он был достаточно молод и выпил много хорошего вина, чтобы похвастаться своими знаниями, и в то же время — достаточно скромен, чтобы ограничиться одним-двумя предложениями.

— Но вообще-то об этих случаях известно довольно мало, — извиняющимся тоном добавил он. — Так что, наверное, я смолол какую-то чушь.

Однако он послужил цели Аллейна, и все разговоры за столом теперь сосредоточились на Цветочном Убийце. Выдвигались разного рода версии. Припоминались известные дела. Высказывались разнообразные аргументы. Похоже, все были готовы высказаться на тему смерти через удушение Берилл Коэн и Маргерит Слэттерс. Даже мистер Мэрримен оживился и принялся вовсю критиковать методы полиции, которая, по его мнению, полностью провалила расследование. Он приготовился развить эту тему, когда капитан Баннерман, не глядя на миссис Диллингтон-Блик, вдруг вытащил правую руку из-под скатерти, приподнял бокал с шампанским и предложил выпить за здоровье Аллейна. Миссис Кадди неожиданно присоединилась и визгливым голосом стала требовать:

— Тост! Просим тост!

Ее поддержали капитан, Обин Дейл, офицеры и муж. Отец Джордан пробормотал:

— Да, ответную речь тут надо произнести обязательно.

Мистер Мэрримен смотрел сардонически, все остальные вежливо подхватили это требование и застучали по столу.

Аллейн поднялся. Он был высокого роста, и черты его лица освещались снизу, как у актера на сцене в те дни, когда еще существовали огни рампы и на публику это произвело впечатление, — все тотчас умолкли. Стюарды отошли к стене, в тень, воцарилась тишина, лишь с кухни доносилось звяканье посуды. И снова стали слышны рокот двигателей и шум волн.

— Очень любезно с вашей стороны, — начал Аллейн, — но я не большой мастер произносить речи и боюсь опозориться и выставить себя дураком, особенно в такой изысканной компании. Здесь церковь! Телевидение! Ученые мужи! Нет, нет. Я просто должен поблагодарить вас за ту чудесную атмосферу, которую вы создали за этим столом. Надеюсь, что вечеринка удалась, и сяду, пожалуй. — И с этими словами он уселся на свое место, ко всеобщему и, судя по выражению его лица, своему собственному удивлению. Тут мистер Кадди внезапно взревел голосом быка, которому еще в младенчестве наступили на ухо:

— Но… или!..

Звук, который он издал, был лишен хотя бы отдаленного сходства на нечто всем знакомое. Так что на мгновение все растерялись и никак не могли понять, что же его так взволновало. И только когда он добрался до слов песни «Веселый славный малый», намерение его стало понятно, как и попытка, сделанная чуть раньше миссис Кадди. И капитан с офицерами тут же ее поддержали. И отец Джордан добродушно пропел несколько строк, но его приятный тенор был почти не слышен на фоне тех оглушительных звуков, что производила луженая глотка мистера Кадди. Так что попытка спеть хором провалилась, и все смущенно умолкли.

Аллейн поспешил разрядить обстановку.

— Огромное вам всем спасибо, — сказал он. И вдруг поймал на себе взгляд мистера Мэрримена. — Вот вы тут говорили, что полиция, проводящая расследование, просто запуталась. В каком именно смысле?

— Да во всех смыслах, дорогой мой, — ответил Мэрримен. — Что они сделали, чего добились? Несомненно, действовали согласно обычной своей методике, которую используют при раскрытии других дел, упустив из вида, что здесь совсем другой случай. Расследования ничего не дали, и они растерялись. Я уже давно подозревал, что методы нашей замечательной полиции, так превозносимые слишком доверчивой публикой, на деле являются неуклюжими, совсем не гибкими и напрочь лишены даже малой толики воображения. Убийца не оставил им на месте преступления ни залоговой квитанции, ни водительских прав, ни визитных карточек — вот они и ретировались, разинув рты от изумления.

— Лично я, — продолжил Аллейн, — не думаю, что они даже близко подступят к раскрытию и справятся с этой работой. Чем они, собственно, там занимаются? Ума не приложу!

— Вы лучше их сами спросите! — возбужденно подхватил мистер Мэрримен. — Нет, несомненно, они обыскали место преступления в попытке обнаружить следы так называемой профессиональной деятельности злодея, то, что я называю «пылью», в наивной надежде, что этот тип или укладчик кирпичей, или точильщик ножей, или работник мукомольной фабрики. Ничего не найдя, они принялись цепляться к ни в чем не повинным людям, которых видели поблизости, и в течение нескольких недель донимали их, просили предъявить алиби. Это надо же, алиби! — воскликнул мистер Мэрримен и всплеснул руками.

Миссис Диллингтон-Блик широко распахнула глаза и спросила:

— А как бы вы поступили, мистер Мэрримен, если бы работали в полиции?

Настала небольшая пауза, после чего мистер Мэрримен высокомерно заявил, что поскольку никогда не был детективом, вопрос не по адресу.

Капитан поинтересовался:

— А что там не так с алиби? Если у человека оно есть, стало быть, он непричастен, так? И пусть себе идет на все четыре стороны.

— Алиби, — важно заметил мистер Мэрримен, — это из той же категории, что и статистика. Если как следует проанализировать, ничего не доказывают.

— О, да будет вам! — возразил ему отец Джордан. — Если я провожу вечернее богослужение в Кенсингтоне в присутствии всех своих прихожан, то, ни малейших подозрений, что я в это же время совершил преступление в Бермондси, не возникнет.

Мистер Мэрримен заметно скис, и Аллейн поспешил ему на помощь:

— Определенно, многие люди просто не помнят, чем занимались в какой-то конкретный день и час. Я и сам принадлежу к их числу.

— Давайте, к примеру, предположим, ну, просто ради интереса, — вмешался капитан Баннерман, при этом избегая почему-то смотреть на Аллейна, — что все мы, здесь собравшиеся, предоставим алиби на время хотя бы одного из этих преступлений. Нет, ей-богу, просто любопытно.

Отец Джордан, не сводивший пристального взгляда с Аллейна, заметил:

— Что ж, можно попробовать. Я за.

— Один доброволец у нас есть, — сказал Аллейн. — Можно даже держать пари. А вы что скажете, мистер Мэрримен?

— Обычно, — заявил Мэрримен, — я не являюсь любителем всяких там пари. Однако dissipet Euhius curos edaces[18]. В данном случае готов рискнуть небольшой суммой. Просто ради интереса.

— Готовы? — уточнил Аллейн. — Точно? Что ж, прекрасно. Сколько ставите, сэр?

Мистер Мэрримен призадумался.

— Ну, давайте же! — подстегнул его капитан.

— Что ж, хорошо. Ставлю пять шиллингов за то, что большинство здесь присутствующих не смогут представить сколько-либо приемлемое алиби на определенную дату.

— Ловлю на слове! — воскликнул Обин Дейл. — Держу пари на ту же сумму!

Аллейн, капитан Баннерман и Тим Мэйкпис также подтвердили, что принимают ставку мистера Мэрримена.

— И если возникнет спор по приемлемости этого алиби, — заявил капитан, — те, кто не делал ставок, могут голосовать. Как вам такое предложение?

Мистер Мэрримен кивнул.

Аллейн спросил, о какой именно дате должна идти речь, и капитан вскинул руку.

— Предлагаю вот что, — сказал он. — Первое преступление Цветочного Убийцы. Все согласны?

Все тут же заговорили разом, и на общем фоне отчетливо прорезался голос мистера Кадди, прозрачно намекающего на то, что, по его мнению, ответ на столь простой вопрос никого нисколько не затруднит. И между ним и мистером Мэррименом тут же разгорелся жаркий спор и с тем же пылом продолжился и за кофе в салоне. Аллейн лишь осторожно подливал масла в огонь, и вся компания возбудилась чрезвычайно. Он почувствовал, что ситуация созрела и что надо как можно быстрее собрать урожай, пока остальные, в первую очередь капитан и Обин Дейл, не напились.

— Так как насчет пари? — спросил он, воспользовавшись короткой паузой. — Дейл против мистера Мэрримена. И все мы должны предоставить алиби на день первого убийства Цветочника, хотя лично я даже не помню даты. Кто-нибудь помнит? Что скажете, мистер Макангус?

Мистер Макангус тут же ударился в довольно путаные ассоциации и воспоминания. И заявил, что просто уверен, что читал об этом в газете тем утром, как его аппендикс, впоследствии удаленный, вдруг дал о себе знать, причем самым неприятным образом. А случилось все это в пятницу, в чем лично он твердо убежден. Да, в пятницу шестнадцатого января. И однако — так ли это?.. Он перешел на какой-то невнятный шепот. Начал загибать пальцы, что-то подсчитывая, и с безнадежным видом блуждал среди вводных слов-паразитов.

Отец Джордан произнес:

— Полагаю, вам известно, что это произошло вечером пятнадцатого…

— И всего через пять дней после этого, — пробубнил мистер Макангус, — меня срочно доставили в больницу Святого Бартоломея, где я находился на грани жизни и смерти…

— Коэн! — выкрикнул Обин Дейл. — Ее звали Берилл Коэн! Ну, конечно же!

— Хоп Лейн, Паддингтон, — с усмешкой добавил Тим Мэйкпис. — Между десятью и одиннадцатью вечера.

Капитан одарил Аллейна еще одним очень выразительным заговорщицким взглядом.

— Ну, давайте же! — воскликнул он. — Начали! Поехали! Дамы первые.

Миссис Диллингтон-Блик и Джемайма тут же в один голос заявили, что напрочь не помнят, чем именно занимались тем вечером. Миссис Кадди кисло и смущенно заявила, что отказывается принимать участие, поскольку поддерживает мужа.

Отец Джордан тихо заметил, что тем вечером находился неподалеку от места преступления. Он читал лекцию в молодежном клубе в Паддингтоне.

— Один из организаторов отвозил меня потом на машине. Помню, потом я еще подумал, что находился буквально в двух шагах от Хоп Лейн.

— Нет, вы только представьте! — воскликнула миссис Кадди. — Фрэд! Представляешь?

— А это, полагаю, означает, — продолжил отец Джордан, — что алиби у меня имеется, не так ли? — И он обернулся к Аллейну.

— Думаю, да.

Мистер Мэрримен, чьи представления об алиби основывались не на логике, а на присущей ему сварливости, заявил, что все это еще надо доказать, а потому результат неубедительный.

— О, — невозмутимо ответил отец Джордан, — я без труда могу доказать свое алиби. И весьма убедительно, — добавил он.

— В отличие от меня, — тут же вставил Аллейн. — Кажется, тем вечером я был дома, но как это доказать — понятия не имею.

Капитан Баннерман громко заявил, что он находился в Ливерпуле на борту своего корабля и доказать это — проще некуда.

— Итак, — воскликнул он и рассеянно ухватил миссис Диллингтон-Блик за локоток, — может, кто-то еще хочет что добавить? Есть среди нас убийца? — Он громко рассмеялся своей шутке и уставился на Аллейна с упреком и даже оттенком сожаления. — Как насчет вас, мистер Кадди? Вы, несомненно, можете отчитаться за свои действия, верно?

Интерес пассажиров к этой игре заметно возрос. Если бы только, подумал Аллейн, капитан Баннерман мог заткнуться, беседа прошла бы строго по плану. К счастью, в этот момент миссис Диллингтон-Блик зашептала что-то на ухо капитану. Тот слушал ее самым внимательным образом, и взгляды всех присутствующих вновь обратились к мистеру Кадди.

Мистер Кадди принял позу человека, крайне довольного тем, что оказался в центре внимания. И одновременно поглядывал на всех пассажиров подозрительно, словно опасался, что кто-то из них может поймать его на слове. Он с раздражающей медлительностью извлек записную книжку, полистал.

— Пятнадцатого января, — сказал он, еще раз сверившись с какими-то записями и усмехаясь во весь рот, — был вторник, а вечерами по вторникам я обычно посещаю местное отделение профсоюза торговцев мануфактурой. — Он дал адрес этого отделения (на Тутинг Бродвей), а когда мистер Мэрримен спросил, действительно ли он был там именно тем вечером, обиделся и умолк.

— Мистер Кадди, — поспешила вставить его жена, — не пропускал ни одного собрания на протяжении двадцати лет. За это они прозвали его Старшим Бизоном и всегда отзываются о нем просто прекрасно.

Джемайма и Тим Мэйкпис взглянули друг на друга и тут же отвернулись.

Мистер Мэрримен, слушавший мистера Кадди с живейшим интересом, начал расспрашивать о времени, когда он покинул собрание. Но мистер Кадди лишь взглянул на него свысока, потом заметил, что не помнит, потому как не слишком хорошо себя чувствует, и это, судя по его бледности, было правдой. И удалился на свое место в дальнем конце салона в сопровождении миссис Кадди. Очевидно, мистер Мэрримен расценил это отступление как свой личный триумф. Он расправил плечи и весь раздулся от гордости.

— Дискуссия, — заметил он, оглядывая присутствующих, — получается небезынтересная. На данный момент нам представили лишь два более или менее доказуемых алиби, — он кивком указал на капитана и отца Джордана. А у всех остальных, в том числе и у дам, получилось как-то неубедительно.

— Да, но однако же, — начал Тим, — стоит провести совсем небольшую проверку…

Мистер Мэрримен отмахнулся от него как от назойливой мухи.

— Ну, разумеется! — воскликнул он. — Само собой. Однако давайте продолжим. Мисс Эббот…

— А как насчет вас? — донесся вдруг голос мистера Кадди из дальнего конца комнаты.

— Ага! — присоединилась к нему миссис Кадди и рассмеялась каким-то раблезианским смехом. — Ха, ха, ха! — произнесла она с самым невозмутимым выражением лица. — Вот именно! Как насчет вас, мистер Меррибен?

— Успокойся, Этель, — пробормотал ее муж.

— Бог ты мой, — прошептал Джемайме Тим. — Бойкая оказалась крошка.

— Да она просто перебрала за ужином. Наверное, впервые в жизни.

— Верно. Надралась. Замечательно!

— Ха-ха-ха, — повторила миссис Кадди. — Где был Меррибен, когда погас свет?

— Этель!

— Вообще-то все правильно! — воскликнул Обин Дейл. — Давайте, мистер Мэрримен. Алиби, будьте так любезны.

— Да с удовольствием, — отозвался мистер Мэрримен. — Его у меня нет. Как и у большинства. Тем вечером, — продолжил он нравоучительным тоном, словно предполагал, что все тотчас же начнут записывать под его диктовку, — я отправился в кинотеатр. Под названием «Коузи[19]», пишется (что является вопиющим вульгаризмом) с заглавной буквы «К». На Баунти-стрит, в Челси. И по случайному стечению обстоятельств фильм назывался «Жилец». И то, что я там находился в означенное время, доказать не могу, — торжествующе заключил он.

— Весьма сомнительно, — заметил Тим, удрученно качая головой. — О да, боюсь, весьма сомнительно, сэр!

Мистер Мэрримен разразился каркающим смехом.

— Знаю! — неожиданно воскликнул мистер Макангус. — Вспомнил! Вторник! Телевизор! — И тут же добавил: — Нет, нет, погодите секунду. Какого числа это было?

Аллейн напомнил ему, и мистер Макангус тотчас грустно умолк.

— Так как все-таки насчет мисс Эббот? — спросил капитан Баннерман. — Вы можете предоставить нам алиби, мисс Эббот? На пятнадцатое января?

Она ответила не сразу. Выпрямившись, без тени улыбки сидела и смотрела прямо перед собой. Все вдруг разом умолкли.

— Я была у себя в квартире, — сообщила она наконец и назвала адрес. «Что-то настораживает в ее поведении», — подумал вдруг Аллейн. — Черт! Все это так неожиданно. И вообще давно пора сменить тему.

— Ну уж нет, — шутливо заметил Обин Дейл. — Доказательства, мисс Эббот. Просим вас, доказательства!

— Может, вам кто звонил или заходил? — с дружелюбной улыбкой обратилась Джемайма к мисс Эббот.

— Мой друг… ну, человек, с которым я делю квартиру, пришел в десять тридцать пять.

— Надо же, как точно запомнила! — пробормотала миссис Диллингтон-Блик и добавила, что сама она в таких случаях отличается крайней рассеянностью.

— Ну а до этого? — спросил мистер Мэрримен.

На скулах мисс Эббот проступили красноватые пятна.

— Я смотрела телевизор, — ответила она.

— По собственной доброй воле? — изумленно воскликнул мистер Мэрримен.

Тут, к всеобщему удивлению, мисс Эббот вздрогнула. А потом облизала губы.

— Это помогает… иногда помогает скоротать время.

Тим Мэйкпис, отец Джордан и Джемайма, почувствовав, как смутилась женщина, попытались отвлечь внимание мистера Мэрримена, но тот принадлежал к разряду людей, не способных остановиться, если до сих пор разговор складывался столь удачно для них.

— Скоротать время, — протянул он, выразительно закатывая глаза. — Что за странная приверженность этому чудовищному ящику, этому запудривающему мозги дьявольскому устройству с его раздражающе непристойными шоу? Что там было в программе?

Мисс Эббот покосилась на Обина Дейла, который с ненавистью взирал на мистера Мэрримена.

— Вообще-то… — начала она.

Тут Дейл взмахнул руками:

— Ага, ну, конечно, так я и знал! Так и знал! С девяти до девяти тридцати. Каждый вечер по вторникам. Господи, помоги мне, ну, как чувствовал! — Он всем телом подался вперед и обратился к мистеру Мэрримену: — Вы знали, что в это время показывают мою программу. Ту самую, что вызывает у вас такую ненависть! «Упакуй свои беды в старый мешок», которая, сколь ни покажется вам странным, вызывает совсем другую реакцию у многочисленных зрителей. Рейтинги говорят сами за себя, и это факт! А стало быть, программа нравится всем этим людям!

— Послушайте! Послушайте! — громко воззвала из дальнего угла салона миссис Кадди и в знак одобрения затопала ногами.

— «Упакуй свои беды в старый мешок», — выкрикнула миссис Диллингтон-Блик. — Ну, конечно!

— Мадам, — мистер Мэрримен строго взглянул на мисс Эббот. — Не будете ли столь добры по возможности точно описать унизительное положение, в которое там поставили всех этих людей… Право, затрудняюсь подобрать верное слово для их описания… Но мой противник, несомненно, просветит меня на этот счет…

— Испытуемые? — предположил отец Джордан.

— Жертвы? — предложил Тим.

— Или все же гости? Лично я считаю их своими гостями, — заявил Обин Дейл.

Миссис Кадди истерически взвизгнула:

— Прекрасное, прекрасное определение!

— Да уймись ты, Этель! — проворчал мистер Кадди.

Мисс Эббот, нервно ломавшая крупные пальцы, тихо сказала:

— Ничего не помню об этой программе. Совсем ничего.

Она поднялась со своего места, затем, видимо, передумала и села снова.

— Мистер Мэрримен, — вмешалась Джемайма, — прекратите травить мисс Эббот. — И обернулась к Обину Дейлу. — По крайней мере, у вас, похоже, есть алиби.

— О да! — выпалил он. Допил двойной бренди и взял миссис Диллингтон-Блик под руку. — Господи, да! От Берилл Коэн меня отделяют все зрители коммерческого телевидения. Двенадцать миллионов зрителей не могут ошибаться! Вопреки всем уверениям мистера Мэрримена.

Аллейн как бы невзначай заметил:

— Но вроде бы ваша программа идет до девяти тридцати? А как насчет следующего получаса?

— Сотрите вашу боевую раскраску, мой дорогой, здесь собрались только старые добрые друзья.

Все согласились, что алиби Обина Дейла установлено. Как вдруг мистер Макангус осторожно заметил:

— Тут вот что… Я, конечно, могу и ошибаться, но вроде бы кто-то говорил, что именно этот выпуск состоялся в другое время. То есть я хочу сказать, если это вообще та самая программа.

— Что? — взвизгнул мистер Мэрримен и ткнул в него пальцем. — А ну-ка, объясните толком. Была снята заранее? Шла в записи?

— Да. Но, конечно, я могу и оши…

Но мистер Мэрримен уже торжествующе обернулся к Обину Дейлу:

— Ну, что скажете, сэр? Эта программа шла в записи?

Глаза всех присутствующих обратились к Обину Дейлу, точно он приглашал их разделить торжество с мистером Мэррименом. Тот развел руками, улыбнулся еще шире и похлопал мистера Макангуса по голове.

— Умница мальчик, — сказал он. — А я-то думал, что выкрутился. Просто не мог преодолеть искушения заморочить вам голову, мистер Мэрримен. Но вы, конечно, простите меня за это?

Мистер Мэрримен грозно уставился на Обина Дейла, и, как заметила Джемайма Тиму, еле сдерживался, чтобы не выдать расхожую фразу: «Встретимся у меня в кабинете после занятий».

А Дейл меж тем не унимался и нервно добавил с мальчишеской бравадой:

— Нет, клянусь, был просто уверен, что выкрутился. Что вполне естественно.

— Стало быть, — уточнил Аллейн, — то был не прямой эфир?

— В данном случае нет. Обычно прямой, но как раз тогда я собирался лететь в Штаты, а потому мы отсняли это программу заранее.

— Вот как? — сказал мистер Мэрримен. — А вы, насколько я понял, сэр, летели на момент убийства в Соединенные Штаты?

— Вообще-то нет. Тут такая штука произошла. Ну, перепутали даты. Я полетел три дня спустя. Чертовски неудобно вышло. Короче, прилетел я оттуда лишь накануне нашего отплытия.

— И ваше алиби?.. — многозначительно начал мистер Мэрримен.

— Ну да, в общем… Да не смотрите вы так на меня, падре. Вечер я провел со своей дамой сердца. Только не просите вдаваться в подробности, хорошо? Имени называть не буду, хотя, возможно, вы знаете, кого я имею в виду.

— И никакого вам алиби, — строго заметил мистер Мэрримен.

Настала неловкая пауза, все избегали смотреть друг на друга, и тут вдруг неожиданно снова вступил мистер Макангус:

— А вот я прекрасно все вспомнил. — Тем вечером, прежде чем начались боли в животе, я смотрел телевизор!

— Ту самую программу? — рявкнул мистер Мэрримен. Мистер Макангус смущенно улыбнулся Обину Дейлу.

— О, — пробормотал он. — Я, знаете ли, самый преданный ваш поклонник.

Выяснилось, что он действительно смотрел программу «Упакуй свои беды в старый мешок». И когда его спросили, помнит ли он, о чем там шла речь, тут же ответил:

— Как же, прекрасно помню. — Аллейн заметил, что мисс Эббот на секунду закрыла глаза и побледнела, точно у нее закружилась голова. — Там была одна леди, — продолжил мистер Макангус, — и она, насколько мне помнится, спрашивала, стоит ли ей выходить замуж.

— Но они почти в каждой программе задают этот вопрос, — простонал Дейл и шутливо изобразил крайнее отчаяние.

— Но там было все как-то сложно. Потому как бедняжке казалось, что тем самым она предает свою ближайшую подругу и что подруга ничего об этом не знает и очень расстроится. Да, точно! — воскликнул Макангус. — Я вспомнил! Вот только не помню, в какой то было день. Вроде бы двадцать пятого? Да нет, пятнадцатого, точно.

— Я тоже не помню, в какой именно день показывали эту программу, но зато хорошо запомнил бедняжку. Думаю, что помог ей. Во всяком случае, надеюсь на это.

— Возможно, — вмешался капитан Баннерман, — теперь после вашего рассказа и мисс Эббот вспомнит. И у нее будет отличное алиби.

— Вы помните, мисс Эббот? — взволнованно спросил мистер Макангус.

Все устремили на нее свои взгляды и все, кроме мистера Макангуса, тотчас поняли, что она очень расстроена. Губы у нее дрожали. Мисс Эббот прикрыла лицо ладонью, получилась некая нелепая пародия на задумчивость. А потом покачала головой, и из ее глаз хлынули слезы.

— Что, не помните? — воскликнул мистер Макангус, растерянно моргая и не понимая, что происходит. — Вы все же попытайтесь, мисс Эббот. Такая темноволосая довольно полная дама. Ну, во всяком случае, такое произвела впечатление. Потому как лица не было видно, и затылок находился не в фокусе, верно, мистер Дейл? Но она все твердила (думаю, они и голос ее тоже немножко исказили), будто точно знает, что ее подруга страшно расстроится. Потому как, кроме самой гостьи передачи, у нее просто нет человека ближе. — Он кивком указал на Обина Дейла. — Вы были просто гениальны, — заметил он. — Так тактичны. Особенно когда говорили об одиночестве. Уверен, если бы вы видели эту программу, мисс Эббот, то наверняка бы запомнили. Мистер Дейл дал столько полезных практических советов. Не помню точно, к чему они сводились, но…

Мисс Эббот посмотрела на него и выкрикнула с какой-то яростью:

— Ради бога, прекратите эту болтовню! «Полезные советы!» Да какие «советы» могут помочь в таком аду! — Она оглядела присутствующих, в глазах ее светилось отчаяние. — Для некоторых из нас, — добавила она, — выхода просто нет. Мы рабы самих себя. И от этого не убежать и не скрыться.

— Ерунда! — резко заметил мистер Мэрримен. — Выход всегда есть. Надо только набраться мужества и решимости.

Мисс Эббот всхлипнула.

— Простите, — пробормотала она. — Я просто сама не своя. Наверное, не стоило пить так много шампанского. — И она резко отвернулась.

Отец Джордан поспешил заметить:

— Знаете что, мистер Макангус, боюсь, вы нас не совсем убедили.

— И это последнее алиби, которое можно выбросить за борт, — сказал капитан. — Победа присуждается мистеру Мэрримену.

С этими словами он передал ему свои пять шиллингов. Аллейн, Тим Мэйкпис и Обин Дейл последовали его примеру.

Тут все заговорили разом, избегая смотреть на мисс Эббот, — все, за исключением супругов Кадди. Джемайма встала перед ней, заслоняя собой от остальных. Сделала она это столь тактично, что Аллейн лишь утвердился в своем первоначальном мнении — Джемайма очень славная девушка. К ней присоединилась миссис Диллингтон-Блик, за ней автоматически потянулись и некоторые из присутствующих. И вот между мисс Эббот и всем остальным миром образовался надежный барьер, находясь за которым, она громко сморкалась в носовой платок.

И вот она взяла себя в руки, поднялась, поблагодарила Аллейна за вечеринку и вышла.

Тут же ожили супруги Кадди, возбужденные, переполненные впечатлениями, сгорающие от любопытства, и принялись обсуждать причину такой реакции мисс Эббот. Но никто их не поддержал. Мистер Макангус был растерян до крайности. Тим говорил с Джемаймой, капитан Баннерман и Обин Дейл беседовали о чем-то с миссис Диллингтон-Блик. Мистер Мэрримен бросил один взгляд на Кадди поверх очков, взъерошил волосы и громким голосом выдал очередную сентенцию в адрес Аллейна и отца Джордана:

— Hoc morbido cupiditatis[20].

Аллейна внезапно посетило ощущение, несколько нехарактерное для офицера полиции, занимающегося расследованием. Он ощутил любовь и теплоту ко всем этим людям. Он уважал их за то, что отказались сплетничать с Кадди о жизненных неурядицах мисс Эббот, за то, что проявили такую деликатность и сочувствие, когда она сломалась. Он увидел, что Джемайма и миссис Дилингтон-Блик говорили о чем-то, а затем выскользнули из салона, и догадался, что они пошли предложить свою помощь мисс Эббот. И его это очень растрогало.

Подошел отец Джордан и сказал:

— Нельзя ли уединиться с вами на минутку? — И отвел его в дальний конец помещения.

— Как-то некрасиво получилось, — заметил священник.

— Мне страшно жаль.

— Но ведь вы не могли предвидеть, что все обернется таким вот образом. Она очень несчастная женщина. По ней сразу видно.

— А всему виной этот чертов духовный или душевный стриптиз под руководством Дейла, — сказал Аллейн. — Лично мне кажется, ее чем-то расстроила именно эта программа.

— Несомненно, — с улыбкой согласился отец Джордан. — И вы дали ей прекрасное определение — именно «духовный стриптиз». Наверное, вы сочтете, что я совсем некстати приплетаю тут мое облачение и род занятий, но я твердо убежден: исповедоваться надо перед профессионалами.

— Но Дейл называет себя профессионалом.

— То, чем он занимается, — строго заметил отец Джордан, — вульгарно, опасно и абсолютно одиозно. Но в целом он, разумеется, неплохой парень. По крайней мере, так мне кажется. Совсем даже неплохой человек.

— Наверное, вы хотели сказать мне что-то еще, да? — спросил Аллейн.

— Хотел, но как-то не решаюсь. Не уверен, стоит ли. Вы будете смеяться надо мной, если я скажу, что в силу своего опыта или же, возможно, благодаря некоему инстинкту я особенно чувствителен к… духовной атмосфере.

— Не совсем понимаю, почему я…

Отец Джордан перебил его:

— Хотел сказать, что чувствую: здесь что-то явно неладно в плане чисто духовном. Я использую именно это слово, потому как являюсь священником. Общаюсь со многими людьми и научился чувствовать это.

— Чувствуете и сейчас?

— Да, и очень отчетливо. За всем этим кроется некое невыразимое несчастье, — ответил отец Джордан. — Вот только никак не могу определить, от кого оно исходит.

— От мисс Эббот?

— Не знаю, не знаю.

— Пусть так, — заметил Аллейн. — Но ведь вы не это собирались сказать.

— Вы тоже очень чувствительны, — отец Джордан не сводил с него пристального взгляда. — Останетесь ненадолго, когда вечеринка закончится?

— Конечно.

И тут отец Джордан произнес так тихо, что Аллейн едва его расслышал:

— Вы ведь Родерик Аллейн, я прав?

III

В опустевшем салоне пахло окурками и недопитым спиртным. Аллейн отворил дверь на палубу: на небе блистали звезды, среди них покачивалась корабельная мачта, и ночное море билось о борта судна.

— Простите, что задерживаю вас, — произнес за его спиной отец Джордан.

Аллейн затворил дверь, и они уселись.

— Позвольте сразу же заверить, — начал отец Джордан, — что уважаю вашу анонимность… хотя нет, анонимность, наверное, не то слово. Ваше инкогнито, так будет лучше?

— Я не слишком придирчив к выбору слов, — сухо ответил Аллейн.

— Можете не беспокоиться, что я вас узнал. Это страннейшее из совпадений. Так могла бы сказать ваша жена при встрече.

— Неужели?

— Нет, я с ней не знаком, но большой поклонник ее живописи. Относительно недавно посетил ее персональную выставку, и один маленький портрет произвел на меня неизгладимое впечатление. Картина была без названия, но мой брат-священник, отец Коупленд из церкви Святого Эгидия, что в Уинтоне, знакомый с вами обоими, сказал, что это портрет мужа художницы, знаменитого инспектора Аллейна. Я очень хорошо запоминаю лица, и сходство неоспоримое. Уверен, что не ошибся.

— Трой, — заметил Аллейн, — была бы очень благодарна за такую оценку.

— Ну и еще одно. Это пари мистера Мэрримена было не спонтанным, а организованым специально, не так ли?

— Боже ты мой! Похоже, я просто осрамился!

— Нет, нет. Не вы. Вы были крайне убедительны. Это капитан.

— Да, пожалуй, он немного перестарался.

— Вот именно. — Отец Джордан подался вперед и спросил:

— Скажите, Аллейн, ради чего вы завели разговор об этом Цветочном Убийце?

— Ради забавы. Чего ж еще?

— Значит, не хотите мне говорить.

— По крайней мере, — небрежно произнес Аллейн, — у вас имеется алиби на пятнадцатое января.

— Но вы мне, конечно, не доверяете.

— Не стоит затрагивать этот вопрос. Вы ведь уже выяснили, я полицейский.

— Очень вас прошу, доверьтесь мне. Вы не пожалеете. Вы ведь можете проверить мое алиби, верно? Ну а другой случай, с этим несчастным дитя, которое ходило в церковь, с ним что прикажете делать? Это было двадцать пятого января. Тогда я был на конференции в Париже. Вы можете это выяснить, не составит труда. Вы, несомненно, поддерживаете связь с коллегами. Так что можете узнать через них.

— Думаю, это можно будет сделать.

— Так сделайте! Я вас умоляю. Если вы здесь инкогнито, как я подозреваю, вам нужен человек, которому можно довериться.

— Это не всегда оправдывает ожидания.

— Наших женщин нельзя оставлять одних. — Отец Джордан поднялся и смотрел на палубу через стеклянную дверь. — Вот, пожалуйста, полюбуйтесь.

Миссис Диллингтон-Блик решила прогуляться по палубе. Проходила мимо освещенных иллюминаторов над моторным отсеком и вдруг остановилась. Ее серьги и ожерелье мерцали, алый шарф, накинутый на голову, трепетал от ночного бриза. Тут из тени под мостиком вышел мужчина и направился к ней. Взял ее под руку. Они развернулись и скрылись из вида. То был Обин Дейл.

— Вот видите, — заметил отец Джордан. — И если я прав, таких вещей допускать нельзя.

— Сегодня у нас седьмое февраля, — сказал Аллейн. — А преступления совершаются с десятидневными интервалами.

— Но пока их было всего два.

— Была еще одна попытка пятого января. В прессе о ней умолчали.

— Вот как! Значит, пятого, пятнадцатого и двадцать пятого. Получается, что со дня последнего убийства прошло уже больше десяти дней. Если вы правы (и интервалы в конечном счете могут оказаться всего лишь совпадением), тогда опасность велика.

— Напротив. Если версия о десятидневных интервалах верна, то миссис Диллингтон-Блик в данный момент не грозит никакой опасности.

— Но… — Отец Джордан уставился на него широко раскрытыми глазами. — Вы хотите сказать, были еще преступления? Со времени нашего отплытия? Почему же тогда…

— Примерно за полчаса до отплытия этого судна и в двухстах ярдах от него. В ночь с четвертого на пятое. Убийца удивительно пунктуален, рассчитывает все до минуты.

— Боже милостивый! — воскликнул отец Джордан.

— На данный момент никто из пассажиров и команды, за исключением капитана, не знает об этом. И если только кто-либо не озаботится сообщить эту новость по телеграфу в Лас-Пальмас, так ничего и не узнают.

— Четырнадцатое… — пробормотал отец Джордан. — Так вы считаете, до четырнадцатого февраля мы в безопасности?

— Остается лишь надеяться. Может, выйдем немного подышать свежим воздухом перед сном? Думаю, стоит. — Аллейн распахнул двери. Отец Джордан последовал за ним.

— Я тут подумал, — заметил он, — вы, наверное, считаете, я люблю вмешиваться в чужие дела. Это не так. Просто у меня особое чутье на зло в любых его проявлениях. И еще я всегда считал своим долгом по мере сил предотвратить его, не допустить греха. Я, своего рода, духовный полицейский. Разумеется, с вашей профессиональной точки зрения, все это полная чушь.

— Почему же, я уважаю вашу позицию, — сказал Аллейн. Секунду-другую они молча смотрели друг на друга. — И вот еще что, сэр. Я очень бы хотел вам доверять.

— Ну, хоть какой-то шаг вперед, — произнес отец Джордан. — Оставим все как есть, пока не проверите мое алиби?

— Если вы не против, конечно.

— Разве у меня есть выбор? — спросил отец Джордан. И через секунду добавил: — В любом случае получается, у нас сейчас перерыв. До четырнадцатого февраля, так?

— Если эта наша версия о временных интервалах верна. Но она может оказаться неверной.

— Полагаю, психиатр…

— Да, доктор Мэйкпис, к примеру. Я уже подумываю проконсультироваться с ним.

— Но…

— Да?

— У него нет алиби. Он сам так сказал.

— Нас всегда учили, — заметил Аллейн, — что виновный в такого рода преступлениях человек никогда не признается, что у него нет алиби. У него оно всегда найдется. Ну, хоть какое-то. Так выйдем на палубу?

Они вышли. Легкий бриз все еще дул, но холодно не было. Корабль пробирался сквозь тьму, слегка подрагивая и раскачиваясь, жил собственной жизнью, издавал все положенные при этом звуки, но в целом на нем царили тишина и спокойствие. Аллейн и отец Джордан прошли по правому борту до кокпита, и тут пробили склянки.

— Полночь, — произнес Аллейн.

Мимо них бесшумно проходили матросы. В дальнем конце палубы на миг возникли миссис Диллингтон-Блик и Обин Дейл, они направлялись к пассажирскому отсеку. Пожелали всем доброй ночи и скрылись из вида.

Отец Джордан, щурясь, всмотрелся в циферблат своих часов.

— Уже сегодня прибываем в Лас-Пальмас, — проговорил он.

Глава 6

Сломанная кукла

I

Лас-Пальмас славится среди туристов своими умеющими ходить и говорить куклами. Они смотрят на вас почти из каждой магазинной витрины, сидят рядами на уличных базарах близ пристани. Они различаются по размеру, цене и качеству. У одних одежды цинично прибиты прямо к телам мелкими гвоздиками, другие наряжены в роскошные платья ручной работы самых изысканных фасонов. У одних под шляпками лысина, на других красуются высокие испанские парики из натуральных волос, прикрытые кружевными мантильями. Самые дорогие куклы носили ожерелья, браслеты и даже колечки, почти у всех под цветастыми и вышитыми юбками были одеты нижние пышные юбки. Они могли быть ростом с ребенка или же размером с женскую ладонь.

Все эти куклы имели две общие черты. Если одну из них взять за ручку и слегка потянуть, кукла начинала дрыгать ножками, двигать ими взад-вперед, имитируя походку. При ходьбе она также поворачивала головку из стороны в сторону, а внутри тела срабатывал механизм, и кукла говорила: «Ма-ма». Пищали они все примерно одинаково, и голоса их до ужаса походили на младенческие. Почти каждый побывавший в Лас-Пальмасе помнит, как какая-нибудь маленькая девочка умоляла родителей купить ей такую говорящую куклу, или видел вполне взрослую женщину, застывшую у прилавка, чтобы ими полюбоваться.

Компания предоставила в распоряжение капитана Баннермана автомобиль с открытым верхом, и тот усадил в него миссис Диллингтон-Блик, прекрасную и соблазнительную, как какой-нибудь рахат-лукум. И они двинулись по улицам Лас-Пальмаса, останавливаясь у магазинов, причем водителю приходилось проявлять нешуточное терпение, пока миссис Диллингтон-Блик покупала себе черную кружевную мантилью с большими вкраплениями металлических блесток, гребень для закрепления этой мантильи на голове, несколько португальских ювелирных украшений и большой веер. Капитан Баннерман накупил ей целый ворох искусственных магнолий, потому что настоящих они не нашли. Капитан так и раздувался от гордости — похоже, весь Лас-Пальмас любовался его роскошной спутницей. Они зашли в магазин, где в витрине было выставлено испанское платье из черного кружева с приподнятым подолом, из-под которого выступали края пышных алых нижних юбок. Водитель целовал свои пальцы и твердил, что если миссис Диллингтон-Блик примерит его, то будет выглядеть, как Королева Небес. Миссис Диллингтон-Блик рассматривала платье, слегка склонив голосу набок.

— А знаете, — сказала она капитану, — со скидкой на все эти преувеличения, свойственные латинянам, я склонна с ним согласиться.

С другой стороны улицы к ним подошли Тим Мэйкпис с Джемаймой. Джемайма заметила:

— Нет, правда, примерить стоит. Будете выглядеть просто потрясающе. Ну, пожалуйста! Примерьте хотя бы ради забавы.

— Вы так считаете? Ну, тогда идемте со мной. Дайте трезвую оценку.

Капитан сообщил, что ему надо зайти по каким-то делам в офис своего агентства и он вернется через двадцать минут. Тим, которому очень хотелось купить Джемайме розы, сказал, что тоже отлучится ненадолго. И вот дамы остались вдвоем и вошли в магазин.

Душный и жаркий день перешел в вечер. Сумерки быстро сменились темнотой, пальмовые ветви шелестели и потрескивали под усилившимся ветром, и по обоюдной договоренности в девять вечера капитан Баннерман и миссис Диллингтон-Блик должны были встретиться у входа в самый лучший отель Лас-Пальмаса, где собирались поужинать.

Миссис Диллингтон-Блик пришлось вернуться на пароход, где она переоделась в шикарное испанское платье, которое, разумеется, купила. К этому ее подтолкнула Джемайма.

— Ну, что я вам говорила? — торжествующе воскликнула девушка. — В таком платье вы должны сидеть в театральной ложе и смотреть пьесу Лопе де Вега в окружении самых шикарных кабальеро. Это будет фурор! — Миссис Диллингтон-Блик, сроду не слышавшая о Лопе де Вега, улыбнулась, распахнула глаза и завертелась перед зеркалом, разглядывая себя. — Неплохо. Нет, правда, очень даже ничего. — Затем она приколола к низкому вырезу платья одну из искусственных магнолий, которую подарил ей капитан Баннерман. И одарила Джемайму торжествующим взглядом женщины, которая знает, что успех ей обеспечен. — Правда, я бы предпочла, чтобы в этом наряде меня вывел в свет Бэ Вэ.

— Бэ Вэ?

— Ну да, дорогая. Брут Великолепный. Или, если вам угодно, Бродерик Великий. Уж я метала в него такие намеки, прямо как молнии, но, увы, без всякого успеха.

— Не важно, — заметила Джемайма. — Вы в любом случае будете иметь огромный успех. Обещаю!

И она тоже побежала переодеваться. И, прикалывая к платью красную розу, подаренную Тимом, вдруг подумала, что не вспоминает о своих несчастьях вот уже часов шесть. Да и к чему о них вспоминать? Ведь ее ждет ужин в ресторане, в иностранном городе, на этом необыкновенном острове. Ужин в компании с приятным молодым человеком.

Все складывалось как нельзя лучше: чудесный, сказочный, похожий на прекрасный сон вечер во время одной из стоянок корабля, вышедшего в дальнее плавание. Улицы, по которым они ехали; еда, которую ели; музыка, под которую танцевали; цветы; романтичное приглушенное освещение; экзотично выглядевшие люди — все это, говорила Джемайма Тиму, было «из какого-то другого мира». Они сидели за столиком у края танцплощадки, без умолку болтали о разных интересных вещах и с радостью осознавали, что нравятся друг другу.

В половине десятого прибыла миссис Диллингтон-Блик в сопровождении капитана и Обина Дейла. Она действительно, как успела шепнуть Тиму Джемайма, произвела фурор. Все смотрели только на нее. Метрдотель так и застыл на миг в немом, чуть ли не религиозном благоговении. Восхищенные взгляды окутывали ее, точно запах дорогих духов. Она потрясала воображение.

— Я восхищаюсь этой дамой, — призналась Джемайма. — А вы?

Девушка сидела, подперев ладонью подбородок. Ее руку, куда менее пышную, чем у миссис Диллингтон-Блик, освещали золотистые отблески свечей, глаза блестели.

— Пожалуй, впервые вижу живое воплощение столь вызывающей и всеобъемлющей женственности, — ответил Тим. — Представляю, сколько трудов у нее ушло, чтобы добиться этого эффекта. Да, это, конечно, нечто. Но она не в моем вкусе.

Джемайме понравился этот ответ.

— А мне она симпатична, — сказала она. — Она человек теплый, простой и без комплексов.

— Это уж точно. О, привет! Кого я вижу, вы только посмотрите!

Вошел Аллейн в компании с отцом Джорданом. Их провели к столику и усадили неподалеку от Тима и Джемаймы.

— Почетные гости! — Джемайма помахала им рукой.

— Выглядят весьма впечатляюще, вы не находите? Должен признаться, мне очень нравится мистер Бродерик. Славный малый, вы согласны?

— Да, вполне, — искренне отозвалась Джемайма. — Ну а что скажете об отце Джордане?

— Не знаю, что и сказать. Интересное лицо, не типичное для священника.

— Разве существуют типичные для священников лица? Или же на уме у вас комические персонажи из любительского театрального кружка?

— Нет, — медленно ответил Тим. — Не думаю. Но взгляните на его глаза и губы. Он ведь давал обет безбрачия. Но убежден, это для него не препятствие.

— Допустим, — начала Джемайма, — вы бы очень нуждались в совете. К кому бы тогда обратились из этих двух?

— О, к Бродерику, конечно. А кстати, вам самой совет не нужен?

— Нет.

— Если вдруг понадобится, я был бы рад, если бы вы обратились ко мне.

— Спасибо, — откликнулась Джемайма. — Буду иметь в виду.

— Вот и славно. Давайте потанцуем.

— Красивая молодая парочка, — заметил отец Джордан, когда они пронеслись мимо него в вихре танца. — От души надеюсь, что вы были правы, когда говорили…

— Говорил о чем?

— Об алиби.

Оркестранты выдали барабанную дробь и стихли. Танцплощадка опустела, и два прожектора высветили пару, исполняющую танго. Мужчина и женщина были преисполнены страсти, словно птицы в брачный период. Они то наступали друг на друга, то замирали на месте, раскачивались, трещали кастаньетами и взирали друг на друга хмуро и одновременно восторженно.

— Вот это, я понимаю, ухаживание, сколько агрессии, — пробормотал Тим.

Закончив, танцоры прошли между столиков, по-прежнему освещенные лучами прожекторов.

— О нет! — воскликнул отец Джордан. — Быть того не может, еще одна кукла!

Кукла была огромная и удивительно реалистичная, ее несла женщина-танцовщица. Очевидно, хотела продать. Она сверкала фальшивой улыбкой и с гордостью демонстрировала свой товар, ее партнер находился рядом и смотрел мрачно.

— Senors e Senoras! — донесся из громкоговорителя голос ведущего. И далее он объявил, что имеет честь представить всем гостям прекрасную «La Esmeralda» — так, очевидно, звали куклу.

— Забавно, — заметил Аллейн.

— Что именно?

— Да ведь одета она так же, как и наша миссис Дэ Бэ.

И действительно — кукла была наряжена в пышное черное кружевное платье и мантилью. Мало того, на ней было зеленое ожерелье и серьги, а также кружевные перчатки, и в пальцах она сжимала распахнутый веер. То была кукла-женщина с дерзким красивым лицом и ослепительной улыбкой — в точности как у танцовщицы. Видно, и стоила она очень дорого. Аллейн с любопытством наблюдал за тем, как парочка приблизилась к столу, за которым сидели миссис Диллингтон-Блик, капитан и Обин Дейл.

Танцоры, разумеется, тоже заметили сходство, как и метрдотель. Все они заулыбались еще шир, не сводя восхищенных глаз с куклы, которую подносили к миссис Диллингтон-Блик.

— Бедный старина Баннерман, — проговорил Аллейн. — Вот теперь он, боюсь, попался. Если только Дейл не…

Но Обин Дейл характерным жестом вскинул руки, а затем с обезоруживающей искренностью сказал танцорам, что нечего на него так смотреть, в то время как капитан уставился прямо перед собой, и на раскрасневшемся его лице читалось полное безразличие. Миссис Диллингтон-Блик покачала головой, улыбнулась, снова отрицательно покачала головой. Танцоры поклонились, улыбнулись, двинулись дальше, к следующему столику. Женщина наклонилась и снова заставила куклу идти.

— Ма-ма, — пропищала кукла. — Ма-ма!

— Леди и джентльмены, — продолжил через микрофон ведущий на этот раз уже по-английски, — имеем честь представить вам мисс Эсмеральду, королеву Лас-Пальмаса!

Откуда-то из тени в дальнем конце зала махнули салфеткой. Женщина подхватила куклу и, огибая столики, двинулась туда, партнер следовал за ней. Луч прожектора осветил их. Все дружно обернулись в ту сторону. Двое посетителей даже привстали. Разглядеть человека, сидевшего за дальним столиком, никак не удавалось. Через некоторое время женщина повернула обратно, таща за собой куклу.

— Не продала, — заметил отец Джордан.

— Напротив, — возразил Аллейн. — Думаю, продала. Вот, смотрите!

Куклу торжественно доставили к столику капитана и почтительно презентовали миссис Диллингтон-Блик.

— Нет, вы только посмотрите! — воскликнул Тим.

— Вот это настоящий триумф! — радостно подхватила Джемайма.

— Кто же этот бедняга, попавшийся на удочку?

— Не вижу. Наверняка какой-нибудь роскошный гранд со сверкающим взором и в алом кушаке. Миссис Диллингтон-Блик, очевидно, в восторге.

Танцоры указывали на покупателя. Миссис Диллингтон-Блик, смеющаяся и торжествующая, держала куклу и тянула шею, чтобы рассмотреть дарителя. Луч прожектора осветил дальний угол зала. Там кто-то поднялся с места.

— Ой, смотрите! — крикнула Джемайма.

— Да разрази меня гром! — воскликнул Тим.

— Просто удивительно, — произнес отец Джордан. — Ведь это мистер Макангус!

— Сделал ответный жест, — сказал Аллейн.

II

«Мыс Фаруэлл» отплывал в два часа ночи, и к половине второго пассажиры поднялись на борт. Аллейн с отцом Джорданом вернулись в полночь. Аллейн сразу же пошел к себе в каюту посмотреть, нет ли почты. И нашел подробный отчет из Скотленд-Ярда о нападении на мисс Бижу Брауни, имевшем место пятого января, а также письмо от своего начальника, сообщавшего, что никаких подвижек в деле цветочницы на набережной нет и что он должен придерживаться намеченного ранее плана. Аллейн позвонил в Ярд из управления полиции Лас-Пальмаса и поговорил с инспектором Фоксом. Следуя указаниям Аллейна в радиограмме, Ярд занялся проверкой алиби пассажиров. Отец Джордан, по словам Фокса, был просто чистое золото, а не священник. В кинотеатре, который посетил мистер Мэрримен, в ночь убийства действительно показывали фильм «Жилец», в первой половине сдвоенного сеанса. Личности возлюбленной Обина Дейла полиции пока установить не удалось, но Фокс надеялся, что в самом скором времени они все узнают, ну и придумают какой-нибудь предлог, позволяющий расспросить ее о том, чем они с Дейлом занимались в ночь на пятнадцатое января. Все остальные показания Дейла подтвердились. Фокс также связался с отделом профсоюзов, собрания которых посещал мистер Кадди, — под предлогом, что там были похищены какие-то очень дорогие часы и они проводят расследование. Что они якобы получили информацию о том, что часы украли у мистера Кадди неподалеку от этого места вечером пятнадцатого января. После ряда расспросов выяснилось, что мистер Кадди действительно посещал собрание, о чем осталась его запись в журнале, но затем секретарша вспомнила, что ушел он рано, сославшись на плохое самочувствие. Что же касается мистера Макангуса, операцию по удалению аппендикса ему сделали через четыре дня после указанной даты. Поэтому, сухо заметил Фокс, проверить подлинность его путаных воспоминаний пока не представляется возможным. Но они постараются разузнать, там видно будет, может, что и всплывет. Ответ на запрос в больницу, где работал доктор Мэйкпис, свидетельствует о том, что в тот день он до полуночи был на дежурстве.

Капитан Баннерман, как выяснилось, действительно находился в Ливерпуле вечером пятнадцатого, в ходе рутинной проверки это подтвердили и все остальные находившиеся с ним офицеры. И, само собой разумелось, что командир корабля не станет выхватывать из рук пассажиров посадочные талоны.

Второй обрывок посадочного талона так и не был найден.

Сыщики проконсультировались с рядом авторитетных психиатров, и все они пришли к выводу, что десятидневные интервалы у убийцы, скорее всего, продолжатся, а потому четырнадцатое февраля — это конечный срок. Впрочем, один из ученых мужей высказал мнение, что тяга к убийству у такого маньяка вполне может обостриться из-за неблагоприятного стечения обстоятельств. А потому, предположил Фокс, неприятности могут произойти и до четырнадцатого февраля, в том случае, если вдруг что-то раздражит или подстегнет убийцу.

В заключение телефонного разговора Фокс поинтересовался, какая там сейчас погода, и заметил, что субтропический климат всегда шел людям на пользу. Аллейн склонялся к тому же мнению, однако заметил, что если Фокс собирается предпринять долгое морское путешествие в компании с убийцей-маньяком (личность которого не установлена, а намерения самые серьезные), а также с двумя наиболее вероятными его жертвами, то вряд ли от путешествия он получит большое удовольствие, и что сам инспектор с радостью поменялся бы с ним местами. На том они и распрощались.

Аллейн также получил телеграмму от жены. Там говорилось следующее:

«Отправляю петицию за то что бросил если нужно что-то послать сообщи куда люблю дорогой Троя».

Он отложил бумаги и спустился на кокпит. Было уже двадцать минут первого, но никто из пассажиров спать еще не ложился. Кадди сидели в салоне и рассказывали Денису, с которым успели подружиться, о своих приключениях в городе. Мистер Мэрримен расположился на палубе в шезлонге: полулежал в нем, скрестив руки на груди и сдвинув шляпу на нос. Мистер Макангус и отец Джордан, опираясь на поручни, смотрели вниз, на причал. Ахтерлюк был открыт, и лебедка работала. Ночь выдалась теплая и душная.

Аллейн прошел по палубе, заглянул в черноту ахтерлюка, где мелькали драматично высвеченные лампами фигуры работавших там людей. Аккомпанементом к операции по укладыванию гигантских количеств рыбы в трюм служили скрип лебедки, невнятные голоса внизу да пульсирование двигателей. Инспектор смотрел и слушал несколько минут, затем вдруг понял, что слышит еще один какой-то необычный звук. Где-то поблизости кто-то пел на латинском: то было строгое, размеренное и какое-то совершенно бесполое песнопение:

Procul recedant somnia

Et noctium phantasmata

Hostemque nostrum comprime

Ne polluantur corpora.[21]

Аллейн прошел до конца палубы. В крохотной нише, еле видная в отраженном свете, сидела мисс Эббот и пела. И, увидев его, тотчас умолкла. В руках она держала несколько листков бумаги — очевидно, какое-то очень пространное письмо.

— Это было прекрасно, — заметил Аллейн. — Жаль, что вы остановились. Такая необычная, умиротворяющая, что ли, мелодия.

Она сказала, скорее себе, чем ему:

— Да. Умиротворяющая и набожная. Эта музыка призвана отгонять дьяволов.

— Но что именно вы пели?

Тут мисс Эббот резко поднялась и вся словно ощетинилась. И голос ее прозвучал по контрасту как-то особенно грубо:

— Ватиканский кантус[22].

— Я свалял глупость. Заявился сюда и помешал вам петь. Век седьмой, наверное?

— Шестьсот пятьдесят пятый год. Перепечатана из манускрипта в «Либер Градуалис» за 1883 год, — отрывисто сообщила она и повернулась, чтобы уйти.

— Не стоит, — возразил Аллейн. — Я уже ухожу.

— Мне тоже пора, — мисс Эббот прошла мимо него. Глаза расширились и потемнели от возбуждения. Она прошагала по палубе к освещенному месту, где собрались все остальные, уселась в шезлонг чуть в стороне и принялась читать письмо.

Через минуту-другую Аллейн тоже развернулся и подошел к мистеру Макангусу.

— Широкий жест вы сделали сегодня вечером, — заметил он.

Мистер Макангус прищелкнул языком.

— Мне невероятно повезло! — воскликнул он. — Такое счастливое совпадение, не правда ли? И сходство, знаете ли, просто поразительное. Я искал как раз нечто в этом роде и нашел. И, как понимаю, подарок понравился. — Он колебался секунду-другую, потом мечтательно добавил: — Меня пригласили к ним за столик, но я, разумеется, отказался. Подумал, что не стоит. А она, похоже, была в полном восторге. То есть я хотел сказать, от этой куклы. Не переставала ею восхищаться.

— Уверен, так и было.

— Да, — сказал мистер Макангус. — Да. — А потом забормотал что-то еле слышным шепотом. Он уже не обращал внимания на Аллейна, смотрел мимо него на причал.

Было уже двадцать минут второго. На причале появилось такси. Из машины, оживленно переговариваясь, вышли Джемайма Кармишель и Тим Мэйкпис. Похоже, они пребывали в наилучших отношениях друг с другом, да и со всем остальным миром тоже. Подошли к трапу с веселыми улыбками на лицах.

— О! — воскликнула Джемайма, увидев Аллейна. — Ну скажите, разве Лас-Пальмас — это не рай небесный? Мы так повеселились, просто чудесно провели время!

Однако не на Джемайму так пристально смотрел мистер Макангус. Следом за такси на пирс выехала машина с открытым верхом, в которой сидели миссис Диллингтон-Блик, капитан и Обин Дейл. Они тоже вроде бы неплохо провели время, но вели себя более серьезны, чем Тим и Джемайма. Лица мужчин были омрачены, переговаривались они тихими голосами. Миссис Диллингтон-Блик по-прежнему выглядела потрясающе. Ее улыбка, пусть и не столь широкая, как обычно, была полна какого-то тайного смысла, глаза уже не стреляли по сторонам, но все равно казались чрезвычайно выразительны, а то, что под ними залегли тени, было еле заметно. Мужчины помогли ей подняться по трапу. Капитан шел первым. Он нес куклу и поддерживал миссис Диллингтон-Блик за локоток, а Обин Дейл обхватил ее обеими руками за талию и поддерживал сзади. Сыпались шутки, они сопровождались сдержанным смехом.

Поднявшись на палубу, капитан сразу ушел на мостик, а миссис Диллингтон-Блик тотчас же обступили со всех сторон. Мистер Макангус выступал гордо, отец Джордан высказывал свое мнение, на Аллейна устремились косые взгляды. Кукла демонстрировалась всем желающим, даже Кадди вышли из салона, чтобы посмотреть. Миссис Кадди заметила, что сотворить такую куклу требовало немалого труда. А мистер Кадди не сводил глаз с миссис Диллингтон-Блик и прозрачно намекнул, что далеко не все на этом свете можно скопировать. Аллейна заставили пройтись с куклой, сама миссис Диллингтон-Блик шла следом, имитируя ее походку, вертела головой и пищала:

— Ма-ма!

Мисс Эббот отложила письмо и неодобрительно и изумленно уставилась на миссис Диллингтон-Блик.

— Мистер Мэрримен! — воскликнула миссис Диллингтон-Блик. — Проснитесь! Позвольте познакомить вас с моей сестрой-близняшкой по имени донна Эсмеральда.

Мистер Мэрримен снял шляпу и с отвращением взглянул на куклу. Затем — на ее владелицу.

— Сходство, — заметил он, — просто поразительное, так что не вызывает никаких эмоций. Кроме разве что глубочайшего сожаления.

— Ма-ма! — снова пропищала миссис Диллингтон-Блик.

На палубу, сияя улыбкой, выскочил Денис, подошел к ней.

— А вам телеграмма, миссис Диллингтон-Блик. Поступила сразу же, как только вы сошли на берег. Я вас где только не искал… — О боже! — воскликнул он, не сводя с куклы глаз. — Какая прелесть!

Мистер Мэрримен с ужасом взглянул на Дениса и снова надвинул шляпу на нос.

Миссис Диллингтон-Блик ахнула и принялась распечатывать телеграмму.

— Боже мой милостивый! — вскрикнула она. — Нет, вы просто не представляете! Как это все ужасно. Просто пугающе! О!..

— Дорогая! — бросился к ней Обин Дейл. — Что такое, что случилось?

— Это от мужчины, одного моего друга. Нет, в это трудно поверить! Вот, послушайте! «Послал целое море гиацинтов на корабль но магазин сообщил мне что молодая женщина посыльная стала последней жертвой цветочного убийцы точка карточку вернула полиция точка что за ужас точка желаю приятного путешествия Тони»!

III

Всех пассажиров так расстроили новости от миссис Диллингтон-Блик, что они почти не заметили отплытия корабля. «Мыс Фаруэлл» неслышно отделился от причала в Лас-Пальмасе и двинулся прочь, в темноту, постепенно набирая скорость. Миссис Диллингтон-Блик продолжала оставаться в центре внимания.

Все столпились вокруг нее, мистер Кадди умудрился подойти поближе, чтобы хотя бы искоса взглянуть на телеграмму. Мистер Мэрримен, под предлогом размять ноги, поднялся из шезлонга и, откинув голову, что помогало ему тайно наблюдать из-под полей шляпы, не сводил глаз с миссис Диллингтон-Блик. Даже мисс Эббот, сидя в кресле, всем телом подалась вперед, сжимая в пальцах скомканное письмо. Ее крупные руки беспомощно свисали между колен. Капитан Баннерман, спустившийся с мостика, смотрел, по мнению Аллейна, слишком многозначительно и понимающе, и то и дело пытался поймать его взгляд. Аллейн, избегая глядеть на него, смешался с толпой и громко комментировал случившееся. Начались рассуждения на тему того, где именно и когда убили девушку, которая должна была доставить цветы. На фоне всего этого шума вдруг выделился визгливый голос миссис Кадди:

— И снова эти гиацинты! Нет, представляете? Вот совпадение!

— Но, моя дорогая, — язвительно заметил мистер Мэйкпис, — сейчас как раз сезон этих цветов. И, несомненно, их полным-полно во всех магазинах и лавках. Так что я не стал бы придавать этому обстоятельству особого значения.

— Мистеру Кадди они никогда не нравились, — огрызнулась миссис Кадди. — Правда, дорогой?

Мистер Мэрримен всплеснул руками, резко развернулся и лицом к лицу столкнулся с мистером Макангусом. Звон упавших очков, громкий возглас проклятия от мистера Мэрримена. Эти двое повели себя, точно комедианты. Они наклонились одновременно, снова стукнулись головами, сердито вскрикнули и выпрямились, подобрав две пары очков, шляпу и цветок гиацинта.

— Страшно извиняюсь, — пробормотал мистер Макангус, держась за голову. — Надеюсь, вы не сильно ушиблись. Не пострадали?

— Еще как пострадал. Это моя шляпа, сэр, и мои очки. И теперь они сломаны.

— Надеюсь, у вас есть запасная пара?

— Наличие второй пары не компенсирует значимость потери первой. С первого взгляда ясно, эти очки уже не починить, — сказал мистер Мэрримен. Он отбросил в сторону гиацинт мистера Макангуса и вернулся к шезлонгу.

Остальные пассажиры все еще толпились вокруг миссис Диллингтон-Блик. Они стояли так тесно, что запах винного перегара смешивался с тяжелым ароматом духов миссис Диллингтон-Блик. Вот вам классический пример ужасающей близости, подумал Аллейн, если, конечно, среди этих людей, столь пылко обсуждающих происшествие, затесался настоящий убийца.

Но вот, наконец, от группы отошли Тим с Джемаймой, а потом и отец Джордан. Двинулся к кормовой части, остановился, облокотился о поручни. Миссис Кадди объявила, что идет спать, и взяла мужа под руку. Эта история, добавила она, испортила ей все настроение. Муж нехотя последовал за ней, а после того как с палубы ушла миссис Диллингтон-Блик в сопровождении Обина Дейла, компания окончательно распалась, и все пассажиры или разошлись по своим каютам, или просто исчезли где-то в тени.

К Аллейну подошел капитан Баннерман.

— Ну, как вам это понравилось? — спросил он. — Немного подпортило вашу игру, верно? — Тут он громко рыгнул. — Прошу прощенья, — добавил он. — Всему виной это дерьмо, которое мы ели за ужином.

— Восемь из них не знают, где это случилось, и не знают точно, когда именно, — заметил Аллейн. — А вот девятый знает все. Так что особого значения это не имеет.

— Имеет, черт побери. Потому как вся ваша затея просто бред. — Капитан развел руками. — Да вы только посмотрите на этих господ. Я вас умоляю! Взгляните, как они себя ведут, ну и так далее.

— А как еще, по-вашему, они должны себя вести? Расхаживать в черных сомбреро и издавать звериные крики? Манеры у многих просто безупречные. И все же, возможно, вы и правы. Да, кстати, отец Джордан и Мэйкпис, судя по всему, отпадают. Ну и вы тоже, сэр. Думаю, вам это понравится. Ярд проверял алиби.

— Угу, — мрачно буркнул капитан и принялся загибать пальцы. — Стало быть, у нас остаются Кадди, Мэрримен, Дейл и этот старый клоун, как его там…

— Макангус.

— Да именно. Что ж, уже хоть что-то! Ладно, — добавил капитан, — пора и мне на боковую. Выпил сегодня лишнего. И все же она потрясающая женщина! Доброй ночи.

— Спокойной ночи, сэр.

Капитан было отошел, затем вернулся.

— Получил сигнал из компании, — сообщил он. — Они категорически не желают никакой огласки, и лично я считаю, это правильно. В этом целиком полагаются на меня. Не хотят, чтобы пассажиры огорчались из-за каких-то пустяков. И я с ними согласен. Так что постарайтесь запомнить.

— Постараюсь.

— В море… капитан главный.

— Вас понял, сэр.

— Вот и хорошо. — Капитан взмахнул рукой и стал осторожно подниматься по трапу на мостик.

Аллейн прошел на корму, где все еще, опираясь на поручни, стоял отец Джордан и смотрел куда-то вдаль, в ночь.

— Я тут подумал, — начал Аллейн, — что если вам сейчас сыграть роль Горацио?

— Я? Горацио?

— Наблюдать и слушать, что подсказывает вам душа.

— Ах, это! Что ж, такая роль мне подходит. Постараюсь не спускать глаз с этих людей.

— Я тоже этим займусь. Какие будут соображения?

— Пока никаких. Абсолютно ничего. Ну разве если не считать того, что мистер Мэрримен норовит прикрыть лицо шляпой и очень вспыльчив.

— А мистер Кадди явно перевозбужден.

— А мистер странноватый Макангус только и знает, что пританцовывать, то в одну сторону, то в другую. Нет! — выразительно воскликнул отец Джордан. — Нет! Не могу поверить, что кто-то из них… И однако же…

— Все равно улавливаете запах зла?

— Уже начал спрашивать себя, не является ли это лишь плодом воображения.

— Возможно, — согласился Аллейн. — А вот я постоянно спрашиваю себя, уж не нагородили ли мы целый ворох фантазий вокруг обрывка бумаги, зажатого в руке убитой девушки. Но с другой стороны… Понимаете, у всех вас были посадочные талоны перед посадкой на борт. Ну, по крайней мере, должны были быть. Могло ли один из потерянных — ваш, к примеру — сдуть ветром через иллюминатор и унести на причал, где бы он попал в ее руку? Нет. Потому что все иллюминаторы задраены, так бывает всегда, до тех пор, пока судно не отплывет. Давайте немного прогуляемся, согласны?

И они двинулись по палубе вдоль левого борта. Дошли до небольшого выступа перед моторным отсеком и остановились, пока Аллейн раскуривал трубку. Ночь выдалась очень теплая, но затем потянуло ветерком, и корабль словно ожил. Откуда-то доносился высокий бренчащий звук.

— Кто-то поет, — произнес Аллейн.

— Нет, думаю, просто ветер свистит в оснастке. Кажется, так называют эти веревки? Интересно знать, почему.

— Да нет, вы послушайте. Теперь звучит четче.

— Да, так и есть. Кто-то поет.

То был высокий довольно нежный голос, и исходил он, судя по всему, откуда-то из пассажирского отсека.

— «Сломанная кукла», — пробормотал Аллейн.

— Странный выбор, старомодная песенка.

Настанет день, и еще пожалеешь,

Что бросила сломанную куклу…

А затем мелодия словно испарилась.

— Замолчали, — сказал Аллейн.

— Да. Послушайте, может, все же стоит предупредить женщин? — спросил отец Джордан, когда они двинулись дальше. — До наступления крайнего срока?

— Пароходная компания против, и капитан тоже. А мое начальство просило по возможности уважать их желания. Считают, что женщин надо защищать так, чтобы они этого не заподозрили. Для них же будет лучше. А этот Мэйкпис, похоже, толковый и надежный парень. Так что, думаю, ему рассказать можно. Он с радостью станет защищать мисс Кармишель.

Словно подражая капитану, отец Джордан заметил:

— Значит, у нас остаются Дейл, Мэрримен, Кадди и Макангус. — Но затем, в отличие от капитана, он добавил: — Полагаю, это возможно. Наверное. — Священник опустил руку на плечо Аллейна. — Вы наверняка сочтете, что я до смешного непоследователен… вот стоит только начать вспоминать, — тут он умолк ненадолго, а его пальцы так и впились в рукав Аллейна.

— Да? — спросил инспектор.

— Понимаете, я священник, англо-католический священник. Я слушаю исповеди. Это мой скромный и в то же время удивительный долг. И всякий раз просто испытываешь потрясение, столкнувшись с неожиданным грехом.

После паузы Аллейн заметил:

— Полагаю, то же самое можно отнести и к моей работе.

Какое-то время они шли в полном молчании, дошли до конца кормы, повернули назад, снова двинулись вдоль левого борта. Свет в салоне был выключен, под окнами на палубе залегли густые темные тени.

— Ужасно так говорить, — резко произнес отец Джордан. — Но знаете, в какой-то момент мне вдруг захотелось вместо того, чтобы пребывать в столь мучительной неуверенности, точно знать: этот убийца здесь, на борту. — Он шагнул в сторону и присел на краешек кнехта под верхней палубой. Палуба эта отбрасывала глубокую тень. Казалось, он провалился в темноту, словно в люк.

— Ма-ма!

Голосок пискнул прямо у него под ногами. Священник так весь и сжался, и застыл.

— Боже милостивый! — воскликнул отец Джордан. — Что же я наделал!

— Судя по звуку, — сказал Аллейн, — вы вроде бы наступили на Эсмеральду.

Он наклонился. Пальцы нащупали кружево, твердую поверхность под ним и что-то еще.

— Не двигайтесь, — велел Аллейн. — Одну секунду.

И он достал из кармана тоненький, словно карандаш, фонарик. Посветил. То была миниатюрная копия карманного фонаря, которым пользовался капрал полиции Мойр.

— Я что, ее сломал? — с тревогой спросил отец Джордан.

— Она уже была сломана. Вот, смотрите.

И действительно. Шею свернули с такой силой и яростью, что Эсмеральда улыбалась теперь над левым плечом под каким-то невероятным углом. Черная кружевная мантилья была изодрана в клочья, обвязана вокруг шеи, на груди лежала россыпь оторванных изумрудных блесток и одинокий смятый цветок гиацинта.

— Ну вот, ваше желание сбылось, — пробормотал Аллейн. — Убийца точно на борту.

IV

Капитан Баннерман провел пальцами по светлым выгоревшим волосам и поднялся из-за стола.

— Сейчас половина третьего, — сказал он. — И, несмотря на то, что выпил я за ужином достаточно, хотя лучше бы не пил вовсе, мне просто необходимо глотнуть спиртного. Чего и вам советую, джентльмены.

Он выставил на стол бутылку виски и четыре стакана, стараясь при этом не прикасаться к большому предмету, который лежал у него на столе, прикрытый газетой.

— Чистый? — спросил он. — С водой или содовой?

Аллейн и отец Джордан попросили с содовой, а Тим Мэйкпис — с водой. Капитан предпочел неразбавленный виски.

— Знаете, — сказал Тим, — как-то до сих пор не могу оценить ситуацию. Слишком невероятна, чтобы в нее поверить.

— Я тоже не верю, — подхватил капитан. — Кукла — это чья-то шутка. Мерзкая, злая и дурацкая шутка, это так. Но всего лишь шутка. И я, разрази меня гром, и в мыслях не могу допустить, что я везу на своем судне Джека Потрошителя! Нет уж, увольте!

— Нет, нет, — пробормотал отец Джордан. — Боюсь, не могу с вами согласиться. Аллейн?

— Полагаю, что вариант с шуткой возможен. При наличии человека, который мог такое выкинуть, а также с учетом всех этих разговоров об убийствах и прочих параллельных обстоятельств.

— Ну, вот вам, пожалуйста! — торжествующе воскликнул капитан. — И если хотите знать мое мнение, долго искать этого шутника не придется. Дейл большой любитель всяких дурацких шуточек. Только этим и занимается. Сам в том признался. Готов поспорить на что угодно…

— Нет, нет, — снова возразил отец Джордан. — Я не согласен. Он не способен на такую некрасивую выходку. Нет.

— Я тоже не согласен, — сказал Аллейн. — По моему мнению, в буквальном смысле слова никакая это не шутка.

— Думаю, все мы заметили, — начал Тим, — что… Ну, что мистер Макангус носил в петлице гиацинт.

Отец Джордан и капитан возмутились, но Аллейн остановил их, проговорив:

— И что он уронил цветок, столкнувшись лбом с мистером Мэррименом. А мистер Мэрримен подобрал гиацинт и бросил его на палубу.

— Ага! — радостно воскликнул капитан. — Ну, что я вам говорил? Все так оно и было.

— Но где, — спросил Тим, — она оставила куклу?

— На крышке кнехта. Посадила ее туда, когда получила телеграмму и, очевидно, просто забыла отнести в каюту. Именно там мы ее и нашли, буквально в трех футах от того места, куда Мэрримен бросил гиацинт. Как нельзя более кстати. — Аллейн обернулся к Тиму. — Насколько я понимаю, вы с мисс Кармишель первыми покинули компанию. И, наверное, перешли на правый борт, я не ошибся?

Тим слегка покраснел и кивнул:

— Ну, да.

— А не скажете ли вы, куда именно там направились?

— Э-э… нет. Вообще-то толком даже не помню. Так, где же мы остановились? Вроде бы чуть дальше от дверей, что ведут в пассажирский отсек. Там есть такая скамья…

— И как же долго вы там пробыли?

— Ну, э-э…

— До тех пор, пока все пассажиры не разошлись?

— А, ну да, конечно! Именно так.

— Не заметили ли вы, как кто-то из них входил, и что еще важнее, выходил через дверь из этого отсека?

— Э-э… нет.

— Джентльмены вашего склада, — мягко заметил Аллейн, — обычно не слишком наблюдательны, и точных свидетельств от них не добиться. Ну а уж когда влюблены, так тем более, становятся просто чертовски ненаблюдательны.

— Что тут поделаешь.

— Ладно, не важно. Думаю, я знаю, в каком порядке они расходились. Мистер Мэрримен, чья каюта первая слева в отсеке по правому борту, покинул компанию первым. Кстати, иллюминаторы его каюты выходят на левый борт, на ту же сторону выходит и та дверь в каютный отсек, которая была прекрасно вам видна. За ним последовал мистер Макангус, у которого каюта ровно напротив по коридору. Все остальные двинулись в противоположном направлении, скорее всего, прошли через другую дверь, которая находится по левому борту. Все, за исключением миссис Диллингтон-Блик и Обина Дейла, которые прошли внутрь через стеклянные двери в салон. Мы с капитаном Баннерманом немного поболтали, после чего он поднялся к себе на мостик. Затем мы с отцом Джорданом прошлись по палубе вдоль левого борта почти до самого конца, где находится некое подобие небольшой веранды. И где было темно и почти ничего не видно. Очевидно, именно в этот момент кто-то и свернул шею Эсмеральде.

— Но как вы все это запомнили? — изумился капитан Баннерман.

— А как же иначе! Я ведь на задании, и запоминать — это моя работа, — Аллейн обернулся к отцу Джордану. — Работа, которую следовало бы закончить до того, как вы двинулись обратно по палубе.

— Вот как?

— Разве не помните? Мы же слышали чей-то голос. И пел он «Сломанную куклу».

Отец Джордан прикрыл ладонью глаза.

— Но это, знаете ли, просто чудовищно!

— Похоже, он всегда поет, закончив свое черное дело.

Тут вдруг оживился Тим:

— А знаете, мы с Джемаймой тоже слышали это. И звук доносился откуда-то поблизости, но с другой стороны. Мы подумали, это моряк, однако пел он как мальчик из церковного хора.

— О, я вас умоляю! — воскликнул отец Джордан и тут же осекся. — Простите, — добавил он. — Глупое замечание.

— Ну, вот что! — сказал капитан и ткнул квадратным пальцем в газету на столе. — Может, вы проведете эту работу по получению отпечатков пальцев? Как насчет этого?

Аллейн ответил, что непременно попытается, но особых результатов не ожидает, поскольку убийца, судя по всему, носит перчатки. Он осторожно снял газету, и вот на столе предстала огромная, нелепо улыбающаяся Эсмеральда со свернутой набок головой. В любом случае, заметил Аллейн, обрывки мантильи так плотно обхватывают шею, что возможные отпечатки, оставшиеся там, наверняка смазаны.

— Думаю, это работа правши, — добавил инспектор. — Но поскольку на борту у нас нет пассажиров левшей, это тоже мало дает. — Он отодвинул край черного кружева, обнажив розовую шею из пластмассы. — Поначалу он попробовал удушить ожерельем, но нитка оказалась слабая. Оборвалась, и бусины рассыпались. Вот, видите, краска в этих местах облупилась.

Инспектор набросил газету на куклу и взглянул на Тима Мэйкписа:

— Такого рода случай как раз по вашему профилю, верно?

— Если бы не срочность проблемы, которую надо решить как можно скорее, то тут стоило бы повозиться. Случай весьма любопытный. Да, весьма. Я бы даже сказал, классический случай. Повторения, временной фактор… хотя кукла в этом плане из него выпадает. Я прав?

— Да, — кивнул Аллейн. — Вы правы. Через шесть дней, рановато получается. Так вы считаете, версия временного фактора тут не подходит?

— При поверхностном взгляде — нет. Не думаю, хотя делать сколько-нибудь определенные выводы рановато. Однако мне кажется, что кукла, существо неодушевленное, могла бы послужить своего рода дополнением.

— А jeu d, esprit[23]?

— Ну да. Как у Дональда Кэмпбелла[24], который развлекался тем, что пускал по воде игрушечные скоростные лодочки. И к обычной программе нашего парня это отношения не имеет. Но то лишь моя догадка. Вот если бы можно было с ним поговорить…

— Можно попробовать поговорить с ними всеми, — язвительно заметил капитан Баннерман. — Попытка не пытка.

— Вопрос в том, — начал Аллейн, — что мы собираемся предпринять дальше. У нас три нераскрытых убийства. Первое: мы можем, конечно, рассказать о ситуации всем на корабле и провести рутинное расследование, но, боюсь, сильно в нем не продвинемся. Я могу, разумеется, запросить алиби на остальные случаи, но у нашего парня оно, несомненно, имеется. А потому проверять все эти алиби нет особого смысла. Да, кстати, тут выяснилось, что у Кадди алиби нет.

— Вот как? — отозвался капитан.

— Да, именно так. Он отправился на прогулку и отнес букет, подаренный на серебряную свадьбу, в больницу.

— О господи, — тихо пробормотал Тим.

— С другой стороны, если начать полномасштабное расследование, наш парень будет предупрежден и тогда любой ценой постарается сойти на берег до конца путешествия. И если я его не арестую, он может задушить еще несколько девушек на другом краю света. Второе: мы можем предупредить женщин в частном порядке, и я постараюсь пояснить, какие меры предосторожности следует предпринять, чтобы с особой осторожностью и деликатностью предупредить миссис Кадди. Третье: с вашей помощью, капитан, мы можем отобрать несколько надежных старших офицеров, посвятить их в суть дела, создать своего рода комитет бдительности. Пусть наблюдают и осторожно расспрашивают, чтобы получить как можно больше информации. А уж потом мы перейдем к более решительным действиям.

— Вот это последнее предложение я готов санкционировать, — сказал капитан Баннерман. — И точка.

Аллейн задумчиво взглянул на него.

— В таком случае, — заметил он, — на данный момент это будет единственным приемлемым практическим шагом.

— У нас четверо потенциальных подозреваемых, за которыми надо наблюдать, — произнес после паузы Тим.

— Четверо? — спросил Аллейн. — Все говорят, четверо. Нет, возможно, вы и правы. Но лично я все же сократил бы их число, предварительно и со всей осторожностью. Сдается мне, что один из этих четверых подозреваемых чист, как стеклышко.

Тим удивленно уставился на него.

— А нельзя ли узнать, кто именно? — поинтересовался отец Джордан.

Аллейн сообщил ему.

— Боже мой! — воскликнул священник. — Ну конечно же! Как глупо с моей стороны!

— Ну а что касается еще двоих, — извиняющимся тоном добавил Аллейн, — тут есть определенные признаки, ничего конкретного, разумеется, и вы можете не согласиться, но я склонен расценивать их как рабочую гипотезу.

— Послушайте! — воскликнул Тим. — Это что же, означает…

Его тут же перебил капитан Баннерман.

— Так вы что же… Сидите здесь, — проревел он во весь голос, — и хотите сказать нам, будто знаете кто… Проклятье! Знаете, кто это сделал?

— Я не уверен. Но мне кажется, почти уже знаю.

Повисла долгая пауза. Отец Джордан нарушил молчание:

— И опять тот самый вопрос. Мы можем узнать, кто это? И почему именно он?

Аллейн молчал несколько секунд. Взглянул на раскрасневшееся от волнения и негодования лицо капитана, затем взглянул на лица остальных двоих. На них читалось сомнение. Возможно даже — обида.

— Думаю, вам лучше пока этого не знать, — ответил он.

V

И вот, наконец, Аллейн улегся спать, однако заснуть никак не удавалось. Он слушал ровный умиротворяющий шум корабельных двигателей, но ему казалось, что через эти звуки пробивается тоненький жалобный голосок сломанной куклы. А закрывая глаза, Аллейн видел перед собой лицо капитана Баннермана — упрямое, полное непокорства. И еще он видел Эсмеральду с улыбкой на свернутой к плечу голове. И даже после того, как инспектор сказал себе, что, должно быть, засыпает и это начало сна, тут же понял: сна ни в одном глазу. Он искал способ привести в порядок свои мысли и вспомнил жалобную песнь мисс Эббот. Что, если бы мистер Мэрримен приказал ему перевести ее на английский?

Гони те сны, что страх наводят,

Фантомы, призраки ночные.

Смути заклятого врага,

Чтобы плоть твою не уничтожил.

— Нет, Нет! НЕТ! — выкрикнул мистер Мэрримен. Он подошел совсем близко и протягивал Аллейну посадочный талон. — Вы совершенно неправильно интерпретировали этот стих. Мои комплименты капитану, и еще попросите, чтобы он полагался на шестерых лучших из команды.

А затем мистер Мэрримен широко открыл рот, обернулся, взглянул на мистера Кадди и махнул за борт. Аллейн стал спускаться по веревочному трапу, миссис Диллингтон-Блик сидела у него на спине. И отягощенный таким вот образом, он наконец заснул крепким сном.

Глава 7

После Лас-Пальмаса

I

Обычно пассажиры встречались в салоне за кофе в одиннадцать утра. На следующий день после Лас-Пальмаса первыми там появились миссис Диллингтон-Блик и Обин Дейл — кстати, к завтраку они не выходили. С утра дул хоть и слабый, но жаркий, расслабляющий волю ветерок, и желающим предложили кофе со льдом.

Аллейн выбрал удобный момент и поведал миссис Диллингтон-Блик о печальной судьбе Эсмеральды. Сама она уже посылала Дениса искать куклу и, конечно, раскапризничалась, как и подобает сентиментальной женщине, когда он вернулся с пустыми руками. Аллейн рассказал ей, что они с отцом Джорданом в поздний час обнаружили Эсмеральду, лежавшую на палубе. А затем указал на газетный сверток, который выложил в дальнем конце стола.

Как раз к этому времени в салоне за кофе собралась мужская часть компании и мисс Эббот. Обычно миссис Кадди, миссис Диллингтон-Блик и Джемайма заставляли джентльменов немного подождать себя. Мисс Эббот упорно пристраивалась к этой компании, и ни у одного из мужчин не хватало смелости оспорить это положение.

С помощью отца Джордана и Тима Мэйкписа Аллейн одним движением сорвал газеты с Эсмеральды как раз в тот момент, когда к столу приблизились Обин Дейл, мистер Мэрримен, мистер Кадди и мистер Макангус.

— Вот она, — сказал он. — Боюсь, представляет собой весьма печальное зрелище.

Он обнажил останки куклы в одну секунду. Миссис Диллингтон-Блик вскрикнула.

Эсмеральда покоилась на спине со свернутой к плечу головой. На груди рассыпаны бусины от порванного ожерелья, тут же лежал смятый цветок гиацинта.

После вскрика владелицы куклы в салоне настала мертвая тишина, потом мистер Мэрримен громко выругался.

И почти одновременно мисс Эббот воскликнула:

— Не надо!

Чаша кофе со льдом, которую она держала, накренилась и содержимое вылилось прямо на руки мистера Мэрримена.

Мисс Эббот облизала губы и заметила:

— Вы, должно быть, подтолкнули меня под руку, мистер Мэрримен.

— Но, моя дорогая, ничего подобного! — возразил он и принялся сердито отряхивать руки. Капли кофе разлетелись в разные стороны. Одна попала на нос мистеру Кадди. Однако он не обратил на это ни малейшего внимания. С полуулыбкой он взирал на Эсмеральду, сложив ладони и медленно крутя большими пальцами.

Обин Дейл громко произнес:

— Зачем понадобилось это делать? Выглядит просто отвратительно. — Он протянул руку и одним быстрым движением смахнул гиацинт с груди куклы. Бусины со звоном попадали и раскатились по столу. Дейл поправил свернутую набок голову куклы.

Мистер Макангус робко заметил:

— Теперь уже выглядит лучше, больше похожа на саму себя. Может, ее можно починить?

— Нет, я просто отказываюсь понимать, — возмущенно сказал Аллейну Обин Дейл. — Кому понадобилось делать это?

— Делать что?

— Выкладывать ее вот тут. Вот так. Как… как…

Тут вмешалась миссис Кадди:

— Да в точности как одну из этих бедных девушек! Цветы, и бусы, и все такое прочее. Это чтобы нас всех напугать?

— Кукла, — заметил Аллейн, — пребывала в точно таком виде, когда мы с отцом Джорданом ее нашли. Простите, если это зрелище кого-то напугало или огорчило.

Миссис Диллингтон-Блик подошла к столу. «Впервые за все время, что я ее видел, — подумал Аллейн, — ни тени улыбки на лице».

— Как это случилось? — спросила она. — И почему? Что вообще здесь происходит?

— Не волнуйтесь так, дорогая Руби, — посоветовал Дейл. — Должно быть, просто кто-то наступил на нее, ну и порвал ожерелье, и шею сломал.

— Это я наступил на нее, — признался отец Джордан. — Простите меня, пожалуйста, миссис Диллингтон-Блик, но кукла лежала на палубе в полной темноте.

— Ах, вот оно что! — воскликнул Дейл. Перехватил взгляд Аллейна и тут же напустил на себя вид самого что ни на есть добродушного малого. — Простите, старина. За то, что так вспылил. Вы просто подобрали куклу, в том виде, как она была. Без обид, ладно?

— Никаких обид, — тут же вежливо ответил Аллейн.

Вмешалась миссис Кадди.

— Да, но все равно как-то забавно получилось с этими цветами, верно, дорогой?

— Ты, как всегда, права, дорогая. Действительно забавно.

— Чтобы это оказался именно гиацинт и все прочее. Какое совпадение!

— Верно, — улыбнулся мистер Кадди. — Очень даже странно.

Мистер Мэрримен, до сих пор оттирающий пальцы носовым платком, раздраженно воскликнул:

— Полным безумием с моей стороны было предположить, что, предприняв это путешествие, я смогу избежать, пусть и ненадолго, вопиюще жестоких двусмысленностей самого низкого пошиба! «Забавно, забавно!» Не будете ли столь добры, милейший Кадди, просветить нас на этот счет? В каком это смысле вы считаете забавным, занятным или даже смешным обнаружение смятого гиацинта на груди этой изуродованной марионетки? Что до меня, — с неиссякаемым раздражением добавил мистер Мэрримен, — то я нахожу это сопоставление просто чудовищным! А отсюда и неизбежное заключение — я сам, пусть и гипотетически, ответственен за его присутствие здесь, к всеобщему и моему отвращению. «Забавно», это надо же! — заключил мистер Мэрримен и яростно всплеснул руками.

Кадди посмотрели на него осуждающе. Мистер Макангус добродушно заметил:

— Ну, конечно! Я ведь совсем забыл! Это же мой гиацинт. И вы подняли его, помните? Ну, когда мы столкнулись лбами. Ну а потом отбросили в сторону.

— Я его не брал.

— Да чисто случайно, разумеется. Чисто случайно. — Мистер Макангус склонился над куклой. И ощупал узловатыми красными пальцами ее шею. — Нет, я просто уверен, ее еще можно починить, — добавил он.

Миссис Диллингтон-Блик произнесла сдавленным голосом:

— А знаете… Надеюсь, вы простите меня, мистер Макангус. Наверное, я веду себя ужасно глупо. Но дело в том, что я не испытываю теперь тех же чувств к Эсмеральде. И не думаю, что хочу, чтобы ее починили, тем более ради меня. Ее можно подарить какой-нибудь маленькой девочке. Может, у вас есть племянница? — И она извиняющимся тоном пробормотала еще несколько слов.

С готовностью, противоречащей печальному взгляду, мистер Макангус проговорил:

— Ну, конечно. Я вас прекрасно понимаю. — Пальцы его все еще сжимали шею куклы. Он взглянул на присутствующих, постарался взять себя в руки и отошел от стола. — Вполне понимаю, да, — повторил он и достал сигарету с табаком из душистых трав.

Миссис Кадди, непреклонная, точно греческий хор, никак не хотела униматься:

— И все равно, это действительно забавно и очень странно. — Мистер Мэрримен вскрикнул сдавленным голосом, но она продолжила: — То, как все мы обсуждали эти убийства. Ну, помните? А потом вдруг миссис Блик получает телеграмму от своего друга джентльмена, где говорится, что убита девушка, которая доставляла цветы. И все время и везде возникают эти гиацинты. Невольно начинаешь думать, это подстроено специально. Нет, правда. — Она уставилась на миссис Диллингтон-Блик немигающим взором. — Ни на секунду не сомневаюсь, вы подумали: как это забавно, что кукла одета в точности, как вы. Вот так. Это вы могли бы лежать там в темноте, на палубе, вам не кажется, миссис Блик?

Мисс Эббот переплела крупные пальцы рук.

— Ради бога! — воскликнула она. — Неужели мы должны выслушивать все это? Нельзя ли убрать отсюда это… этот предмет?

— Конечно, — сказал Аллейн и прикрыл куклу газетой. — Почему нет.

Он взял со стола этот зловещий сверток и отнес к себе в каюту.

II

«Как всегда, — писал он жене, — я очень по тебе скучаю. Скучаю…» — тут он остановился и невидящим взглядом обвел все предметы, находившиеся в каюте. Он поймал себя на одной странной особенности. На протяжении долгого времени он отлично натренировал свою память, со скрупулезной точностью запоминал человеческие лица и различные предметы, но эта самая память всегда подводила его, когда он пытался вспомнить, как выглядит Трой. От фотографии тоже мало толку. Та просто напоминала ему о знакомых чертах, но оживить их не могла, то была лишь карта ее лица. Кое-что из этих соображений он отметил в письме, тщательно подбирая слово за словом, а затем принялся писать о деле, которым занимался, в деталях поведал о том, что произошло после последнего его письма, которое он отправил в Лас-Пальмасе.

«…Так что теперь понимаешь, — писал он, — в какой переплет я попал. От того момента, когда можно думать об аресте, меня по-прежнему отделяют долгие мили. И все, чем я способен заняться на данный момент, — это сократить возможные варианты. Ты согласна? Может, ты сумела прийти к какой-то хотя бы мало-мальски толковой предварительной версии? Уверен, что так. А я тут развожу тайны на пустом месте, что прямо противопоказано полицейскому складу ума».

«Тем временем мы разработали план действий, но он вряд ли даст положительный результат. Капитан посвятил в суть дела своего первого и второго помощников, а также главного инженера. Все они, в том числе и капитан, считают мысль о том, что убийца на борту корабля, полным бредом. Но с разработанным планом согласны, и в настоящий момент с удовольствием присматривают за дамами, которых, кстати, предупредили, что на корабле случались кражи, а потому двери следует держать запертыми днем и ночью. Денису, ленивому и толстому стюарду, дали понять, что он вне подозрений».

«Почти все считают, — продолжил Аллейн после паузы, что подобные дела самые сложные. Почти каждый человек твердо убежден, что представители закона не способны адекватно справиться с ними. Как можно угадать в человеке заурядной внешности маньяка, неожиданно совершающего самые ужасные преступления? Реально ли это? У нас на борту имеются психиатр, священник, а также полицейский — все необходимые ингредиенты для того, чтобы сыграть пьесу Пиранделло, налицо, согласна? Джордан и Мэйкпис тоже мобилизованы; уверен, я получу от них два ровно противоположных профессиональных мнения. Фактически…»

В дверь постучали. Аллейн торопливо дописал: «Ну вот и они, пожаловали. Au revoir, дорогая». И крикнул:

— Войдите!

Отец Джордан надел теперь светлый костюм из тонкой ткани, белую рубашку и черный галстук. Внешность его изменилась самым кардинальным образом: показалось, что в каюту вошел совсем незнакомый человек.

— Не считаю, знаете ли, необходимым, — сообщил он, — носить в тропиках этот удушающий собачий ошейник. — Буду выходить к обеду и ужину в этом костюме, ну а по воскресеньям придется потеть в обычном облачении. Просто сгорал от зависти к вам, джентльмены, успевшим вырядиться в легкие костюмы. Кстати, этот приобрел в Лас-Пальмасе, и при более благоприятном раскладе дел испытывал бы огромное удовольствие, расхаживая только в нем.

Они уселись, отец Джордан и Мэйкпис вопросительно взглянули на Аллейна. И тот подумал, что сколь бы искренне они ни сожалели о присутствии на борту в качестве их товарища по путешествию жестокого маньяка-убийцы, именно он свел их вместе, и общение это никак нельзя было назвать неприятным. Оба они, думал он, мужчины энергичные и пытливые, и каждый в силу своей профессии по-своему заинтересован в деле.

— Итак, — начал Аллейн, когда все они уселись, — что скажете об операции «Эсмеральда»?

Они пришли к единодушному мнению, что эта операция не выявила ничего такого, что бы противоречило версии Аллейна. Реакция на куклу оказалась вполне предсказуема.

— Хотя проблема тут вот в чем, — заметил отец Джордан. — Когда хочешь усмотреть странность в чьем-то поведении, то усматриваешь ее буквально во всем. Лично я признаюсь, что нахожу этот взрыв Дейла, это почти нескрываемое злорадство Кадди, невыносимое занудство Мэрримена и странные манипуляции Макангуса равно подозрительными. Нет, конечно, это еще ничего не доказывает, — добавил после паузы он, — но даже бедняжка мисс Эббот вела себя несколько экстравагантно, или мне просто показалось? Наверное, теряю сноровку.

— А почему, — спросил Аллейн, — вы называете мисс Эббот бедняжкой?

— О, Аллейн, мой дорогой! Вы же сами все прекрасно понимаете. А что до меня, то по долгу службы мне частенько приходится сталкиваться с проблемами несчастных старых дев.

Тим что-то проворчал.

— Да, — кивнул Аллейн. — Она определенно несчастна. — Он взглянул на Тима. — А что означал этот неразборчивый возглас?

— Насколько я понимаю, нас не интересует мисс Эббот, — пылко заметил Тим. — А означает ворчанье вот что: мне тоже знаком этот тип женщин, хотя мой диагноз вряд ли понравится отцу Джордану.

— Почему нет? — спросил отец Джордан. — Как бы там ни было, очень бы хотелось выслушать.

Тим торопливо заговорил:

— Нет, ей-богу. Совсем не хочется утомлять вас чисто медицинскими подробностями. Да и вообще кому какое дело до моих весьма поверхностных впечатлений. Но, по-моему, очевидно: она просто классический пример женщины абсолютно непривлекательной в сексуальном плане, ну и потому не может найти себе сколько-нибудь удовлетворительного применения.

Аллейн поднял на него глаза.

— Если следовать вашей логике, разве не то же самое можно сказать и о личности убийцы, которого мы пытаемся вычислить?

— Я бы сказал, это необязательно. Такие дела обычно указывают на трагедию, перенесенную в детстве, где шли рука об руку и всегда доминировали страх, отчаяние и ревность. То же самое относится к любой психологической аномалии. К примеру, я, как психотерапевт, в первую очередь должен попытаться выяснить, почему мистеру Кадди становится так плохо от гиацинтов. Уверен, что если представится случай, я смогу найти ответ в неком инциденте, который глубоко засел у него в подсознании и который совсем не обязательно имеет непосредственное отношение к гиацинтам. Ну а что касается Обина Дейла, я бы постарался выявить причину, по которой он питает такую любовь к расхожим и довольно пошлым шуточкам. А вот если бы моим пациентом был мистер Мэрримен, я бы постарался понять причину его хронической раздражительности.

— Диспепсия не годится? — спросил его Аллейн. — Заметил, он питает особое пристрастие к содовым таблеткам.

— Мужчины, страдающие диспепсией, совсем не обязательно являются женоненавистниками. Полагаю, несварение желудка вызвано у него неким длительным психологическим стрессом.

— К примеру, когда нянечка вдруг отобрала у него любимую погремушку и отдала ее папочке?

— Что ж, возможно, здесь вы недалеки от истины.

— Ну а что скажете о Дейле и Макангусе?

— О, — ответил Тим, — я бы не удивился, если бы Дейл не достиг весьма успешной сублимации в процессе этой его чудовищной телевизионной психотерапии. Он эксгибиционист, вообразивший, что несет людям только добро. Что он гений в своей профессии. Поэтому те два промаха, допущенные в передачах, так сильно подействовали на самооценку и привели к «нервному срыву».

— Не знал, что у него был нервный срыв, — произнес отец Джордан.

— Ну, он так говорит. Этого термина психотерапевты не приемлют. Что до мистера Макангуса, он действительно любопытная личность. Вся эта его робость, рассеянность, неумение довести до логического конца рассказ — все это очень характерно.

— Характерно для кого? — спросил Аллейн.

— Для довольно распространенного типа людей. Они замкнуты, нерешительны. Терзаются страхами и сомнениями. Ну и, разумеется, не осознают их причин. То, что он подарил миссис Дэ Бэ эту чертову куклу, весьма показательно. Он холостяк.

— О господи! — пробормотал отец Джордан и тотчас умолк. А потом добавил: — Не обращайте внимания. Продолжайте.

— Стало быть, — заметил Аллейн, — позиция психиатра сводится к тому, что причиной всех этих преступлений является некая глубокая эмоциональная травма, о которой сам преступник не подозревает и контролировать которую просто не способен?

— Верно.

— А отсюда следует, что, возможно, на вполне сознательном уровне он отчаянно пытается подавить эти порывы к преступлениям и всякий раз ужасается содеянному?

— Весьма вероятно.

— Да, именно, — подчеркнул отец Джордан. — Именно так оно и происходит!

Аллейн обернулся к нему.

— Значит, вы согласны с Мэйкписом?

Отец Джордан провел рукой по роскошной черной шевелюре.

— Уверен, — сказал он, — что Мэйкпис описал вторичную причину и последующие результаты самым точным научным образом.

— Вторичную причину? — удивленно воскликнул Тим.

— Да. С трудом подавляемый страх, отчаяние и, как его там… Боюсь, я не силен в научной терминологии, — слегка улыбнулся отец Джордан. — Но уверен, вы совершенно правы, вы настоящий ученый и хорошо знаете свое дело. Однако, видите ли, я смотрю на раннюю трагедию и все последующие действия нашего преступника как на… Ну, если так можно выразиться, modus operandi[25] куда более изощренного и опасного существа.

— Что-то я не понимаю, — пробормотал Тим. — Какого еще опасного существа?

— Дьявола.

— Простите?..

— Я верю, что этой бедной душой завладел дьявол.

Тим, к удивлению Аллейна, покраснел как рак, словно отец Джордан только что совершил нечто до ужаса неприличное.

— Вижу, — произнес отец Джордан, — я вас несколько смутил.

Тим пробормотал нечто насчет того, что продолжает придерживаться своего мнения.

Аллейн заметил:

— Боюсь, меня тоже удивила эта ремарка. Вы уж извините, но вы в буквальном смысле имели в виду именно то, о чем только что говорили? Да, вижу, это так.

— Именно что в буквальном. Дьявол порой овладевает людьми. Я видел множество тому примеров, и не ошибаюсь.

Повисла долгая пауза, во время которой Аллейн напомнил себе, что на свете существует множество людей, совсем не обязательно неумных, которые умудряются верить в дьявола самым искренним образом. И вот он нарушил молчание:

— Должен сказать, в данном случае мне очень хотелось бы, чтобы вы провели церемонию изгнания этого самого дьявола.

На это отец Джордан со всей серьезностью сообщил, что тут существуют определенные трудности.

— Нет, конечно, я буду молиться за преступника, — добавил он.

Тим вскочил на ноги, закурил сигарету и с видом человека, цепляющегося за последнюю соломинку, попросил Аллейна пояснить, как относится полиция к такого рода убийцам.

— Ведь как бы там ни было, вы здесь у нас единственный эксперт.

— О, что вы, — заметил Аллейн. — Ничего подобного. Наша первая и главная задача — это с Божьей помощью защитить общество, ну а уже затем поймать и обезвредить убийцу. А такого рода преступники — всегда наша головная боль. У них нет характерных отличительных черт. Они походят друг на друга лишь в одном плане — горят желанием убивать ради собственного удовлетворения. В повседневной жизни они могут оказаться кем угодно. Никаких внешних признаков тут не существует. Обычно мы ловим их, но не всегда. И каждый сыщик начинает первым делом выискивать какие-то отклонения от нормы. Но никакой нормы не существует, если этот ваш человек одиночка, каким, к примеру, был Джек Потрошитель. В этом случае ваши шансы вычислить и поймать его заметно сокращаются. — Аллейн умолк на секунду, затем тон его изменился: — А что касается того, почему он стал тем, кем есть, — тут мы профаны. Если бы знали, работать было бы куда как проще.

— А вы, как я вижу, человек сострадательный, — заметил отец Джордан.

Аллейн счел эту ремарку неуместной. И поспешил ответить:

— Ничего подобного. Следователь, осматривающий тела задушенных девушек, которые умерли в жутком страхе, испытывали страшные физические муки, вовсе не расположен испытывать сострадание к мучителю. И ему в тот момент нет дела до того, что, возможно, сам убийца испытал когда-то сильнейшее душевное потрясение. И что сложись обстоятельства по-другому, он бы этого не совершил. Так или иначе, он слишком далеко зашел.

— В таком случае, — сказывал Тим, — можно ли как-то предотвратить тот момент, когда навязчивая идея у убийцы достигнет своего пика?

— Конечно, можно, — с готовностью согласился Аллейн. — Именно эта задача и стоит перед вами, друзья мои.

Тим поднялся.

— Сейчас уже три. Я должен принять участие в игре в гольф на палубе, — сообщил он. — Какие будут указания? Наблюдать усердно и неотступно?

— Именно так.

Отец Джордан тоже встал.

— А я иду разгадывать кроссворд с мисс Эббот. Она раздобыла новые сборники издательства «Пенгвин». Мистер Мэрримен же предпочитает Хименеса[26].

— А я предпочитаю «Таймс», — сказал Аллейн.

— Днем возникает одна проблема, — вздохнул отец Джордан. — Дамы обычно расходятся по своим каютам.

— Чисто теоретический вопрос, — мрачно произнес Тим. — Допустим, наш человек Кадди. Как думаете, способен ли он задушить миссис Кадди?

— Разрази меня гром, — усмехнулся Аллейн. — Будь я на его месте, то давно бы это уже сделал. Ладно, ступайте.


Днем на палубе оставалось не так уж много тенистых мест, и между пассажирами развернулась тихая потаенная борьба, чтобы, по мере возможности, занять их заранее. Некоторые «бронировали» эти уголки. Мистер Мэрримен оставил на самом лучшем шезлонге надувную подушку и шляпу-панаму. Супруги Кадди норовили передвинуть свои, когда рядом никого не было. Мистер Макангус положил плед на одну из деревянных скамей, но поскольку никто больше на нее не претендовал, этот поступок себя не оправдал. Обин Дейл и миссис Диллингтон-Блик использовали свои собственные роскошные шезлонги с матрасами из пластиковой пены и установили их на маленькой веранде, заняв ее целиком. Хотя после чая особо заняться было нечем, никто, похоже, не спешил занять эти свои места.

Пока Тим, Джемайма и два младших офицера играли в палубный гольф, мисс Эббот и пятеро мужчин устроились в тени, под выступом верхней палубы, между дверьми в салон и кнехтом в средней части корабля. Мистер Кадди громко похрапывал, прикрыв лицо «Ридерс Дайэджест». Мистер Макангус тихо дремал, мистер Мэрримен и Аллейн читали. Отец Джордан и мисс Эббот трудились над кроссвордом. Словом, очень мирная картина. Отрывочные фразы и радостные возгласы при угаданном слове плыли над головами и смешивались со строчками из стихотворения Верлена.

А наверху капитан Баннерман предпринял дневную прогулку по мостику. Монотонность этой прогулки скрашивали его одобрительные взгляды на Джемайму, которая выглядела совершенно обворожительно в джинсах и алой блузке. Как он и предсказывал, она пользовалась большим успехом у младших офицеров. Ну и разумеется, у судового врача тоже, не преминул отметить капитан. Очевидно, почувствовав на себе его взгляд, Джемайма подняла голову и весело махнула рукой. Мало того, что хорошенькая, она еще и очень милая неиспорченная юная девушка; просто замечательная во всех отношениях девушка, подумал капитан. Смутно осознавая, что ход его мыслей принял не совсем верный характер, Баннерман решил вместо этого подумать о миссис Диллингтон-Блик — такого рода ментальные переключения давались ему легко.

Джемайма взмахнула клюшкой и нанесла удар по мячу противника, провалив, таким образом, свою подачу. Воскликнула «черт!», а потом расхохоталась. Младшие офицеры, изо всех сил старавшиеся проиграть ей, закончили игру и нехотя вернулись к прямым своим обязанностям.

— О, Тим! Мне страшно жаль, — воскликнула Джемайма. — Ты должен был выбрать себе другого партнера.

— Я тебе надоел? — спросил Тим. — Чем займемся теперь? Может, попробуем сыграть вдвоем?

— Нет, спасибо, как-то не очень хочется. Мне крайне необходима поддержка такого доброго и терпеливого человека, как ты. Может, кто другой хочет поиграть? Мистер Макангус, к примеру? Наверняка он игрок получше, чем я.

— Мистер Макангус спит сном праведника. И еще ты прекрасно знаешь, что говоришь ерунду.

— Тогда с кем же? — Джемайма нервно откинула волосы со лба. — Хотя, наверное, для игры уже слишком жарко. — Она покосилась на группу людей, устроившихся в тени под верхней палубой. Мистер Мэрримен отложил книги и беседовал о чем-то с Аллейном. Наставительно тряс пальцем и с жаром выплевывал слова.

— Ну вот, снова превратился в мистера Чипса, — заметил Тим. — Бедняга Аллейн.

И тут же ему в лицо бросилась краска. В голову полезли самые неприятные мысли. Но доминировала одна: как же мог он, Тим Мэйкпис, человек ответственный, человек науки, психиатр, допустить столь досадный промах, совершить такую дурацкую ошибку? Стоит ли признаваться в ней Аллейну? Как теперь объяснить все это Джемайме? И тут он услышал ее голос.

— Что ты сказал? — спрашивала она.

— Бедняга Бродерик.

— Разве его зовут Аланом? Слишком уж вольно ты обращаешься с христианскими именами. Разве ты с ним на дружеской ноге?

— В лицо так не называю, — после паузы ответил Тим. — Просто он нравится мне, вот и все.

— Мне тоже нравится. Просто ужас до чего. Мы ведь и раньше об этом говорили. — Джемайма нетерпеливо тряхнула головой. — В любом случае, — добавила она, — он не виновен. Я в этом уверена.

Тим так и застыл на месте, нервно облизал губы.

— О чем это ты? — спросил он. — Что значит «невиновен»?

— Ты в порядке, Тим?

— Да, абсолютно.

— Выглядишь как-то странно.

— Это все жара. Идем-ка лучше сюда.

Он взял ее под руку и повел к маленькой веранде, затем усадил ее в шезлонг, принадлежащий миссис Диллингтон-Блик, а сам уселся на краешек шезлонга Обина Дейла.

— Что значит «невиновен»? — повторил он.

Джемайма удивленно смотрела на него.

— Не стоит воспринимать все это так серьезно, — заметила она. — Хотя, возможно, ты относишься к этому иначе, чем я.

— К чему к этому?

— Ну, к истории с куклой миссис Диллингтон-Блик. Это был просто чудовищный поступок, и мне все равно, кто что говорит, я уверена: кто-то сделал это нарочно. Если бы на нее наступили нечаянно, она пострадала бы меньше. И потом, класть цветок на грудь — если это и шутка, то самая гадкая и подлая!

Тим наклонился и медленно зашнуровал туфлю. А когда выпрямился, Джемайма спросила:

— С тобой правда все в порядке? То бледнеешь, то краснеешь, меняешь окраску, как хамелеон.

— А сейчас я какой?

— Жутко красный.

— Наверное, потому, что нагибался. А насчет куклы с тобой согласен. Очень грубый и некрасивый поступок. Возможно, один из матросов напился, вот и сотворил такое.

— Что-то я не видела здесь пьяных матросов. Знаешь, кто это, по моему мнению?

— Кто?

— Мистер Кадди.

— Да бог с тобой, Джем. Почему именно он? — спросил Тим.

— Да потому что он все время улыбался и улыбался, когда мистер Бродерик показывал куклу.

— Да у него просто хроническая усмешка. Не сходит с лица.

— И все равно, — Джемайма взглянула на Тима и тут же отвернулась. — По моему мнению, — пробормотала она, — он просто ГС.

— Кто?

— Грязный старикан. Честно скажу, меньше всего мне хотелось бы оказаться одной на палубе с наступлением темноты и встретить его.

Тим поспешил предупредить ее, чтобы вечерами она на палубу одна не выходила.

— Ради безопасности всегда можешь взять с собой меня, — сказал он. — Я человек надежный.

Джемайма рассеянно усмехнулась. Похоже, она сомневалась, стоит ли затрагивать эту тему.

— Ну, что такое? — спросил он.

— Ничего. Нет, правда, ничего. Просто… ну, я не знаю. Все началось тогда, когда Денис принес эти гиацинты миссис Дэ Бэ в салон. На второй день путешествия. С тех пор мы не можем ни о чем думать и говорить, кроме как об этих ужасных убийствах. Все время. Чего стоит одно это обсуждение алиби накануне прибытия в Лас-Пальмас, и мисс Эббот тогда просто сломалась. И ее личные неприятности тут совершенно ни при чем, бедняжка. А потом эта ужасная история с девушкой, которая должна была доставить цветы миссис Дэ Бэ и погибла. А теперь еще и сломанная кукла. Ты, наверное, думаешь, что я свихнулась, — добавила Джемайма, — но эта последняя история меня подкосила. И знаешь, какая мысль просто не выходит из головы? Что если этот ужасный Цветочный Убийца у нас на борту?..

Тим предупреждающе вскинул руку, но было поздно — тень мужской фигуры уже упала на палубу рядом с Джемаймой.

— Милое мое дитя! — воскликнул Обин Дейл. — Что за патологически мрачные предчувствия!

III

Тим и Джемайма встали с шезлонгов. Тим пробормотал автоматически, в надежде хоть как-то скрыть смущение:

— Боюсь, мы вторглись на вашу частную территорию.

— Мальчик мой дорогой! — воскликнул Дейл. — Да можете пользоваться этими дурацкими шезлонгами сколько душе угодно! Когда хотите, лично я не возражаю. И уверен, мадам будет просто в восторге.

Он принес целую гору подушек и пледов и принялся раскладывать их на шезлонгах.

— Мадам скоро появится и захочет выпить чашечку чая. — И Дейл принялся взбивать подушку с апломбом слуги из «Тетушки Чарли», а потом поместил ее в изголовье. — Ну, вот! — сказал он. Выпрямился, достал из кармана трубку, манерно вставил ее в рот и продолжал покровительственно нависать над Джемаймой.

— А что касается вас, юная леди, — он слегка склонил голову набок, — слишком живое воображение может занести куда угодно. Не стоит идти у него на поводу.

Дейл произнес это, в точности копируя свою телевизионную манеру, так что Тим, несмотря на смущение, почувствовал сильнейшее искушение начать насвистывать песенку из передачи «Упакуй свои беды в мешок». Но он сдержался и заметил:

— На самом деле все не так страшно, как вам показалось. Мы с Джемаймой спорили об этих дурацких пари насчет алиби, ну и это неизбежно привело к разным там догадкам о Цветочном Убийце.

— Гм-м, — пробурчал Дейл, все еще не сводя взгляда с Джемаймы. — Понимаю. — Затем он скроил задумчивую гримасу. — Знаете что, Джемайма, лично мне кажется, мы уже достаточно наговорились на эту тему. К тому же она не самая приятная в мире, согласны? Ну, что скажете? А?..

Порозовев от смущения, Джемайма холодно ответила:

— Уверена, вы правы.

— Вот и умница, хорошая девочка, — и Обин Дейл фамильярно потрепал ее по плечу.

Тим пробормотал, что пора идти пить чай, и отвел Джемайму в сторону. И лишь после этого дал волю своему гневу.

— Господи, что за ужасный тип, — воскликнул он. — Эти дурацкие кривляния! Изображает из себя свойского парня! Что за невыразимая самоуверенность! И этот фальшивый снисходительный тон!

— Не обращай внимания, — посоветовала Джемайма. — Думаю, он просто тренируется, не хочет потерять форму. Да и потом, если честно, следует признать, что в целом он прав. У меня действительно слишком разгулялось воображение.

Тим высился перед ней, слегка склонив голову набок и имитируя Обина Дейла.

— Умница, девочка, — сказал он и похлопал ее по плечу.

Джемайма заметно повеселела и ответила в том же тоне.

— Ну, конечно. Я вовсе не считаю, что на борту у нас затаился убийца, нет, правда. Просто меня занесло. — И она посмотрела Тиму прямо в глаза.

— Джемайма, — он взял ее за руки.

— Нет, не надо, — пролепетала она. — Не надо.

— Прости.

— Тебе не о чем беспокоиться. Не обращай внимания. Пойдем поговорим с мистером Чипсом.

Они застали мистера Мэрримена в разгар его выступления. Он нашел книгу Джемаймы «Елизаветинцы», которую та оставила на скамье, и теперь разразился целой лекцией на эту тему. Книга была написана автором авторитетным, но по многим позициям мистер Мэрримен был категорически с ним не согласен. В эту дискуссию оказались вовлечены Аллейн, отец Джордан и мисс Эббот, в то время как мистер Макангус и мистер Кадди были наблюдателями, причем первый поглядывал на происходящее с нескрываемым восхищением, а второй — с характерным для него пренебрежением человека абсолютно несведущего.

Джемайма и Тим подошли и уселись на палубе, и мистер Мэрримен воспринял их появление с таким видом, точно они опоздали на занятия, но по достаточно уважительным причинам. Аллейн покосился на них и не удержался от мысли, что эти двое по счастливой случайности обрели друг друга на корабле и увлечение это, видимо, не мимолетно. «Ведь и сам я, — подумал он, — как-то раз отчаянно влюбился во время путешествия из южного полушария». Затем он снова переключил внимание на дискуссию.

— Я совершенно не понимаю, — говорил тем временем отец Джордан, — как вы можете ставить «Герцогиню Мальфи»[27] выше «Гамлета» или «Макбета».

— Или почему, — пролаяла мисс Эббот, — вы считаете Отелло самым положительным из персонажей?

Мистер Мэрримен нашарил в кармане жилета таблетку соды и нравоучительно заметил, что на самом деле обсуждать критерии вкуса просто невозможно в тех случаях, когда хотя бы жалкие зачатки этого самого вкуса отсутствуют вовсе. Он упрекал свою своенравную аудиторию в напрасном возвеличивании «Гамлета» и «Макбета». Трагедия «Гамлет», по его словам, являлась непоследовательной, неполноценной и никому не нужной жалкой пародией на какую-то старую немецкую мелодраму. Неудивительно, заметил мистер Мэрримен, что принц Гамлет никак не может принять решения, ведь его создатель сам страдал еще большей нерешительностью. А Макбет был просто пустоголовым растяпой. Уберите язык и слог, и что останется? Тенденциозная и невежественная пропаганда пораженчества.

— Чевой-то в имени тебе моем? Да ничего, — искажая цитату из «Ромео и Джульетты» и коверкая язык в стиле кокни, произнес мистер Мэрримен и закинул таблетку в рот.

— Лично я совсем не разбираюсь в Шекспире, — начал было мистер Кадди, но его тотчас перебили.

— Уже хорошо, — заметил мистер Мэрримен, — что вы признаетесь в собственном невежестве. И чтобы окончательно отбить вкус к этому писаке, советую начать с «Макбета».

— И однако же, — вмешался Аллейн, — язык у него замечательный.

— Не припоминаю, — сразу же парировал мистер Мэрримен, — чтобы я укорял этого парня в бедности словарного запаса. — И далее он принялся восхвалять классическое построение «Отелло», не преминул при том похвалить и «Герцогиню Мальфи», а также выразить свое восхищение удивительной прямотой в ранней трагедии Шекспира «Тит Андроник». В заключение он добавил, что финальная сцена в «Лире» в целом получилась «приличная».

За это время мистер Макангус несколько раз издавал тихие и жалобные звуки и вот, наконец, пылко заметил:

— Что до меня, то трагедия «Отелло» сильно подпорчена к концу, когда Дездемона вдруг оживает и говорит, а затем, как всем вам известно, умирает. Женщина, которую задушили должным образом, просто на это не способна. Это, знаете ли, смешно.

— Мнение медика? — обратился Аллейн к Тиму.

— Патологическое правдоподобие, — с еще большим апломбом заговорил мистер Мэрримен, — в данном случае несущественно. Следует примириться с условностями. По задумке автора она, уже задушенная, должна была произнести несколько слов. Вот она и произнесла.

— И все же, — настаивал Аллейн, — давайте выслушаем мнение специалиста.

— Я бы не сказал, что это совершенно невозможно, — заметил Тим. — Нет, разумеется, ее физическое состояние на тот момент никакая актриса адекватно воспроизвести не была способна. Да это и не нужно. Я допускаю, что, возможно, он убил ее не сразу и что она могла прийти в себя на несколько секунд и заговорить.

— Но доктор, — с жаром возразил мистер Макангус, — я же сказал «должным образом». Задушил как положено, понимаете?

— Но разве в тексте, — заметила мисс Эббот, — не сказано, что она умерла от удушения?

— В тексте! — воскликнул мистер Мэрримен и развел руками. — Я вас умоляю! В каком таком тексте? Что еще за текст? — И он пустился критиковать редакторов произведений Шекспира. Затем последовал догматичный и подробнейший разбор самих постановок этих произведений. По мнению мистера Мэрримена, правильнее всего ставили пьесы Шекспира сами елизаветинцы. Никаких декораций, голые доски. Все роли исполняют только мальчики и мужчины. Тут же выяснилось, что и сам мистер Мэрримен ставил пьесы в той же манере на школьной сцене. Описывая их, он долго читал лекцию по технике речи, театральному костюму и гриму. От его рассказа веяло столь невыносимой самонадеянностью, что смешанная аудитория вскоре потеряла к нему интерес. Глаза у мистера Макангуса словно остекленели. Отец Джордан удалился, мисс Эббот теряла всякое терпение. Джемайма смотрела на палубные доски. Тим смотрел на Джемайму. Аллейн, осознавая это, все же умудрялся изображать из себя внимательного слушателя.

Он также наблюдал за мистером Кадди. Тот взирал на происходящее с видом человека, которого лишили законной добычи. Очевидно, во время дискуссии он хотел поделиться своими соображениями. И вот наконец он повысил голос, и это ему удалось.

— А вы не находите странным, — заметил мистер Кадди, — что разговор все время крутится вокруг женщин, которых задушили? Миссис Кадди заметила то же самое. И тоже назвала это странным совпадением.

Мистер Мэрримен открыл рот, потом закрыл и снова удивленно приоткрыл, когда Джемайма пылко воскликнула:

— Это просто чудовищно! Невыносимо!

Тим положил ей руку на плечо.

— Прошу прощенья, — добавила Джемайма, — но это действительно ужасно. Ведь не важно, как именно умерла Дездемона. И Отелло — это совсем не клинический случай. Шекспир вовсе не был каким-то экзистенциалистом, его трагедия полна простоты и величия и повествует о благородном сердце, которое было разбито стараниями жалкого завистника. Как бы там ни было… — Тут Джемайма покраснела от смущения, — именно так я считаю и думаю, что имею право высказать свое мнение, или я не права?

— Абсолютно уверен, что имеете, — с особой теплотой в голосе произнес Аллейн. — И главное, вы совершенно правы.

Джемайма взглянула на него с благодарностью.

А мистер Кадди все улыбался.

— Я тоже уверен, — сказал он. — И не хотел никого огорчить.

— И тем не менее огорчили, — рявкнула мисс Эббот, — и теперь знаете об этом.

— Большое вам спасибо, — пробормотал мистер Кадди.

Отец Джордан поднялся.

— Время пить чай, — сообщил он. — Идемте-ка в салон. И еще. Отныне решено, — он улыбнулся Джемайме, — что мы прислушаемся к совету самой молодой и мудрой особы среди нас и не будем затрагивать эту не слишком приятную тему. Договорились?

Все, кроме мистера Кадди, встретили это предложение одобрительными возгласами и отправились пить чай.

«Любопытно вот что, — писал тем же вечером жене Аллейн. — Как бы они ни старались избегать темы убийства, она постоянно возникает. Не хотелось бы повторяться, но ощущение такое, словно присутствие эксперта на борту создает некую особую отравляющую ауру. Они не знают об этом присутствии, и тем не менее оно их заражает. Вот сегодня, к примеру, когда женщины улеглись спать — к моему великому облегчению раньше обычного, — мужчины снова взялись за свое. Кадди, Джордан и Мэрримен оказались заядлыми книгочеями, являются большими поклонниками детективного жанра и книги под названием „Классические примеры расследования“. Случилось так, что в судовой библиотеке нашлись две-три книжонки того же сорта, в том числе: „Сестры Уэйнрайтс“ из серии „Знаменитые судебные процессы“, рассказы о ряде расследований Ярда, а также книга под названием „Вещь, которую он любит“. Название последней украдено из „Баллады Реддингской тюрьмы“ Киплинга, и ты, надеюсь, догадываешься, о чем там идет речь.

Так вот, сегодня, в связи с присутствием Мэрримена, снова разгорелся яростный спор. Нет, честное слово, это самый вздорный, склочный и самонадеянный тип, которого мне только доводилось видеть в жизни. Вроде бы Кадди взял из библиотеки эту книжку, „Вещь, которую он любит“, сидел и читал себе спокойно в уголке. Мэрримен увидел обложку и тут же сказал, что сам взял почитать эту книгу. В ответ на что Кадди заявил, что лично брал ее с полки в библиотеке и книг там еще осталось полно. Ни тот, ни другой не хотели сдаваться. И вот наконец мистер Макангус сообщил, что у него имеется экземпляр „Процесса над Нилом Кримом“, и уговорил Мэрримена взять ее почитать. Выяснилось, что Мэрримен один из тех фанатиков, которые считают историю Крима незаконченным признанием. Так что мир, в конце концов, был восстановлен, хотя вскоре все мы оказались втянуты в дискуссию на тему того, что Кадди называет преступлениями на сексуальной почве. Дейл тут же выдвинул несколько разнообразных и устаревших теорий. Присоединился и Макангус и с ужасом смаковал подробности. Мэйкпис рассуждал с точки зрения психиатра, а Джордан, естественно, с религиозной. Мэрримен возражал всем подряд. Я, разумеется, предпочел держаться в стороне. Все эти споры дают возможность прислушаться и присмотреться к человеку, которого, возможно, тебе придется арестовать, если предметом обсуждения является преступление, в котором он подозревается.

Реакции были самые разные.

Макангус досадовал и протестовал, говорил, что тема слишком страшна, чтобы на ней зацикливаться, и тем не менее не уходил, а слушал, развесив уши. Он неверно воспринимает все факты, так часто путает имена и даты, что уже начинаешь думать, он делает это нарочно и периодически получает нахлобучки от Мэрримена.

Кадди полностью растворился в теме. Смаковал детали, то и дело возвращался к Джеку Потрошителю, описывал все ритуальные ужасы и рассуждал об их возможном смысле.

Мэрримен, разумеется, был дидактичен и убедителен в своих аргументах. Мыслит он куда яснее и лучше остальных, хорошо знает все случаи, никогда не путает факты, никогда не упускает возможности лишний раз ткнуть полицию носом в дерьмо. По его мнению, полиция никогда не поймает этого человека, и ему эта мысль доставляла несказанную радость. (Ха-ха-ха, да знал ли он, что высмеивает детектива Хокшоу[28]?)

Дейл, как и Макангус, выказывал отвращение ко всем этим ужасам, но при этом живо интересовался так называемой „психологией убийцы-садиста“. Говорит он гладко, словно цитирует статью в одной из наименее почтенных ежедневных газетенок, как, впрочем, и подобает славному парню с телевидения. Бедняжка! Несчастная! Только и слышишь эти его: „Бедная, бедные девочки, бедные все-все! Жаль! Очень печально!“

Пребывая, тем не менее, в самом прекрасном и игривом настроении, он умудрился наглухо зашить пижаму мистера Мэрримена и подложить тряпичную куклу, сделанную из просторной ночной сорочки миссис Д.-Б., в постель к мистеру Макангусу. При этом он клялся и божился, что сам здесь совершенно ни при чем, и изображал из себя потенциальную жертву. Мэрримен был взбешен и собрался идти жаловаться капитану, а Макангус повел себя как классический пациент из журнала регистрации больных Фрейда.

Вот таковы они, четверо драгоценных фаворитов в убийственном гандикапе. Я уже писал тебе, что у меня имеется один подозреваемый, и, следуя классической традиции, дорогая, излагаю здесь одни только факты и полагаюсь на твои дедуктивные способности. И еще помни: капитан и его помощники, скорее всего, чисты, как стеклышки, и на борту вовсе может и не оказаться кровавого убийцы.

Доброй тебе ночи, дорогая. Не пропусти нашу следующую сценку в этом занимательном сериале».

Аллейн отложил письмо в сторону, рассеянно нарисовал несколько каракулей на промокашке, затем решил выйти и размять ноги перед сном.

Он спустился на нижнюю палубу и не увидел там ни души. Раз шесть обойдя ее, он перемолвился словечком с радистом, сидевшим в одиночестве в своем закутке, что находился по правому борту. И уже подумал, что пора бы и на боковую. Он прошел через пассажирский отсек мимо двери в каюту отца Джордана и вдруг увидел, как ручка повернулась и дверь приоткрылась на небольшую щелочку. И услышал голос отца Джордана:

— Ну, разумеется. Можете заходить ко мне, когда только пожелаете. Я здесь именно для этого.

Ему ответил женский голос — торопливо и неразборчиво.

— Думаю, — сказал отец Джордан, — вам следует выбросить все это из головы и просто исполнять свои обязанности. Совершите покаяние, приходите завтра на мессу, особый упор делайте на моем предложении. А теперь ступайте и молитесь. Да благослови вас Господь, дитя мое. Доброй ночи.

Аллейн быстро прошел вперед по коридору и успел подняться на лестницу прежде, чем миссис Эббот увидела его.

Глава 8

Воскресенье десятого

I

Назавтра было воскресенье, и отец Джордан с разрешения капитана в семь утра в салоне решил провести службу в честь праздника Святого Причастия. Из пассажиров службу посетили мисс Эббот, Джемайма, мистер Макангус и — сколь ни удивительно — мистер Мэрримен. Команду представляли третий помощник капитана, радист, два юнги и стюард Денис. Аллейн стоял в дальнем конце помещения, слушал, наблюдал и не впервые с чувством некоторого сожаления отметил, что эта часть духовной жизни как-то прошла мимо него.

По окончании службы пассажиры вышли из салона на палубу, где к ним присоединился и отец Джордан, надевший, как и обещал, «обычное свое облачение», черную сутану. Следовало отметить, выглядел он в ней очень эффектно, особенно когда легкий ветерок развевал его блестящие черные волосы. Мисс Эббот, как всегда, держалась чуть в стороне от остальных и наблюдала за ним со сдержанной почтительностью. Над всей этой сценой витал дух воскресного утра. Даже мистер Мэрримен притих и был задумчив. Мистер Макангус, очевидно, как и мисс Эббот, знакомый с тонкостями англо-католической службы, смотрел радостно и просветленно. Он сделал комплимент Джемайме, сказал, что выглядит она потрясающе, и какое-то время крутился вокруг нее, склонив голову набок. Красновато-коричневые его волосы здорово отросли, особенно сзади, а также довольно неаккуратными прядями падали на лоб и виски. Но он всегда надевал на выход фетровую шляпу, мало того, порой не снимал ее и в салоне, а потому эти недостатки прически особенно заметны не были.

Джемайма весело отвечала на его невинные комплименты, потом обернулась к Аллейну.

— Вот уж не ожидала увидеть вас здесь в такую рань, — заметила она.

— Почему нет?

— Но вы же так поздно легли! Все расхаживали по палубе. Целиком ушли в свои мысли, — поддразнила его Джемайма.

— Все это, конечно, прекрасно, — парировал Аллейн. — Но позвольте в таком случае узнать, где же были вы сами? Под каким углом зрения и откуда вели наблюдение?

Джемайма покраснела.

— О, — притворно весело отмахнулась она. — Да просто сидела на веранде, вон там. И мы не хотели вас окликать, вы выглядели таким задумчивым и сосредоточенным. — Она еще больше покраснела, покосилась на остальных, столпившихся вокруг отца Джордана, и быстро добавила: — Мы с Тимом Мэйкписом говорили о елизаветинской литературе.

— Как-то очень тихо говорили, — мягко заметил Аллейн.

— Ну… — Джемайма посмотрела ему прямо в глаза. — Между мной и Тимом нет никакого пароходного флирта. Вы не подумайте. По крайней мере… мне так кажется.

— Нет флирта? — повторил Аллейн и улыбнулся.

— И ничего другого тоже! О, Боже! — пылко воскликнула Джемайма. — Я что-то совсем запуталась!

— Хотите поговорим об этой путанице?

Джемайма взяла его под руку.

— Я достиг того возраста, — заметил Аллейн, — когда очаровательные юные леди могут безбоязненно брать меня под руку. — И они двинулись по палубе.

— Сколько, — спросила Джемайма, — мы уже в море? Боже мой! Что за дурацкая фраза!

— Шесть дней.

— Ну, вот вам, пожалуйста! Шесть дней. Все это просто смешно. Разве могут люди за шесть дней разобраться, как они относятся друг к другу? Это нереально.

Аллейн заметил, что вполне разделяет ее чувства.

— Но бывает, что и быстрей, — добавил он. — Сразу же, с первого взгляда.

— Правда? И эти люди, они так и прилипают друг к другу?

— Как морские моллюски к скалам. Хотя… ей понадобилось немного больше времени.

— И что же?.. Вы…

— Мы женаты и очень счастливы, благодарю вас.

— Как прекрасно, — мечтательно вздохнула Джемайма.

— И однако, — торопливо уточнил Аллейн, — не думайте, что я подталкиваю вас к каким-то скоропалительным решениям.

— Об этом можете не предупреждать, — с чувством произнесла она. — Однажды я уже повела себя как последняя дурочка, совершила большую ошибку.

— Вот как?

— Да, именно так. Тем вечером, когда мы отплыли, должна была состояться моя свадьба, вот только жених бросил меня за три дня до этого. Разразился дикий скандал, и я улизнула, оставила моих бедных родителей расхлебывать всю эту кашу. Так что очень некрасиво получилось, вы уж поверьте, — дрожащим голосом добавила Джемайма.

— Полагаю, ваши родители были счастливы от вас избавиться. Куда легче для них, если вы не будете вертеться рядом и выпускать пары.

Они дошли до конца кокпита, остановились у маленькой веранды и смотрели на корму. Джемайма заметила, что после посещения церковной службы всегда почему-то становится легкомысленно болтлива — наверное, именно поэтому сейчас так и разоткровенничалась.

— Вероятно, и воздействие теплой погоды тоже сказывается, — предположил Аллейн.

— Наверное. Только и слышишь, что люди в тропиках становятся куда менее сдержанными. Но вообще-то виной всему вы. Как раз вчера я говорила Тиму, что если попаду в затруднительное положение, то первым делом стоит обратиться к вам. И он со мной согласился. Ну и вот, я обратилась. Наговорила бог знает чего.

— Я польщен. Так у вас что, неприятности?

— Вообще-то нет, не думаю. Просто надо присмотреться к нему повнимательней. И чтобы он тоже присмотрелся. Потому как что бы вы там ни говорили, все равно сомневаюсь, что человека можно хорошо узнать всего за шесть дней.

Аллейн заметил, что за шесть дней в море человека можно узнать куда лучше, чем за много недель на берегу. Однако, осторожно добавил он, если обстоятельства позволяют. Джемайма с ним согласилась. Несомненно, рассеянно сказала она, на море могут происходить самые странные вещи. Да взять, к примеру, хотя бы ее, со свойственным молодости эгоизмом. В голову лезут самые невероятные мысли. Поколебавшись немного, Джемайма с видом ребенка, испытывающего беспочвенные страхи, торопливо добавила:

— Я даже начала думать, что Цветочный Убийца действительно у нас на борту. Нет, можете себе представить?

Тут Аллейну весьма пригодилось выработанное долгими годами службы в полиции умение сохранять невозмутимый вид при получении самой неожиданной информации. Пришлось как нельзя более кстати.

— Интересно знать, — равнодушным тоном заметил он, — с чего это вдруг такая мысль посетила вашу хорошенькую головку?

Джемайма почти дословно повторила слова, которые говорила Тиму накануне днем.

— Нет, конечно, — добавила она, — он счел это полным безумием с моей стороны. Как вы и как ЖСП.

— А кто такой, этот ЖСП? — спросил Аллейн.

— Это прозвище, которое мы придумали Дейлу. Означает: Жутко Симпатичный Парень. Хотя на самом деле мы не находим его столь уж симпатичным.

— И тем не менее вы поделились с ним этими своими фантазиями, я прав?

— Он просто меня подслушал. Мы расселись на его и миссис Дэ Бэ роскошных шезлонгах, а Дейл вдруг выскочил из-за угла с подушками, так и излучая фамильярство и благодушие.

— Ну а теперь при свете дня все эти ваши страхи, надеюсь, испарились?

Джемайма шевельнула носком туфли и отбросила в сторону какой-то мельчайший невидимый предмет.

— Не совсем, — еле слышно пробормотала она.

— Нет?

— Нет, правда. Буквально прошлой ночью, когда я уже легла спать, кое-что произошло. Не думаю, что нечто совсем уж ужасное, но я опять разволновалась. Моя каюта находится по левую сторону отсека. И из постели отлично виден иллюминатор. И вот, вы знаете, наверное, случаются такие моменты, когда толком не поймешь, спишь ты или бодрствуешь… А может, паришь где-то между сном и явью? Я как раз и пребывала в таком состоянии. Глаза закрыты, тело кажется невесомым. А потом я вдруг проснулась, словно от толчка, лежала с открытыми глазами и смотрела в иллюминатор, — Джемайма судорожно сглотнула слюну. — Ночь была такая ясная, лунная. И перед тем, как снова закрыть глаза, я увидела луну. Она заглянула ко мне в каюту и почти тотчас исчезла, а вместо нее появился целый хоровод звезд, но вскоре и они исчезли. Чудесное зрелище! Ну а чуть позже, когда я снова открыла глаза и посмотрела в иллюминатор… Там кто-то был и смотрел на меня!

Аллейн выждал секунду-другую, затем спросил:

— А вы совершенно в том уверены?

— О да. Там он стоял, загораживая собой звезды и луну, и голова такая большая заполнила почти весь иллюминатор.

— Вы узнали этого человека? Кто он?

— Понятия не имею. Некто в шляпе, но я видела лишь очертания. Да и длилось это всего секунду. И я крикнула — нет, не обычное «Эй! Кто там?» — просто заорала, и он сразу исчез. Буквально в ту же секунду. Должно быть, поднырнул, а потом бросился бежать. И снова в иллюминаторе возникла луна, и я сидела, перепуганная насмерть, и думала: «Что если убийца и впрямь на борту? Что если после того, как все ложатся спать, он крадется в ночи по кораблю, как призрак Мидиана[29] или Гедеона[30] в том благостном гимне?» Так что, как видите, я свои страхи еще не преодолела.

— А вы Мэйкпису об этом рассказывали?

— Я его еще не видела. Он в церковь не ходит.

— Ну да, конечно, не видели. Но может, — предположил Аллейн, — то был Обин Дейл, задумавший новую проказу?

— Знаете, а я как-то об этом и не подумала. Может, он восполняет таким образом небывало низкий спрос на свои представления?

— Ну, уж он-то скорее подбросил бы вам на подушку игрушечного паука. А вы запираете дверь на ночь? И днем тоже, когда хотите передохнуть?

— Да. Нас предупреждали, что на пароходе у пассажиров пропадали вещи. О господи! — воскликнула Джемайма. — Как же это я сразу не догадалась? Так вы считаете, это был он? Просто мелкий воришка? Надеялся выудить что-нибудь из иллюминатора, пока человек спит? Как думаете?

— Такие случаи уже бывали, — сказал Аллейн.

Тут зазвенел колокольчик — приглашение к завтраку. Джемайма весело произнесла:

— Так вот, значит, кто это был.

Аллейн призадумался и заметил:

— Послушайте. С учетом того, что вы мне только что рассказали, советую задергивать шторку на иллюминаторе на ночь. Поскольку очевидно, что на борту обретается не вполне благонадежный персонаж. И будь я на вашем месте, то не стал бы выходить в одиночестве на палубу с наступлением темноты. Он может выскочить и просто напугать вас до полусмерти.

— Хорошо, — отозвалась Джемайма. — Но, боже, как все это неприятно. И кстати, вы бы посоветовали то же самое миссис Дэ Бэ. Она просто обожает разгуливать по палубе, даже танцевать в свете луны. — Джемайма улыбнулась. — Нет, вообще она замечательная женщина, — добавила она. — Просто полна joie-de-vivre[31], и это в ее-то возрасте. Великолепно.

Аллейн призадумался над тем, как миссис Диллингтон-Блик воспримет этот его совет, и подивился тому, как много разных удивительных и неожиданных новостей смогла поведать ему Джемайма за время одной недолгой прогулки.

А потом спросил:

— Она что, действительно танцует в лунном свете? С кем?

— Одна.

— Только не говорите мне, что миссис Дэ Бэ проделывает все эти па на прогулочной палубе! Ведь вес у дамы солидный.

— Нет, на другой палубе, той, что ниже и ближе к носу корабля. И вес тут совершенно ни при чем.

— Поясните.

— Боюсь, придется рассказать вам еще об одном ночном происшествии. А произошло оно позавчера ночью. Было страшно жарко, и мы с Тимом засиделись допоздна, но, не подумайте, не ради какой-то любовной болтовни, мы долго спорили о литературе. Ну а потом я пошла к себе в каюту, однако там было жутко душно, и я понимала, что заснуть не удастся, и к тому же этот спор застрял в голове. Ну и я прошла мимо окон, что смотрят на нижнюю палубу, вроде бы ее называют кокпитом, правильно? А затем стала думать, стоит ли спускаться вниз, а после подниматься наверх, чтобы пройти в носовую часть, куда я и хотела попасть. И пока я вот так стояла и размышляла, то смотрела вниз на кокпит, где находятся разные механизмы, прикрытые брезентом, они отбрасывали такие длинные черные тени. И тут вдруг дверь внизу приоткрылась, и на палубу упал луч света.

Лицо Джемаймы, такое оживленное и радостное в начале повествования, слегка омрачилось.

— Если честно, — продолжила она, — секунду или две мне было немного страшно. В этом маленьком квадрате света возникла тень. И потом… показалось, что та кукла, Эсмеральда, вдруг ожила. Мантилья, веер, пышная кружевная юбка — все в точности, как у нее. Признаюсь, я снова вдруг подумала о Цветочном убийце. Прямо так и задрожала, увидев ее.

— Ничего удивительного, — заметил Аллейн. — И что же дальше?

— Ну а потом кто-то закрыл дверь, и световое пятно исчезло. И я сразу поняла, кто это. Миссис Дэ Бэ стояла там совсем одна. Я смотрела сверху вниз, видела ее голову. А потом это произошло. Луна поднялась еще выше, и свет ее упал на палубу. Все эти прикрытые механизмы отбрасывали чернильно-черные тени, но были и пятна лунного света — просто удивительное зрелище. И она выбежала в круг света, развернула веер, сделала несколько пируэтов и поклонов, ну а затем скользяще отступила шага на два-три назад, как делают танцоры с кастаньетами в «Гондольерах». И еще, кажется, она прикрывала мантильей лицо. Поразительное зрелище.

— Да уж, следует признать. Так вы уверены, что это была миссис Дэ Бэ?

— Ну, конечно! Кто ж еще? И знаете, я нашла это зрелище весьма трогательным. Вы не согласны? Она пробыла там всего несколько минут, а потом бросилась обратно в каюту. Дверь отворилась, ее тень промелькнула в луче света. И я услышала мужские голоса, они смеялись, а потом вдруг все стразу стихло. Ну скажите, разве не удивительная женщина эта наша миссис Диллингтон-Блик? Вы не согласны?

— Я просто потрясен. Хотя поговаривают, что слоны тоже танцуют в глубине джунглей.

Джемайму возмутило это сравнение:

— Да она была легкой, как перышко! У полных людей это, знаете ли, случается. Танцуют, как волшебные феи. Хотя, наверное, вам все же стоит предупредить ее не выходить одной и не открывать двери из-за этого гнусного воришки. Только, пожалуйста, никому не говорите, что я рассказала вам о ее танце в лунном свете. Получается, будто я подсматривала.

— Не скажу, — пообещал Аллейн. — И вам тоже не следует разгуливать по ночам одной. Можете сказать об этом Мэйкпису, думаю, он со мной согласится.

— О, — кивнула Джемайма, — ну конечно же, согласится! — И в уголках рта у нее появились такие милые ямочки.

Компания, центром которой был отец Джордан, приближалась.

— Завтракать! — выкрикнул мистер Макангус, и Джемайма откликнулась:

— Сейчас идем. — Шагнула вперед, обернулась, сощурилась и бросила Аллейну: — Вы были так добры. Спасибо, Алан.

Не успел он ответить, как она отправилась со всей остальной группой на завтрак.

II

Во время завтрака Тим то и дело пытался поймать взгляд Аллейна, но его старания не увенчались успехом. И когда Аллейн вышел, он уже поджидал его в коридоре и с вымученной сердечностью произнес:

— Я нашел те книги, о которых вам говорил. Может, зайдем ко мне в каюту или предпочитаете, чтобы я принес их вам?

— Принесите ко мне в каюту, — ответил Аллейн.

И сразу же стал подниматься наверх. Через пять минут в дверь его каюты постучали, и вошел Тим, нагруженный какими-то совершенно ненужными учебниками.

— Тут есть кое-что любопытное, — сказал он. — Хотелось бы вам показать.

— Джемайма Кармишель подозревает, что на борту у нас Цветочный Убийца, и Обин Дейл знает об этом.

— Но сами-то вы как об этом узнали, черт возьми? — воскликнул Тим.

— Она мне сообщила.

— О…

— И мне непонятно, почему вы об этом умолчали.

— До обеда просто не было подходящего случая. Хотел подойти после обеда, но вы сидели с Дэ Бэ и Дейлом в салоне, а позже, ну, в общем…

— Вы обсуждали елизаветинскую литературу на веранде?

— Именно.

— И на какой же стадии разговора вы назвали мисс Кармишель мое имя?

— Черт… Нет, все не так плохо, как вы думаете. Так… подождите. Она вам и это тоже сказала?

— Просто выкрикнула перед всей честной компанией, когда они шли на завтрак.

— Считает, что имя Алан вам дали при крещении.

— Это еще почему?

Тим рассказал ему.

— Нет, мне правда очень стыдно, — добавил он. — Просто сорвалось с языка. До сих пор поверить не могу, что свалял такую глупость.

— Я тоже. Будем считать это нелепой оговоркой по уши влюбленного юнца. Нет, ну и угораздило же меня назваться вымышленным именем! Следующий шаг — наклеить фальшивые бакенбарды. Всегда об этом подумывал, но теперь вижу — мне этого не избежать.

— Уверяю вас, Джемайма понятия не имеет, кто вы такой.

— Уже хоть что-то. И да, кстати, она рассказывала об инциденте, который произошел прошлой ночью. Думаю, вы согласитесь, это уже серьезно. Я пытался доказать ей, что ночами тут орудует мелкий воришка. Советую и вам придерживаться той же версии.

— Но что произошло?

— В иллюминатор к ней заглядывал какой-то любопытный. Она сама вам расскажет. И, возможно, расскажет еще, как миссис Диллингтон-Блик танцевала на палубе в лунном свете.

— Что?!

— Я собираюсь к капитану. Отец Джордан там тоже будет, и вы приходите. Тогда все и узнаете.

— Да, конечно. Предпочитаю быть в курсе событий.

— В таком случае, — произнес Аллейн, — дадим вам еще один шанс.

— Нет, мне правда очень стыдно за эту обмолвку, Аллейн.

— Меня зовут Бродерик.

— Извините.

— Она славное дитя. Это, конечно, не мое дело, но надеюсь, вы не натворите глупостей. У нее уже был в жизни один печальный опыт, не хотелось бы, чтобы он повторился.

— Похоже, — заметил Тим, — она доверяет вам куда больше, чем мне.

— У каждого возраста свои преимущества.

— Я понимаю.

— Уверены?

— Абсолютно. Очень хотелось бы, чтобы она доверилась мне.

— Тогда… присматривайте за ней хорошенько.

— Буду стараться изо всех сил, — отозвался Тим. И на этой ноте они вышли из каюты и отправились искать отца Джордана, чтобы затем всем вместе зайти к капитану Баннерману.

Разговор оказался непростым.

Еще перед отплытием в компании «Кейп Лайн» Аллейна предупреждали, что капитан Баннерман человек крайне упрямый. — «Просто тупоголовый старый козел, — заметил один из чиновников. — Стоит с ним не согласиться и начать возражать, и он сделает твою жизнь просто несносной. К тому же он много пьет, и когда напьется, становится особенно неуступчив. Но если ты у него на хорошем счету, тогда поладить с ним можно».

Аллейн думал, что сумеет последовать этому совету, но как только начал описывать эпизод с появлением фигуры в лунном свете, которую видела Джемайма в пятницу ночью, понял, что нарывается на неприятности. Он дал собственную интерпретацию этой истории и предложил ряд мер, которые следует предпринять, чтобы подобная ситуация не повторилась. Затем он принялся рассказывать о человеке, который заглядывал к Джемайме в иллюминатор. Капитан тут же сказал, что отдаст распоряжение дежурному офицеру, дабы тот предпринял соответствующие меры и таких происшествий больше не было. А затем добавил, что этой истории особого значения придавать не следует, потому как часто в тропиках люди ведут себя самым странным образом — Аллейну уже изрядно надоело слушать данный аргумент. Он постарался выдвинуть более серьезную интерпретацию событий, но эта попытка не нашла понимания у капитана.

Что же до миссис Диллингтон-Блик, тут капитан заметил, что не собирается принимать мер по расследованию или предотвращению подобных эпизодов. И далее прочел им целую лекцию на тему того, что людям посторонним не стоит подрывать авторитет главного человека на корабле, тем более во время плавания, и сильно распалился, обсуждая этот предмет. Существуют ограничения. Существуют профсоюзы. Даже у пассажиров в наши дни есть свои права, с сожалением добавил капитан. И то, что произошло, не является ни малейшим отклонением от этих прав и ограничений. А потому он и пальцем не шевельнет, чтобы что-то предпринять, и настоятельно советует Аллейну последовать его примеру. На том и порешим, добавил он в конце.

Капитан стоял, засунув руки в карманы кителя, и смотрел через иллюминатор куда-то вдаль, на линию горизонта. Даже спина и толстая шея выражали ослиное упрямство. Остальные трое мужчин обменялись многозначительными взглядами.

— Этого парня у меня на борту нет, — не оборачиваясь, громко заявил капитан. — Я это точно знаю, и вы зарубите себе на носу. Я работаю на компанию «Кейп» вот уже двадцать лет и с первого взгляда на человека могу определить, способен он устроить неприятности во время плавания или нет. Однажды пришел наниматься матросом один тип, с виду настоящий убийца, и стоило мне всего раз глянуть на него, и я понял — от этого только и жди неприятностей. Чутье еще ни разу не подводило. И потом, я глаз не свожу с наших пассажиров. Слежу за ними самым пристальным образом. Ни на одном из лиц не написано, что этот человек убийца, ни малейших признаков. — Капитан медленно развернулся и направился к Аллейну. На красной физиономии читалось крайнее самодовольство. — Так что нечего тут гоняться за призраками, бессмысленная затея, — заметил он, дыша на Аллейна перегаром. А затем вдруг достал из кармана волосатый веснушчатый кулак и со всей силой грохнул им по столу. — Такие вещи, — прорычал капитан Баннерман, — на моем корабле не случаются!

— Смею ли я заметить вам вот что, — начал Аллейн. — Я бы не пришел к вам с этим предложением, если бы не считал положение дел столь серьезным. Нет, возможно, вы и правы. И на корабле действительно нет никакого убийцы. Но допустим, сэр, вопреки всем вашим заверениям и ощущениям, он все-таки здесь. — Аллейн указал на настольный календарь капитана: — Суббота, десятое февраля. Если он здесь, то до крайнего срока осталось четыре дня. И разве мы не должны предпринять все возможное, чтобы помешать ему совершить новое преступление? Я прекрасно понимаю, что все эти предложения могут показаться вам надуманными, смехотворными, просто абсурдными наконец! Меры предосторожности против угрозы, которой не существует. Но разве не лучше, — он взглянул на упрямца капитана и еле сдержался, чтобы тоже не сжать ладони в кулаки, — разве не лучше удостовериться, чем потом сожалеть? — В голосе Аллейна звенело отчаяние. Отец Джордан и Тим пробормотали что-то в знак согласия, но капитан тут же перебил их:

— Ага! Значит, вы допускаете, что угрозы может и не быть. А я вам что говорю? В таком случае все эти меры не годятся. То, что вы предлагаете, идет вразрез с моими принципами, и я, как капитан, этого не допущу! Не считаю их необходимыми, и нечего тут спорить.

— Если позволите, всего одно слово… — начал было отец Джордан.

— Не трудитесь. Я уже все решил.

— Что ж, прекрасно, сэр, — сказал Аллейн. — Будем надеяться, вы правы. Мы должны уважать ваши решения.

— И вообще я не потерплю всех этих дурацких вмешательств или… или всякой там критики.

— Но я же не предлагал вам…

— Все это было похоже на критику, — недовольным тоном пробурчал капитан и добавил: — И вообще, веселость и бодрость духа еще никому не повредила.

Это последнее высказывание показалось Аллейну столь неуместным, что он даже не нашелся, как на него ответить.

Поэтому просто холодно произнес:

— Что ж, благодарю вас, сэр. — И направился к двери. Остальные последовали за ним.

— Эй! Постойте! — крикнул капитан, и они остановились. — Выпить не желаете?

— В данный момент нет, большое вам спасибо, — ответил Аллейн.

— Почему нет?

— Обычно воздерживаюсь от спиртного, пока солнце не перевалит за нок-рею. Кажется, так называется у вас эта мачта.

— Я заметил, вы и так не слишком много пьете.

— Что ж, — извиняющимся тоном отозвался Аллейн. — Я ведь при исполнении.

— Ага! Но теперь-то, когда бояться нечего… Нет, не то чтобы я не одобрял саму идею в целом. Вы исполняете свои обязанности, как и мы, все остальные, даже в тех случаях, когда все это напрасная трата времени и денег налогоплательщиков.

— Идея в целом, вот именно.

— Ну а вы, джентльмены?

— Нет, благодарю вас, — ответил Тим.

— Нет, большое спасибо, — сказал отец Джордан.

— И без обид, ладно?

Они поспешили заверить его, что ничуть не обижены, выждали еще секунду-другую и направились к двери. Обернулись и напоследок взглянули на капитана. Крупный с квадратной фигурой, он деревянной походкой направлялся к угловому буфету, где держал спиртное.

III

Остаток субботнего дня прошел довольно спокойно. То был самый жаркий день за все время плавания, и пассажиры выглядели угнетенными. Миссис Диллингтон-Блик была одета во все белое, Обин Дейл — тоже. Они возлежали на своих шезлонгах на веранде и вяло улыбались проходившим мимо людям. Время от времени они держались за руки, изредка слышался звучный смех миссис Диллингтон-Блик.

Тим с Джемаймой провели большую часть дня возле полотняного плавательного бассейна, который установили в дальнем конце кокпита. За ними пристально наблюдали супруги Кадди, устроившие себе очень удобный наблюдательный пункт в тенистой части прогулочной палубы, прямо под верандой. Чуть позже тем же днем мистер Кадди вышел в одеянии для плавания, в красновато-коричневых укороченных панталонах. Пребывание в воде привело его в игривое настроение, заставившее Джемайму поспешно выбраться из бассейна и приведшее Тима в состояние крайнего раздражения.

Мистер Мэрримен сидел на своем обычном месте, погруженный в чтение Нила Крима, и когда описание всяческих ужасов подошло к концу, принялся смачно обсуждать печальную судьбу самых разных дам, как раз из разряда тех, кому так нравился роман «Вещь, которую он любил». Время от времени Мэрримен весьма неодобрительно отзывался о литературном стиле этого произведения и об описанных там полицейских методах. Поскольку Аллейн оказался поблизости, ему пришлось выслушивать эту критику. И неизбежно мистер Мэрримен снова заговорил о Цветочном Убийце. И Аллейн услышал в свой адрес самые нелестные отзывы, к примеру: «старательная, но безграмотная ищейка, не по заслугам наделенная полномочиями».

— Лично я считаю, этот Аллейн, — фыркнул мистер Мэрримен, — чьи снимки печатают в вечерних выпусках газет, есть воплощение самой крайней глупости.

— Правда?

— О да, я вас уверяю, это просто кошмар какой-то, — с чувством превосходства откликнулся мистер Мэрримен. — И если бы неизвестный преступник увидел все это, он бы окончательно успокоился. На его месте я бы поступил в точности так.

— В таком случае, вы, наверное, считаете, — заметил Аллейн, — что существует умение определить, насколько «обманчив внешний вид людей»?

Мистер Мэрримен метнул в его сторону одобрительный взгляд.

— Источник? — резко спросил он. — И контекст?

— «Макбет», акт первый, сцена четвертая. Дункан в замке Кодор, — ответил Аллейн и почувствовал себя Алисой в стране Чудес.

— Что ж, прекрасно. Насколько я понял, вы знаете толк во второсортной мелодраме. Да, — нравоучительно продолжил мистер Мэрримен, снова впавший в педагогический раж, — безусловно, существуют некие внешние характеристики, могущие послужить информированному наблюдателю отправными точками. К примеру, я могу с первого взгляда выделить умного мальчика в толпе самых безнадежных тупиц. И поверьте мне, — сухо добавил он, — это счастье выпадает совсем не часто.

Аллейн спросил, готов ли он применить свою теорию для более обобщенной классификации. Может ли, к примеру, мистер Мэрримен, утверждать, что существует «криминальный тип» лица?

— Как-то раз вычитал где-то, что полиция так не считает, — пояснил он.

Мистер Мэрримен ехидно заметил, что раз в кои-то веки полиция проявила здравомыслие.

— Если спросите меня, существуют ли типы лиц, говорящие о жестокости человека или низком его интеллекте, то я отвечу вам — да. Но человек, о котором мы рассуждаем, — тут он приподнял книгу в руке, — не является характерным примером. Тот факт, что он одержим неким дьяволом, вовсе не отражается у него на лице. И всякий желающий может в том убедиться.

— Примерно то же выражение и в том же контексте употребил и отец Джордан, — заметил Аллейн. — Он считает, что человек может быть одержим дьяволом.

— Неужели? — воскликнул мистер Мэрримен. — Ну, это традиционный взгляд церкви. И непременным атрибутом наверняка считает наличие раздвоенных копыт и вил в лапах?

— Понятия не имею.

На палубу упала тень. Подошла мисс Эббот.

— Лично я верю в дьявола. Твердо верю, — сказала она.

Она высилась над ними, стояла спиной к солнцу, и лицо ее было темно и печально. Аллейн начал было приподниматься с шезлонга, но она быстрым жестом остановила его. А затем взгромоздилась на кнехт, где сидела, выпрямив спину и болтая большими ступнями в теннисных туфлях.

— Но как еще, — воскликнула она, — можно объяснить все эти жестокости в нашей жизни? Выходит, Бог позволяет дьяволу мучить нас по каким-то своим непонятным причинам?

— Боже милостивый! — довольно мягко возразил ей мистер Мэрримен. — Мы оказались в настоящем гнездилище ортодоксальности, не так ли?

— Вы же верующий человек, — заметила мисс Эббот. — Я права? Посетили службу. Так почему вы смеетесь над дьяволом?

Мистер Мэрримен глянул на нее поверх очков и после довольно долгой паузы ответил:

— Мисс Эббот, дорогая моя, если вы сможете убедить меня в его существовании, то обещаю, никогда больше не буду насмешничать над Злом Номер Один. Точно вам говорю.

— Я не сильна в дебатах, — нетерпеливо произнесла она. — Лучше поговорите с отцом Джорданом. Он наделен мудростью и знаниями и постарается все объяснить со своей точки зрения. Наверное, вы думаете, некрасиво было с моей стороны влезать в ваш разговор и навязывать вам свою веру. — Мисс Эббот выдвинула челюсть вперед и упрямо продолжила: — Но когда я слышу, как люди насмехаются над дьяволом, этот дьявол просыпается во мне. Я хорошо с ним знакома.

Тут на палубе появился Обин Дейл в сногсшибательном наряде — шортах из акульей кожи, алом пуловере и экзотических эспадрильях[32], приобретенных в Лас-Пальмасе. На нем были огромные солнечные очки, волосы картинно встрепаны.

— Вот, собираюсь окунуться, — заявил он. — Как раз самое подходящее время, перед обедом, да и вода просто потрясающая. Мадам, конечно, и слышать об этом не пожелала. Ну, кто со мной?

Мистер Мэрримен уставился на него. Аллейн сказал, что подумает. Мисс Эббот соскочила с кнехта и отошла. Дейл посмотрел ей вслед и покачал головой.

— Бедняжка, — заметил он. — Нет, мне, право, ее очень жаль. Жизнь — это настоящий ад для подобных женщин, вы согласны?

Дейл глядел на них. Мистер Мэрримен демонстративно раскрыл книгу, Аллейн пробормотал что-то неразборчивое. — Уж я-то навидался таких предостаточно, — продолжил Дейл, — во время своей фантастической работы. Легион Одиночек — так я их называю. Ну, разумеется, про себя.

— Да уж, — пробормотал Аллейн.

— Нет, давайте разберемся. Что еще остается делать женщинам с такой внешностью? Удариться в религию, исследовать Центральную Африку? Ну, что еще? Задайтесь этим вопросом. Лично я не знаю на него ответа, — добавил Дейл с фальшиво философским видом. — Вот такие дела.

Он достал трубку, осмотрел ее со всех сторон, потом произнес:

— Ах, ладно, — и не найдя здесь должного отклика, двинулся прочь слегка развалистой стильной походкой.

Мистер Мэрримен пробормотал в книгу непечатное слово, а Аллейн отправился на поиски миссис Диллингтон-Блик.

Он нашел ее на веранде. Она сидела в шезлонге и обмахивалась веером, огромная и, тем не менее, восхитительная. Интересно, подумал Аллейн, как бы изобразил ее Генри Мур[33]. Она радостно приветствовала его и беспомощным жестом изобразила, как влияет на нее жара. Тем не менее белоснежное ее платье было аккуратно отглажено. А кружевной платочек, который она кокетливо достала из выреза платья, и прическа были безупречны.

— От вас так и веет прохладой, как от свежего огурчика, — сказал Аллейн и уселся в шезлонг Обина Дейла. — Что за обворожительное платье!

Миссис Д.-Б. состроила ему глазки.

— Бог ты мой!

— Нет, все ваши наряды просто обворожительны. А это платье просто великолепно, согласны?

— Как это мило с вашей стороны, — радостно откликнулась она.

— Ах, — заметил Аллейн, наклоняясь к ней поближе, — вы даже не представляете, насколько большой комплимент сейчас получили. Я, знаете ли, весьма критично отношусь к дамским нарядам.

— Да уж, действительно. Тогда позвольте узнать, что именно вам так понравилось в моих?

— Они нравятся мне прежде всего потому, что задуманы и скроены так, чтобы подчеркнуть весь шарм их хозяйки, — ответил Аллейн и мысленно адресовал этот комплимент Трой.

— А вот это то, что я называю превосходной ремаркой! Впредь стану одеваться так специально для вас! Обещаю, — сказала миссис Диллингтон-Блик.

— Правда? В таком случае мне следует подумать, что бы я хотел видеть на вас. Ну, например, сегодня вечером. Может, стоит выбрать то замечательное испанское платье, которое вы приобрели в Лас-Пальмасе? Согласны?

Тут настала долгая пауза, и миссис Д.-Б. отвела глаза.

— А не кажется ли вам, что это немного чересчур? — заметила она наконец. — Воскресный вечер, помните.

— Ну, тогда, может, завтра?

— Знаете что, — медленно начала она, — я избавилась от этого платья. Можете считать меня ужасной глупышкой, но та чудовищная история с куклой от бедного и милого мистера Макангуса совершенно выбила меня из колеи. Ну, скажите, разве это не глупо?

— О, — с притворным разочарованием воскликнул Аллейн. — Какая жалость! Какая безвозвратная потеря.

— Знаю. И тем не менее пришлось поступить именно так. Перед глазами до сих пор стоит бедняжка Эсмеральда. Смотрит на меня, как те несчастные убитые девушки. Я просто не могла этого больше выдержать, вот и выбросила это чудесное изумительное платье за борт!

— Нет, только не это!

Миссис Диллингтон-Блик хихикнула:

— Нет. Нет, конечно. Я его не выбросила.

— Тогда отдали кому-то?

— Джемайма вполне бы могла в нем плавать. Но как-то не представляю мисс Эббот или миссис Кадди танцующими фламенко в этом платье.

Тут снова возник Дейл. Он шел от бассейна в плавках-шортах «Палм Бич» и выглядел как на рекламе какого-нибудь роскошного лайнера.

— Эх вы, пара бездельников, — в сердцах произнес он и торопливо сбежал на нижнюю палубу.

— Мне надо пойти переодеться, — вздохнула миссис Диллингтон-Блик.

— Но не в испанское платье?

— Боюсь, что нет. Простите, если вас разочаровала. — Она протянула прелестные маленькие ручки, и Аллейн помог ей подняться.

— Что ж, — протянул он, — очень жаль, что мы никогда не увидим его.

— О, я бы не была так уверена в этом, — миссис Д.-Б. снова хихикнула. — Я ведь еще могу и передумать. Что если найдет вдохновение?

— Потанцевать в лунном свете?

Несколько секунд она стояла неподвижно, словно окаменела, затем одарила его самой ослепительной из своих улыбок.

— Как знать, как знать? — заметила миссис Диллингтон-Блик.

Аллейн проводил ее глазами. Она прошла по палубе и скрылась за дверью в салон.

— «… Думаю, ты согласишься, — писал инспектор тем же вечером жене, — что эта на первый взгляд второстепенная информация дает определенный повод для беспокойства».

IV

«Мыс Фаруэлл» плыл вдоль западного побережья Африки и вошел в климатическую зону, которая способна вытянуть все силы из людей неподготовленных. Жаркий ветер, дующий с побережья, действовал на нервы и был насыщен загрязнениями. Воздух казался серым от пыли, это мутное облако затеняло солнце, но не преуменьшало силы его лучей. Мистер Мэрримен даже умудрился обгореть. Видно, у него была температура, но он отказывался принимать какие-либо меры. Члены команды заболели дизентерией, похоже, та же болезнь началась и у мистера Кадди, который зачастил к Тиму за консультациями, мало того, описывал малоприятные симптомы любому, кто соглашался его выслушать.

Обин Дейл стал пить гораздо больше, ну и выглядел соответственно, тем же самым занимался и капитан Баннерман, что изрядно беспокоило Аллейна. Капитан был тяжелым запойным пьяницей и становился все более несговорчивым в разгар этих запоев. Он отвергал любую попытку Аллейна обсудить порученное ему расследование и сердито бубнил одно и то же: никаких убийц и лунатиков на его корабле нет и быть не может. Он становился все более угрюмым, замкнутым и тупел с каждым днем.

Мистер Макангус, напротив, стал невероятно разговорчив и зачастую терялся в лабиринте совершенно нелогичных умозаключений.

— Он страдает, — сказал Тим, — словесной дизентерией.

— Что касается мистера Макангуса, — откликнулся Аллейн, — его состояние носит характер эндемии. И мы не должны винить в том тропики.

— Однако во многом оно обострилось из-за тропиков, — устало произнес отец Джордан. — Известно ли вам, что вчера вечером он поскандалил с мистером Мэррименом?

— Из-за чего? — спросил Аллейн.

— Да из-за этих вонючих якобы лечебных сигареток, которые он курит. Мэрримен говорит, что его тошнит от этого запаха.

— Хотя бы в этом готов с ним согласиться, — заметил Тим. — Одному Господу известно, какой дрянью они напичканы.

— От них воняет, как от стога мокрого сена.

— Ладно, — сказал Аллейн. — Вернемся к нашим баранам, джентльмены. К нашим неблагодарным трудам.

Поскольку с капитаном договориться не удалось, они сами разработали план действий. С наступлением темноты каждый из них должен взять по опеку одну из женщин. Тим тут же заявил, что возьмет Джемайму, и его предложение сочли справедливым. Отец Джордан предложил Аллейну позаботиться о миссис Диллингтон-Блик.

— Она меня беспокоит, — заметил он. — У меня создается впечатление, будто она считает меня волком в облачении священника. И если я буду таскаться за ней по пятам в темноте, лишь укрепится в этом своем мнении.

Тим усмехнулся, глядя на Аллейна:

— А ведь она положила на вас глаз. Считаю, стоит отбить ее у телевизионного короля.

— Перестаньте вгонять меня в краску, — сухо отозвался Аллейн и обернулся к отцу Джордану. — Считаю, что с парой остальных вы справитесь вполне. — Миссис Кадди не оставляет своего супруга ни на секунду и… — Тут он вдруг умолк.

— Ну а бедняжке Кэтрин Эббот, по-вашему, особая опасность не грозит.

— Как думаете, что с ней такое происходит? — спросил Аллейн, вспомнив, что говорила мисс Эббот, выходя из каюты отца Джордана в субботу вечером. Лицо священника оставалось непроницаемым.

— Не наше это дело, копаться в причинах несчастья мисс Эббот, — ответил он. — Мне так кажется.

— Знаете, — начал Аллейн, — у меня возникает чисто рефлекторная реакция, мне всегда любопытно, почему люди ведут себя именно так, а не иначе. Когда мы обсуждали алиби, ее реакция на разговор о программе Обина Дейла, что показывали вечером пятнадцатого января, была весьма странной. Так мне показалось.

— О да, я тоже это заметил! — подхватил Тим. — И знаете, это навело меня на размышления. Сам не знаю почему, но я подумал, что тем вечером она была не зрительницей, а жертвой этой самой программы.

— Думаю, все же зрительницей.

Отец Джордан как-то странно взглянул на Аллейна, подошел к иллюминатору и уставился вдаль.

— Что касается жертвы, — продолжил Аллейн, — то ею была женщина, которая, как вы помните, говорила Дейлу, что не хочет объявлять о своей помолвке, поскольку тем самым может огорчить свою лучшую подругу, — он умолк, но Тим сразу же подхватил:

— Не считаете же вы, что этой ближайшей подругой была сама мисс Эббот?

— По крайней мере, это хоть как-то объясняет ее реакцию на программу.

Настало молчание, затем Тим прервал его:

— А чем вообще занимается мисс Эббот? Работает где-то?

Отец Джордан, не оборачиваясь, ответил:

— Она работает на фирму, выпускающую пластинки. Большой специалист по церковной музыке, особенно по песнопениям георгианской эпохи.

Тут у Тима непроизвольно вырвалось:

— Обладая таким голосом, сама, наверное, не поет.

— Напротив, — возразил Аллейн. — Еще как поет. И голос у нее очень приятный. Сам слышал, той ночью, когда мы отплывали от Лас-Пальмаса.

— У нее очень необычный голос, — заметил отец Джордан. — Если бы была мужчиной, то ее можно было бы назвать контртенором. Она представляла свою фирму на конференции по церковной музыке в Париже три недели назад. Я там был и видел ее. Она считается одним из ведущих специалистов.

— Неужели? — пробормотал Аллейн, а затем торопливо добавил: — Что ж, следует отметить, нас не слишком интересует мисс Эббот в плане расследования. Солнце садится. Пора приступать к своим обязанностям.

По вечерам одиннадцатого и двенадцатого, согласно плану, Аллейн сосредоточил все свое внимание исключительно на миссис Диллингтон-Блик. Эти его маневры вызвали немалую досаду у Обина Дейла, веселую усмешку на лице Тима, удивление Джемаймы и стали объектом непрерывного наблюдения со стороны миссис Кадди. Сама же миссис Диллингтон-Блик была просто в восторге. «Моя дорогая! — писала она своей подруге. — Я все-таки подцепила Брутального Красавца! О, дорогая, это просто чудесно. Нет, не подумай, ничего такого… осязаемого. И все же! Он просто не сводит с меня глаз! А когда восходит тропическая луна, я прямо так и чувствую — это может закончиться чем-то очень приятным. Пока дело далеко не зашло, но всякий раз, стоит мне выйти после ужина на маленькую уютную веранду, он тут же поднимается и мчится следом за мной. А наш О. Д., дорогая, просто сходит с ума от ревности, а это всегда так приятно. Ну, скажи! Я совершенно безнадежна, верно? Но зато — как это весело!!»

Вечером двенадцатого числа, когда все они собрались за кофе, Обин Дейл вдруг заявил, что хочет устроить вечеринку в своей каюте-люкс. Там у него стоял приемник с проигрывателем, на котором можно было послушать его любимые пластинки.

— Всех приглашаю, — торжественно заявил он, размахивая стаканчиком с бренди. — Отказы не принимаются! — И действительно, в подобных обстоятельствах трудно было отказаться от приглашения, а мистер Мэрримен и Тим ему даже обрадовались.

Каюта-люкс произвела впечатление. На стенах были развешены многочисленные снимки сувенирных кукол, изображающих Обина Дейла, снимки нескольких знаменитостей, а также фотография самого Обина Дейла, раскланивающегося перед самой большой знаменитостью. Здесь же находился письменный стол, обтянутый свиной кожей, и подставка для проигрывателя, тоже обитая свиной кожей. Были здесь и турецкие сигареты с монограммами — подарок, как с мальчишеской гордостью объяснил Обин Дейл, от одного из самых преданных поклонников. Ну и, наконец, гостей тут ждало целое море выпивки. Мистеру Макангусу достался стакан со слишком толстыми стенками, и он разлил содержимое и испачкал подбородок, при виде чего капитан страшно развеселился, Кадди и миссис Диллингтон-Блик тоже посмеялись, а сам Макангус воспринял это вполне спокойно. Обин Дейл извинился с видом мальчишки, которого выбранили, и тотчас принялся потешать гостей, невероятно смешно и точно пародируя телевизионных знаменитостей. Затем они прослушали четыре пластинки, в том числе запись выступления самого Дейла по случаю Дня Империи[34]. Там он восхвалял широту взглядов британцев, особо подчеркивая одну национальную черту — всегдашнее их уменье посмеяться над самими собой.

— Как же мы гордимся всем этим, — насмешливо шепнул Тим Джемайме.

После четвертой пластинки большинство гостей одолела дремота — явление для тропиков вполне обычное. Мисс Эббот первой извинилась и вышла, остальные потянулись следом за ней, все, за исключением миссис Диллингтон-Блик и капитана. У Джемаймы от пребывания в душной комнате разболелась голова, и она была рада возможности выйти на свежий воздух. Они с Тимом сидели у правого борта, прямо под иллюминатором каюты мистера Макангуса. С верхней палубы лился слабый свет корабельного фонаря.

— Посижу пять минут, а потом спать, — произнесла Джемайма. — Голова просто раскалывается, точно ее обручами сдавили.

— Аспирин у тебя есть?

— Как-то не догадалась захватить. Да и времени не было.

— Тогда я принесу. Только никуда не уходи, ладно? — Тим заметил, что свет корабельного фонаря и свет из иллюминатора мистера Макангуса падают прямо на скамью, где она устроилась. Он слышал, как мистер Макангус напевает у себя в каюте визгливым фальцетом, расстилая постель на ночь. — Сиди здесь и жди, — сказал Тим, — хорошо?

— Ну куда же я денусь? Мне совсем не хочется карабкаться по снастям или тянуть какие-то там канаты. А нельзя ли выключить этот свет над головой? Нет, — торопливо добавила Джемайма, — вовсе не для создания интимной обстановки, честное слово, Тим. Просто он режет глаза, вот и все.

— Выключатель с другой стороны. На обратном пути выключу, — пообещал он ей. — Вернусь скоро, и глазом моргнуть не успеешь, Джем.

Когда он ушел, Джемайма откинулась на спинку скамьи и закрыла глаза. Она прислушивалась к рокоту двигателей, к шуму моря и пению мистера Макангуса. Правда, через пару секунд он умолк, через сомкнутые веки проникало уже меньше света. «Он выключил эту свою дурацкую лампочку, — с благодарностью подумала Джемайма, — и теперь, бедняжка, улегся на свою койку в целомудренном одиночестве». Она открыла глаза и посмотрела на мутное пятно света, льющегося с верхней палубы.

В следующую секунду и оно погасло.

«Тим возвращается, — подумала Джемайма. — Быстро же он».

Теперь она оказалась в полной темноте. Слабый бриз шевелил волосы. Шагов она не слышала, но чувствовала — кто-то приближается к ней сзади.

— Тим? — спросила Джемайма.

На плечи легли руки. Она тихо вскрикнула:

— Ой, не надо! Ты меня напугал.

Руки скользнули к шее, и она почувствовала, как сильные пальцы ухватились за жемчужное ожерелье, стали скручивать его, пытаться порвать. Джемайма ухватилась за эти руки и поняла: это не Тим!

— Нет! — закричала она. — Нет! Тим!

Послышался топот торопливо удаляющихся шагов. Джемайма вскочила со скамьи и бросилась бежать по темному проходу под верхней палубой. И угодила прямо кому-то в объятия.

— Все в порядке, — сказал Аллейн. — Все хорошо.

V

А через несколько секунд появился и Тим Мэйкпис.

Аллейн сжимал Джемайму в объятиях. Она дрожала, бормотала что-то невнятное, приникала к нему, как насмерть перепуганный ребенок.

— Какого черта… — начал Тим, но Аллейн остановил его:

— Это вы выключили свет на верхней палубе?

— Нет. Джем, дорогая…

— Кого-нибудь встретили по пути?

— Нет. Джем!..

— Ладно. Держите ее. Она сама все расскажет, когда немного придет в себя.

Аллейн расцепил руки.

— Теперь волноваться не о чем, — сказал он. — И врач здесь, пришелся как нельзя более кстати.

Аллейн передал Джемайму на попечение Тима и бросился бежать по палубе.

Он включил свет на верхней палубе и обежал ее по периметру. Заглядывал в каждый коридор и проход, укромный уголок, смотрел за кнехтами, за грудами складных стульев. И, продолжая эту охоту, понимал: он опоздал. Ничего и никого не было видно, кроме причудливых черных теней, что залегают на палубах кораблей в ночное время. Под предлогом, что он где-то обронил свою записную книжку с паспортом и кредитками, Аллейн по очереди постучался в каюту каждого из мужчин, в том числе и мистера Кадди. Дейл, все еще одетый, сидел у себя в гостиной. Все остальные были в пижамах и раздражены — каждый до определенной степени. Аллейн вкратце рассказал отцу Джордану о том, что случилось, и они договорились вместе с Тимом пойти к капитану.

Затем он вернулся к скамье, на которой сидела Джемайма. Жемчужины раскатились по палубе, несколько штук лежали на сиденье рядом. Инспектор собрал их все и подумал, что теперь уже нечего больше искать. Но ошибся. Заглянул за спинку скамьи и обнаружил какой-то бесцветный и смятый крохотный обрывок. Поднес его к свету и сразу же понял, что это такое. То был крохотный фрагмент цветочного лепестка.

И от него до сих пор, хоть и совсем слабо, пахло гиацинтом.

Глава 9

Четверг четырнадцатого

I

— Итак, — начал Аллейн, глядя на капитана Баннермана сверху вниз, — теперь вы верите, что наш убийца на борту? Верите или нет?

Уже произнося эти слова, он увидел, что спорить и доказывать что-либо просто бесполезно. Перед ним сидел пожилой усталый человек, раздавленный осознанием того, что недооценил ситуацию, но упрямо не желающий в том признаться.

— Черта с два я поверю, — буркнул капитан Баннерман.

— А вот я просто ушам своим не верю!

Капитан допил виски и с грохотом поставил стакан на стол. Перевел взгляд с Аллейна на Джордана и обратно, затем оттер губы тыльной стороной ладони и сказал:

— Вы вбили эту дурацкую идею себе в головы и теперь раздуваете шум из-за каждого пустяка, приплетаете его все туда же. Что именно произошло? Наша малютка мисс Джемайма сидела одна на скамье на палубе. Какой-то парень подошел сзади и положил ей руки на плечи. Ну, короче, заигрывал с ней. И что в этом такого сверхъестественного? Нет, ей-богу, я бы не стал винить… — Он весь раздулся, а лицо приобрело красновато-кирпичный оттенок. И продолжил: — Из-за всех ваших россказней малышка вбила себе в голову мысль об этих идиотских убийствах. Что вполне естественно, я бы сказал, особенно с учетом того, что эти разговоры не прекращаются. Ну и, понятное дело, она перепугалась. Вскакивает, кричит, бросается бежать. Что опять же вполне естественно. А вы врываетесь ко мне и хотите доказать, что она была на волосок от смерти. Нет, со мной такие штуки не проходят! Хотя бы один человек на корабле должен обладать здравым смыслом. И, клянусь всеми святыми, этот человек — я! Капитан!

Тут вмешался отец Джордан:

— Но послушайте, это ведь не единичный случай. Из этих инцидентов можно выстроить целую цепочку, как только что дал нам понять Аллейн. Обрывок посадочного талона в руке убитой на причале девушки. Затем эта странная история с куклой. Тот факт, что на борту слышали пение. Таинственный незнакомец, подглядывающий в иллюминатор к мисс Кармишель. И вот теперь это. Кто, скажите, из пассажиров рискнет, зная, что эти преступления не выходят у нас из головы, сыграть с ней такую злую шутку?

— Кто из этих людей чуть не убил ее? Скажите на милость!

Тим сидел, обхватив голову руками. Потом поднял глаза и сказал:

— Даже если вы считаете, сэр, что в этом нет ничего особенного, кому повредит, если мы предпримем все возможные меры предосторожности?..

— А чем еще вы здесь занимаетесь, черт побери, кроме как предпринимаете эти самые меры предосторожности? Разве только что сами не говорили об этом? Разве я, когда вы меня попросили, — капитан ткнул толстым пальцем в Аллейна, — я не разрешил устроить эту дурацкую вечеринку для выяснения алиби? Разве не я распорядился выяснить для вас, что происходило на пристани в день отплытия, хотя вся команда считала — их капитан просто тронулся умом? Разве не я сообщил в компанию, что у нас на борту имеется нежелательный элемент, чего на самом деле нет и не было, разве не я отдал приказ дамам запирать двери в каюты? Что еще я, черт побери, мог сделать? А ну, отвечайте!

Аллейн заметил спокойно:

— Могли кое-что сделать и не допустить, чтобы кто-то шлялся по ночам по безлюдным палубам, переодетый в испанское платье.

— Я уже говорил вам. Не имею права вмешиваться и нарушать права пассажиров у себя на борту.

— Позвольте внести одно неофициальное предложение?

— Нет.

— Может, стоит раскрыть все карты? Может, вы объясните пассажирам, кто я такой и для чего здесь? Нет, это вовсе не означает, что кого-то из них немедленно арестуют, — добавил Аллейн. — Но ввиду угрозы, которая, как я считаю, нависла над этим кораблем, я готов признать свое поражение. Так вы сделаете это?

— Нет.

— Вы отдаете себе отчет в том, что завтра ночью этот человек, согласно мнению экспертов, может совершить новое преступление?

— Его на борту моего судна нет.

— А ведь мисс Кармишель, — вставил отец Джордан, — непременно расскажет о своих страхах другим дамам.

— Нет, — сказал Тим.

— Почему нет?

— Нет, — вмешался Аллейн. — Она ничего не скажет. Я с ней говорил. И она согласилась, что это может вызвать панику. Она очень храбрая девочка.

— У нее был шок, — сердито заметил капитану Тим. — И это может привести к самым печальным последствиям. И я не могу позволить…

— Вот что, доктор Мэйкпис. Может, вспомните, что вы подписали контракт с компанией и являетесь членом моей команды?

— Разумеется помню, сэр.

Капитан с негодованием смотрел на него какое-то время, а потом заорал, как бешеный:

— Черт возьми! Тогда как вы объясните пассажирам, что завтра она весь день пролежит в постели и на следующий день тоже, а? Страдая от этого вашего шока? Ладно. В таком случае пусть не путается под ногами. Где она сейчас?

— Я дал ей нембутал. Она уснула. Дверь в каюту заперта, ключи у меня.

— Что ж, вот и пусть там остается. Стюард будет носить ей еду. Если, конечно, вы не считаете его сексуальным маньяком, — произнес капитан с сердитым смешком.

— Не в том смысле, что вы имеете в виду, — возразил Аллейн.

— Ну все, хватит!

— А где, — устало спросил отец Джордан, — миссис Диллингтон-Блик?

— В постели, — выпалил капитан и тотчас добавил: — Вместе со мной выходила от Дейла. Я проводил ее до двери в каюту.

— И все они запирают двери, не так ли?

— Она заперла, — мрачно ответил капитан.

Отец Джордан поднялся.

— Прошу прощения, но уже очень поздно. Первый час ночи.

— Да, — кивнул Аллейн и тоже поднялся. — Вот и настало четырнадцатое февраля. Доброй вам ночи, капитан Баннерман.

Выйдя, он коротко переговорил с отцом Джорданом и Тимом. Последний был просто в ярости.

— Проклятый старикан! — воскликнул он. — Нет, вы когда-нибудь видели такого упрямого старого осла?

— Будет вам, успокойтесь, — посоветовал Аллейн. — Мы с вами станем придерживаться прежнего плана. И кстати, предложение продержать мисс Кармишель в постели хотя бы сутки не лишено здравого смысла.

Тим надменно сказал, что подумает об этом. Отец Джордан поинтересовался, что же делать с остальными женщинами. Стоит ли рассказывать им о неприятном происшествии с Джемаймой? Ведь тогда, возможно, дамы остерегутся бродить по ночам без сопровождения.

— Мы уже сделали это, — ответил Аллейн. — Впрочем, погодите. Что если дама выберет не тот эскорт?

— Удивительное дело, — отозвался после паузы отец Джордан, — но я все время забываю, что этим эскортом может быть один из нас. Почти поверил в легенду об ужасном палубном матросе.

— Было бы неплохо, если бы вы предложили сыграть вчетвером в бридж или канасту. Миссис Диллингтон-Блик, если не ошибаюсь, любит обе эти игры. Пригласите заодно миссис Кадди и мисс Эббот. А если Дейл и другие мужчины не против поиграть, можно заполнить два стола на четверых каждый. Мэйкпис будет присматривать за мисс Кармишель.

— А вы чем займетесь? — спросил Тим.

— Я? — приподнял брови Аллейн. — Буду наблюдать. Присматриваться и приглядываться. Нет, конечно, они могут отказаться от игры. В этом случае придется пораскинуть мозгами. И, да помоги нам Господь, импровизировать. А пока советую вам обоим лечь в постели и передохнуть.

— Вам бы тоже не мешало, — заметил отец Джордан.

— О, — отмахнулся Аллейн, — я по натуре своей сова. Так что увидимся утром, господа. Спокойной ночи.

Он действительно выработал привычку подолгу бороться с сонливостью и спокойно относился к перспективе провести остаток ночи без сна. Пошел в каюту, переоделся в слаксы, темную рубашку и туфли на веревочной подошве и начал обход. Заглянул в салон — там ни души. Затем вышел на кокпит, прошел мимо маленькой веранды, где стояли два пустующих шезлонга. Обошел кнехт и направился к пассажирскому отсеку и двум крытым палубам.

Все иллюминаторы были открыты. Аллейн постоял, прислушиваясь, возле каждого. В первой каюте, выходившей на корму с правого борта, обитал мистер Мэрримен. Поначалу показалось, что там темно, но затем Аллейн заметил внутри голубоватый огонек. Присмотрелся и понял — это маленький ночник над койкой. Аллейн простоял у иллюминатора еще какое-то время и различил голову мистера Мэрримена на подушке. Дальше шла дверь в коридор, разделяющий отсек, и первой по правому борту оказалась каюта мистера Макангуса. Его было слышно — он присвистывал во сне. Чета Кадди размещалась в соседней каюте, последней по правому борту, и оттуда доносились разные по тональности похрапывания супругов. После этого он свернул влево и двинулся вперед по коридору, прошел мимо каюты мисс Эббот, где царили тьма и тишина, затем приблизился к каюте отца Джордана. Там все еще горел свет, и поскольку шторка была не задернута, Аллейн подумал, что можно перемолвиться со священником парой слов.

Он заглянул внутрь. Отец Джордан стоял на коленях перед распятием, сложенные вместе ладони прижаты к губам. Аллейн отвернулся и двинулся к «люксу». В гостиной у Обина Дейла горел свет. Аллейн встал у одного из иллюминаторов. Шторку на нем раздувал ветер. Ему удалось разглядеть Дейла — тот стоял в какой-то умопомрачительной пижаме с бокалом в руке. Пройдя мимо иллюминатора Джемаймы с плотно закрытой шторкой, Аллейн направился к каюте миссис Диллингтон-Блик. И у нее тоже свет был включен. Приблизившись к иллюминатору, он различил какие-то ритмичные похлопывания и слабый, но приятный аромат. «Занимается своей шеей», — догадался Аллейн.

Он прошел дальше в темный салон, где и завершил свой первый обход, и снова направился к каюте мистера Мэрримена.

Приблизился к железной лесенке, что вела на кокпит, и спустился по ней. Бесшумно спрыгнул вниз и какое-то время выжидал в тени. Слева находилась дверь, из которой в пятницу ночью появилась фигура в испанском платье. Она вела в узкий проход, там располагалась каюта старшего стюарда. Над ним нависала верхняя палуба. Аллейн понимал, что если выйдет из тени в лунный свет, второй офицер, который несет вахту на капитанском мостике, непременно его заметит. А потому выходить не стал. Его тень, темная как чернильный штрих, метнулась через палубу и застыла у комингса люка.

Корабельные склянки пробили два. Аллейн наблюдал за тем, как матрос, только что пробивший время, сбежал вниз с баковой надстройки и направился прямо к нему.

— Доброй ночи, — поздоровался инспектор.

— Доброй ночи, сэр, — немного удивленно ответил матрос.

— Вот, — сказал Аллейн, — думал пробраться в носовую часть, может, там воздух свежее.

— Точно, сэр. Воздух там малость посвежее.

Матрос прошел мимо него и скрылся в темноте. Аллейн поднялся на баковую надстройку и оказался на носу корабля. Минуту или две он смотрел в ночь. Под ним, там, где нос корабля разрезал волны, вода фосфоресцировала. «Нет более одинокого создания в мире, — подумал он, — чем корабль в открытом море».

Аллейн обернулся и окинул взглядом все судно, устремленное вперед и вибрирующее, живущее своей особой жизнью. Он увидел на мостике второго офицера. Махнул ему рукой, и через секунду офицер ответил слабым и каким-то немного ироничным взмахом.

Аллейн вернулся на нижнюю палубу. Когда он спускался по лесенке, дверь внизу, ведущая к каютам стюардов, отворилась, и кто-то вышел на палубу. Аллейн глянул через плечо. Мужчина был бос и одет только в пижамные штаны. Похоже, он заметил, что за ним наблюдают, и резко остановился.

Это был Денис. Увидев Аллейна, он явно захотел убраться с палубы.

— А вы, как я посмотрю, поздняя пташка, стюард, — сказал Аллейн.

— О, это вы, мистер Бродерик. Напугали меня. Я тут играл с ребятами в покер, — тут же пояснил Денис. — Вот уж не ожидал увидеть вас здесь в такое позднее время, сэр.

Аллейн спустился с лестницы.

— Да как-то не спится. Наверное, от жары.

Денис хихикнул:

— Понятное дело. Жуть до чего жарко, да?

И слегка посторонился.

— Ну а как там у вас, в вашей части света? — шутливо осведомился Аллейн. — Где ваш отсек?

— Да я в сущей дыре, сэр. В самом низу. Духотища просто ужас.

— У меня в каюте тоже. Вот и подумал, пойду на палубу, продышаться.

Денис промолчал.

— Тут голову сломаешь, не знаешь, что и надеть. Особенно по ночам.

Денис оглядел свой плотный торс и фыркнул.

Аллейн выждал немного, потом заметил:

— Что ж, последую, пожалуй, своему совету. Пойду спать. Доброй вам ночи.

— Скорее уж доброго утра, сэр, — насмешливо отозвался Денис.

Аллейн поднялся на мостик. Добравшись туда, обернулся и глянул вниз. Денис стоял все на том же месте, где они расстались, но через секунду развернулся и вернулся в баковую надстройку.

Остаток ночи Аллейн через определенные интервалы времени совершал обходы, но на этот раз никого не встретил. Когда стало светать, он вернулся к себе в каюту и лег спать. Разбудил его все тот же Денис — принес поднос с утренним чаем. Он был бледен, молчалив, кожа блестела от пота.

II

Тот день выдался самым жарким за все время плавания. Для Аллейна он начался с получения закодированной радиограммы от инспектора Фокса, который до сих пор в поте лица трудился над проверками алиби. Если не считать рутинных подтверждений о том, что у мистера Макангуса в означенное время действительно вырезали аппендикс и что Обин Дейл действительно летал в Америку, ничего нового узнать не удалось. Ярд, намекал ему Фокс, будет ждать новых инструкций. И Аллейн с горечью осознавал, что если не арестует кого-то до прибытия в Кейптаун, пара наручников вполне может миновать настоящего преступника, кем бы он ни был и где бы ни находился. И вот инспектор, крайне разочарованный, продолжил свое наблюдение за пассажирами.

Все они собрались на нижней палубе. Джемайма, все еще бледная, категорически отказалась оставаться в каюте и провела большую часть дня у бассейна, над которым возвели навес и куда принесли шезлонги. Там ее опекал Тим, а когда отлучался, его заменяли остальные двое стражей. Лишь мисс Эббот, мистер Макангус и миссис Кадди воздерживались от купанья, но тоже сидели под навесом и наблюдали за происходящим.

Ровно в полдень к воде решила подойти и миссис Диллингтон-Блик, и появление этой звезды оказалось обставлено должным образом. На ней был купальный халат, который сопровождавший ее Обин Дейл назвал «соблазнительным вихрем». Это одеяние сплошь состояло из плотных хлопковых оборок и черных ленточек, а под ним миссис Диллингтон-Блик была закована в броню фирменного купального костюма от Джолиона, как и подобает «женщине королевской стати». Еще на ней были сандалии из ремешков на высоченных каблуках, и ее пришлось поддерживать под руку, что и делал неизменный ее спутник, Обин Дейл, который к тому же нес ее полотенце и зонтик от солнца. В этот момент в бассейне купались только Джемайма, Тим, Аллейн и мистер Кадди. Остальные собрались под навесом и составляли восторженную аудиторию для миссис Диллингтон-Блик. Она много смеялась и время от времени постанывала.

— О боже! — восклицала она. — Нет, вы только посмотрите на меня!

— А знаешь, — сказала Тиму Джемайма, — я просто восхищаюсь этой женщиной. Ничуть не стесняется свой полноты и ведет себя так раскованно и естественно.

— Завораживающее зрелище, — согласился Тим. — Нет, ты только посмотри! Стоит, как статуя времен барокко, и ждет, когда с нее сбросят покрывало!

Церемонию проводил Дейл. Аллейн, присевший на край бассейна возле лесенки, наблюдал за реакцией зрителей. Неправдой было бы утверждать, что все присутствующие ахнули от восторга, когда миссис Диллингтон-Блик скинула его. Нет, похоже, все пассажиры на миг погрузились в транс. Мистер Кадди, все еще плескавшийся в воде, ухватился за бортик и так и повис на нем, жутко улыбаясь из-под полей мокрой купальной шапочки. Мистер Мэрримен, на ком был вполне традиционный купальный халат и столь же традиционный купальный костюм и чьи мокрые волосы смешно, как у ребенка, топорщились вокруг головы, смотрел через очки и, похоже, был потрясен не меньше мистера Пиквика, увидевшего в постели под пологом камеристку. Мистер Макангус, который до этого дремал, одновременно открыл глаза и рот и страшно покраснел. Стоявший на мостике капитан Баннерман обратился в статую. Два матроса, красившие что-то, так и застыли возле банки со свинцовым суриком, потом опомнились и вновь принялись за работу, тесно сблизившись головами и перешептываясь.

Миссис Кадди пыталась перехватить хоть чей-то взгляд. Но поскольку ей это не удалось, с негодованием уставилась на восхищенного мужа.

Мисс Эббот оторвала взгляд от письма, которое читала, моргнула два раза и снова принялась за письмо.

Отец Джордан, который читал, сделал легкое движение правой рукой. Абсурдно было бы предполагать, сказал себе Аллейн, что ему в этот момент вдруг захотелось перекреститься.

Молчание нарушила Джемайма. Она крикнула:

— Вода просто прелесть! Давайте сюда. Райское наслаждение!

Миссис Диллингтон-Блик натянула шапочку для купанья, сняла сандалии, избегая смотреть на мистера Кадди, осторожно сошла в бассейн по ступенькам и протянула руки Аллейну.

— Ловите меня, — кокетливо произнесла она и в ту же секунду потеряла равновесие и обрушилась в бассейн, словно лавина. Вода выплеснулась за края бассейна. Аллейн, мистер Кадди, Джемайма и Тим запрыгали на ней, как поплавки. Обина Дейла окатило с головы до пят. Миссис Диллингтон-Блик вынырнула на поверхность, отплевываясь и ловя воздух ртом, и ухватилась за чью-то руку.

— Руби! — в ужасе воскликнул Обин Дейл, смахивая морскую воду с лица. — Ну что ты наделала?

Впервые за все время путешествия мистер Мэрримен разразился громким неуправляемым, почти истеричным смехом.

Этот инцидент имел весьма комичное продолжение. Пока миссис Диллингтон-Блик плавала в уголке бассейна, цепляясь за бортик, мистер Кадди держался поблизости, потом поднырнул и ухватил ее снизу. Началась борьба, из которой дама вышла победительницей — вырвалась, задыхаясь и преисполнившись гнева. По лицу ползли полоски размазавшейся туши, из носа текло, купальная шапочка сбилась набок. Словом, она являла собой ужасающее зрелище. Аллейн помог ей подняться по ступенькам. Дейл протянул руку и вытянул ее на палубу.

— Этот жуткий человек! — бормотала она. — Это чудовище!

Мистер Макангус поспешил встать на ее сторону и тоже выбрался из бассейна, а мистер Кадди торчал в воде неподвижно, держась за бортик.

Эта смешная и одновременно безобразная сцена тоже имела продолжение. Мистер Макангус каким-то совершенно неузнаваемым визгливым голосом принялся отчитывать мистера Кадди.

— Вы просто развратник и чудовище, сэр! — крикнул он и потряс кулаком перед мокрой физиономией мистера Кадди.

— Да уж, Кадди, никак от вас не ожидал, — возмущенно заметил Дейл. — У вас весьма странные понятия о юморе.

Мистер Кадди все еще посматривал на них, щурясь и часто моргая. Миссис Кадди поднялась с шезлонга и крикнула:

— Дорогой! Ты забываешься!

— Да вы настоящая обезьяна, сэр! — добавил мистер Макангус, а потом одновременно с Дейлом обнял за плечи миссис Диллингтон-Блик.

— Я о ней позабочусь, — холодно сообщил ему Дейл.

— Позвольте мне помочь вам, — сказал мистер Макангус. — Идемте, присядем где-нибудь.

— Оставьте ее в покое. Руби, дорогая…

— Да заткнитесь вы оба! — воскликнула миссис Диллингтон-Блик. Подхватила свой халат и удалилась — эдакая гора оскорбленной и изуродованной женственности.

Мистер Мэрримен продолжал хохотать, остальные мужчины разошлись по своим шезлонгам, в бассейне остался один мистер Кадди и продолжал спокойно плавать.

То было, пожалуй, единственное заслуживающее внимание происшествие за весь этот долгий оцепеневший от жары день. После ленча все пассажиры разошлись по своим каютам, и Аллейн позволил себе поспать часа два. Проснулся, как и наметил заранее, ровно в четыре и спустился вниз к чаю. Все сидели вялые и не были расположены к разговорам. Дейл, мистер Макангус и Кадди, похоже, решили успокоиться. Пребывание у бассейна сильно подействовало на мистера Мэрримена. Он очень обгорел, пребывал в лихорадочно возбужденном состоянии, но при этом не испытывал желания спорить с кем бы то ни было. К нему подошла Джемайма. Присела рядом с его креслом и попросила разрешить ей сбегать к Тиму, чтобы тот выписал ему какую-нибудь мазь от ожогов.

— Ну, или на худой конец аспирин, — добавила она. — Я сама вам принесу. Идет? — она положила ладонь на его руку, но Мэрримен резко ее отдернул.

— Наверное, это какая-то инфекция, — объяснил он свой жест, а потом вежливо добавил: — В любом случае спасибо вам, дорогая.

— Но вы же весь горите, — Джемайма вышла и вскоре вернулась с аспирином и стаканом воды. Он согласился принять три таблетки и сказал, что ему лучше прилечь. И когда выходил из салона, пассажиры заметили, что его так и сотрясает дрожь.

— Что ж, — произнес мистер Кадди. — Остается надеяться, это не заразно.

— Если он заболел, — сразу встряла его супруга, — как-то необдуманно с его стороны сидеть рядом с остальными. Как самочувствие, дорогой?

— Спасибо, дорогая, хорошо. И напрасно я так беспокоился, превосходно себя чувствую. — Тут он обратился уже ко всем пассажирам. — Выяснилось, что я хорошо переношу жару. И вообще, есть что-то бодрящее в тропиках, лично я так считаю.

Это наблюдение было встречено дружным молчанием. Один лишь мистер Макангус нарушил тишину.

— А вы видели? — обратился он к пассажирам, развернувшись спиной к мистеру Кадди. — Сегодня будут показывать фильм! На шлюпочной палубе. Уже вывесили объявление.

Это вызвало сдержанный интерес. Отец Джордан прошептал Аллейну:

— Это избавляет от необходимости играть в канасту.

— Вот замечательно! — воскликнула миссис Диллингтон-Блик. — Но как мы там разместимся?

— Лично я считаю, — пропел мистер Макангус, обращаясь теперь исключительно к ней, — все мы прекрасно устроимся на раскладных стульях, что свалены у кнехта. Прекрасная идея! А вы можете возлежать на своем шезлонге. Да, кстати, и выглядеть там вы будете просто великолепно, — с робким смешком добавил он. — Прямо как Клеопатра на своем корабле в окружении рабов. Почти язычески.

— Господи боже ты мой!

— А что за фильм? — осведомился Дейл.

— «Отелло». С каким-то знаменитым американским актером.

— О боже!

— Мистер Мэрримен будет доволен, — прокомментировала Джемайма. — Ведь это его любимое произведение. Ну, если поправится, конечно.

— Лично я считаю, ему приходить не следует, — тут же возразил мистер Кадди. — Надо считаться с тем, что люди вокруг.

— Но ведь показывать будут на свежем воздухе, — заметила мисс Эббот. — И вам вовсе не обязательно сидеть рядом с мистером Мэррименом.

Миссис Кадди многозначительно улыбнулась мужу.

— Нет, правда, здорово! — сказала Джемайма. — Орсон Уэллс и все такое. Я посмотрю с удовольствием!

— Лучше уж бы показали какой-нибудь веселенький мюзикл, — проворчала миссис Кадди. — Но мы с тобой люди не привередливые, верно, дорогой?

Мистер Кадди промолчал, по-прежнему не сводя глаз с миссис Диллингтон-Блик.

III

И вот на экране начала разворачиваться экранизация знаменитой пьесы Шекспира. Мистер Мэрримен тихо призывал гнев всех богов на голову его постановщика, мистера Орсона Уэллса.

В первом ряду сидел и громко вздыхал капитан Баннерман, подбородок у миссис Диллингтон-Блик дрожал, а Дейл время от времени бормотал:

— О нет!

Аллейн, тоже потрясенный происходящим на экране, не мог уделять картине достаточно внимания.

За компанией капитана разместились во втором ряду все остальные пассажиры, а офицеры теснились чуть в стороне. Денис и другие стюарды стояли в самом заднем ряду.

На море был полный штиль, звезды блистали как-то особенно ярко. Экран, на котором демонстрировался фильм, жил своей собственной жизнью, светился и жестикулировал в сгущающейся тьме.

Задуть свечу, а там… Задуть свечу?

Когда тебя, мой огненный прислужник,

Я загашу, то, если в том раскаюсь,

Могу опять зажечь…[35]

Джемайма затаила дыхание, Тим взял ее за руку. Они были движимы одним лишь чувством и одной мыслью: как это правильно и хорошо, что они вместе слушают музыку этих слов.

Найду ли я где пламя Прометея,

Чтобы вновь зажечь потухший твой огонь?

— Пламя Прометея, — одобрительно пробормотал отец Джордан.

Финальная сцена возникла на экране во всем своем величии и трагизме. Огромное лицо заполнило экран.

О, убей хоть завтра; но эту ночь дай мне прожить!..

… хоть полчаса.

Нет, нет, зачем отсрочка?

… Дай мне прочесть молитву.

… Поздно! Поздно!

И вот на лицо Дездемоны опустилась белая ткань, окутала облаком, и оно исказилось в смертных муках.

Экран погас. В самый кульминационный момент Отелло и Дездемона исчезли, а зрители остались в полной темноте. Особенно отчетливо стал слышен шум двигателей и голос старшего инженера. Он уверял, что, должно быть, где-то замкнуло. Люди зачиркали спичками. Группа мужчин столпилась у проектора. Аллейн достал карманный фонарик, соскользнул со своего места в конце ряда и начал медленно обходить палубу. Никто из пассажиров даже не шевельнулся, а вот в ряду стюардов наблюдалось какое-то движение. Некоторые из них, в том числе и Денис, ушли.

— Проводка полетела, — произнес кто-то, стоявший у проектора, а другой добавил:

— Вот вам и конец истории. Ладно, подержите тут. — Одна из фигур отделилась и умчалась куда-то.

— «Задуть свечу, а там… Задуть свечу?» — насмешливо процитировал один из младших офицеров. Раздался приглушенный смех. Миссис Кадди, сидевшая в третьем ряду, недовольно заметила:

— Он ведь ее задушил, да, дорогой? Ну вот, опять та же песня! Когда же мы наконец избавимся от всего этого?

Миссис Эббот воскликнула яростным шепотом:

— Ради Бога! Я вас умоляю!

Аллейн дошел до бортика палубы. И стоял там, глядя на спинки стульев пассажиров, теперь довольно хорошо различимые. Прямо перед ним находились Тим и Джемайма — они сидели, переплетя руки. И Джемайма говорила:

— Я бы на его месте не стала рвать и метать. Особенно после таких слов!

Со стула в середине ряда кто-то поднялся. Это был мистер Мэрримен.

— С меня хватит! — громко объявил он.

— Вам нехорошо, мистер Мэрримен? — спросила Джемайма.

— Меня тошнит, — ответил мистер Мэрримен. — Но вовсе не по причине болезни, как вы думаете. Просто мутит от всей это дряни. Прошу извинить.

И он протиснулся мимо парочки и отца Джордана, обошел стулья и оказался рядом с Аллейном.

— Ну что, насмотрелись? — поинтересовался Аллейн.

— Спасибо, сыт по горло.

Он присел на край кнехта, демонстративно повернувшись спиной к темному экрану. И тяжело дышал. А руки, как показалось Аллейну при случайном прикосновении, были сухими и страшно горячими.

— Боюсь, вы еще не совсем здоровы, — заметил Аллейн. — Почему бы вам не прилечь?

Но мистер Мэрримен был неумолим.

— Не собираюсь, — заявил он, — поддаваться тирании легкого недомогания. Я, в отличие от нашего общего шотландского знакомого, не склонен пускаться в мрачные ипохондрические размышления. Напротив, я буду бороться. К тому же, — добавил он, — просто не вижу выхода в этом Стигийском[36] мраке. Где он? Нет его. J, y suis, et j, y, reste[37].

И он действительно остался. Проводку меж тем починили, события в фильме близились к развязке. Невидимый хор взревел в трагическом гневе, и на экране возникла надпись «Конец». На палубе тут же включили свет, и пассажиры потянулись на ужин. Мистер Мэрримен остался один Он сидел в шезлонге у открытых дверей и отказывался подкрепиться.

Аллейну, да и всем остальным живо запомнилось это небольшое сборище. Миссис Диллингтон-Блик окончательно пришла в себя и снова блистала красотой. Одетая в черное кружево (но не в испанское платье), окутанная влекущим ароматом дорогих духов, она вновь обрела уверенность в себе и явилась на ужин с обычным своим эскортом. И решила обсудить фильм, сообщив, что он очень ее огорчил. — Но дорогие мои! Этот ревнивец! Просто ужасно! И все равно… что-то в нем есть. Ведь не случайно же она вышла за него замуж.

— А лично я считаю, — встряла миссис Кадди, — все это отвратительно. Чернокожий мужчина. Она получила то, что заслуживала.

Миссис Диллингтон-Блик расхохоталась. Аллейн заметил, как она то и дело переглядывается с Обином Дейлом, и оба тотчас отводят глаза. А уж мистер Кадди и мистер Макангус просто не отрывали глаз от красавицы. Капитан так и нависал над ней, даже мисс Эббот поглядывала на нее со сдержанным и мрачноватым одобрением. Лишь Джемайма и Тим, целиком поглощенные друг другом, не обращали особого внимания на миссис Диллингтон-Блик.

И вот наконец она зевнула, причем умудрилась при этом не потерять привлекательности.

— Пора баиньки, — сказала она.

— Нет желания немного прогуляться перед сном? — спросил капитан.

— Пожалуй что нет.

— Или выкурить сигаретку на веранде? — громко предложил Дейл.

— Что ж, можно.

Миммим Д.-Б. рассмеялась и направилась к распахнутым дверям. Мистер Мэрримен тут же поднялся с шезлонга. Она пожелала ему доброй ночи, затем обернулась и одарила ослепительной улыбкой мистера Макангуса.

— И вам доброй ночи, — тихо произнесла она и вышла на безлюдную палубу.

Отец Джордан затаил дыхание.

— Ладно, — пробормотал Аллейн. — Вы остаетесь здесь.

Тим покосился на Аллейна и кивнул. Капитана отвлек каким-то занудным разговором мистер Макангус, и тот нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Джемайма заговорила с мистером Мэррименом, тот выслушал ее, приподнявшись с шезлонга, затем отвесил старомодный поклон и рухнул обратно на сиденье. Обин Дейл пил, мистер Кадди попал в цепкие руки супруги, которая стремилась увести его прочь.

Аллейн сказал:

— Всем доброй ночи, — и проследовал за Кадди в коридор, затем свернул влево и вышел на палубу через запасную дверь с левого борта.

Как раз вовремя — он заметил, как миссис Диллингтон-Блик исчезает за углом веранды. Но прежде чем броситься вдогонку, он увидел, как она обернулась, обнаружив его, на секунду замерла, а затем подошла плавной и веселой походкой.

— Всего один глоток свежего воздуха, — тихо произнесла она. Потом взяла его под руку и привалилась к нему пышным своим телом.

— Помогите мне отыскать эту ужасную лестницу, ладно? Хочу спуститься на нижнюю палубу.

Аллейн оглянулся. В салоне оставались все, помещение светилось огнями, как в шоу, где подглядывают через щелочку.

— Зачем вам на нижнюю палубу?

— Сама не знаю. Так, маленький женский каприз. — Миссис Д.-Б. хихикнула. — Уж там-то меня точно искать никто не будет.

Лестница находилась недалеко от того места, где они стояли. Они подошли к ней, она обернулась и протянула ему обе руки.

— Я буду спускаться задом наперед. А вы — следом за мной.

Ничего не оставалось делать, кроме как повиноваться. И вот они добрались до прогулочной палубы, где миссис Д.-Б. снова взяла его под руку.

— Посмотрим, появятся ли сегодня призрачные огни.

И она заглянула ему в лицо сбоку, не отпуская руки.

— А знаете, — сказал Аллейн, — вы слишком опасная для меня женщина.

— Вы серьезно так думаете?

— Вполне серьезно. Классом куда выше. Я всего лишь старый скучный пес.

— Я этого не нахожу.

— Как мило с вашей стороны, — заметил Аллейн. — Придется рассказать жене. Немножко проучить ее.

— А она очень хороша собой?

И вдруг вместо этой пышной яркой ухоженной красотки, стоявшей перед ним, Аллейн увидел голову жены с тонкими благородными чертами, слегка впалыми щеками и коротко подстриженными и слегка взлохмаченными волосами.

— Боюсь, вынужден оставить вас, — произнес Аллейн. — Мне надо поработать.

— Поработать? Но ради Бога, что за работа среди ночи?

— Деловые письма. Отчеты.

— Я вам не верю. Какая может быть работа посреди океана?

— Но это правда.

— Смотрите! Вон они, призрачные огни!

— И не думаю, что вам стоит оставаться здесь в одиночестве. Идемте. Я провожу вас до каюты.

Он взял ее за руку и повторил:

— Идемте.

Миссис Д.-Б. смотрела прямо ему в лицо, слегка приоткрыв губы.

— Ладно! — внезапно согласилась она. — Пошли.

Они прошли в коридор пассажирского отсека, и инспектор подвел ее к двери в каюту.

— Вы очень любезны, — прошептала она.

— Только не забудьте запереть дверь, хорошо?

— О боже ты мой! — воскликнула миссис Диллингтон-Блик и бросилась в каюту. Аллейн слышал, как она задвинула щеколду, и поспешил вернуться в салон.

Там оставались лишь отец Джордан, Тим и капитан Баннерман. Мисс Эббот вошла через двойные двери почти сразу после того, как появился Аллейн. Тим приподнял большой палец, показывая, что все в порядке, а отец Джордан сказал:

— Все вроде бы решили лечь спать раньше обычного.

— Ну, не так уж и рано, — капитан Баннерман неодобрительно покосился на мисс Эббот.

Она так и застыла посреди комнаты, опустив глаза, видимо, оскорбленная тем, что ее появление здесь сочли нежелательным.

— Спокойной ночи, — буркнула она и вышла.

Отец Джордан двинулся за ней к лестнице.

— Да, кстати, — заметил он мисс Эббот, — я разгадал это слово в кроссворде. Это «холокост».

— Блестяще! — воскликнула она. — Поможет разгадывать дальше.

— Я тоже так думаю. Доброй вам ночи.

— Доброй ночи.

Отец Джордан вернулся.

— Благополучно доставлена к месту назначения, — шутливо сообщил он и улыбнулся Аллейну.

Тот резко спросил:

— А где все остальные?

— С ними все в порядке, — ответил Тим. — Все женщины у себя в каютах. Ну а что касается миссис Диллингтон-Блик, так то была ваша сфера ответственности.

— А мужчины?

— Разве это имеет значение? Кадди ушел с женой, мистер Макангус, что неудивительно, пребывает в гордом одиночестве. Ну и вскоре после него мистер Мэрримен тоже поплелся к себе.

— А Дейл?

— Ушел сразу после Кадди, — отозвался Тим.

— А мне кажется, — заметил отец Джордан, — что кто-то из них мог выйти на палубу.

— С чего вы взяли?

— Просто показалось, я слышал, как там кто-то пел. — Тут он изменился в лице, даже побледнел немного. — Но с другой стороны, что тут такого! — воскликнул отец Джордан. — Нельзя же паниковать всякий раз, когда кто-то поет. Просто непозволительно.

— А мне позволительно, — мрачно произнес Аллейн.

— Когда все женщины у себя в каютах? Почему?

Тут вмешался капитан Баннерман. Пробубнил недовольным тоном:

— И вы еще спрашиваете, почему! Да потому, что у нашего мистера Аллейна навязчивая идея! Вот почему!

— Что хотел вам сказать мистер Макангус? — спросил его Аллейн.

Капитан сердито сверкнул глазами.

— Он вообразил, что кто-то покушается на его гиацинты.

— Что значит «покушается»?

— Выщипывает по цветку.

— Проклятье! — вскричал Аллейн и бросился к двери.

Но не успел он покинуть салон, как его остановил топот бегущих ног.

Он доносился снаружи, с палубы, и сопровождался мучительно тяжким дыханием. Через секунду сияющий огнями салон опустел. Все они выбежали навстречу человеческой фигуре, полуобнаженной, мокрой, уродливой, хватающей ртом воздух.

Это был Кадди. Увидев Аллейна, он резко остановился, как-то бессмысленно и дико улыбаясь. Вода стекала с волос в открытый рот.

— Ну? — спросил Аллейн. — Что стряслось?

Кадди делал какие-то непонятные жесты. Рука дрожала, точно веточка на ветру.

— В чем дело? Говорите! Быстро!

Кадди качнулся вперед. И вцепился мокрыми руками в Аллейна.

— Миссис Диллингтон-Блик, — запинаясь и отплевываясь, выдавил он. Потом кивнул два или три раза, еще теснее прижался к Аллейну, а затем, откинув голову назад, разразился смехом вперемешку с рыданиями.

— Веранда?

— О чем, черт побери, вы толкуете? — спросил капитан.

А Кадди все кивал и кивал.

— Пройдемте со мной, капитан Баннерман, будьте так любезны, — сказал Аллейн. — И вы тоже, доктор Мэйкпис. — Он ухватил Кадди за мокрые руки и оттолкнул от себя. А затем выбежал на палубу, остальные двое последовали за ним.

Они успели сделать всего несколько шагов, как за спиной послышались жуткие звуки. Истерический смех Кадди перешел в пронзительный визг.

— Доктор Мэйкпис! Вернитесь! — крикнул отец Джордан.

В салоне кто-то упал на пол, затем настала тишина.

— Погодите минутку, — сказал капитан Баннерман. — Он потерял сознание.

— Ну и пусть себе потерял.

— Но…

— Ладно. Идите, идите!

И Аллейн бросился бежать по палубе. В потолке над верандой была маленькая лампочка, и он ее включил.

Юбки испанского платья широко раскинуты, спадают черными каскадами по обе стороны от шезлонга. Хозяйка его лежит на спине, роскошные руки в длинных перчатках свисают почти до палубы. Голова повернута к левому плечу под неестественным углом. Верхняя часть лица прикрыта куском мантильи, как шторкой. Нижняя часть отливает мертвенной белизной, от этого еще резче выделяется родинка в уголке рта. Язык вывалился наружу, на пухлом горле начала проступать синева. Искусственные жемчужины из разорванного ожерелья разбросаны на декольте, за край выреза засунут цветок гиацинта.

— Ладно, — не оборачиваясь, пробормотал Аллейн. — В любом случае уже слишком поздно, но вы все же посмотрите, можно ли тут чем помочь.

К этому времени уже подошли Тим с капитаном Баннерманом. Аллейн отошел в сторону.

— Только доктор Мэйкпис, — очень вас прошу, не нарушайте общей картины.

Тим склонился над телом.

И через секунду-другую выпрямился.

— Но вы только посмотрите! — воскликнул он. — Это же не… это, это…

— Вот именно. Но наша задача определить, можем ли мы хоть чем-то помочь. Есть шансы?

— Никаких.

— Уверены?

— Да.

— Что ж, ладно. Тогда займемся вот чем…

IV

Капитан Баннерман и Тим Мэйкпис остались стоять там, где указал им Аллейн. Свет от лампочки озарял лишь часть веранды возле шезлонга. На палубе виднелись беспорядочные отпечатки крупных мокрых ступней. Аллейн присмотрелся и увидел, что они частично перекрываются отпечатками его ног и Тима, а также чьих-то других. И стал внимательно их рассматривать.

— Эспадрильи, — пробормотал он. — Девятый размер.

Владелец этой обуви подходил к шезлонгу, постоял возле него, а затем отошел на правый борт.

— А вот этот человек бежал, — заметил Аллейн и проследил за направлением отпечатков мокрых ступней. — Бежал вдоль палубы, затем попал в круг света и остановился, затем свернул и остановился у кнехта, обежал его и перебежал на левый борт. Ну, насчет него никаких сомнений.

Инспектор повернул назад, к веранде, остановился у высокого рундука в углу палубы правого борта. Посветил под ним фонариком — сигаретный пепел и окурок.

Он подобрал окурок, увидел на нем монограмму, понял, что сигарета турецкая.

— Как думаете, можно что-то из этого извлечь? — спросил он Тима, показывая ему окурок. А затем вернулся к веранде и продолжил идти по следам мокрых ног. Их владелец перебрался по лестнице с правого борта на нижнюю палубу, к бассейну. На пятой сверху ступеньке виднелось большое мокрое пятно.

Аллейн вернулся к капитану Баннерману.

— В сложившейся ситуации, — сказал он, — медлить не имею права. Я должен сделать снимки. После этого доступ к веранде надо перекрыть. Так что, сэр, вы должны отдать распоряжения.

Капитан хмуро взирал на него.

— Такого поворота событий, — пробормотал он наконец, — никак нельзя было предвидеть. Это противоречит всякому здравому смыслу.

— Напротив, — возразил ему Аллейн. — Именно это и должно было случиться.

Глава 10

Дознание

I

Пассажиры разместились в одном конце салона, двери были заперты, шторы опущены. В силу привычки каждый из них занял свое обычное место, а потому с первого взгляда сцена эта выглядела почти нормальной. Только мистер Мэрримен отсутствовал. Ну и, разумеется, миссис Диллингтон-Блик.

Аллейн лично обошел каюты каждого из мужчин. Мистер Мэрримен крепко и сладко спал. Лицо спокойное, щеки розовые, губы полураскрыты, волосы вздыбились на макушке петушиным гребешком. И Аллейн решил пока его не беспокоить. Тихо притворил дверь и двинулся дальше по коридору. Мистер Макангус в пестрой пижаме и с маленькой щеткой в руке занимался своей прической — разделил волосы на пробор ровно посередине и начесывал темные локоны на уши. При виде Аллейна он торопливо зарыл шкатулку на туалетном столике и даже загородил ее спиной. Обин Дейл, полностью одетый, находился в гостиной. В руке стакан с каким-то напитком, и стоял он рядом с дверью, приоткрытой на небольшую щелочку. Выглядел он как-то странно — смотрел вызывающе, испуганно и выжидательно. И еще было ясно — он пьян просто в стельку. Аллейн смотрел на него секунду-другую, потом поинтересовался:

— Что это вы затеяли?

— Я? Хотите выпить, дорогой? Нет? Что значит «затеял»? — Дейл допил остатки жидкости в стакане и тут же налил еще.

— Где вы были после того, как вышли из салона?

— А вам, черт побери, что за дело? — Он качнулся к Аллейну, уставился прямо ему в лицо. — Какого дьявола? — заплетающимся языком спросил он. — Да кто вы вообще такой?

Аллейн крепко ухватил его за руку.

— Пошли, — сказал он. — Сейчас и выясним.

И он препроводил Дейла в салон и усадил на первый попавшийся стул.

Тим Мэйкпис сбегал за Джемаймой и миссис Кадди. Мистер Кадди пришел в себя, и ему разрешили пойти переодеться во все сухое. Он появился в пижаме и халате и выглядел просто ужасно.

Место рядом с Аллейном занял мрачный и словно ощетинившийся капитан Баннерман.

Он сообщил:

— Сегодня ночью произошло нечто такое, чего никогда не случалось на моем корабле. А потому надо разобраться, прямо сейчас. По горячим следам. — Он кивком указал на Аллейна. — Этот джентльмен посвятит вас в детали. Он детектив из Скотленд-Ярда, и звать его Аллейн, а вовсе не Бродерик. Согласие на расследование получил от меня.

Никто не издал ни единого возгласа, не задал ни одного вопроса. На лице каждого — только растерянность и беспокойство. Капитан угрюмо взглянул на Аллейна и кивнул, затем уселся и скрестил руки на груди.

— Благодарю вас, сэр, — сказал Аллейн. В груди его клокотала злость на капитана Баннермана. И хотя к злости примешивалось сострадание, она все же превалировала. По меньшей мере половина пассажиров тоже были раздражены сверх всякой меры. Они были беспомощны и ни в чем не повинны, двое из них — просто безнадежно глупы, а один… один являлся убийцей. Аллейн постарался взять себя в руки и перешел к делу.

— В данный момент, — начал он, — у меня нет намерения хоть как-то объяснять заявление, которое вы только что слышали. Придется вам просто принять его. Да, я офицер полиции. Произошло убийство, и один из пассажиров на этом корабле бесспорно в нем виновен.

Улыбка на губах мистера Кадди, этот необъяснимый феномен, стала еще шире, казалась словно припечатана к лицу, как почтовый штемпель. Губы шевелились. И он произнес испуганно и насмешливо одновременно:

— О, продолжайте! — Все пассажиры неодобрительно уставились на него, но тут миссис Кадди со зловещим видом кивнула и спросила:

— Миссис Блик, да? Наверное, мне не следовало бы этого говорить, но должна заметить, подобное поведение всегда…

— Нет! — строго перебил ее отец Джордан. — Прекратите. Успокойтесь и замолчите, миссис Кадди!

— Ну, знаете ли! — воскликнула она и обернулась к мужу. — Это ведь миссис Блик, Фрэд, я права?

— Да, дорогая.

— Скоро вам все станет ясно, если позволите мне продолжить. Жертву обнаружил мистер Кадди всего несколько минут тому назад. Я собираюсь взять показания у всех вас. К сожалению, допросить придется не только мужчин, надеюсь, тут все пройдет гладко. Возможно, для дам, которые по всей очевидности вне подозрений, сама эта процедура будет не столь тягостна. Но предварительные объяснения мне придется выслушать от всех, чтобы прояснить ситуацию.

Аллейн взглянул на Джемайму, бледную и притихшую. Она сидела рядом с Тимом и выглядела совсем юной в простом хлопковом халатике и с волосами, собранными в узел на затылке. Тим сам привел ее из каюты. По дороге успел сказать:

— Вот что, Джем. На корабле с одним человеком случилось нечто ужасное. Так что держись, дорогая.

На это она ответила:

— Ты произнес все это таким докторским голосом. Он означает, что кто-то умер, да? — И она заглянула ему в глаза. — Тим?.. Скажи, Тим, так это то, чего я опасаюсь? Это оно, да?

Он подтвердил, что это так, и добавил, что не имеет права говорить больше.

— Просто я обещал, — объяснил он. — Но не пугайся. Все не так плохо, как тебе кажется. И через несколько минут ты узнаешь все подробности. И потом… я ведь здесь, с тобой, Джем.

И вот они присоединились к остальным, и Джемайма уселась рядом с Тимом и стала слушать, что говорит Аллейн.

Инспектор сразу же повернулся к ней.

— Может, — начал он, мисс Кармишель скажет мне, когда вернулась к себе в каюту?

— Да, конечно, — ответила она. — Сразу после того, как вы ушли. И отправилась прямо в постель.

— Я проводил ее до двери, — вмешался Тим. — И слышал, как она ее заперла. И дверь была заперта, когда я зашел за Джемаймой.

— А по пути в каюту вы слышали или видели что-нибудь?

— Я слышала… слышала голоса здесь. И потом кто-то смеялся, а потом — чей-то крик. И еще несколько человек что-то кричали. Ничего больше.

— Хотите вернуться к себе в каюту прямо сейчас? Если да, ступайте.

Джемайма взглянула на Тима.

— Нет, я, пожалуй, останусь.

— Что ж, хорошо, оставайтесь. Мисс Эббот, помню, вы вошли сюда в салон снаружи, а уже потом отправились к себе в каюту. Где вы гуляли, позвольте узнать?

— Обошла один раз палубу, — ответила она. — Затем постояла у перил, вроде бы у правого борта. Ну а потом зашла сюда на несколько минут.

— Кого-нибудь встретили, видели или слышали?

— Никого.

— И ничто не привлекло вашего внимания? Пусть даже мелочь какая-то?

— Нет. Хотя…

— Да?

— Когда прошла мимо веранды и потом обернулась, показалось, я чувствую запах сигареты. Турецкой сигареты. Но там никого не было.

— Благодарю вас. И когда вы вышли из салона, отец Джордан проводил вас до двери каюты, верно?

— Да. Он видел, как я вошла. Нет так ли, отец Джордан?

— Видел, — подтвердил отец Джордан. — И слышал, как вы заперлись в каюте. Все верно.

— Да, и я предпочла бы остаться сейчас здесь, — сказала мисс Эббот.

— Вы уверены? — уточнил отец Джордан. — В том будет мало приятного, знаете ли. Лично мне кажется, Аллейн, что дамам…

— Для дам, — заметила мисс Эббот, — гораздо неприятнее будет оставаться в своих каютах и томиться там в полном неведении и страхе. — Аллейн окинул ее одобрительным взглядом.

— Что ж, прекрасно, — сказал он. — Так, теперь миссис Кадди, если не возражаете. Ваша каюта выходит на палубу правого борта и соседствует с каютой мистера Макангуса. Вы с мужем ушли из салона вместе. Я прав? — Миссис Кадди, которая, в отличие от мужа, никогда не улыбалась, уставилась на Аллейна пристальным немигающим взглядом. — Не понимаю, какое это имеет значение, — ответила она. — Но да, вы правы, я ушла с мистером Кадди, верно, дорогой?

— Именно так, дорогая.

— И сразу легли спать?

— Легла, — почти оскорбленным тоном произнесла она.

— А ваш муж, судя по всему, не ложился?

Миссис Кадди выдержала паузу, затем нехотя пробормотала:

— Он решил окунуться.

— Все верно, — подтвердил мистер Кадди. Очень хотелось искупаться. Это чертова жара и духота, они просто выводят человека из себя.

— Я тебе говорила, — заметила миссис Кадди, не глядя на мужа. — Купаться по ночам вредно для здоровья. Видишь, к чему это привело? Потерял сознание. Не удивлюсь, если ты к тому же и простуду подхватил, вдобавок ко всем твоим болячкам…

— Так значит, вы надели плавки? — спросил Аллейн.

— Полностью одетым я обычно в бассейн не хожу, — сообщил мистер Кадди. Его жена хохотнула, супруги глянули торжествующе.

— Каким путем вы дошли до бассейна?

— Отсюда спустился вниз и дальше шел по нижней палубе.

— По правому борту?

— Не знаю, как они его называют, — презрительно фыркнул мистер Кадди. — По тому же борту, что и наша каюта.

— Может, видели мисс Эббот?

— Нет, не видел, — ответил мистер Кадди, стараясь показать, что в самом этом предположении есть некий подвох.

Мисс Эббот подняла руку.

— Да, мисс Эббот?

— Прошу прощения. Но лишь сейчас вспомнила, что видела кого-то у бассейна. Это когда обходила палубу. Оттуда открывается хороший обзор. Вот только так и не разглядела, кто это был. Простите.

— Это не важно. Итак, мистер Кадди, вы направились прямиком к бассейну?

— Ну а куда ж еще, раз хотел искупаться?

— И должно быть, почти сразу выскочили из воды?

Настала долгая пауза. Затем мистер Кадди сказал:

— Верно. Окунулся разок и сразу выскочил.

— А теперь расскажите-ка мне подробно, что произошло дальше.

Он облизал пересохшие губы.

— Мне хотелось бы знать, на чем я стою. У меня был шок. И мне совсем ни к чему нарываться на неприятности. Я этого не допущу!

— Мистер Кадди очень чувствительный человек, — заявила его жена.

— Тут говорились просто какие-то невообразимые вещи! Уж я-то знаю, что за народец эти полицейские! И втянуть меня в эту историю вам не удастся. Сами тоже хороши. Притворялись кузеном какого-то там начальника компании…

— Так это вы совершили преступление? — спросил его Аллейн.

— Ну вот вам, пожалуйста! Задавать мне такие вопросы! Да как вы посмели?

— Как только в голову пришло! — подхватила миссис Кадди.

— А все потому, что вы не хотите отвечать на мои вопросы честно и прямо.

— Мне нечего скрывать.

— Что ж, очень хорошо, — заметил Аллейн. — Тогда ведите себя, как подобает. Итак, вы нашли тело. И после некоторого замешательства сообщили о своем открытии. Теперь мне нужны детали. Полагаю, вы поняли мое предупреждение. Если уж я вздумал обвинить вас, вы просто обязаны отвечать на вопросы.

— Не дури, парень, — вдруг прорычал капитан Баннерман. — Веди себя прилично и отвечай.

— Я болен. У меня был шок.

— Кадди, дорогой, — вмешался отец Джордан. — Уверен, здесь все понимают, что у вас был шок. Так почему бы не рассказать все по порядку и не избавиться от ненужных подозрений?

— Он прав, дорогой. Расскажи им все, и дело с концом. Они этого заслуживают, — с загадочным видом добавила миссис Кадди.

— Давайте, — подстегнул его Аллейн. — Итак, вы вышли из бассейна и направились к себе. И, судя по всему, возвращались не по нижней палубе, а решили подняться по одной из лестниц, ведущих сюда. По какой именно?

— Той, что с левой стороны.

— С левого борта, — раздраженно пробормотал капитан.

— А потому оказались всего в нескольких футах от веранды и немного сбоку от нее. А теперь, мистер Кадди, будьте благоразумны и скажите мне, что же произошло дальше.

Но мистер Кадди явно уклонялся от прямых ответов. Снова забубнил о том, что у него был шок, а потому он не уверен, будто точно запомнил последовательность событий, что вообще не имеет к ним никакого отношения и нечего его тут мучить. Словом, вел себя в столь знакомой всем опытным офицерам полиции манере. Вот только в данном случае, как был убежден Аллейн, происходило это в силу особых обстоятельств. Он считал, что мистер Кадди ведет себя так вовсе не потому, что не доверяет полиции в целом, а потому, что хочет скрыть кое-какие обстоятельства. И было очевидно, что это имело отношение к миссис Кадди, потому как она тотчас навострила уши.

— Итак, — заговорил Аллейн, — вы на лестнице. Поднимаетесь по ней, и ваша голова уже показалась над верхней палубой. Справа и лицом к вам, причем совсем близко, находится веранда. Вы заглядывали на веранду?

Мистер Кадди отрицательно помотал головой.

— Совсем?

Он снова покачал головой.

— Там было темно? Ну, хорошо. Вы оставались на месте некоторое время. Достаточно долго, чтобы оставить на лестнице большое мокрое пятно. Я был там через несколько минут и видел эти мокрые следы. И считаю, вы выбрали ту ступеньку, чтобы над палубой находилась только ваша голова. Я прав или нет?

Тут на лице мистера Кадди возникло странное и малоприятное выражение — скрытное и одновременно похотливое. Это последнее слово пришло на ум Аллейну почти сразу же.

— Надеюсь, — продолжил инспектор, — вы все же расскажете мне, что именно произошло дальше. Поскольку у вас нет причин что-либо скрывать.

— Давай же, Фрэд, говори, — подстегнула мужа миссис Кадди. — А то они Бог знает чего тут напридумывают.

— Вот именно, — согласился Аллейн, и ее лицо исказилось от злости.

— Ладно, — сердито сказал мистер Кадди. — Все так оно и было. Вот!

— Что именно? Вы что-то там увидели? Нет? Или, может, услышали?

— Скорее слышал, — ответил он и, несмотря на напряжение, снова заулыбался.

— Голоса?

— Ну, вроде того.

— Какого черта! — вмешался капитан Баннерман. — Что значит «вроде того»? Вы или слышали, как кто-то говорит, или нет.

— Я бы не сказал, что то был разговор.

— Тогда что же? Чего они там делали? Пели? — вопросил капитан Баннерман грозным тоном.

— Нет, — ответил мистер Кадди, — пели позже.

Тут настала мертвая тишина.

Аллейн поинтересовался:

— Пел один голос? Или, может, два?

— Мне показалось, что один. Мне показалось, — тут мистер Кадди покосился на жену, — что это был ее голос. Ну, вы понимаете. Миссис Блик. — Он сложил ладони вместе и добавил: — И поначалу я подумал, ну, что понаблюдать за ней будет забавно.

— Мерзость, — сказала миссис Кадди. — Какая мерзость!

— Да успокойся ты, Этель.

Отец Джордан неодобрительно хмыкнул. Джемайма подумала: «Что может быть хуже», и была просто не в силах смотреть на супругов Кадди. Мисс Эббот глядела на них с нескрываемым отвращением, в то время как мистер Макангус, не произнесший пока ни единого слова, пробормотал себе под нос:

— Разве так можно? Разве мы имеем право?

— Согласен, — подхватил Обин Дейл, несколько карикатурно пародируя подвыпившего, но благородного человека. — Нет, правда. Разве мы имеем право?

Аллейн вскинул руку и сказал:

— Ответ, боюсь, тут один. Имеем, еще как имеем. Мы должны во всем разобраться. И прошу вас, если возможно, не перебивайте. — Он выждал секунду-другую, затем снова обернулся к Кадди: — Итак, вы сидели на ступеньках и слушали. Как долго?

— Ну, не знаю, точно не скажу. Но я слышал и кое-что другое.

— Пение?

Он кивнул:

— Ну, такое приглушенное. Словно вдали. Ну и тогда я понял, что этот человек уходит.

— А вам удалось понять, кто именно это был? — спросил Аллейн.

До сих пор все сидели довольно спокойно. Но в этот момент даже самые мелкие и незаметные их движения, словно по приказу некой высшей силы, разом прекратились, и люди словно окаменели.

— Да. Удалось, — громко произнес мистер Кадди.

— И?..

— Ну, в общем, я догадался, кто это пел. По мелодии, — ответил мистер Кадди.

— Так кто же?

Он повернул голову и взглянул на Обина Дейла. Все остальные автоматически повторили это его движение. Дейл медленно поднялся со стула.

— Тут каждый дурак поймет. Старая любимая мелодия. Из телепередачи «Упакуй свои беды в мешок». Это ведь ваша… — тут он, злобно усмехаясь, уставился на Обина Дейла, — ваша сквозная тема, мистер Дейл, я не ошибаюсь?

II

Никто из присутствующих не издал ни звука, в том числе и сам Обин Дейл. Он стоял и просто смотрел на Кадди, как на некое неописуемое и непонятное чудовище. Затем медленно отвернулся, взглянул на Аллейна и облизал губы.

— Не обращайте внимания на эти глупости, — с трудом разлепляя губы, заметил он. — Все это чистой воды фантазии. Из салона я пошел прямо к себе в каюту… и на палубу больше не выходил. — Дейл прикрыл ладонью глаза. — Вот только не знаю, как это доказать. Но тем не менее это правда. И наверняка есть какой-то способ найти доказательства. Потому, что это правда.

— Может, займемся этим чуть позже? — предложил Аллейн. — Мистер Кадди еще не закончил свое повествование. Хотелось бы знать, мистер Кадди, что вы делали дальше. Только прошу вас, без лирических отступлений. Что произошло дальше?

— Кадди вновь покосился на жену, затем устремил взгляд на Аллейна.

— Мне нечего скрывать, — ответил он. — Я поднялся наверх и подумал… словом, показалось, что ведет себя она как-то очень уж тихо. То есть я хотел сказать… нет, ты ничего такого не подумай, Этель… Ну, в общем, я решил проверить, в порядке ли она. И я… подошел к тому месту, а она не шевелится. Ну и я вытянул руку, в темноте. А она опять даже не шевельнулась. И тогда я дотронулся до ее руки. А на ней перчатки. И когда я дотронулся, рука у нее соскользнула в сторону, так, словно вовсе ей не принадлежала, и ударилась о палубу. И я подумал, что она потеряла сознание. И тогда, в темноте, я ее обошел и коснулся ее лица… и… и только тогда понял. И Господи, Эт, это было так ужасно!

— Успокойся, Фрэд.

— Я не знаю, что я потом делал. Все как в тумане. Наверное, бросился бежать. Я был не в себе, ничего не помню. Помню только, что оказался в дверях, голова закружилась, и я вырубился. Вот и все. И ничего больше я не делал. Богом клянусь, что ничего не делал! Бог мне судья и свидетель. Ровным счетом ничего.

Какое-то время Аллейн задумчиво смотрел на него, потом сказал:

— В таком случае это подробный отчет человека, обнаружившего труп. Пока не вижу способа проверить его показания, но за рабочую гипотезу принять можно. А теперь прошу, мистер Макангус.

Мистер Макангус сидел, забившись в уголок. Полы халата, слишком плотного, не по погоде, прикрывают ноги и плотно зажаты между коленями. Руки скрещены на груди, ладони под мышками. Казалось, он пытается защититься от любого действия или высказывания в свой адрес. Он настороженно смотрел на Аллейна, точно считал его главным источником опасности.

— Мистер Макангус, — повторил Аллейн, — когда вы вышли из этой комнаты?

— Не помню.

— Но вы все еще оставались здесь, когда я вышел. И было это после того, как отсюда вышла миссис Диллингтон-Блик. Вы ушли до или после мистера и миссис Кадди? — Аллейн помолчал, потом добавил: — Я не тороплю вас с ответом, мистер Макангус. — Несколько пассажиров, спутников мистера Макангуса, раскрыли было рты, а потом опять закрыли.

Мистер Макангус не стал отделываться обычными своими перифразами. Поморгал, глядя на Аллейна, затем выдавил:

— Слишком огорчен, чтобы что-то помнить. Если начну припоминать, только запутаю себя и вас. Произошла чудовищная трагедия. И я просто не способен думать о чем-то еще.

Аллейн засунул руки глубоко в карманы и заметил сухо:

— Если мы поможем, возможно, все же удастся хоть что-то припомнить. Давайте вернемся к жалобе, с который вы обратились к капитану Баннерману перед тем, как пойти спать. Вроде бы вы говорили, что кто-то ворует у вас гиацинты, те, которые подарила вам миссис Диллингтон-Блик.

— О да. Пропали два цветка. Второй исчез сегодня утром. Я как заметил, очень расстроился. Ну а теперь, конечно… еще больше.

— Гиацинты растут у вас корзине, которую, если не ошибаюсь, вы держите прямо под иллюминатором?

— Да, чтобы был приток свежего воздуха.

— Может, подозреваете в краже кого-то конкретно?

Мистер Макангус закусил нижнюю губу.

— Я крайне отрицательно, — заметил он, — отношусь к необоснованным обвинениям. Однако да, сознаюсь, грешил на стюарда. Он всегда так ими восхищался. Ну или мог сломать один цветок, чисто случайно. Но он это отрицает, понимаете? Отрицает!

— Какого цвета был этот гиацинт?

— Белый, очень красивый сорт. Вроде бы называется Королева Девственница.

Аллейн не спеша полез в карман и достал свернутый в несколько раз носовой платок. Выложил его на стол, развернул. Там лежал слегка увядший белый гиацинт.

Мистер Макангус тихо ахнул, Тим еще крепче ухватил Джемайму за руку. Перед глазами у девушки вихрем пронеслись картинки: изуродованная кукла, газетные колонки, корзина с гиацинтами, которую Денис так торжественно внес в салон во время их первого завтрака на борту. Она слышала, как мисс Эббот сказала:

— Умоляю вас, миссис Кадди, ничего не говорите, сидите тихо!

Потом послышался крик миссис Кадди:

— Гиацинты! Фрэд!

А затем Джемайма увидела, как мистер Макангус поднимается со своего места, зажав нижнюю губу между большим и указательным пальцами.

— Это он? — спросил Аллейн.

Мистер Макангус медленно подошел к столу и остановился.

— Только, пожалуйста, ни к чему не прикасайтесь.

— Он… да, похоже, что тот самый.

Миссис Кадди взвизгнула:

— Где вы его нашли?

Мистер Кадди одернул ее:

— Не обращай внимания, Эт, — но миссис Кадди уже включила на полную катушку свои дедуктивные способности. Она, словно в трансе, не сводила глаз с гиацинта. И все понимали, что она собирается сказать и что остановить ее нет никакой возможности.

— Бог мой! — возопила миссис Кадди, — только не говорите мне, что вы нашли его на трупе! Господи, Фрэд, ведь в точности так же делал Цветочный Убийца! Он здесь, на нашем корабле, Фрэд! — пронзительно взвизгнула она. — И нам нет от него спасения!

Мисс Эббот вскинула большие руки и шлепнула ими по коленям.

— Вас же просили вести себя тихо! — выкрикнула она. — Неужели так трудно держать язык за зубами?

— Успокойтесь, дитя мое, — пробормотал отец Джордан.

— Легко сказать, успокойтесь.

— Все вы, — начал Аллейн, — уже, очевидно, поняли, что и это преступление совершил так называемый Цветочный Убийца. Но в данный момент мы должны думать о другом. Итак, прошу вас, мистер Макангус. Вы вышли из салона сразу после мистера и миссис Кадди. И отправились отсюда прямо к себе в каюту?

После долгих и мучительных расспросов все же удалось вытянуть из мистера Макангуса признание. Оказалось, что он вышел через двойные двери салона на палубу, обошел пассажирский отсек, вышел к левому борту, глазел на звездное небо на протяжении нескольких минут, ну а уже затем прошел в коридор через боковую дверь и добрался до своей каюты.

— Все мои мысли, — сказал он, — занимал этот фильм. Я считаю, он очень трогательный. Нет, не совсем то, что мы ожидали увидеть, но тем не менее произвел глубочайшее впечатление.

Поскольку после того как он вышел из салона, его больше никто и нигде не видел, оставалось лишь поверить ему на слово и оставить в покое.

Аллейн обернулся к Обину Дейлу.

Тот, съежившись, сидел на стуле. И совсем не походил на роскошного и самоуверенного парня, которого все привыкли видеть на экране. Белый пиджак расстегнут, галстук съехал набок, шнурки ботинок на веревочной подошве развязаны. Лицо отливает мертвенной бледностью, волосы растрепаны, взгляд какой-то отсутствующий.

Аллейн произнес:

— Ну а теперь вы, мистер Дейл. Можете дать мне отчет о своих действиях?

Дейл забросил ногу на ногу и с трудом сложил кончики пальцев рук. То была пародия на обычную его позу перед камерой.

— Капитан Баннерман, — начал он, — насколько я понимаю, вам известно, что я являюсь ближайшим другом генерального директора вашей компании. И он непременно узнает, как со мной обращались на этом корабле, и вряд ли это ему понравится.

Капитан Баннерман рявкнул в ответ:

— Здесь такие фокусы не пройдут, мистер Дейл! Ни со мной, ни с кем-либо еще.

Дейл рассерженно вскинул руки:

— Хорошо. Только смотрите, потом не пожалейте!

Аллейн пересек помещение и остановился прямо перед ним.

— Вы пьяны, — сказал он, — а я бы предпочел видеть вас трезвым. Я собираюсь задать вам вопрос, могущий иметь прямое отношение к обвинению в убийстве. Это не угроза, это констатация факта. В ваших же интересах собраться и постараться ответить мне. Можете или нет?

— Знаю, что набрался, — отозвался Дейл. — Это просто нечестно, док. Ведь я пьян в стельку. Так или нет?

Аллейн взглянул на Тима.

— Можете чем-то помочь?

— Да, могу дать ему один препарат. Времени займет немного.

— Ничего мне давать не надо, — огрызнулся Дейл. Крепко прижал ладони к глазам, подержал так несколько секунд, потом отнял и резко встряхнул головой. — Сейчас буду в порядке, — пробормотал он и, действительно, вроде бы протрезвел. — Валяйте, — с героическим видом произнес он, — можете задавать свои вопросы.

— Что ж, прекрасно. Итак, выйдя из этого салона, вы направились на палубу. Пошли к веранде. Вы стояли рядом с шезлонгом, где позже обнаружили тело. Что вы там делали, позвольте узнать?

Лицо Дейла исказилось, точно его ударили по щеке.

— Сами не понимаете, о чем говорите, — ответил он.

— Так вы отрицаете, что были там?

— Я отказываюсь отвечать на этот вопрос.

Аллейн взглянул на Тима, тот сразу же вышел.

— Если вы способны мыслить хоть сколько-нибудь здраво, — заметил Аллейн, — то должны понимать, куда заведет подобное поведение. Даю вам одну минуту.

— Я же сказал, отказываюсь отвечать.

Дейл стал всматриваться в лица пассажиров — супругов Кадди, Джемаймы, мисс Эббот, отца Джордана, мистера Макангуса, — но не заметил сочувствия или понимания.

— Вы что же, хотите сказать, — усмехнулся Дейл, — что я имею отношение к этому преступлению?

— Я хочу сказать пока только одно. Я нашел неоспоримые доказательства того, что вы стояли рядом с телом. И в ваших же интересах было бы честно ответить мне на один вопрос: почему вы сразу не сообщили о том, что увидели?

— Ну а если я буду все отрицать?

— Обувь, — сухо заметил Аллейн. — На вашем месте я бы отрицать не стал. — Он указал на ботинки на веревочной подошве. — Они до сих пор еще не просохли.

Дейл робко втянул ноги назад, под стул.

— Итак, мистер Дейл?

— Я… я не знал. Я тогда не понимал, что это имеет значение… Не понял сразу, что он… вернее она, мертва…

— Вот как? Разве вы с ней не заговорили? Просто стояли молча, а потом убежали?

Он не ответил.

— Я полагаю, вы подошли к веранде со стороны правого борта, то есть противоположной той, где находился мистер Кадди. Я также полагаю, что вы спрятались за рундуком, что стоит неподалеку от угла веранды.

Тут неожиданно Дейл повел себя в какой-то нелепой, почти театральной манере. Скрестил запястья, потом выставил ладони перед лицом и замахал ими, словно яростно что-то отрицая.

— Нет! — воскликнул он. — Вы не понимаете! Вы меня пугаете! Нет!

Дверь отворилась, показался Тим Мэйкпис. Остановился в проеме, придерживая дверь, и вопросительно взглянул на Аллейна.

Аллейн кивнул. Тим обернулся, посмотрел в коридор и тоже кивнул.

Знакомый запах вплыл в душную комнату. А потом в коридоре послышался стук каблучков. И в дверях, в роскошном неглиже, возникла миссис Диллингтон-Блик.

Миссис Кадди издала невнятный сдавленный возглас. Ее муж и мистер Макангус вскочили на ноги. Последний с таким видом, словно увидел перед собой призрак, а первый, казалось, вот-вот снова потеряет сознание. Но даже если они и собирались что-то сказать или сделать, их успели опередить. Джемайма радостно и облегченно вскрикнула. Бросилась через комнату, схватила миссис Диллингтон-Блик за руки и пылко расцеловала ее. Она и плакала, и смеялась одновременно.

— Так это не вы! — пролепетала она. — Вы живы и здоровы! Я так рада! Господи, как же рада!

Миссис Диллингтон-Блик взирала на нее с изумлением.

— Так вы даже не знаете, что произошло, верно? — продолжила Джемайма. — Что-то совершенно ужасное, но… — тут она резко умолкла. Тим подошел к ней, обнял за плечи. — Погоди минутку, дорогая, — сказал он и развернул ее к себе лицом.

Миссис Диллингтон-Блик растерянно взглянула на Обина Дейла.

— Из-за чего весь этот переполох? — поинтересовалась она. — Удалось что-то выяснить?

Тут Дейл бросился через комнату, подскочил к миссис Диллингтон-Блик, схватил ее за руки и яростно затряс.

— Молчи, Руби! — крикнул он. — Не говори ничего! Не говори им. Ты не посмеешь.

— Вы что тут, все с ума посходили? — спросила миссис Диллингтон-Блик. И вырвалась от Обина Дейла. — Не смей! — Она оттолкнула руку, которой он пытался зажать ей рот. — Что случилось? Так они узнали или нет? — И через секунду встревоженно добавила: — Где Денис?

— Денис убит, — ответил Аллейн.

III

Похоже, новость о смерти стюарда Дениса больше всего потрясла мистера Кадди, но он был не в состоянии вымолвить и слова. Просто стоял, разинув рот, руки у него дрожали, а на губах играла глупая улыбка. Стоял и не сводил изумленного взгляда с миссис Диллингтон-Блик. Его жена, как всегда вполне предсказуемая, взяла его за руку и шептала о том, что кто-то, видно, считает это смешным. Мистер Макангус твердил, как заведенный, каким-то неестественным голосом:

— Слава Богу! Благодарю тебя, господи!

Мисс Эббот заявила громко:

— Почему нас обманывали так жестоко? Что за мерзкая шутка!

А Обин Дейл, рухнув в кресло, сидел там съежившись и закрыв лицо руками.

«Сама миссис Диллингтон-Блик, — подумал Аллейн, — напугана и растеряна сверх всякой меры». Она всего раз взглянула на Обина Дейла и тотчас отвернулась. Потом с беспомощным видом подошла к капитану Баннерману, тот похлопал ее по плечу.

— Не расстраивайтесь, — сказал он и гневно покосился на Аллейна. — Вас должны были предупредить заранее и посвятить в суть дела по возможности деликатно. Не обращайте внимания. Не огорчайтесь так.

Тогда она подошла к Аллейну, протянула ему руки.

— Вы заставили меня поволноваться, — с упреком произнесла миссис Д.-Б. — Это ведь неправда, верно? Почему вы ведете себя так? Сердитесь на меня, что ли? Зачем заставили прийти сюда?

— Я вам все объясню, — ответил инспектор. — Но прежде все должны сесть и успокоиться. — Она пыталась вырвать руки. — Нет. Просто присядьте, пожалуйста, и послушайте.

К ней подошел отец Джордан.

— Идемте, — он взял ее под руку и подвел к креслу.

— Он детектив в штатском, миссис Блик, — с воинственно торжествующим видом заявила миссис Кадди. — За всеми нами тут шпионили, насмехались, подвергали опасности наши жизни. И вот теперь по кораблю свободно разгуливает убийца, и он говорит, что это один из нас. Лично я считаю…

— Миссис Кадди, — сказал Аллейн, — прошу вас помолчать хотя бы минуту.

Мистер Кадди в последний раз за время этого путешествия автоматически выпалил:

— Да тихо ты, Этель.

— Верно, — подхватил Аллейн, — я попросил бы всех вас соблюдать тишину и внимательно меня послушать. Тогда вы поймете, что бывают обстоятельства, требующие экстренного вмешательства, и я уполномочен предпринимать эти действия. Стюард Денис был убит тем же способом, который здесь обсуждался столь часто. Он был одет в испанское платье, которое миссис Диллингтон-Блик приобрела в Лас-Пальмасе, и убили его лишь потому, что приняли за нее. Он лежал в шезлонге на неосвещенной веранде. Верхняя часть лица прикрыта вуалью, и было слишком темно, чтобы различить родинку в уголке его рта. Все мужчины, находившиеся этим вечером в салоне, слышали, как миссис Диллингтон-Блик говорила, что собирается выйти на веранду. И она действительно вышла. Я встретил ее там, вместе с ней прогулялся по нижней палубе, затем проводил ее до каюты. На ней было черное кружевное платье, напоминающее то, испанское. Ну а затем я вернулся сюда, и тут почти сразу же ворвался мистер Кадди и сообщил, что видел ее и что она мертва. Очевидно, что он обманулся из-за платья. Доктор Мэйкпис осмотрел тело и сказал, что смерть наступила всего несколько минут назад. По причинам, о которых я расскажу вам позже, когда будет время, столь же очевидно, что убийство совершено кем-то из людей, находящихся на борту. Смерть Дениса стала четвертой в серии, которую вы столь часто обсуждали. И по моему мнению, за все эти преступления ответственен один из пассажиров. Пока что остановимся на этой версии.

Он сделал паузу. Внезапно Обин Дейл поднял голову и спросил:

— А где Мэрримен?

Кадди тоже издали удивленные возгласы.

— А ведь правильно! — сказал мистер Кадди. — Где он? Мы все тут за него отдуваемся. И на наши головы валятся обвинения и разные вопросы! А мистера Мэрримен, он же Всезнайка, почему-то беспокоить нельзя. Это почему же?

— Мистер Мэрримен, — ответил Аллейн, — спит у себя в каюте. Ему было очень плохо, и потому я решил пока не беспокоить его. Ну, до той поры, пока не понадобится. Нет, не думайте, я о нем не забыл.

— А ведь он вполне вписывается в эту картину, — заметила миссис Кадди. — Вообще вся эта история выглядит очень странно. Нет, правда, очень и очень забавно.

Джемайма возмущенно воскликнула:

— С чего вы взяли, что она выглядит «забавно»? Сам мистер Мэрримен неоднократно указывал на вопиющую некорректность этого выражения. И потом, он действительно болен и «вписывается» в эту картину лишь из-за своего вздорного и упрямого характера. И лично я считаю, он всего лишь кукла, марионетка и уж определенно никакой не убийца, и вообще простите за то, что перебила.

Аллейн ответил в том же духе, как мог бы сказать отец Джордан:

— Ничего страшного, дитя мое. Все в порядке. — И Тим снова обнял Джемайму за плечи.

— Надеюсь, все вы понимаете, — продолжил Аллейн, словно никто его и не перебивал, — я должен выяснить, почему стюард оказался там и почему был одет таким странным образом. И вот тут вы можете помочь нам, миссис Диллингтон-Блик.

— Руби! — прошептал Дейл, но дама даже не удостоила его взгляда.

— Это всего лишь шутка, — сказала она. — Мы сделали это ради шутки. Откуда нам было знать, что…

— Нам? Вы имеете в виду мистера Дейла и себя?

— И Дениса. Да. И видишь, чем это обернулось, Обин. У меня просто слов нет.

— Вы отдали Денису платье?

— Да.

— После Лас-Пальмаса?

— Да. И Денис был страшно признателен… и сказал — он, знаете ли, был таким странноватым человечком — что оно ужасно ему нравится, а я… Я вам уже говорила, что даже прикасаться к этому платью не желала после той истории с куклой. Он сказал, что хочет надеть его, хотя бы для смеха, на какую-то там вечеринку в честь дня рождения одного из стюардов.

— В пятницу вечером?

— Да. Только просил никому ничего не говорить. Вот почему, когда вы спросили меня о платье, я ничего не сказала. Но вы, наверное, догадались? Да?

Аллейн старался не смотреть на капитана Баннермана.

— Нет, да и потом в данный момент это значения не имеет, — ответил он.

Капитан сердито проворчал что-то себе под нос, а потом взорвался.

— Еще как имеет! — взревел он. — Давайте уж будем честными до конца, мне следовало бы догадаться. И потом, я не тот человек, что уклоняется от ответственности. — Он кивком указал на Аллейна. — Суперинтендант приходил ко мне, — продолжил он, — и рассказал, будто кто-то расхаживает по кокпиту в этом чертовом платье. Сказал, сам этого не видел, но подозревает, будто это миссис Диллингтон-Блик. Почему бы нет, подумал я тогда. Ее платье, так почему бы ей его не надеть? Но он попросил меня провести внутреннее расследование и пресечь повторение этого события. Я тогда вмешаться не захотел, а уж какие идеи могут еще прийти ему в голову — так это вообще не моего ума дело. Я как главный человек на корабле должен соблюдать определенные правила по отношению к пассажирам. Не я их устанавливал, не мне их и менять. Но я ошибался. Я отказывался верить, что на моем корабле убийца. И снова ошибся. Страшно ошибся. Не захотел вмешиваться, и вот что получилось. Я был не прав.

— Очень благородно с вашей стороны, — заметил Аллейн. И решил не зацикливаться на этой теме. — Сам я не видел фигуры в испанском платье, — продолжил он. — Мне просто сказали, что это миссис Диллингтон-Блик, и причин не поверить этому не было. Просто подумал тогда: доказательств тому нет, но подобное поведение, пожалуй, не характерно для этой дамы.

Тут вскочила Джемайма.

— Это ведь я вам сказала! Мистер Аллейн спросил, уверена ли я, что это была именно миссис Диллингтон-Блик, и я ответила — да, уверена.

Тут настал черед самой миссис Диллингтон-Блик:

— Денис рассказал мне об этом. Сказал, что всегда мечтал стать танцором. — Она подняла глаза на Аллейна. — И когда вы спросили, не надеваю ли я то испанское платье и не танцую ли в нем в свете луны, я подумала, что вы сами видели его и просто приняли за меня. И я промолчала. Сделала вид, что это была я, потому что… — тут лицо ее исказилось, и она заплакала, — потому что мы придумали подшутить над всеми.

— Что ж, — кивнул Аллейн, — с этим все более или менее ясно. А теперь попробую рассказать вам, что же случилось с Денисом на самом деле. Думаю, мистер Дейл, что именно вы с вашей любовью к разного рода шуточкам предложили сегодня переодеть стюарда в женское платье и усадить его на веранде. И договорились с миссис Диллингтон-Блик: пусть все думают, что именно она там сидит. Я прав?

Обин Дейл уже почти совсем протрезвел. И снова пустил в ход свое актерское мастерство. Теперь он изображал хорошего парня, подавленного тем, что произошло, и укоряющего себя за легкомыслие.

— Ну, разумеется, — ответил он. — Никогда себе не прощу. Это будет преследовать меня до конца моих дней. Но откуда мне было знать? Как мог я догадаться?.. Мы… то есть я, готов взять на себя всю ответственность, — Дейл с долей упрека покосился на миссис Диллингтон-Блик. — Просто подумал, забавная получится шутка. А идея состояла в том, чтобы этот несчастный… — тут он заколебался и украдкой покосился на мистера Макангуса и мистера Кадди, — ну, чтобы он посидел на веранде и если появится кто из мужчин, стал бы с ними заигрывать. Конечно, теперь, после того что случилось, рассуждая об этом здраво и хладнокровно, я осознаю, шутка была паршивая, но… — Он умолк и беспомощно развел руками.

Молчание нарушила суровая мисс Эббот:

— Пошлость, дешевка. Да это просто омерзительно!

— Я и сам возмущен, мисс Эббот.

— Можете возмущаться хоть до потери пульса, но дела это не меняет. Это надо же, сговор со стюардом! Затеяли вульгарный и глупый розыгрыш, а привело это к трагической смерти несчастного парня. А все потому, что он слаб духом и в него вселился дьявол!

— Дитя мое, — тут же вмешался отец Джордан. — Успокойтесь, остановитесь! — Но она не унималась. Неуклюжим жестом указала на Кадди. — Что обмануть этого человека! Использовать его идиотское и обреченное на неудачу увлечение! Ну а тот, другой…

— Нет, нет, прошу вас! — взмолился мистер Макангус. — Это совершенно не важно. Пожалуйста!

Мисс Эббот взглянула на него даже с оттенком некоего сострадания и обернулась к миссис Диллингтон-Блик.

— А вы тоже хороши, — заявила она. — Вы со своей красотой и обаянием, о которых только могут мечтать несчастливые женщины, купились на такую дешевую затею! Отдали этому несчастному свое чудесное платье, позволили ему прикоснуться к нему! О чем вы только думали? — Она сложила крупные ладони. — Красота священна! — заявила мисс Эббот. — Священна и потому неприкосновенна, а вы совершили кощунство!

— Кэтрин, вы должны уйти. Настаиваю по праву вашего духовного наставника. Иначе вы нанесете себе и остальным непоправимый вред. Идемте же, я вас провожу.

Казалось, впервые за все это время мисс Эббот услышала его. Упрямый и гневный огонь в глазах потух, она поднялась со своего места.

— Аллейн? — спросил отец Джордан.

— Да, конечно. Идите.

— Пошли, — сказал отец Джордан, и мисс Эббот позволила себя увести.

IV

— Эта женщина страшно меня расстроила, — сердито прорыдала миссис Диллингтон-Блик. — Мне нехорошо. Просто ужасно себя чувствую.

— Руби, дорогая!

— Нет, нет, Обин, не смей ко мне прикасаться. Тебе не следовало затевать эту дурацкую шутку. О Боже, как же тяжело!

Капитан Баннерман расправил плечи и приблизился к ней.

— И вы тоже не смейте! — сказала она и, возможно, впервые за всю свою взрослую жизнь апеллировала к особе своего пола. — Джемайма! — воскликнула она. — Скажите мне, что я не должна корить себя во всем. Это нечестно. Мне так противно!

Джемайма подошла к ней.

— Не могу этого сказать. Но все мы прекрасно понимаем ваши чувства, и уж лучше не обращать сейчас на это внимания. По крайней мере, — тут она взглянула на Аллейна, — так мне кажется.

— Согласен, — кивнул Аллейн.

Мистер Макангус изо всех сил постарался изобразить сочувствие:

— Вы просто не должны думать об этом. Не должны во всем корить только себя. Вы — сама доброта! О, умоляю вас, не надо!

Миссис Кадди насмешливо фыркнула.

— А все эта ужасная жара, — простонала миссис Диллингтон-Блик. — Человек просто не способен думать в такую жару. — И действительно, она вдруг страшно побледнела. — Я… мне плохо.

Аллейн распахнул двойные двери.

— Предлагаю, — сказал он, — немного проветрить помещение.

— Джемайма придержала миссис Диллингтон-Блик за плечи, тут же подошел и Тим.

— Можете идти? — уточнил он. — Давайте на воздух.

И они помогли ей выйти из салона. Аллейн развернул шезлонг мистера Мэрримена спинкой ко входу в салон, миссис Диллингтон-Блик опустилась в него, и теперь ее никто не видел.

— Посидите здесь? — предложил Аллейн. — Когда вам станет лучше, буду рад перемолвиться с вами еще парой слов. Попрошу мистера Макангуса понаблюдать за вами, проверить, как вы там. Или, может, вы, мисс Кармишель, согласитесь остаться с миссис Диллингтон-Блик? Как?

— Да, конечно.

— Ты в порядке? — спросил ее Тим.

— В полном.

Аллейн переговорил о чем-то с Тимом, и мужчины вернулись в салон.

— Боюсь, что вынужден продолжить, — сказал Аллейн. — Мне необходимо побеседовать с каждым из мужчин, так что если вы, миссис Кадди, предпочитаете вернуться в каюту, я вас не задерживаю.

— Нет уж, спасибо. Я предпочитаю остаться с мистером Кадди.

Тот облизал губы и нервно заметил:

— Послушай, Эт, тебе лучше уйти. Не слишком подходящий для дамских ушей разговор.

— Не желаю торчать в каюте одна.

— Все будет хорошо, дорогая.

— Ну а как же ты?

Мистер Кадди избегал смотреть на нее.

— И со мной тоже все будет нормально.

Она смотрела на него, и лицо ее, как всегда, не выражало ровным счетом ничего. А потому странно было видеть, что глаза ее вдруг наполнились слезами.

— О, Фрэд, — простонала миссис Кадди, — ну зачем ты это сделал?..

Глава 11

Арест

I

Четверо оставшихся в салоне мужчин среагировали так, словно миссис Кадди произнесла нечто непристойное. Они избегали смотреть на чету Кадди, они хранили молчание и через некоторое время начали с потаенной надеждой посматривать на Аллейна, словно ожидали от него каких-то решительных действий.

И вот его голос нарушил это гробовое молчание:

— Почему он сделал, миссис Кадди?

— Но что именно?

— Эт, — тут же вмешался мистер Кадди, — ради бога, следи за словами. А то они тут бог знает что еще подумают. Аккуратней.

Его жена по-прежнему не отрывала от него взгляда и, судя по всему, полностью игнорировала все его предупреждения. Аллейну показалось, что она даже не осознает, есть ли кто в комнате, помимо нее самой и мужа. Мистер Кадди взирал на нее чуть ли не с ужасом.

— Ты знаешь, как я к этому отношусь, — сказала миссис Кадди, — поэтому можешь продолжать в том же духе. Выставлять себя на посмешище. Хотя ее я виню больше, чем тебя, она испорченная женщина, Фрэд. Она насмехалась над тобой. Я видела, как она смеялась у тебя за спиной вместе с остальными. И мне плевать, — миссис Кадди повысила голос и кивком указала на спинку шезлонга, в котором сидела миссис Диллингтон-Блик, — слышит она меня сейчас или нет. Во всем, что случилось, только ее вина, она одна должна за это ответить. А ты, как полный дурак, бегал за ней по пятам, бегал, как собачонка, и оказался замешан в убийстве. Надеюсь, это послужит тебе уроком. — Тут губы ее скривились, из глаз потоком хлынули слезы. И закончила она теми же словами, с которых и начала. — О, Фрэд, — простонала миссис Кадди, — ну зачем ты это сделал?

— Прости, дорогая. Это было… ну вроде как развлечение.

— Ах, развлечение! — Тут голос ее сорвался. Она подошла к нему и погрозила ему кулачком — нелепый и одновременно игривый вышел жест. — Ты старый дурак! — взвизгнула она и, не говоря больше ни слова, вышла из салона.

Мистер Кадди рванулся было за ней, но его остановил Аллейн. И он остался стоять посреди комнаты, криво улыбаясь и всматриваясь в лица остальных мужчин.

— Наверное, вы неправильно поняли миссис Кадди, — пробормотал он. — Я человек мирный, тихий. И не способен на такие жестокости.

Капитан Баннерман откашлялся.

— Ну, знаете ли, — заметил он, — это еще придется доказать. — Через открытые двери он посмотрел на палубу, на спинку шезлонга, в котором находилась миссис Диллингтон-Блик, и на Джемайму — та примостилась на краешке кнехта и сидела, подперев подбородок ладонью.

— Это мужских рук дело, — сообщил капитан Аллейну. И ради всего святого, избавьте от этого разбирательства наших женщин. — И тут он как-то даже демонстративно затворил двери на палубу.

Аллейн меж тем переговаривался о чем-то с Тимом.

— Очень хорошо, — сказал он. — Одну минутку.

Капитан придвинул стулья к самому большому столу. Жестом пригласил Аллейна расположиться в одном его конце, сам уселся напротив.

— Привык все делать в должном порядке, — произнес Баннерман, и в голосе его вновь прорезались командирские нотки. Обин Дейл и мистер Макангус тотчас уселись за стол. Тим колебался секунду-другую, затем присоединился к ним. Мистер Кадди застыл в нерешительности и теребил в руках кисточку от пояса своего халата. Мистер Макангус дрожащими пальцами достал свою «лечебную» сигаретку и закурил.

Вернулся отец Джордан. И, повинуясь жесту капитана, тоже уселся за стол.

— Ну вот, так уже лучше, — вздохнул капитан и вопросительно взглянул на Аллейна. — Можете продолжить, будьте так любезны, мистер Аллейн.

Но тут вмешался Обин Дейл, бросавший время от времени вожделенные взгляды на барные полки.

— Послушайте, мне надо выпить. Вы не против, если я позвоню стюарду?

— Какому еще стюарду? — мрачно переспросил его капитан Баннерман, и Обин Дейл смутился:

— Боже, совсем забыл.

— А выпьем мы, — произнес капитан, — немного позже, это непременно. Мистер Кадди, буду очень признателен, если вы наконец сядете.

— Все в порядке, капитан, — отозвался Кадди. — Только не торопите нас. До сих пор не могу понять, почему не послали за мистером Мэррименом. — И с этими словами он выдвинул стул, уселся на него, с делано небрежным видом откинулся на спинку и нервным немигающим взглядом уставился на Аллейна.

— Должен сказать, — заметил Обин Дейл, — с каждой секундой это все больше походит на заседание совета директоров. И я, кстати, тоже не понимаю, почему отсутствует мистер Мэрримен. Ну разве только что…

Аллейн, сидевший во главе стола, оглядел присутствующих.

— Если бы то было нормальное расследование, — начал он, — я бы беседовал с каждым из вас с глазу на глаз. А остальных бы в это время держал под наблюдением. Но в данных обстоятельствах это невозможно, я не стану так делать, а просто возьму показания у каждого из вас в присутствии остальных. А уж после этого пошлю за мистером Мэррименом.

— Какого черта? Он что, какая-то важная персона? — возмутился Дейл, а затем вдруг сбавил тон. — Ну, разве что только, не дай Бог, он убийца.

— Мистер Мэрримен, — тут же продолжил Аллейн, — сидел в том шезлонге, где сейчас отдыхает миссис Диллингтон-Блик. Он был все еще там, когда мужчины вышли из салона. Оттуда он прекрасно видел палубу, каждую ее сторону. Он также мог видеть все подходы к веранде. А потому он является ключевым свидетелем. Характер у него далеко не сахар. Если бы он был здесь с самого начала, то непременно попытался бы руководить этим шоу. А потому я предпочел сперва позволить высказаться вам, а уж потом пригласить его.

— Все это, конечно, прекрасно, — заметил миссис Кадди. — Но допустим, это его рук дело. Допустим, он и есть Цветочный Убийца. Что тогда?

— В этом случае, не зная того, что вы мне здесь рассказали, он может заявить нечто такое, что один из вас сможет легко опровергнуть.

— Так получается, наше слово против его слова? — спросил Дейл.

— Ну с одним разве что исключением. Он занимал позицию, с которой мог видеть всех вас, но ни один из вас, похоже, не видел ни его, ни друг друга. Надеюсь, он сможет сообщить хоть что-то о каждом. Так что каждый будет говорить только за себя.

— Не знаю, зачем он вам здесь понадобился, — проворчал мистер Макангус. — Лично я чувствую себя крайне неуютно в его обществе. Любого может выставить дураком.

— Я вас умоляю! — воскликнул Дейл. — Нельзя ли поскорей перейти к делу?

Аллейн стоял, положив руки на спинку стула. Потом заговорил:

— Непременно. Вот каково положение дел на данный момент. Предлагаю вам как следует обдумать услышанное.

Все разом умолкли и смотрели настороженно и внимательно.

— Трое из вас, — продолжил Аллейн, — уже дали отчет о своих перемещениях в критическое время. А время это, по моим подсчетам, составляет примерно восемь минут, если отсчитывать от того момента, как миссис Диллингтон-Блик вышла из салона, и моментом, когда сюда ворвался мистер Кадди и сообщил о своей страшной находке. За эти восемь минут и задушили стюарда Дениса, просто приняли его за миссис Диллингтон-Блик. Ни одно из этих трех утверждений не совпадает с остальными двумя. Получается следующая картина: трое мужчин расхаживали по палубе в полутьме, и ни один из них не видел двух остальных. Что касается меня, я вышел из салона первым. Догнал миссис Диллингтон-Блик у веранды, куда она направлялась и где должна была служить приманкой (вы уж извините за то, что излагаю вот так, прямо, просто нет времени для политеса). Не сомневаюсь, она была уверена, что Денис уже там, и собиралась скрыться прежде, чем я подойду. И вот чтобы избавиться от меня, она попросила помочь ей спуститься по лестнице на нижнюю палубу. Что я и сделал, а затем проводил ее до каюты и вернулся сюда. Тем временем мистер Кадди переоделся и спустился на нижнюю палубу к бассейну, что находится по правому борту. Мисс Эббот, которая вышла из салона после него, обошла палубу и несколько минут стояла у поручней тоже по правому борту. И она вспомнила, что видела кого-то в бассейне.

— Мистер Макангус заявил, что вышел через двойные двери, какое-то время находился у пассажирского отсека у левого борта, а затем прошел к себе в каюту и лег спать. И никто вроде бы его не заметил.

— Мистер Дейл, насколько я понимаю, теперь признает, что первое его утверждение о том, будто он пошел прямо к себе в каюту, было ложью. Напротив, он находился на палубе. И прятался за рундуком, что находится по правому борту неподалеку от веранды в надежде подсмотреть или подслушать реакцию того, кто станет жертвой этого нелепого и довольно жестокого розыгрыша. Позже он пошел на веранду, обнаружил тело, быстро вернулся в свою каюту и напился там до свинского состояния, из которого начал выходить лишь недавно.

— Я бы попросил вас! Что за тон! — возмутился Дейл.

— Боюсь, вам придется смириться с этим тоном. Мне бы хотелось знать вот что. Слышали ли вы что-либо из своего укрытия? И что именно увидели и сделали, когда вышли на веранду? Вы будете говорить или нет?

— Капитан Баннерман…

— Нечего ко мне обращаться, — сурово откликнулся капитан. — Положение у вас хуже некуда, и я бы посоветовал вам, мистер Дейл, сказать всю правду. Для вас же лучше.

Дейл стукнул ладонью по столу.

— Прекрасно! Валите все на меня! Набросились всей шайкой, вот только толку от этого никакого. Вы только и умеете, что угрожать и запугивать, доводить человека до такого состояния, что он перестает понимать, что говорит. Я, как и все остальные, заинтересован в поимке этого кровавого убийцы. И если бы я мог поведать вам хоть что-то, что наведет на его след, я бы уж давно это сделал. Ладно. Все расскажу. Я спрятался за рундуком. Слышал, как проходила мимо мисс Эббот. Топ, топ. Она ходит, как мужчина. Я ее не видел, но сразу понял, что это мисс Эббот, поскольку она напевала какую-то церковную мелодию. Слышал, как она пела ее прежде. Ну а потом… настала тишина. А после, еще чуть погодя, кто-то еще прошел. Прямо к веранде. Тихо так. Наверное, на цыпочках. Я слышал, как он свернул за угол. И еще слышал, как кто-то — наверное, то был Денис — вскрикнул, таким высоким голосом. Ну а затем, — Дейл вытер рот тыльной стороной ладони, — затем слышал еще какие-то звуки. Слышал, как скрипнули ножки шезлонга. И кто-то вскрикнул. Всего лишь раз, и тотчас умолк. Ну а после пошла какая-то возня, стуки, скрипы. А после ничего, тишина. Не знаю, сколько это продолжалось. А дальше… дальше снова послышались те же тихие шаги. И человек этот снова прошел мимо, словно на цыпочках. Чуть быстрее, но не бежал, нет. И кто-то напевал эту песенку. Кадди не соврал — из «Упакуй свои беды в мешок». Высоким таким голосом. Фальцетом. Всего одну строчку из песни. А потом… ничего.

— Он не фальшивил? — уточнил Аллейн.

— Простите, не понял?

— Он попадал в тон?

— Ну, знаете! — воскликнул Дейл. — О, да, да, попадал. Пропел, как следует, — и он криво усмехнулся.

— Благодарю вас. Продолжайте. Что было дальше?

— Я хотел выйти из укрытия, но тут снова послышались голоса. Вернее, один голос.

Он развернулся и кивком указал на Кадди:

— Вы, это был ваш голос. Точно вам говорю. И вы сказали: «Скучаете в одиночестве?» — Дейл очень точно передал вкрадчиво игривый тон. — Я слышал, как вы подошли. Шлепали мокрыми ступнями по палубе. А потом, после паузы, вдруг издали такой звук, словно подавились чем, и бросились бежать сломя голову по палубе.

— Я все уже объяснил, — заявил мистер Кадди. — Я им все рассказал. И мне скрывать нечего.

— Хорошо, — сказал Аллейн. — Только прошу, помолчите сейчас. Что было дальше, мистер Дейл?

— Я выжидал. Потом подумал, что надо бы выйти и спросить, что там случилось. Я подозревал, что что-то пошло не так… правда, не до такой степени. И кругом стояла… такая мертвая тишина.

— И?..

— Ну и я вышел из укрытия. И прошел к веранде. Что-то сказал, не помню, что именно, но никто не ответил. Ну и тогда я… достал зажигалку и посветил. И… О господи боже!

— Дальше.

— Поначалу я просто толком не разглядел. Казалось странным, что он мне не отвечает. Ну а потом поднес огонек ближе и только тогда увидел. Ужас! Он был… как кукла. Ну та, сломанная. И еще эти цветы. А палуба вся мокрая и скользкая. Я подумал: «Я это сделал. Это моя вина. Я все это подстроил, и она не станет меня выгораживать. А потому пусть кто-то другой обнаружит тело». Ну, что-то в этом роде. После восьми я выпил пару рюмок, наверное, поэтому и запаниковал. Развернулся и бросился бежать по палубе, промчался мимо рундука. Услышал голос Кадди, потом увидел, как он ворвался в салон через двери. Тогда я спрятался за кнехтом. И мне удалось подслушать, что он вам рассказал. А затем услышал, как вы вышли на палубу и пошли посмотреть. И подумал: «Теперь в любом случае поздно им рассказывать. Я здесь. А значит, замешан в этом». Ну и я прошел по палубе в носовую часть.

— Отец Джордан, — произнес Аллейн. — Вроде бы вы к этому времени оказались у входа в салон, пошли посмотреть, чем можно помочь мистеру Кадди, который потерял сознание. Вы видели мистера Дейла?

— Нет. Но вы правы, я склонился над мистером Кадди. И стоял спиной к кнехту.

— Да, — кивнул Дейл. — Так оно и было. Я видел вас. И больше вроде бы ничего не помню. Ну разве что… О, Боже, да!

— Что вспомнили?

Дейл рассматривал свои руки, он выложил их на стол. Потом медленно поднял голову. Мистер Макангус сидел ровно напротив. И они смотрели друг на друга с отвращением.

— Продолжайте, — сказал Аллейн.

— Это случилось, когда я обошел пассажирский отсек и вышел к левому борту. Мне страшно хотелось выпить и еще хотелось побыть одному. Я дошел до входа в коридор и выждал там какое-то время, хотел убедиться, что рядом никого. Руби, то есть миссис Диллингтон-Блик, сидела у себя в каюте. Я даже слышал, как она пошлепывает по лицу, видно, втирает крем. Я думал, стоит ли ей рассказать, и тут вдруг почувствовал этот запах.

— Запах чего?

Дейл указал на мистера Макангуса:

— Вот этого. Запах вонючих сигареток, которые он курит. Совсем близко.

Мистер Макангус заметил:

— Я уже говорил, что какое-то время находился на палубе, решил прогуляться перед тем, как лечь спать. Так оно и было.

— Да. Но где? Где именно вы гуляли? Я вас не видел, и в то же время вы находились совсем близко. Я даже дымок от сигареты увидел.

— Мистер Макангус? — спросил Аллейн.

— Я… точно не помню, где стоял. Да и почему, собственно, должен это помнить? — Макангус раздавил сигарету в пепельнице. От окурка поднималась тоненькая пахучая спиралька дыма.

Дейл возбужденно проговорил:

— Но палуба — место открытое. И из ее иллюминатора лился свет. Почему же я тогда его не заметил?

— Еще одна дверь в коридор открывается за внешней переборкой, — уточнил Аллейн. — И находится рядом с иллюминатором каюты миссис Диллингтон-Блик. Скажите, мистер Макангус, вы стояли за этой дверью?

— Вернее, прятались, да? — злорадно подхватил мистер Кадди.

— Так что же, мистер Макангус?

Его продолговатое слабовольное лицо под крашеными волосами покрылось красными пятнами.

— Мне не в чем признаваться, — пробормотал мистер Макангус. — Абсолютно не в чем.

— Уверены?

— Да. И говорить тут больше не о чем.

— Так вы, мистер Дейл, считаете, он все же мог находиться там?

— Да, да, именно так и считаю. Понимаете, я решил, что он стоит в коридоре. И все выжидал, а потом подумал: «А, шут с ним, все равно деваться некуда!» Ну и заглянул в этот самый коридор, а там никого. И я вошел. Моя дверь как раз слева. Уже в каюте хватил чистого виски, как раз то, что надо. А потом еще налил и опрокинул. Просто нервы были на пределе. Да, точно вам говорю, у меня уже давно самый настоящий нервный срыв, — дрожащим голосом добавил Дейл. — Я думал хоть немного подлечиться во время путешествия. А вышло вон как, стало еще хуже.

— Скажите, мистер Макангус, вы слышали, как мистер Кадди ворвался в салон и сообщил нам о своем ужасном открытии? У него была истерика, и говорил он очень громко. Вы слышали его?

— Что-то слышал. Но значения это уже не имело, — ответил мистер Макангус.

— Как это не имело?

— Я и без того знал, где она.

— Миссис Диллингтон-Блик, да?

— Не стану отвечать на этот вопрос, сэр.

— Но вы же сами недавно говорили, что вышли из салона через двойные двери на палубу, затем обошли центральный блок и какое-то время пробыли на палубе с левого борта. Вы не отказываетесь от этого утверждения?

Мистер Макангус уцепился за край стола, словно боясь упасть, и не отрывал глаз от Аллейна. И так плотно сжал губы, что в уголках их выступили капельки слюны. А затем еле заметно качнул головой.

— Что ж, в таком случае…

— Нет! Нет, нет! — внезапно выкрикнул мистер Макангус. — Я отказываюсь! То, что я сделал… меня вынудили это сделать! И я не стану это обсуждать. Никогда!

— Раз так, — произнес Аллейн, — мы зашли в тупик. Доктор Мэйкпис, будьте так добры, пригласите сюда мистера Мэрримена.

II

Было слышно, как мистер Мэрримен идет по коридору. Об этом возвестил его высокий резкий голос, дрожащий от негодования.

— Меня следовало известить об этом тотчас же, — говорил он. — Незамедлительно. Я требую объяснений. Так кто, вы сказали, этот человек?

В ответ послышалось неразборчивое бормотание Тима.

— Ах, вот оно как! Вот оно что! В таком случае он, несомненно, насладился целительным опытом, столь популярным среди тех, кто любит подглядывать и подслушивать. Вот случай, — голос приблизился и стал еще громче, — которого я столь долго ждал. Если бы со мной проконсультировались с самого начала, чего и следовало ожидать, но куда там! Сработала типичная и столь хорошо знакомая модель профессиональной некомпетентности официальных лиц, наделенных полномочиями. Нет, разумеется, надеяться на это было бы слишком глупо. И я…

Дверь отворил Тим, вошел первым, взглянул на Аллейна, скроил кислую гримасу и отошел в сторону.

Появление самого мистера Мэрримена вышло довольно эффектным. На нем был ночной халат. Хохолок волос на голове стоял дыбом, глаза воинственно сверкали. Он обозрел собравшихся за столом людей наполеоновским взглядом.

Капитан Баннерман приподнялся со стула и сказал:

— Входите, мистер Мэрримен. Надеюсь, вы рады присоединиться к нам. Присаживайтесь. — И он указал на единственный свободный стул напротив стеклянных дверей, выходящих на палубу. Мистер Мэрримен кивнул, но не сдвинулся с места и продолжил сверлить гневным взглядом Аллейна. — Должен заметить, — продолжил капитан, — в данных обстоятельствах это равносильно приказу. И да, позвольте представить, председательствует на нашем собрании суперинтендант полиции мистер Ален.

— Его имя, — тут же поправил мистер Мэрримен, — Аллейн. Аллейн, мой дорогой друг. Ал-лейн — это еще куда ни шло. Но Ален — нет, никогда. Было бы, наверное, ошибкой полагать, что вы когда-нибудь слышали об основателе колледжа Далвича, знаменитом актере елизаветинской эпохи, Эдварде Аллейне, чье имя гремело в те времена. Так что, по моему скромному мнению, он все же Ал-лейн. Добрый вечер, сэр, — и мистер Мэрримен сердито кивнул Аллейну.

— Вам слово, мистер Ален, — деревянным голосом пробормотал капитан.

— Нет! Это невозможно! — всплеснул руками мистер Мэрримен.

— Это не имеет никакого значения, — поспешил вставить Аллейн.

— Почему бы вам не присесть, мистер Мэрримен?

— И действительно, почему бы нет, — Мэрримен уселся на стул.

— Думаю, — начал Аллейн, — доктор Мэйкпис уже рассказал вам о том, что произошло?

— Да, меня проинформировали о том, что имело место серьезное преступление. Причем в самой скупой манере. Так что, полагаю, меня ожидает зануднейшее и долгое полицейское расследование.

— Боюсь, что так, — весело подтвердил Аллейн.

— В таком случае, будьте любезны, просветите меня, какое именно преступление произошло, а также при каких обстоятельствах. И как именно о нем узнали. Разве только, — добавил мистер Мэрримен, откинув голову и сверля Аллейна взглядом из-под очков, — вы рассматриваете меня как подозреваемого, и в этом случае, несомненно, попробуете загнать меня в угол с изяществом слона. Так вы считаете меня подозреваемым?

— Да, — холодно ответил Аллейн. — Считаю, наряду с некоторыми другими. Почему бы нет?

— Нет, ей-богу! — воскликнул мистер Мэрримен после паузы. — Это меня ничуть не удивляет. Но, умоляю, скажите, что же такое я натворил? Кого именно прикончил? И где? Просветите меня, умоляю!

— Здесь вы должны отвечать на вопросы, а не задавать их. И, пожалуйста, прошу, ведите себя соответственно, мистер Мэрримен. Нет, — сказал Аллейн, заметив, что мистер Мэрримен снова открыл рот. — Нет, и никаких словесных фокусов я больше не потерплю. Этим делом занимается полиция. А я полицейский. И что бы вы ни думали об этой процедуре, выбора у вас нет, придется смириться. И если будете вести себя прилично, то мы значительно быстрее продвинемся в расследовании. Так что это в ваших же интересах, мистер Мэрримен.

Мистер Мэрримен изобразил удивление. И призадумался. Затем скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула и уставился в потолок.

— Что ж, прекрасно, — сказал он. — Давайте попробуем измерить глубины. Продолжайте.

Аллейн продолжил. Не упомянув даже намеком о природе или месте преступления, что привело мистера Мэрримена в состояние крайнего раздражения, он просто попросил его в деталях описать, что видел он со своего наблюдательного пункта — иными словами, сидя в шезлонге лицом к кнехту.

— Могу я задать один вопрос? — осведомился мистер Мэрримен, все еще задумчиво глядя в потолок. — Почему вы избрали столь нетерпимый подход? Почему решили не посвящать в природу вашей маленькой проблемы? Тут явно угадывается некая профессиональная ревность, я прав?

— Да угадывайте, что хотите, — добродушно ответил Аллейн.

— Ага! Так значит, вы боитесь…

— Я боюсь, что если расскажу о случившемся, вы тут же попробуете перехватить инициативу и устроите очередное шоу. Но я вам этого не позволю. Так что вы видели, сидя в шезлонге, мистер Мэрримен?

На губах мистера Мэрримена заиграла слабая, не лишенная ехидства улыбка. Он закрыл глаза.

— Что я видел? — нарочито медленно повторил он с надменным видом, и все за столом затаили дыхание — напряжение стало просто невыносимым. Аллейн увидел, как Обин Дейл облизал пересохшие губы. Кадди нервно зевнул, а Макангус торопливо спрятал ладони под мышками. Взгляд у капитана Баннермана словно остекленел. Отец Джордан склонил голову, словно собирался выслушать чью-то исповедь. Лишь Тим не смотрел на Мэрримена — он не сводил глаз с Аллейна.

— Что я видел? — снова повторил мистер Мэрримен. Напустил на себя задумчивый вид, обвел взглядом стол и громко заявил: — Да ничего. Ровным счетом ничего.

— Ничего?..

— И тому есть самое простое объяснение. Я крепко спал.

И он разразился торжествующим кудахтающим смехом. Аллейн кивнул Тиму, и тот снова вышел.

Сколь ни удивительно, но мистер Макангус тоже расхохотался.

— И это называется ключевой свидетель! — выдавил он сквозь смех. — Человек, от показаний которого зависят наши судьбы. Оказывается, он крепко спал! Что за фарс!

— Вы можете не волноваться, — заметил Дейл. — Вас он в любом случае видеть не мог. Вам еще придется отчитаться за свои действия.

— А вот это правильно! — встрепенулся мистер Кадди.

— Мистер Мэрримен, — сказал Аллейн, — когда вы проснулись и пошли к себе в каюту?

— Понятия не имею.

— Каким путем туда пошли?

— Самым прямым. Ко входу с правого борта.

— Кто находился в салоне в то время?

— Я не смотрел.

— Кого-нибудь встретили по дороге?

— Нет.

— Могу я напомнить, где именно вы находились перед уходом?

И Аллейн подошел к двойным дверям. Дернул за бечевку, и жалюзи на них с треском поднялись.

Свет на палубе был выключен. В стеклянных дверях застыло отражение салона и всех там присутствующих: бледные слегка размазанные лица с темными провалами глазниц, они походили на призраков, взирающих на самих себя.

И тут из тьмы вплыло в эту картину еще одно отражение. Оно двигалось к двери и постепенно обретало вполне отчетливые очертания. Снаружи оказалась миссис Диллингтон-Блик. Вот она прижала ладони к стеклу. И заглянула в салон.

Мистер Мэрримен заверещал, словно хорек, попавший в капкан.

Вскочил, стул его опрокинулся. И бросился бежать вокруг стола, прежде чем кто-то успел его остановить. Пальцы царапали стеклянную дверную панель.

— Нет, нет! Уходи! Не говори ничего! Если скажешь, я сделаю это снова. Убью тебя, если откроешь рот!

Аллейн схватил его. И все стало ясно, что пальцы мистера Мэрримена, отчаянно царапающие стекло, бьющиеся об него, точно рыбки в аквариуме, стремились впиться в горло миссис Диллингтон-Блик.

Глава 12

Кейптаун

I

«Кейп Фаруэлл» вошел в Столовую бухту на рассвете и дрейфовал там в ожидании, когда из Кейптауна подойдет судно с лоцманом, а также полицейский катер. Как и на всех других судах, входящих в порт пункта назначения, здесь готовились к этому событию, словно к решающему бою. И подготовка эта завершилась. С кранов для подъема грузов были сняты кожухи, со всех палуб был собран мусор. Весь обслуживающий персонал находился на своих местах и был готов к торжественному событию.

Аллейн смотрел на белые гребешки волн, закипающие у мыса континента, и думал, что вряд ли когда-нибудь еще предпримет такой вояж. По приглашению капитана Баннермана он поднялся на мостик. Внизу на шлюпочной палубе собрались восемь из девяти пассажиров. Одеты они были нарядно, для выхода на берег, потому как «Мыс Фаруэлл» должен быть простоять в Кейптауне на якоре два дня. Шезлонги их сложили и убрали, с кнехта сняли кожух, и потому присесть им было совершенно негде. Морские чайки, всегда какие-то слишком заурядные, с криками носились над водой, ныряли, выныривали, описывали круги над тихими водами бухты, в которой дрейфовал «Мыс Фаруэлл».

На поверхности бухты возникли вдали две прыгающие точки.

— Ну вот и они, — сказал капитан Баннерман и протянул Аллейну свой бинокль.

— Если не возражаете, — отозвался Аллейн, — я попросил пассажиров собраться в гостиной.

— Ожидаете новых неприятностей?

— Нет, никаких.

— Но не станет же он… — начал было капитан и запнулся. — Вы что же, считаете, он предпримет попытку побега?

— Да он только и мечтает, чтобы его поскорее забрали, — заметил Аллейн.

— Кровавое чудовище, — нервно пробормотал капитан. Обошел мостик и снова приблизился к Аллейну.

— Должен вам кое-что сказать, — заявил он. — Этот вывод дался мне нелегко, по вполне, полагаю, понятным причинам. Я не смог совладать с ситуацией. И вот что хочу заявить: я виновен в смерти этого парня. Я понимаю это. Ответственность на мне. Должен был прислушаться к вашим советам.

— Но я мог и ошибаться.

— Да. Но вы не ошиблись, в том-то и штука. — Капитан сфокусировал взгляд на приближающихся черных точках. — Виски, — продолжил он, — по-разному действует на разных людей. Одни делаются веселы и дружелюбны, другие впадают во мрак. Я же становлюсь просто упрямым тупицей. Стоит мне переборщить с виски, и я не желаю слышать мнения других людей, только свое собственное. Как, по-вашему мнению, следует представить это дело официальным властям?

— Может, отложим до того момента, пока лоцман не поднимется на борт? Мой коллега из Скотленд-Ярда уже вылетел сюда и должен связаться с полицией Кейптауна. На них временно и ляжет вся ответственность.

— Да, меня предупредили по рации.

— Спасибо вам, сэр, — поблагодарил Аллейн и отошел.

У дверей в маленький корабельный госпиталь дежурил матрос. Увидев Аллейна, отпер дверь, и тот вошел.

Сидевший на незаправленной кровати с жестким матрацем и сложенными аккуратной стопкой одеялами, мистер Мэрримен разительно отличался от того человека, каким привыкли видеть его пассажиры, спутники по путешествию. Спина сгорблена, голова безвольно свисает вниз, точно все кости скелета у него вдруг ослабли. Только мускулистые жилистые руки крепко зажаты между колен и, судя по всему, по-прежнему сохраняют силу. Аллейн вошел, и Мэрримен посмотрел на него поверх очков, но не вымолвил и слова.

— Полицейский катер уже на подходе, — сообщил ему Аллейн. — Я пришел сказать, что упаковал все ваши чемоданы и вещи эти будут отправлены вместе с вами. Сам я сопровождать вас не стану, но мы увидимся позже, сегодня же. В Кейптауне вам предоставят возможность проконсультироваться с местными юристами, вы также можете отправить телеграфом указания своим адвокатам в Англии. Вы вернетесь в Англию первым же доступным транспортом, возможно, самолетом. Если вы передумали и хотите дать показания…

Тут Аллейн умолк. Губы у Мэрримена зашевелились. Через секунду прорезался и голос все с теми же надменными нотками:

— … не имею привычки менять решения, уже надоело твердить одно и то же. Вот так.

— Что ж, как хотите.

Аллейн уже повернулся, чтобы уйти, но голос остановил его:

— … несколько наблюдений. Прямо сейчас. Свидетелей нет, и это будет предвзятое мнение. Вот так.

Аллейн ответил:

— Отсутствие свидетелей вовсе не означает, что то, что вы мне скажете, не будет расцениваться как свидетельства. То же может прозвучать и в показаниях реальных свидетелей. И вы это сами прекрасно понимаете, — добавил он, а мистер Мэрримен поднял голову и уставился на него немигающим взглядом. — Не так ли? — с этими словами Аллейн достал блокнот и открыл его. — Я могу записать дословно все, что вы здесь мне сейчас скажете.

И тут мистер Мэрримен выпалил энергично и пылко то, что буквально секунду назад казалось невозможным:

— Эсмеральда. Руби. Берилл. Бижу. Корали. Маргерит.

Он лихорадочно повторял эти имена до тех пор, пока за ним не прибыли инспектор Фокс из Скотленд-Ярда и офицеры полиции из Кейптауна.

II

Аллейн провожал глазами полицейский катер, прыгающий по волнам бухты. Вскоре фигуры людей, сидевших там, приняли расплывчатые очертания, а затем и сам катер превратился в быстро удаляющееся черное пятнышко. Лоцман уже прибыл на корабль. Аллейн развернулся и в последний раз открыл знакомые стеклянные двери в салон.

Все уже были там и выглядели как-то непривычно в одежде для выхода на берег.

— Примерно через десять минут мы двинемся к берегу. Боюсь, я вынужден попросить вас зайти в ближайший полицейский участок и вкратце изложить там свои показания. Позже всех вас, несомненно, вызовут для дачи показаний в суд, и если это означает, что вернуться надо будет раньше, чем вы планировали, организуют транспорт. Прошу прощения за испорченный отдых, но дело обстоит именно так. Я понимаю, вы ждете от меня объяснений и, возможно даже, извинений, — он выдержал паузу.

— Лично я считаю, ответственность лежит на другом человеке, — сказала Джемайма.

— Я тоже так думаю, — кивнул Тим.

— А вот я не уверен, — заметил мистер Мэйкпис. — Потому что с нами обращались весьма странным образом.

— Когда я садился на борт этого судна в Плимуте, — начал Аллейн, — меня подвигла к тому весьма скудная информация из всех, что когда-либо получал сотрудник полиции, ведущий расследование. Речь идет об обрывке посадочного талона на «Мыс Фаруэлл», который сжимала в руке убитая на пристани девушка. Причем убита она была за несколько минут до отплытия. Неизвестно, как именно этот обрывок попал ей в руки. Может, его сдуло ветром на берег, или же кто-то обронил его с борта, или же он оказался у нее каким-то иным образом. Лично я так не думаю, да и вы своими показаниями тут ничем не помогли, но все возможно. Начальство приказало мне сохранять инкогнито, и я должен был проводить расследование под вымышленным именем, не предпринимать никаких действий без одобрения капитана и предотвратить очередную катастрофу. И это последнее и важнейшее задание я провалил. Если учесть все эти обстоятельства и условия, то, возможно, вам станет яснее дальнейшее развитие событий. Если Цветочный Убийца на борту, мне прежде всего следовало выяснить, имелось ли у каждого из вас приемлемое алиби на время совершения всех его преступлений. За точку отсчета я принял пятнадцатое января, в тот день была убита Берилл Коэн. И с помощью капитана Баннермана организовал эту вечеринку и затеял игру, где каждый должен был поведать о своем алиби.

— Господи боже! — воскликнула мисс Эббот. Густо покраснела и добавила: — Прошу прощения, продолжайте.

— Результаты были отправлены по рации в Лондон, там мои коллеги принялись за работу и подтвердили алиби отца Джордана и доктора Мэйкписа. У мистера Кадди и мистера Макангуса они не подтвердились, но в ходе дальнейшего расследования выяснилось, что девятнадцатого января мистера Макангуса прооперировали, удалили аппендикс, а потому он никак не мог совершить преступление двадцать пятого, когда была убита Маргерит Слэттерс. Если, конечно, он с самого начала говорил правду. Мистер Кадди, если, конечно, он не притворялся, напрочь лишен музыкального слуха. А один из немногих известных нам фактов об убийце заключался в том, что он прекрасно поет.

Миссис Кадди, державшая мужа за руку, заметила:

— Вот уж, действительно! Мистер Кадди никогда не строил из себя великого исполнителя! Верно, дорогой?

— Правильно, дорогая.

— У мистера Дейла, — продолжил Аллейн, — не было алиби на пятнадцатое, но затем выяснилось, что двадцать пятого января он находился в Нью-Йорке. Таким образом, и его можно было исключить из числа подозреваемых.

— Тогда какого черта вы с самого начала не сказали мне, что здесь затевается? — взвился Дейл.

— Опасался. Поскольку у меня создалось впечатление, что вы человек ненадежный. Слишком пристрастны к алкоголю, к тому же страдаете от нервного стресса. Так что довериться вам было небезопасно, вы могли все разболтать.

— Ну, знаете ли! — сердито воскликнул Дейл, однако Аллейн продолжил:

— Никто в полиции не высказывал предположения, что эти преступления могла совершить женщина, — тут он улыбнулся мисс Эббот, — но лишь у одной из наших дам оказалось надежное алиби. Двадцать пятого января она была в Париже на конференции. И по счастливому стечению обстоятельств ее же посетил и отец Джордан, что лишний раз подтвердило и его алиби. Выслушав остальных пассажиров, которые толком не смогли представить алиби, я понял, что полностью могу довериться только этим двум людям — отцу Джордану и доктору Мэйкпису. Теперь с уверенностью могу сказать, они оказали мне большую и всестороннюю помощь, и я премного благодарен им за это.

Отец Джордан сидел какой-то очень бледный и потухший и в ответ лишь приподнял руку, а затем ее опустил. Тим сказал, что в самый критический момент они все же подвели сыщика.

— Мы весьма скептически отнеслись к интерпретации мистера Аллейна о том, что Джем мельком заметила на палубе фигуру в испанском платье. Мы подумали, что то была миссис Диллингтон-Блик. А также самонадеянно решили, что нашим женщинам ничего не угрожает.

— Я видела этого человека, — вмешалась Джемайма, — и рассказала мистеру Аллейну. И уверяла его, что это миссис Диллингтон-Блик. Это мой промах.

— А я даже слышал пение, — сказал отец Джордан. — Оказался таким глупцом!

— А я отдала Денису платье и всячески это отрицала, — жалобно протянула миссис Диллингтон-Блик.

Обин Дейл почти с ужасом уставился на мистера Кадди.

— А мы с вами, Кадди, — пролепетал он, — слушали убийцу и ничего не предприняли!

Пожалуй, впервые за все время мистер Кадди не улыбался. Повернулся к жене и сказал:

— Прости меня, Эт, если сможешь. Я все осознал. Этого больше не повторится.

Все старательно делали вид, будто не понимают, что он имеет в виду, в особенности — миссис Диллингтон-Блик.

— Ладно, дорогой, — сказала миссис Кадди и вдруг сама улыбнулась.

Мистер Макангус подался вперед и заговорил пылко и убежденно:

— Теперь я, конечно, понимаю, что ничем не помог следствию. Но стоит только задуматься об этом, тут же спрашиваю самого себя: разве сам я не пострадал от того же недуга? — Он метнул полный страстного томления взгляд в сторону миссис Диллингтон-Блик. — Наверное, солнце всему виной, — пробормотал он и еле заметно кивнул ей. — В тропиках, — добавил он после секундного раздумья, — человеку бывает трудно отвечать за свои поступки, что порой приводит к непредсказуемым и весьма плачевным результатам. К примеру, когда я решил купить и подарить ей эту куклу, я вовсе не намеревался…

Тут раздался протяжный гудок, и снаружи, за стеклянной панелью возникли многочисленные суда и суденышки, и стал виден причал.

— Я не намеревался… — повторил мистер Макангус, но присутствующие уже утратили к нему всякий интерес, и предложения он так и не закончил.

Мисс Эббот в свойственной ей грубоватой манере заметила:

— Что толку теперь оплакивать свои намерения. Следует признать, все мы наделали много глупостей. И прежде всего я. Начала это путешествие в самом идиотском настроении. Устраивала дурацкие сцены. И только теперь выясняется, сколько глупостей я натворила. Отсутствие контроля, — воскликнула мисс Эббот, — и обычного здравого смысла! Это и привело к убийству.

— И еще милосердия, — печально добавил отец Джордан.

— Да, правильно. И отсутствие милосердия тоже, — с готовностью согласилась с ним мисс Эббот. — И чувства меры, и еще тысячи разных вещей, на которые нам следовало бы обратить внимание.

— Вы совершенно правы, — с горечью заметила Джемайма, и Тим в знак утешения обнял ее за плечи.

Аллейн подошел к дверям, выглянул наружу.

— Вот мы и прибыли, — констатировал он. — Не думаю, что тут есть что добавить. Надеюсь, что когда сойдете на берег, вам удастся хоть как-то сгладить впечатление от этого плавания, как-то… компенсировать неприятные его моменты.

К нему подошла миссис Диллингтон-Блик. Протянула ему руку, и когда Аллейн взял ее, наклонилась и прошептала:

— Моя репутация сильно пострадала.

— Нет, что вы!

— Скажите, а все эти ваши обходительные манеры и прочее были продиктованы чистым профессионализмом?

Аллейна так и подмывало ответить: «Ну, не до такой степени, как ваши». Но он сдержался и сказал вместо этого:

— Увы, но я не обладаю такими уж обходительными манерами. Вы слишком ко мне добры. — Он холодно пожал ей руку, отпустил и направился к Тиму и Джемайме, которые его поджидали.

— Просто хотела сказать вам, — начала Джемайма, — что, как я убедилась, не все прошло по вашему плану.

— Это вы о чем?

— Не одному вам открылась во время морского путешествия истина.

— Вот как?

— Да, именно так. Уверена в этом.

— Что ж, рад за вас, — отозвался Аллейн и обменялся рукопожатиями с молодыми людьми.

После этого к нему с прощальными речами и пожеланиями подошли супруги Кадди и мистер Макангус. Мистер Кадди сказал, что наконец-то со всей ясностью понял: у каждого свои недостатки; а миссис Кадди тут же вставила, что всегда это подозревала. Мистер Макангус, багровый от смущения, пытался начать свою речь несколько раз, но не получалось. Тогда он придвинул свою продолговатую физиономию к лицу Аллейна — они оказались в нескольких дюймах друг от друга — и торопливо зашептал:

— Ну, разумеется, вы были абсолютно правы. Но только внутрь я не заглядывал. Нет, нет! Просто стоял за дверью, прижавшись спиной к стене. Хотел быть как можно ближе к ней. Самообман, что ж еще! Это я понимаю. Прощайте!..

Обин Дейл увидел, что мистер Макангус отошел, затем приблизился к Аллейну в своем модном приталенном пиджаке и с самым искренним видом протянул ему руку.

— Надеюсь, без обид, старина?

— Никаких обид.

— Вы молодчина. Просто супер! — Он крепко и с подчеркнуто многозначительным видом затряс руку Аллейна. — И все равно, — добавил он, — может, я конченый тупица, но до сих пор в толк не возьму, почему уже в самом конце вы не предупредили нас, мужчин. Ну, перед тем, как схватить его.

— Во-первых, потому, что все вы безбожно лгали. Пока вы считали, что он всего лишь невинный наблюдатель, могущий разоблачить вашу ложь, мне пришлось вырывать из вас правду чуть ли не клещами. И во-вторых: потому что хотя бы один из вас непременно провалил бы шоу, стоило узнать, что это он преступник. Ведь наш мистер Мэрримен человек очень наблюдательный.

Дейл кивнул:

— Что ж, всегда знал, что дипломат из меня никудышный. — Даже эту фразу он умудрился произнести с самодовольным видом. А потом вдруг покраснел. — А насчет питья вы были правы, — пробормотал он. — Я дурак. И собираюсь завязать с этим делом. Если, конечно, смогу. Ладно, тогда до встречи. — И он вышел. А к Аллейну сразу же подошла мисс Эббот.

— Наверное, то, что я собираюсь сказать, теперь особого значения уже не имеет, — заявила она. — Просто любопытно было бы знать. Вы догадались, почему я так странно повела себя во время той вечеринки с установлением алиби?

— Думаю, да, — ответил Аллейн.

— Так и знала. Что ж, если это послужит хоть каким-то утешением, знайте: я излечилась. Одинокой женщине не стоит заводить крепкую дружбу, это ошибка. Надо иметь мужество стойко переносить одиночество. Эта отвратительная история многому меня научила.

— В таком случае, — мягко заметил Аллейн — вы должны вознести хвалу Всевышнему, я прав? В стиле георгианских песнопений?

— До свиданья, — сказала она и торопливо вышла из салона.

Почти все пассажиры разошлись. Остались только отец Джордан и Тим, терпеливо ждали в дальнем конце комнаты. И наконец смогли подойти к Аллейну.

— Могу я поехать с ним, Аллейн? — спросил отец Джордан. — Позволите мне поговорить с ним? — Аллейн сказал, что не против, но затем, по возможности деликатно, добавил, что мистер Мэрримен вряд ли положительно отреагирует на этот визит.

— Нет, нет. Но я должен поехать. Человеку, совершившему смертный грех, нужна молитва и покаяние. Я должен ехать.

— Он борется… — Аллейн запнулся. — Сам борется со своим дьяволом. Думает, что это поможет.

— Я должен ему сказать. Этот человек должен осознать всю глубину своего падения, — ответил отец Джордан. Вышел на палубу и несколько секунд невидящим взором смотрел на Столовую гору. Аллейн видел, как он приложил ладонь к груди.

— Я вам еще нужен? — спросил Тим.

— Боюсь, что да. Он говорил со мной. И очевидно, что стороне защиты потребуется мнение квалифицированного психиатра, тут вы можете быть полезны. Я перескажу вам все, что он говорил, и попрошу, чтобы вас к нему пустили. Если вам удастся его разговорить, это может хоть как-то облегчить его участь.

— Вы так говорите, — заметил Тим, — словно и не полицейский вовсе.

III

«Священник и психиатр постараются сделать все, что в их силах, — писал Аллейн жене. — Мэйкпис, разумеется, говорит, что на подготовку толкового отчета ему потребуется несколько недель. Его профессиональное любопытство подогревает готовность Мэрримена описать инцидент, который, несомненно, может стать ключевым для понимания его маниакального состояния. Классический, прямо как взятый из учебника пример Эдипова комплекса со всеми вытекающими обстоятельствами. Помнишь, какая любопытная деталь связывает все эти ужасные преступления? Это имена женщин. Это драгоценные камни. Маргерит, само собой, означает Жемчужина, а имя куклы, Эсмеральда, — происходит от „эмеральд“, то есть Изумруд. И Джемайме Кармишель тоже грозила опасность, поскольку молодой человек называет ее Джем[38]. Одного этого звука достаточно, к тому же она носила жемчужное ожерелье. Он срывал с женщин ожерелья, камни так и рассыпались в разные стороны. Ну и, разумеется, цветы. Это с его слов. Когда ему было семь, его мать, глупая недалекая женщина, которую он обожал, праздновала свой день рождения. Была ранняя весна, и он разбил свою копилку, собрал все монетки и потратил эти деньги на букетик гиацинтов. И вручил ей, а тут его отец преподнес жене ожерелье. И надел ей на шею с видом настоящего женоубийцы — так сквозь зубы описал это его действие сам Мэрримен. Отец заставил жену поднять руки, и она выронила гиацинты, а потом, когда супруги обнялись, наступила на них. С точки зрения Мэйкписа, все это идеально вписывается в общую картину — драгоценности, цветы, женская шея, любовь и гнев. Мальчик был вне себя от ярости и набросился на нее как демон — сорвал и растоптал ожерелье. Отцу с трудом удалось оттащить его, и он задал мальчишке хорошую трепку. Этот инцидент позже, уже став взрослым, он повторял через каждые десять дней, когда, по его словам, на него находило затмение. Мэйкпис подозревает у него синдром petit mal[39]. На этом, собственно, и можно закончить рассказ о мистере Мэрримене.

За свой арест он даже был по-своему благодарен, говорил, что это избавило его от скрытности, что без этого он никогда и ни за что бы не остановился, а с настойчивостью, достойной лучшего применения, продолжал бы совершать все новые и новые преступления. Но далее этого мы на допросах не продвинулись ни на дюйм, он категорически отказывается говорить о делах, раскрытием которых я занимаюсь. Мэйкпис считает, что тот факт, что Мэрримен принял Дениса за женщину, совершенно его обескуражил.

Нет никакого сомнения, что на протяжении долгих лет он вел отчаянную одинокую борьбу со своей навязчивой идеей. И до какой-то степени сумел если не побороть, то заглушить эти стремления, иначе бы ему не удалось проработать так долго в школе для мальчиков. С детьми обращался жестко, возможно, заменил более тяжкие преступления на мелкие. Он мог, к примеру, покупать цветы и ожерелья и уничтожать их, как знать. Но когда напряжение достигло предела и когда он вышел на пенсию, тут инстинкты развернулись уже в полную силу. Думаю, он предпринял этот морской вояж, пытаясь убежать от самого себя, и, возможно, это бы у него получилось, не встреть он на пристани девушку с цветами. Вот уж явно не ожидал, что за несколько минут до отплытия его поджидает такая опасность. Все решило имя — девушку звали Корали. А что касается более ранних дел, убийств с десятидневным перерывом, думаю, что перед тем, как выйти на охоту, он приклеивал фальшивую бороду, покупал цветы, а затем искал на улице женщин, с которыми вступал в разговор. Возможно, очень многих отвергал, потому как они не вписывались в его схему.

Он проявлял определенное тщеславие, свойственное порой убийцам. Сомневаюсь, что хоть раз солгал во время путешествия. Всегда охотно обсуждал все эти убийства, ну и другие, из того же разряда. Мэйкпис считает, что он типичный шизофреник. Лично я не уверен в своих знаниях по этому предмету, зато думаю, что на суде многое выяснится, и от души надеюсь, что все там пройдет гладко и по справедливости.

Нет, конечно, теперь я должен вернуться к самому началу. Я почти сразу подумал, что он мой человек, если убийца вообще на борту. Если алиби остальных пассажиров были пригодны в той или иной степени, его вообще невозможно было проверить. Но имелись и другие признаки. К примеру, его литературные пристрастия. Любая пьеса елизаветинских времен, где происходило убийство женщины, котировалась им выше остальных. „Герцогиня Мальфи“ и „Отелло“ являлись любимыми его произведениями, потому что в каждом главная героиня была задушена. Он пылко отвергал всякое предположение о том, что „сексуальный маньяк“ обладает безобразной внешностью. В кармане жилета он носил клочки бумаги и содовые таблетки. Облился кофе с головы до ног, когда я обнаружил сломанную куклу, и обвинил в этом мисс Эббот. Он руководил школьным хором и, судя по всему, прекрасно пел. Он был настоящим экспертом по нанесению грима и, несомненно, мог приклеить бороду для своих ночных вылазок. Бороду, разумеется, выбросил за борт, совершив очередное преступление.

Но одно дело понимать все это и совсем другое и чертовски трудное — направить расследование в нужное русло. Увидев его крепко спящим, я подумал: так может спать только человек, искупивший смертный грех, а не совершивший его. А ведь с его точки зрения именно так все и обстояло. И тут я понял: есть только один способ заставить его расколоться. Он, несомненно, уже выработал для себя линию поведения после обнаружения трупа. Надо было ввести его в состояние шока, сбить с толку, вывести из равновесия. И вот мы с Мэйкписом придумали план. Решили в самый критический момент столкнуть Мэрримена и миссис Диллингтон-Блик лицом к лицу. Я ведь понимал: он считает жертвой ее, а не Дениса. Он пришел в салон расслабленный, температура спала, и явно приготовился насладиться спектаклем. И тут вдруг она возникает за стеклянными дверьми, точно призрак. И… это сработало!

Тот факт, что миссис Диллингтон-Блик вела себя как femme fatale, отчасти путал нам карты, поскольку она намеренно охотилась за любым мужчиной в поле зрения, что привело Кадди и Макангуса в состояние, как ты это называешь, кризиса среднего возраста, и они начали совершать глупейшие поступки. Дейл же, разумеется, расценивал эти отношения как мимолетный курортный романчик. Надо отметить, миссис Д.-Б. проявила невероятную настойчивость и последовательность. Готов также побиться об заклад, что, выпустив пары, она затем будет воспринимать все это как некое сомнительное достижение.

Что до меня, то развернуться с самого начала я не мог — руки были связаны распоряжениями и приказами капитана. Надеюсь, что никогда больше меня не пошлют на такое задание. До сих пор не понимаю одного (это уже превратилось в навязчивую идею). А именно: какого черта миссис Д.-Б. понадобилось наряжать стюарда в свое платье и заставлять его сидеть на веранде? И еще — какого черта она не рассказала мне об этом? Ведь тогда я бы смог обратить эту шутку себе на пользу, и никакого убийства не случилось бы. Словом, как бы там ни было, но развязка получилась трагичной и гротескной, и бедняга вряд ли когда-нибудь думал, что его постигнет такая ужасная и нелепая смерть по ошибке.

Что ж, моя дорогая, самолет с авиапочтой вылетает в полдень и, надеюсь, доставит тебе это подробнейшее письмо в целости и сохранности. Я остаюсь на корабле до отплытия и вернусь позже вместе с членами нашей команды. Так что до встречи…»

Тут он закончил писать письмо и вышел на мостик.

На «Мысе Фаруэлл» полным ходом шла разгрузка. В полночь, избавившись от бульдозера, четырех автомобилей, трех тонн неотбеленного ситца и убийцы, корабль возьмет курс на Дурбан.

Аллейн от души надеялся, что вряд ли когда-нибудь снова станет пассажиром этого корабля.

МНИМАЯ БЕСПЕЧНОСТЬ

Джемайме с любовью

Глава 1

Дом на Пардонерс Плейс — 9.00 утра

Когда она умерла, показалось, что любовь, которую она внушала множеству людей, вдруг расцвета пышным цветом. Прежде она никогда не понимала, как сильно ее любят, не предполагала, что гроб с ее телом будут нести шестеро молодых мужчин, которых попросили воздать ей эту последнюю почесть: нести ее на своих сильных плечах столь бережно и так целеустремленно.

Там были и какие-то совсем незначительные люди: ее старая Нинн, еще семейная нянюшка, с лицом, похожим на башмак, она громко рыдала. И Флоренс, ее костюмерша, с букетиком примул, потому как именно эти цветы всегда стояли у нее в вазочке, в гримерке перед зеркалом. И Джордж, швейцар, дежуривший на входе в театр «Единорог». Он был трезвее трезвого и говорил всем, кто пожелал его выслушать, что она была поистине великой женщиной. И Пинки Кавендиш, она просто обливалась слезами, и Морис, верный ее телохранитель с неподвижной верхней губой. Словом, толпы людей, многих из которых она узнавала и вспоминала с трудом, но которых успела озарить бесценным даром своего обаяния.

Ну и, разумеется, все рыцари и дамы, и сливки театрального сообщества тоже, и Таймон Гэнтри, величайший продюсер, который так часто задействовал ее в своих постановках. И Берти Сарацин, который создавал эскизы ее костюмов еще с тех незапамятных времен, когда она играла эпизодические роли, а затем уже поднялся до нынешних высот и обрел благодаря ей известность, а она — славу. Но не ради этой славы они пришли сказать ей «последнее прости». Нет, все они пришли просто потому, что любили ее.

Ну а Ричард? Да, и Ричард тоже был здесь, бледный и удрученный. Ну и… да, разумеется, в последнюю секунду промелькнуло в голове, и Чарльз тоже.

Мисс Беллами остановилась, захлебнувшись в своих фантазиях. Слезы радости застилали глаза. Она часто развлекалась, строя планы на собственные похороны, и всякий раз была растрогана до крайности. Смущал лишь один неоспоримый факт: сама она будет мертва и не сможет насладиться этим зрелищем. Сама она будет лишена возможности созерцать этот погребальный обряд, и в этом ощущалась ужасная несправедливость.

Но, может, она все же каким-то образом узнает, увидит? Может, будет гордо витать над этим шоу, никем не замеченная, используя свой знаменитый дар устраивать грандиозные спектакли, казалось бы, без всяких видимых усилий со своей стороны? Возможно?.. Тут она ощутила некоторую неловкость, напомнила себе о своем замечательном пышном телосложении и решила подумать о чем-то другом.

А думать было о чем. О новой пьесе. О своей роли — весьма значительной и интересной. О долгом монологе, где она будет рассуждать о том, что нельзя падать духом, невзирая на возраст, и смотреть на будущее с ироничной улыбкой. Нет, Ричард написал его несколько иначе, самой ей хотелось, чтобы та же мысль была выражена более простыми словами. Может, стоит выбрать момент и предложить ему ввести несколько более простых предположений, и от этого монолог зазвучит куда более выразительно, чем использовать эти сухие фразы, которые просто чертовски трудно запомнить? Ей хотелось — тут на поверхность всплыло истрепанное слово «уловка», но она тотчас отогнала его, — ей хотелось придать всему, что она будет говорить и делать на сцене, истинного тепла и человечности, ведь это всегда было движущей силой ее таланта. Она верила в гуманизм. Возможно, с Ричардом удастся переговорить как раз сегодня утром. Он, разумеется, заявится со своими поздравлениями и пожеланиями. Ведь сегодня у нее день рождения! Ей следовало бы заранее обдумать свое поведение, чтоб избежать неловкостей. Она должна любой ценой устранить каверзные вопросы, ответ на которые может выдать ее возраст. Сама она вполне осознанно и с упорством, присущим какому-нибудь йогу, запрещала себе думать о возрасте, и благополучно о нем забыла. Никто не знал, сколько ей лет, кроме Флоренс, но та кремень и будет держать рот на замке. И еще старой нянюшки — вот Нинн, следует признать, становилась болтлива, выпив стаканчик-другой портера. Но ничего, с божьей помощью она как-нибудь справится и с этим.

Ведь, в конечном счете, главное, как ты себя чувствуешь и как выглядишь, остальное не важно. Она приподняла голову с подушки, повернулась. И увидела свое отражение в высоком зеркале над туалетным столиком. Неплохо, совсем даже неплохо, подумала она, тем более в такой ранний час и без грима. Она потрогала свое лицо в нескольких местах, разгладила кожу на висках и у подбородка. Так делать подтяжку или нет? Пинки Кавендиш была обеими руками за, говорила, что сегодня это вполне рутинная процедура и что кожа разглаживается прекрасно. Но как тогда быть с ее знаменитой треугольной улыбочкой? Продолжая натягивать кожу, она улыбнулась. Все еще треугольная.

Мисс Беллами позвонила в колокольчик. Как это приятно — думать, что весь небольшой штат ее прислуги в доме только и ждет этого сигнала. Флоренс, Куки, Грейсфилд, горничная, посудомойка и еще одна приглашенная со стороны женщина — все они собрались на кухне и готовятся к великому дню. Старая нянюшка, у которой уже давно начался бессрочный отпуск, сидит в постели с «Ньюс оф зе Уолд» или же спешно довязывает из остатков пряжи ночной жакетик, над которым провозилась бог знает сколько времени и который наверняка вручит ей в качестве подарка. Ну и, конечно же, Чарльз. Странно, но почему-то мисс Беллами почти никогда не уделяла мужу внимания в своих размышлениях, хоть и очень любила его. Она поспешила ввести его в эту картину. Чарльз наверняка дожидается Грейсфилда, который придет и доложит, что хозяйка проснулась и звонила. Ну и затем непременно появится здесь с розовой от бритья и умывания физиономией и в халате сливового цвета, который совершенно ему не идет.

Послышалось бряканье и какой-то шум. Дверь распахнулась, вошла Флоренс с подносом.

— Утро в разгаре, дорогуша, — сообщила она. — Ну, как чувствуешь себя в свои восемнадцать?

— Старая дура, — отозвалась мисс Белами и улыбнулась. — Чувствую себя просто отлично.

Флоренс ловко взбила подушки у нее за спиной и поставила поднос ей на колени. Потом раздернула шторы и разожгла камин. То была маленькая бледная женщина с черными крашеными волосами и сардоническим взглядом темных глаз. Она служила костюмершей мисс Беллами на протяжении двадцати пяти лет, и лет пятнадцать была ее личной горничной.

— Три поздравления уже прибыли, — объявила она. — Прекрасное начало утра.

Мисс Беллами взглянула на поднос. Там в плетеной корзинке лежала целая пачка телеграмм. На большой тарелке были рассыпаны разноцветные орхидеи, рядом примостился пакет в серебряной обертке, перевязанный розовой ленточкой.

— Интересно, что тут у нас такое? — спросила она, как всегда спрашивала в свой день рождения на протяжении последних пятнадцати лет, и взяла пакет.

— Цветы от полковника. Подарок он принесет позже, ну, как обычно.

— Да я не о цветах говорю, — заметила мисс Беллами и вскрыла пакет: — О, Флори! Флори, дорогая!

Флоренс гремела поленьями.

— Его, должно быть, принесли совсем рано, — пробормотала она. — Иначе бы никто и внимания не обратил.

В коробке лежала женская сорочка из тончайшей, как паутинка, ткани с богатой и искусной вышивкой.

— Иди сюда! — сказала мисс Беллами, любуясь подарком.

Флоренс подошла к постели, со страдальческим видом подставила щеку для поцелуя. И лицо ее покраснело. Секунду-другую она смотрела на хозяйку с какой-то почти болезненной преданностью, затем отвернулась, чтобы скрыть выступившие на глазах слезы.

— Нет, это просто предел мечтаний! — воскликнула мисс Беллами, продолжая любоваться сорочкой. — Все, ничего мне больше не надо! Получить такую красоту в такой день! — Она качала головой, продолжая изумляться. — Жду не дождусь, когда ее надену, — добавила она. Актриса действительно была очень довольна подарком.

— Ну и еще обычная почта, — проворчала Флоренс. — Куда больше, чем обычно.

— Правда?

— Лежит на подносе в холле. Принести?

— После ванной, дорогая, хорошо?

Флоренс принялась открывать дверцы и ящики и выкладывать наряды, в которых должна была появиться сегодня ее хозяйка. Мисс Беллами, сидевшая на строгой диете, выпила чаю, съела тост и принялась вскрывать телеграммы, сопровождая каждую радостными восклицаниями.

— Берти, дорогой! Какое милое, хоть и краткое послание! И еще, Флори, тут телеграмма от Бэнтинга, из Нью-Йорка. Благослови их Господь!

— Мне говорили, будто шоу закрывают, — сказала Флоренс, — и я ничуть не удивлена. Грязное и скучное во всех отношениях. Тебе не к лицу в нем участвовать.

— Ничего ты в этом не понимаешь, — рассеянно заметила мисс Беллами. И с удивлением уставилась на очередную телеграмму. — Нет, — сказала она. — Это не правда. Это не правда! Ты только послушай, дорогая моя Флори! — И с чудесными модуляциями своего красивого голоса мисс Беллами прочла вслух следующее: — «Она явилась на этот свет из чрева утренней росы и помогла постичь концепцию всей красоты рассвета».

— Омерзительно, — пробормотала Флоренс.

— А я нахожу, что очень трогательно. Но кто он такой, скажи на милость, этот Октавиус Брауни?

— Понятия не имею, душа моя. — Флоренс помогла мисс Беллами переодеться в неглиже дизайна Берти Сарацина, затем пошла в ванную комнату. Мисс Беллами уселась перед зеркалом и принялась за предварительною работу над лицом.

Тут раздался стук в дверь, отделявшую ее спальню от спальни мужа, и он вошел. Чарльзу Темплтону исполнилось шестьдесят, то был высокий светловолосый господин с солидным брюшком. На темно-красный халат свисал монокль, тщательно причесанные волосы изрядно поредели и стали тонкими и пушистыми, как у младенца. А красноватое лицо, обычно ассоциирующееся с сердечным заболеванием, было чисто выбрито. Он поцеловал жене руку, потом чмокнул в лоб и положил на столик маленький пакетик.

— С днем рожденья, Мэри, дорогая, всех тебе благ, — сказал он. Двадцать лет назад, выходя за него замуж, она сказала, что он обаял ее своим красивым голосом. Голос до сих пор был хорош, только теперь мисс Беллами больше этого не замечала, что не мешало ей внимательно слушать, что слова мужа.

Тем не менее ответила она на его поздравления весело и даже игриво, и выразила восхищением подарком — браслетом с бриллиантами и изумрудами. Даже для Чарльза то был слишком щедрый подарок, и на мгновенье мисс Беллами вдруг вспомнила, что и он, как старая нянечка и Флоренс, знает, сколько лет ей исполнилось. И подумала: может, он намеренно хотел подчеркнуть этим подарком круглую дату? Есть несколько цифр, которые одним своим видом — тяжеловесным и округлым — навевают тоску и напоминают о старости. К примеру, цифра пять. Но мисс Беллами тут же отогнала эти мысли и показала ему телеграмму.

— Хотелось бы знать, как ты отнесешься к подобному поздравлению, — сказала она и отправилась в ванную, оставив дверь открытой. Вернулась Флоренс и стала застилать постель, всем видом давая понять, что больше таких глупостей не потерпит.

— Доброе утро, Флоренс, — сказал Чарльз Темплтон. Вставил монокль и подошел к аркообразному окну с телеграммой.

— Доброе утро, сэр, — деревянным голосом откликнулась Флоренс. Лишь оставшись наедине с хозяйкой, она позволяла себе самые вольные высказывания.

— Ты когда-нибудь видел, — окликнула его из ванной мисс Беллами, — нечто подобное?

— Но ведь это же просто восхитительно, — заметил Чарльз. — И так мило со стороны Октавиуса.

— Хочешь сказать, он тебе знаком?

— Октавиус Брауни? Ну, конечно, я его знаю. Старый знакомец по книжному магазину «Пегас». Поселился в нашем доме, наверху, еще до того, как мы сюда въехали. Замечательный человек.

— Разрази меня гром! — воскликнула мисс Беллами, плескаясь в ванной. — Ты имеешь в виду эту мрачную маленькую квартирку, где на подоконнике вечно сидит жирный котище?

— Именно. Он специализируется по литературе доякобинского периода.

— Так вот откуда все эти аллюзии с чревом и концепциями? О чем именно он думал, этот бедняга мистер Брауни?

— Это цитата, — ответил Чарльз, роняя монокль на грудь. — Из Спенсера. Кстати, на прошлой неделе я купил у него замечательный томик Спенсера. И он, несомненно, полагает, что ты его читала.

— Ну, тогда конечно. Придется притвориться, что читала. Наверное, надо позвонить ему и поблагодарить. Добрый мистер Брауни!

— Кстати, они большие друзья с Ричардом.

— Кто? Кто это «они»? — настороженно уточнила мисс Беллами.

— Октавиус Брауни и его племянница. Очень симпатичная девушка. — Чарльз покосился на Флоренс и после паузы добавил: — А звать ее Аннелида Ли.

Флоренс откашлялась.

— Быть того не может! — усмехнулся голос в ванной. — Ан-не-ли-да! Звучит прямо как название крема для лица!

— Это из Чосера.

— Тогда, наверное, кота зовут не иначе, как Петр Пахарь[40].

— Нет. Это из предыдущего периода. Кота зовут Ходж.

— Странно. Никогда не слышала, чтобы Ричард упоминал ее имя.

— Как выяснилось, она тоже выступает на сцене, — сказал Чарльз.

— О боже!

— В этом новом любительском театре, ну, что сразу за Уолтон-стрит. «Бонавентура»[41].

— Ни слова больше, мой бедный Чарльз! Всему есть предел. — Чарльз тотчас умолк, и мисс Беллами спросила: — Ты еще здесь?

— Да, дорогая.

— А откуда ты знаешь, что Ричард с ними близок?

— Время от времени видел его там, — ответил Чарльз и после небольшой заминки добавил: — Я тоже сблизился с ними, Мэри.

Снова повисло молчание, затем веселый голос прокричал из ванной:

— Флори! Принеси мне… Ну, сама знаешь, что.

Флоренс подхватила выбранные ею вещи и понесла в ванную.

Чарльз Темплтон смотрел из окна на маленькую лондонскую площадь, залитую лучами яркого апрельского солнца. На углу Пардонер-Роу женщина продавала цветы — сидела, утопая в целом море тюльпанов. Тюльпаны были повсюду. Даже его жена превратила подоконник аркообразного окна в цветник, и выращивала на нем не только тюльпаны, но и множество рано зацветающих азалий, некоторые бутоны еще не распустились. Он рассеянно рассматривал эти цветы и вдруг заметил среди них жестяной баллончик со спреем. На этикетке красовалась надпись: «Распылитель от насекомых и садовых вредителей». Ниже была наклейка с предупреждениями, что неправильное использование этого средства может привести к летальному исходу. Чарльз рассмотрел эти надписи в монокль.

— Флоренс, — сказал он, — не думаю, что здесь самое подходящее место для этой опасной штуки.

— Вот и я то же самое ей говорю, — заметила, вернувшись из ванной, Флоренс.

— Здесь столько предупреждений. Этот яд нельзя использовать в замкнутом пространстве. А она, наверное, так и делает?

— Да я ей говорила, все бесполезно, — ответила Флоренс.

— Нет, не нравится мне это. Может, выбросишь ее?

— Ага, и получу за это такой нагоняй, что мало не покажется, — проворчала Флоренс.

— И тем не менее, — настаивал Чарльз, — это гадость надо выбросить. Может, скажешь, что куда-то задевалась?

Флоренс окинула его полным презрения взглядом и что-то пробормотала себе под нос.

— Что ты сказала? — спросил он.

— Сказала, что не так-то это просто. Она все знает. Читать умеет. Я ей говорила. — Тут Флоренс, гневно сверкнув глазами, уставилась на него. — Я принимаю приказы только от нее. Так было и так оно всегда будет.

Чарльз молчал секунду-другую.

— Это верно, — проговорил он. — И все же… — Тут он услышал голос жены. Она выключила душ, вздохнула и вышла в спальню.

На мисс Беллами красовался наряд — подарок от Флоренс. На паркет падало пятно солнечного света, и она позировала в нем, радостная и не осознающая, как это полупрозрачное одеяние ее разоблачает.

— Ты только посмотри на мою новую шикарную сорочку! — воскликнула она. — Подарок от Флоренс! Вот самый подходящий туалет для дня рождения.

Она обставила свой «выход» умело, комично и провокационно одновременно, в духе французских фарсов.

Голос, который она некогда назвала чарующим, произнес:

— Потрясающе. Как это мило со стороны Флоренс. — Ради приличия Чарльз выждал еще немного, потом добавил:

— Что ж, дорогая, оставлю тебя наедине с твоими маленькими тайнами. — И отправился завтракать в одиночестве.

II

Не было никаких особых причин, по которым Ричард Дейкерс должен был пребывать сегодня в приподнятом настроении, напротив, имелись весьма веские причины вовсе не радоваться этому дню. Тем не менее, продвигаясь на автобусе, а затем и пешком к дому на Пардонер, он вдруг испытал сильнейший подъем духа — бесценнейшим даром Лондона всегда было умение заряжать людей энергией. В автобусе он разместился на переднем сиденье и ощущал себя фигурой на носу корабля, разрезающего поток движения на Кингз Роуд, величественно высился над всем вокруг во всем своем великолепии. Магазины Челси были забиты тюльпанами, и, сойдя с автобуса, Ричард дошел до угла Пардонерс Роу, где сидела знакомая ему цветочница, со всех сторон обставленная ведрами с тюльпанами — некоторые цветы были еще в бутонах.

— Доброго утречка, дорогой, — сказала цветочница. — Чудо что за денек сегодня, верно?

— День просто божественный, — согласился с ней Ричард. — И ваша шляпка очень идет вам, миссис Тинкер, и выглядит, как нимб.

— Еще бы, натуральная соломка, — сообщила миссис Тинкер. — Всегда надеваю соломенную шляпу на вторую субботу апреля.

— Афродита, явившаяся из морской раковины, не могла бы сказать лучше. Я возьму две дюжины вон тех, желтеньких.

Она завернула тюльпаны в зеленую бумагу.

— Только для вас десять шиллингов, — заявила миссис Тинкер.

— Просто разорение! — воскликнул Ричард и протянул ей одиннадцать шиллингов.

— Нищета. Но какого черта? Тут больше.

— Все верно, дорогая, шиллингом больше или меньше — роли не играет. Вам тюльпаны, леди? Не проходите мимо! Чудесные тюльпаны!

Взяв в одну руку букет и зажав полевую сумку под мышкой, Ричард обогнул продавщицу и свернул вправо. Прошел мимо трех домов и подошел к «Пегасу», дому в георгианском стиле, который Октавиус Брауни переоборудовал в книжный магазин. В витрине на подставке лежали раскрытое первое издание Бейера[42], а также книга Луи Дюшартра «Premieres Comedies Italiennes»[43]. Чуть глубже, в тени витрины висела марионетка, изображающая очень импозантного негра в полосатом шелковом наряде. Ну а в водянистых глубинах интерьера Ричард разглядел очертания трех прекрасно отполированных старинных стульев, прелестный инкрустированный столик и высокие полки с бесконечными рядами книг. Он различил также фигуру Аннелиды Ли — девушка расхаживала среди дядиных сокровищ в сопровождении кота Ходжа. По утрам, если в театре не было репетиций, Аннелида помогала дяде. Она очень хотела стать настоящей актрисой. Ричард, понимавший в этом виде искусства, не сомневался, что она уже ею стала.

Он открыл дверь и вошел.

Аннелида протирала пыль, и на ней было домашнее черное платье — туалет строгий и бескомпромиссный. Волосы подхвачены белым шарфиком. Ричард уже успел понять, что бывает на этом свете какая-то особая неброская красота, не нуждающаяся в пышных и ярких нарядах, и что Аннелида в полной мере наделена ею.

— Привет, — поздоровался он. — Вот, принес вам тюльпаны. Доброе утро, Ходж. — Кот бегло взглянул на него, нервно дернул хвостом и отошел.

— Какая прелесть! Но день рожденья у меня не сегодня.

— Это не важно. Цветы потому, что утро сегодня просто чудесное, и миссис Тинкер надела соломенную шляпу.

— Прямо и не знаю, как благодарить, — сказала Аннелида. — Подождите, надо поставить их в воду. Был где-то у нас такой зеленый кувшин.

И она скрылась в глубине помещения. А потом Ричард услышал знакомый шаркающий звук и постукивание. Это ее дядя, Октавиус, спускался по лестнице, опираясь на черную трость. То был высокий мужчина лет шестидесяти трех с густой копной седых волос и лукавым выражением лица. Он имел привычку поглядывать на людей уголком глаза, словно давал им понять, какой он озорной и непослушный парень. Он был довольно обидчив, невероятно эрудирован и худ почти до прозрачности.

— Доброе утро, Дейкерс, мой дорогой, — произнес он. Увидел тюльпаны и дотронулся до одного цветка кончиком синеватого пальца. — Ах, — процитировал он, — «никакое искусство не сравнится с этой благородной простотой и прелестью, от ее Величества Матушки Природы ни убавить, ни прибавить ни единого штриха». Прекрасные цветы и, к счастью, лишены какого-либо запаха. Да, кстати, мы тут кое-что для вас откопали. Милейшая вещица и вполне в вашем духе, вот только, боюсь, дороговата. Не терпится выслушать ваше мнение.

Октавиус развернул сверток, лежавший на столе, и отошел в сторону, чтобы Ричард мог полюбоваться его содержимым.

— Как видите, старинная гравюра, — начал он, — мадам Вестрис[44] en travesti в костюме жокея. — Он искоса взглянул на Ричарда. — Занятные коротенькие бриджи, согласны? Как думаете, мисс Беллами понравится?

— Не может не понравиться.

— Это раритет. Рамка современная. Боюсь, потянет на целых двенадцать гиней.

— Моя вещица, — сказал Ричард. — Вернее, Мэри.

— Уверены? Что ж, прощу прощенья, должен оставить вас ненадолго. Схожу за Нелл, пусть сделает нарядную подарочную упаковку. Где-то там у нас завалялся кусок викторианской оберточной бумаги. Нелл, дорогая! Не могла бы ты…

Постукивая тростью, он отошел, вскоре вернулась Аннелида с зеленым кувшином, и его подарочный пакет был готов.

Ричард прикоснулся ладонью к своей сумке.

— Как думаете, что у меня здесь? — спросил он.

— Не… Случайно не пьеса? Не «Земледелие на небесах»?

— Горяченькая, только что от машинистки. — Он наблюдал за тем, как ее тонкие пальцы перебирают стебли тюльпанов. — Я собираюсь показать ее Мэри, Аннелида.

— Трудно было бы выбрать более подходящий день, — мягко отозвалась Аннелида, и когда он промолчал, спросила: — Что-то случилось?

— Дело в том, что там для нее нет роли, — выпалил Ричард.

Через секунду она заметила:

— Ну и что? Разве это имеет такое уж большое значение?

— Имеет. Если, конечно, дело дойдет до постановки. И кстати, Тимми Гэнтри просматривал ее и одобрительно хмыкал. И все равно, с Мэри как-то не вяжется…

— Но почему? Я не понимаю…

— Не так-то просто объяснить, — промямлил он.

— Вы уже написали для нее одну новую пьесу, и вроде бы она была в восторге, разве не так? Тут что-то совсем другое.

— И эта пьеса значительно лучше. Вы же прочли ее.

— Во много раз лучше. Словно в другой мир попадаешь. Все должны посмотреть спектакль по этой пьесе.

— И Тимми Гэнтри понравилась.

— Ну вот, видите? Она особенная, необыкновенная! Разве она этого не поймет?

— Аннелида, дорогая, — проговорил Ричард, — вы пока не знаете, что это такое — театр, правильно? И на какие выходки способны актеры.

— Ну, наверное, не знаю. Но знаю, что вы с ней очень дружны и что между вами прекрасное взаимопонимание. Вы же сами мне говорили.

— Да, так и есть, — согласился Ричард и погрузился в молчание.

— Вроде бы, — заговорил он после долгой паузы, — я никогда не рассказывал вам, что сделали для меня она и Чарльз?

— Нет, — ответила Аннелида. — Не припоминаю. Но…

— Мои родители, они родом из Австралии, дружили с родителями Мэри. Они погибли в автокатастрофе на Французской Ривьере, когда мне и двух еще не было. Родители Мэри от меня не отходили. Речь никогда не шла о деньгах. Обо мне заботилась ее старая нянюшка, та самая знаменитая Нинн. Ну а потом, когда она вышла замуж за Чарльза, они забрали меня к себе в дом. Я всем обязан ей. И мне хотелось думать, что я хоть как-то отплатил ей за доброту и заботу своими пьесами. И вот теперь… сами понимаете, к чему это может привести.

Аннелида закончила расставлять тюльпаны в вазе и посмотрела прямо ему в глаза.

— Уверена, все уладится, — мягко заметила она. — Все будет хорошо. Слишком смело с моей стороны так рассуждать, но вы так много рассказывали мне о ней. Порой кажется, я хорошо знакома с этой женщиной.

— Мне очень хотелось бы вас познакомить. Кстати, это и является главной целью моего сегодняшнего визита. Разрешите заехать за вами в шесть и отвезти к ней? Там состоится вечеринка, надеюсь, вам будет весело, но прежде всего мне бы хотелось познакомить вас с ней. Вы согласны, Аннелида?

Она выдержала долгую паузу, потом ответила:

— Не думаю, что получится. Я… я сегодня вечером занята.

— А я вам не верю. Почему не хотите пойти?

— Просто не могу. Ведь это ее день рождения, сугубо личный праздник для самых близких и друзей. И нельзя приводить на него какую-то незнакомую женщину. К тому же никому не известную актрису.

— Почему бы нет?

— Это неприлично.

— Что за слово, однако? И с чего это вы, черт возьми, взяли, что познакомить двух самых симпатичных мне на этом свете женщин будет неприлично?

— Ну, не знаю… — протянула Аннелида.

— Да все вы прекрасно знаете и понимаете, — строго заметил Ричард. — Вы должны там быть.

— Мы же с вами едва знакомы.

— Жаль, что у вас сложилось такое мнение.

— Я хотела сказать… что познакомились недавно…

— Что за увертки!

— Нет, послушайте…

— Извините. Очевидно, я слишком увлекся и выдавал желаемое за действительное.

И тут, когда они оказались почти на грани ссоры, которой никто из них не желал, послышался стук трости и вошел Октавиус.

— Да, кстати, Дейкерс, — весело заметил он, — я тут с утра поддался романтическому порыву. Оправил вашей патронессе поздравительную телеграмму, одну из сотен, которые она, несомненно, получит. Аллюзию, навеянную Спенсером. Надеюсь, она не обидится.

— Очень мило с вашей стороны, сэр, — громко сказал Ричард. — Она будет просто в восторге. Ей всегда нравилось внимание. Спасибо вам за то, что отыскали эту гравюру.

И, забыв заплатить за подарок, он вылетел из магазина в самых расстроенных чувствах.

III

Дом Мэри Беллами располагался рядом с книжным магазином «Пегас», но Ричард был слишком расстроен, чтобы сразу отправиться туда. Он обошел по кругу Пардонерс, Плейс, пытаясь привести в порядок свои мысли и чувства. Он уже имел за плечами печальный опыт, к счастью, встречающийся довольно редко, где жертва видит себя незнакомцем, как бы со стороны и в далекой перспективе. Процесс этот напоминал псевдонаучные фильмы, где показан рост какого-нибудь растения, и где путем технических уловок срок этот сокращается от нескольких недель до нескольких минут. Вот семя в земле поливают, затем оно дает росток, стебель вылезает на поверхность, с невероятной быстротой удлиняется, словно движимый некой невидимой силой, и наконец расцветает.

В случае с Ричардом этой неведомой силой была Мэри Беллами. Конечный продукт ее стараний на протяжении двадцати семи лет написал две успешных комедии для Уэст-Энда[45], третье произведение лежало в сумке (тут он еще крепче зажал ее под мышкой) — и представляло собой серьезную пьесу.

Всем этим он был обязан Мэри Беллами и никогда не упускал случая сказать ей об этом. Ну, наверное, все же не совсем всем. Не этой серьезной пьесой.

Он почти завершил обход Пардонерс Плейс, и, не желая проходить мимо магазинной витрины, завернул обратно. Почему он так вспылил, когда Аннелида отказалась познакомиться с Мэри? И почему она отказалась? Да любая другая девушка на месте Аннелиды, с ноткой тревоги подумал он, запрыгала бы от радости, получив такое приглашение. Еще бы: день рождения великой Мэри Беллами! Ведь там соберутся сливки лондонского театрального общества. Театральное руководство. Продюсер. Да любая другая девушка… Тут он одернул себя, понимая, что если довести эти мысли до логического конца, то окажется в довольно неудобном положении. Да кто, собственно он сам такой, этот Ричард Дейкерс? Реальность растворилась, и он оказался лицом к лицу с незнакомцем. Такое с ним уже бывало, и особой радости не доставляло. Он тряхнул головой, отгоняя все эти мысли, принял решение, быстро зашагал к дому и позвонил в дверь.

Чарльз Темплтон завтракал у себя в кабинете, на первом этаже. Дверь туда была открыта, и Ричард сразу увидел его. Чарльз сидел и читал «Таймс», и, судя по всему, чувствовал себя вполне уютно среди шести тщательно подобранных изделий китайского фарфора, трех любимых картин, нескольких антикварных стульев и прелестного старинного стола. Чарльз всегда очень трепетно и с большим пониманием относился к окружавшим его предметам. Иногда годами ждал возможности приобрести нужную вещицу — по его понятиям — сущее сокровище.

Ричард вошел.

— Чарльз! — воскликнул он. — Как поживаешь?

— Привет, старина. Пришел выразить свою преданность?

— Я что, первый?

— Первый, который делает это лично. Тут, как обычно, гора поздравительных писем и телеграмм. Мэри будет очень тебе рада.

— Тогда я наверх, — сказал Ричард, но все еще топтался на месте. Чарльз опустил газету. Как же часто, подумал Ричард, я видел этот жест. Он опускал газету, снимал очки и рассеянно улыбался. Ричард, все еще пребывающий в поисках истины, что было всегда ему свойственно, задался вопросом: насколько он хорошо знает Чарльза? Насколько привык он к этой его сдержанной любезности, этому слегка рассеянному взгляду? Каким бывает Чарльз в других местах? Является ли он, если верить слухам, столь неумолимо последовательным деловым человеком, сумевшим сколотить целое состояние? Или: каким любовником был Чарльз лет двадцать пять тому назад? Трудно представить, подумал Ричард, поглядывая на пустую нишу в стене.

И тут же спросил:

— Послушай, а куда девалась статуя музыкантши династии Тан?

— Исчезла.

— Исчезла? Как это? Разбилась, что ли?

— Испорчена. Откололся кусочек ее лютни. Думаю, работа Грейсфилда. Пришлось отдать статуэтку Морису Уорендеру.

— Но если даже так… то есть, хочу сказать, в старинных вещах часто встречаются дефекты… Но разве можно было отдавать? Ведь это твое сокровище.

— Уже нет, — ответил Чарльз. — Ты же знаешь, я перфекционист.

— Это ты так говоришь! — воскликнул Ричард. — Но готов побиться об заклад, причина не в том. Морис всегда жаждал заполучить эту статуэтку. Ты поразительно щедр, старина.

— Ерунда, — буркнул Чарльз и снова взялся за газету. Ричард колебался. Затем вдруг слышал свой голос:

— Скажи, Чарльз, я когда-нибудь говорил тебе спасибо? Тебе и Мэри?

— За что, мой дорогой?

— За все. — Ричард решил прикрыться иронией. — За то, что приютили бедного сироту. Ну и за все такое прочее.

— Искренне надеюсь, что это взято не из поздравительного послания викария ко дню рождения.

— Просто вдруг осенило.

Чарльз выждал секунду-другую, затем произнес:

— Ты принес нам много радости, и наблюдать за тобой было жутко интересно. — Он заколебался, словно стараясь подобрать нужные слова для следующего высказывания. — Мы с Мэри, — вымолвил он наконец, — смотрели на тебя как на большое достижение. А теперь ступай и наговори ей кучу самых приятных слов.

— Да, — кивнул Ричард. — Пожалуй, пойду. Увидимся позже.

Чарльз поднес газету к глазам, а Ричард стал медленно подниматься наверх, пожалуй, впервые в жизни притворяясь, что не наносит официального визита мисс Беллами.

Мэри была у себя в комнате, разодетая в пух и прах, осыпанная подарками. Тут он сразу переключил скорость. Крепко обнял ее, прижал к сердцу, а затем чуть отстранил от себя и сказал, что выглядит она просто потрясающе.

— Дорогой, милый, милый! — игриво воскликнула Мэри. — Как замечательно, что ты пришел! Я так ждала, так надеялась!

Ричард про себя отметил, что было бы странно с его стороны не осыпать именинницу комплиментами. Еще раз поцеловал ее и вручил подарок.

Было еще рано, а потому энтузиазм ее пока не иссяк. И она восторженно заахала при виде гравюры, выражая свое восхищение, удивление и благодарность. Где, спрашивала она, где, скажите на милость, он раздобыл столь чудесный, исключительный подарок?

Именно на эту паузу в потоке восторгов и восхвалений и рассчитывал Ричард, и тотчас ею воспользовался.

— Нашел гравюру в «Пегасе», — ответил он. — Вернее, это Октавиус Брауни нашел ее для меня. Уверяет, что страшно редкая.

Ее треугольная улыбка не померкла. Глаза сияли, она не отпускала его руки.

— Ах да! — весело воскликнула она. — Этот старикан из книжного магазина! Представляешь, дорогой, он прислал мне поздравительную телеграмму, где говорилось о моей концепции. Очень мило, но понять ничего не возможно.

— Да, он любит выражаться витиевато и заумно, — заметил Ричард. Мэри скроила смешную мину. — Вообще-то был когда-то ученым мужем, преподавал то ли в Оксфорде, то ли в Кембридже. Но не испытывал симпатии к рассерженным молодым людям, вот и предпочел открыть книжную лавку.

Мисс Беллами водрузила гравюру на туалетный столик и смотрела на ее, полузакрыв глаза. — У него вроде бы дочь? Кто-то мне говорил…

— Племянница, — сказал Ричард. И тут, к своему отвращению, почувствовал, как во рту у него пересохло.

— Должна ли я, — спросила Мэри, — спуститься вниз и поблагодарить его? Никогда не знаешь, как вести себя с такого сорта людьми.

Ричард поцеловал ей руку.

— Октавиус, это не сорт, дорогая. Он человек. Так что спустись, он будет в восторге. И да, Мэри…

— Что, мое сокровище?

— Я тут подумал, зная твою доброту… Может, ты пригласишь их выпить? Если, конечно, они тебе понравятся.

Она сидела за туалетным столиком и изучала свое лицо в зеркале.

— Прямо не знаю, — задумчиво пробормотала она, — стоит ли попробовать эти новые тени для век. — Мэри взяла тяжелый флакон венецианского стекла с пульверизатором и щедро побрызгалась духами. — Надеюсь, кто-нибудь догадается подарить мне по-настоящему шикарные духи, — заметил она. — Эти почти закончились. — Она отставила флакон в сторону. — Выпить, говоришь? — спросила она. — Но когда? Не сегодня же!

— Почему бы не сегодня?

Она распахнула глаза.

— Но дорогой, мы же будем только смущать друг друга.

— Что ж, — пробормотал он. — Тебе, конечно, виднее.

Мэри снова смотрела в зеркало и не отвечала. Ричард открыл сумку и достал рукопись.

— Я тут кое-что принес — хочу дать тебе почитать. Это сюрприз, Мэри. — Он положил рукопись на туалетный столик. — Вот.

Она взглянула на титульный лист — «Земледелие на небесах». Пьеса Ричарда Дейкерса.

— Дики? Дики, дорогой! Как прикажешь это понимать?

— Специально приберег для сегодняшнего дня, — ответил Ричард и тотчас понял, какую совершил ошибку. Мисс Беллами одарила его особым словно светящимся взглядом, означавшим, что она глубоко тронута. — О, Дики! — прошептала она. — Специально для меня? Ты мой дорогой!

Его охватила паника.

— Но когда? — спросила она, недоуменно качая головой. — Когда ты успел? И это при том, что ты завален работой. Не понимаю! Нет, я просто потрясена, Дики!

— Работал над ней уже довольно долго. Это… это совершенно не похоже на другие мои пьесы. Это не комедия. Тебе может не понравиться.

— Так… ты написал что-то серьезное и великое? Наконец-то! — прошептала она. — Мы всегда знали, что это рано или поздно произойдет. И совершенно самостоятельно, да, Дики? Без всяких глупых подсказок со стороны старой, но любящей тебя Мэри, и предварительного прочтения?

Мэри говорила все то, что он и ожидал от нее услышать. И чувствовал себя просто отвратительно.

— Знаешь, — заметил Ричард, — пьеса может оказаться просто чудовищно скверной. Я много чего себе тут напозволял, и уже не понимаю, что скажут люди. Так что не будем омрачать этот светлый и великий день моими графоманскими опусами.

— Ты не мог сделать мне никакого другого подарка, осчастливившего хотя бы наполовину. — Она погладила рукопись выразительными, но уже не слишком молодыми руками. — Запрусь на часок перед ленчем и залпом проглочу ее.

— Мэри, — в отчаянии протянул он. — Не слишком обольщайся по поводу этой пьесы. Она совсем не в твоем духе.

— Не желаю больше ничего слышать! Ведь ты написал ее для меня, дорогой!

Ричард судорожно подбирал слова, чтоб хоть как-то объяснить ей, что все обстоит иначе, но тут она весело воскликнула:

— Хорошо! Там видно будет. Не стану тебя больше дразнить, обещаю. Так о чем мы там говорили?.. О твоих чудаках, знакомых из книжной лавки? Заскочу сегодня же утром, попробую составить о них впечатление, договорились? Ты рад?

Не успел он ответить, как в коридоре послушались два голоса, один старческий и неуверенный, другой звонкий как флейта альт. Они пропели:

— С днем рожденья тебя. С днем рожденья тебя!

С днем рождения, Мэри,

Поздравляем тебя!

Дверь отворилась. Вошли полковник Уорендер и мистер Берти Сарацин.

IV

Холостяку полковнику Уорендеру было шестьдесят, он доводился кузеном Чарльзу Темплтону, и некоторое фамильное сходство между ними было неоспоримым, хотя полковник выглядел стройнее и куда бодрее. Он держал себя в форме, всегда прекрасно одевался и носил такие ухоженные усики, что, казалось, их разгладили утюгом и прилепили к лицу. Осанка военная, манеры просто безупречные.

Мистер Берти Сарацин тоже выглядел безупречно, но в более артистичной манере. Рукава пиджака закатаны и открывают манжеты со множеством розовых запонок. Кожа белоснежная, как берлинской фарфор, вьющиеся волосы, голубые глаза и удивительно маленькие для мужчины руки. Манеры его отличала игривая беспечность. Он тоже был холостяком, что и понятно.

Они вошли вместе и устроили целое комическое представление. Уорендер изображал благодушного и сдержанного кавалера, Берти Сарацин — прима балерину. Он пританцовывал, делал па то в одну сторону, то в другую, кружился, высоко подняв в руках подарок, словно жертвоприношение, а затем с поклоном положил его к ногам мисс Белами.

— Боже, я выгляжу полным идиотом! — воскликнул он. — Быстро бери его, дорогая, иначе будет уже не так смешно.

Последовали приветствия, поздравления, затем Мэри начала рассматривать подарки. От Уорендера, который недавно побывал за границей, она получила перчатки из Гренобля, от Берти — миниатюрную скульптурную группу из пяти красоток купальщиц и фотографа, сделано все это было из базальтового дерева и полосок тонкой хлопковой ткани.

— Уверен, это самый симпатичный подарок из всех, которые ты получила, — сказал он. — Ладно, главная миссия выполнена, теперь пообщаюсь с остальными.

И он запорхал по комнате, отпуская шуточки. Уорендер, мужчина сдержанный и молчаливый, считался самым давним и верным обожателем мисс Беллами. Он решил перемолвиться словечком с Ричардом, который всегда относился к нему с симпатией.

— Репетиции еще не начались? — спросил он. — Мэри говорила мне, что в восторге от новой роли.

— Пока еще нет, — ответил Ричард. — Обычная тягомотина, как и всегда.

Уорендер окинул его беглым взглядом.

— Первые дни — они всегда самые трудные, не так ли? — неожиданно заметил он. — Так что надо положиться на руки опытные и умелые, не так ли? — Он всегда заканчивал ремарки этим расхожим выражением.

— Попробовал, используя этот перерыв, заняться написанием более серьезного произведения.

— Вот как? Прекрасно. Мужчина всегда должен идти на риск, я в этом уверен.

— Приятно слышать, что вы придерживаетесь такого мнения! — воскликнул Ричард.

Уорендер разглядывал носки своих туфель.

— Никогда не соглашайся, — заметил он, — на нечто тебе претящее. Хотя вроде бы за тобой такого не числится.

Ричард подумал с благодарностью: «Именно таких слов я и ждал», но не успел выразить свои мысли вслух, потому как вошла старая Нинн.

Старую Нинн по-настоящему звали мисс Клара Пламтри, правда, почтительно прибавляли титул «миссис». Она вынянчила не только Мэри Беллами, но и Ричарда, когда Мэри и Чарльз взяли сироту в дом. Каждый год она брала отпуск на две недели и уезжала навестить своих бывших хозяев. То была маленькая краснолицая и фантастически упрямая старушка. Никто точно не знал, сколько ей лет, считалось, что пошел восемьдесят второй год. Обычно нянюшек, живущих в семье, воспринимают как актрис на характерных ролях, не считают за полноценного человека. И старушка Нинн была главной героиней множества забавных историй Мэри Беллами. Порой Ричард задавался вопросом: уж не подыгрывает ли сама Нинн всем этим легендам? В весьма преклонном возрасте у нее вдруг появилась тяга к портеру, и под влиянием выпитого у нее возникали распри и недоразумения со слугами. И еще она находилась в состоянии партизанской войны с Флоренс, с которой, тем не менее, умудрялась поддерживать доверительные отношения. Всех ее «подданных», по словам мисс Беллами, объединяла глубокая преданность ей.

В светло-вишневой шали и платье в крупный цветочек — ибо она просто обожала яркие тона — старушка Нинн пересекла комнату. Уголки ее рта были опущены, в руках она держала пакет в простой оберточной бумаге, который и выложила на туалетный столик.

— С днем рожденья, мэм… — буркнула она. Для человека столь малого роста у нее был на удивление глубокий голос.

Тут вокруг нее началась суета. Берти Сарацин попробовал подшутить в духе Меркуцио и назвал ее сестрицей Пламтри. Проигнорировав его, она обратилась к Ричарду:

— Что-то тебя последнее время не видать, — она одарила его укоризненным взглядом, в котором светилась неподдельная любовь.

— Был очень занят, Нинн.

— Говорят, будто все сочиняешь свои пьесы.

— Так и есть.

— Всегда был упрямым мальчишкой. Гляжу, так и не вырос.

Мэри Беллами развернула сверток и достала оттуда вязаный жакет вполне подходящих размеров, который накидывают на ночную сорочку. Она рассыпалась в благодарностях, но старая Нинн тут же ее оборвала.

— Связала в четыре слоя, — заявила она. — С годами начинаешь мерзнуть, и чем скорее ты смиришься с этим фактом, тем уютнее и спокойнее будет на душе. Доброе утро, сэр, — добавила Нинн, заметив полковника Уорендера. — Надеюсь, вы со мной согласны. Что ж, не буду задерживать.

И, сохраняя полную невозмутимость, она вышла из комнаты, где воцарилась тишина.

— Нет, это просто потрясающе! — с визгливым смешком заметил Берти. — Дорогая Мэри, меня просто снедает лихорадочное нетерпение. Когда, наконец, мы засучим рукава и приступим к осуществлению всех своих планов и задумок?

— Прямо сейчас, дорогой, если ты готов. Дики, сокровище мое, можно оставить тебя с Морисом? Придумайте себе какое-нибудь развлечение. А если понадобится помощь, мы вам свистнем. Идем, Берти.

Мэри взяла его под руку. Он принюхался и экстатически закатил глаза.

— О, эти ваши духи, — воскликнул он. — Вроде бы как у всех, но этот запах прекрасней благовоний всех жен и наложниц царя Соломона вместе взятых! Вы пахнете весной! En avant[46]!

И они спустились вниз. Уорендер и Ричард остались в комнате, хранившей отпечаток ее личности и словно тянущийся шлейфом необычайно мощный запах ее духов.

Согласно давно установившейся традиции мисс Беллами и Берти готовили дом к празднеству. Ее кабинет располагался за первой дверью слева на первом этаже. То было продолговатое помещение в стиле георгианского салона, где одна дверь выходила в холл, а другая — в обеденный зал. Из зала можно было попасть и в холл, и в оранжерею, это последнее помещение составлял предмет особой ее гордости. За оранжереей находился небольшой внутренний дворик с садом. Когда все двери были открыты, пространство зрительно увеличивалось. Берти сам занимался «декором» и использовал дорогую старинную французскую парчу. Заранее нарисовал букеты из бледных махровых роз в глубоких нишах над дверьми и на стенных панелях и где-то подобрал весьма изящные канделябры. В этом году все цветы должны были быть только желтые и белые. Он взялся за работу с присущей ему энергией и энтузиазмом, предварительно позаимствовав у лакея Грейсфилда фартук. Мисс Беллами тоже накинула недавно вошедший в моду фартук с нагрудником в оборку, натянула кожаные перчатки и принялась весело порхать по оранжерее, обрывая засохшие цветки и лепестки и переставляя цветочные горшки. Садоводством она занималась с энтузиазмом. Они перекликались, переходя из комнаты в комнату, обменивались театральными сплетнями и время от времени переходя на сценический жаргон.

— Ау! Что там у тебя, дорогуша?

— Ку-ку! Ты просто глазам своим не поверишь! — Именно такой способ общения они избирали в подобных случаях. И получали от процесса огромное удовольствие, и вот из-под умелых пальцев Берти вышли букетики белых и золотистых цветов, а также совершенно прелестные гирлянды для украшения стола. Мисс Беллами тоже старалась, как могла.

Они занимались всем этим примерно с полчаса, и Берти удалился в «цветочную» комнату, когда Грейсфильд привел мисс Кэйт Кавендиш, которую близкие называли просто Пинки.

Пинки была моложе своей прославленной современницы и не так знаменита. Она выступала на вторых ролях во многих постановках с мисс Беллами, и их личные взаимоотношения, к ее неудовольствию, копировали профессиональные. У нее было веселое миловидное личико, одевалась она просто и со вкусом, обладала искренностью и прямотой мышления. Словом, то была весьма привлекательная женщина.

— Я просто вся горю и пылаю, дорогуша! — воскликнула она. — Воспарила духом, через минуту поймешь, почему. Сорок тысяч поздравлений и пожеланий, Мэри! И пусть твой силуэт ни увеличится ни на йоту! Вот тебе мое скромное подношение.

То был флакон новых духов от прославленной фирмы, и назывались они «Врасплох».

— Мне контрабандой доставили из Парижа, — сказала Пинки, — здесь они еще не продаются. Надо нанести на мочки ушей, всего капельку, так мне сказали, и тогда все спутники собьются с курса.

Мисс Беллами настояла, чтобы флакон открыли. Нанесла чуточку на запястья и понюхала.

— Но Пинки, — пробормотала она, — это, пожалуй, уж слишком! Да они плотины способны взорвать, дорогая! Честное слово!

— Хороши, правда?

— Попрошу Флори добавить их в мой спрей. Сию же минуту. Пока Берти до них не добрался. Сама знаешь, что он за птица.

— А что, Берти здесь? — быстро спросила Пинки.

— В цветочной комнате.

— О…

— А почему спрашиваешь? Вы что, поцапались?

— Да нет, что ты, — ответила Пинки. — Просто… сейчас не очень хочется выдавать ему этот секрет, тем более что он имеет прямое отношение к Берти. Боже, что это со мной? Нет, правда, я сегодня слегка под мухой.

— Ты? Но ты же никогда не прикладывалась к спиртному по утрам.

— Да, верно. Но по такому случаю, Мэри… Словом, выпила чуток с руководством театра. По две маленьких, но на пустой желудок. И вот тебе результат!

— С руководством? — резко спросила мисс Беллами.

— Удивлена, верно?

— И Берти имеет к этому отношение?

Пинки дико расхохоталась и заметила:

— Если не расскажу кому-то все прямо сейчас, просто лопну! Вот и выбрала тебя. И Берти, да благослови его Господь, придется это проглотить, потому как косвенно он тоже приложил к этому руку, за что я ему чрезмерно благодарна.

Мэри Беллами не сводила с подруги настороженного взгляда, а затем переспросила:

— Благодарна?

— Ладно. Понимаю, что совсем тебя запутала. Теперь по порядку. Дорогая, я получила главную роль в новой пьесе Бонго Дилона. В «Единороге». Премьера в сентябре. Готова побиться об заклад, ты мне не веришь, но это правда. Все решено, и контракт будет подписан. Моя первая главная роль, Мэри! О, Боже, как же я счастлива!

Знакомое тянущее и неприятное ощущение под диафрагмой предупредило Мэри Беллами, что она крайне расстроилась. Одновременно она понимала, что каким-то образом надо выразить восторг по этому поводу, тепло поздравить подругу, проявить соучастие, преодолеть это ужасное, угрожающе противное ощущение подкатившей к горлу тошноты, которое охватило ее при сообщении Пинки.

— Милая моя! — воскликнула она. — Как же чудесно! — Она тут же отметила про себя, что вложила не слишком много эмоций, поздравляя старую подругу по сцене, но Пинки была слишком возбуждена и ничего не заметила. Она продолжала болтать о фантастических выгодных условиях контракта, о славе, которая ее ждет, о необыкновенно чутком отношении руководства (руководства мисс Беллами, тут же с болью в сердце отметила ее подруга), и о том, что мечта ее наконец сбылась. Таким образом мисс Белами получила передышку. И тут же принялась сочинять соответствующие случаю ремарки. И вот, когда Пинки окончательно выдохлась, она заметила с почти неподдельной искренностью:

— Знаешь, Пинки, это будет великим твоим достижением!

— Я знаю это! Просто чувствую! — восторженно прорыдала Пинки. — Пожалуйста, Господи, сделай так, чтобы все получилось! Прошу тебя Боже, помоги мне.

— Да все у тебя получится, дорогая, — заметила Мэри, и не удержавшись, добавила: — Правда, сама я этой пьесы не читала.

— Бонго в самом чистом виде. Комедия с неожиданным таким поворотом. Ну, ты понимаешь. Говорить так нескромно, но как раз в моем ключе. А Бонго говорит, что когда писал пьесу, то имел в виду исключительно меня.

Мисс Беллами рассмеялась.

— Дорогая! Мы же прекрасно знаем нашего Бонго, согласна? Уж сколько пьес, по его словам, он написал специально для меня, и не сосчитать!.. И большую часть просто пьесами не назовешь.

Тут Пинки впервые за все время заподозрила неладное и заметила:

— Мэри! Порадуйся за подругу!

— Но милая, я действительно искренне рада. Похоже, тебе повезло, от всего сердца надеюсь, что все получится.

— Я, разумеется, понимаю, что теперь должна отдать свою роль в новой пьесе Ричарда тебе. Но если честно, та ролька была для меня мелковата, согласна? Да и потом никаких договоренностей еще нет, так что я никого вроде бы не подвожу, верно?

Тут мисс Беллами не сдержалась.

— Моя дорогая! — с добродушным смешком заметила она. — Давай не будем зацикливаться на этой мелкой проблеме. Она того просто не стоит.

— Точно! — радостно воскликнула Пинки.

И мисс Беллами, что случалось с ней редко, ощутила, как ее охватывает ярость. И сказала:

— Ты вроде бы говорила о Берти, дорогая. Он-то тут каким боком?

— Ага! — воскликнула Пинки и многозначительно вскинула палец.

В этот момент вошел Грейсфилд с подносом, на котором стояли напитки.

Мисс Беллами тут же взяла себя в руки.

— Давай, — произнесла она. — Сегодня я тоже нарушу правила. Мы просто обязаны выпить за это, дорогая!

— О, нет, нет!

— Да, да, да. Всего капельку. За Пинки!

Она стояла между Пинки и подносом, и налила в один стаканчик чистого виски, в другой — умеренно разбавленного тоником джина. Первый протянула Пинки.

— За твое прекрасное и успешное будущее, дорогуша! Только до дна!

— О боже! — пробормотала Пинки. — Мне не следовало бы…

— Плюнь на все. За это надо выпить!

Они выпили.

— Ну, так что с Берти? — спросила мисс Беллами. — Давай, выкладывай. Ты же знаешь, я могила.

На щеках Пинки запылал румянец — именно ему она была обязана своим прозвищем[47].

— Но это правда большой секрет. Страшный секрет, никто не должен знать. Хотя уверена, он бы не возражал, если бы знал, что я тебе расскажу. Видишь ли, эта роль предполагает переодевания — всего пять перемен, и каждый следующий наряд должен быть шикарнее другого. И мне с моей маленькой портнихой из Вейсуотер просто не потянуть. Так вот. Берти тесно связан с руководством, а потому слышал обо всем этом. И знаешь что, дорогая? Он вызвался по собственной воле и за свой счет организовать пошив всех этих нарядов. Эскизы, ткани, само изготовление — все от Сарацина. И для меня совершенно бес-плат-но! Ну, разве он не душка?

Волны гнева накатывали одна за другой, пронизывали нервы и мозг мисс Беллами, словно электрическим током. Она спохватилась и подумала: «Сейчас взорвусь, и ничего хорошего из этого не выйдет». Напряжение достигло предела.

Но взрыв предотвратил не кто иной, как Берти — вошел, обвитый гирляндой из тубероз с головы до ног. Увидев Пинки, резко остановился, какое-то время переводил взгляд с нее на мисс Беллами и обратно, и заметно побледнел.

— Берти, — сказала Пинки, — а я тебя выдала.

— Как ты могла! — воскликнул он. — О, Пинки, как же ты могла?

Пинки расплакалась.

— Сама не понимаю, — выдавила она. — Я не хотела, Берти, дорогой. Прости меня. Просто напилась.

— Подкрепите меня вином[48], — тихо пробормотал он. Мисс Беллами, выдвинув грудь вперед, стала грозно надвигаться на него — с чисто технической точки это давалось ей легко и производило должное впечатление. И вот лицо ее оказалось в нескольких дюймах от него.

— Ты крыса, Берти, — тихо сказала она. — Ты маленькая, подлая двуличная грязная крыса. Вот ты кто!

И она вцепилась в гирлянду, сорвала с его шеи и швырнула цветы ему в лицо.

Глава 2

Приготовления к празднику

Вспышки гнева случались у мисс Беллами нечасто, но отличались неподдельной и устрашающей силой. Они совсем не походили на театральные скандалы, обычно доставляющие удовольствие и наблюдателю, и исполнителю. Нет, они налетали на нее, как приступы мигрени, и оставляли вымотанной до крайности. Начинались они всегда внезапно, продолжались долго и приводили к самым непоправимым последствиям.

Берти и Пинки, которым они были хорошо знакомы, обменялись взглядами, полными отчаяния. Мисс Беллами не повышала голоса, но казалось, что в доме воцарилась какая-то страшная тишина после того, как она умолкла. Сами они переговаривались шепотом. Сами, повинуясь некоему внутреннему импульсу, заговорили одновременно и выпалили одни и те же слова:

— Мэри! Послушай! Не надо!

При этом оба они прекрасно понимали, что лучше было бы держать языки за зубами. Их, пусть и робкие усилия, распалили ее еще больше. С каким-то особым спокойствием, куда более пугающим, нежели обычная шумная истерика, она встала между ними и первый свой удар обрушила на Берти.

— Мне всегда было любопытно знать, — начала она, — каково это — быть таким, как ты. Наверняка ты упиваешься своей хитростью, я права, Берти? Наверняка гордишься своим талантом наживаться на щедрости других людей. Таких, как я, к примеру.

— Мэри, дорогая! Прошу тебя, пожалуйста!

— Давайте, — слегка дрожа, продолжила она, — посмотрим на всю эту историю спокойно и объективно, идет? Боюсь, то будет не слишком приятный опыт, но придется через это пройти.

Вошел Грейсфилд, бросил всего один взгляд на хозяйку и тут же вышел. Он уже довольно давно жил в этой семье.

— Я последняя женщина в мире, — продолжила мисс Беллами, — которая склонна напоминать людям об их долгах и обязанностях. Да, последняя. И тем не менее…

И она принялась напоминать Берти, чем он ей обязан. Рассказала об обстоятельствах, при которых его нашла — к его очевидному облегчению, не стала упоминать, сколько лет прошло с тех пор — о том, как дала ему первый шанс; о том, как с тех пор он ни в чем не знал нужды. Рассказала о соглашении — «джентльменском», с горечью добавила Мэри, — что он никогда не будет делать эскизы костюмов ни для одной ведущей актрисы, не посоветовавшись прежде с ней. Берти открыл было рот, хотел возразить, но она тут же пресекла эту попытку. Разве взлетел бы он до нынешних своих высот, спросила она, если бы не опирался целиком и полностью на ее поддержку? Разве не отказалась она от услуг ведущих домов моды, разве не предпочитала им всем именно его и в горе, и в радости? И вот теперь…

Мэри изобразила жест в духе Сиддонс[49] и принялась расхаживать взад-вперед по комнате, а Пинки с Берти торопливо расступались, давая ей пройти. Вот пылающий гневом взгляд на миг остановился на Пинки — она собралась атаковать подругу.

— Полагаю, — заметила она, все еще обращаясь к Берти, — что меня трудно упрекнуть в отсутствии благородства и щедрости. Говорят, я умею быть настоящим другом. Преданным и справедливым, — добавила Мэри, возможно, вспомнив о Марке Антонии. — Исключительно ради дружбы я много-много раз убеждала руководство поручить роль актрисе, заведомо не способной справиться с ней.

— Нет, послушай, — осторожно начала Пинки.

— … много-много раз. Тут как раз на днях Тимми мне сказал: «Дорогая, ты жертвуешь собой, приносишь на алтарь свой талант ради сомнительных личных привязанностей». Он неоднократно говорил, что ни за что на свете не принял бы эти изменения в кастинге, лишь ради меня. Исключительно ради меня…

— Какой еще кастинг? — спросила Пинки. Но мисс Беллами по-прежнему адресовалась только к Берти.

— Лишь ради меня, говорил Тимми, он может задействовать в своей постановке актера или актрису, чья духовная жизнь сводилась к непрерывной зубрежке ролей в провинциальном театре с постоянным репертуаром.

— Но Тимми, — злобно заметила Пинки, — продюсирует мою пьесу. Это ему и автору решать, кто будет играть главную роль. И они сказали руководству, что хотят меня.

— И мне известно, — вставил Берти, — что это чистая правда.

— Заговор! — вскричала мисс Беллами так громко и неожиданно, что они подпрыгнули. Перед ее глазами предстала ужасная картина: Берти, Пинки и Тимми сговорились с руководством и решили ничего не сообщать ей о своих планах и уловках. Она с провидческой гневной ясностью представила себе эту сцену. Берти мрачно освобождался от остатков гирлянды и явно выказывал намерение поскорее уйти. Он дождался паузы и вмешался.

— Что касается, — начал он, — подлой и двуличной крысы, которой, Господь свидетель, я не являюсь, могу заверить тебя, дорогая Мэри, ты напрасно так убиваешься. Я согласился сделать эскизы костюмов для Пинки просто по дружбе, имени моего на афише не будет, и еще должен заметить…

Но ему не разрешили продолжить.

— Дело вовсе не в том, — заявила мисс Беллами, — что сделали вы оба. Дело в том, каким отвратительным образом. Если бы пришли ко мне с самого начала и сказали бы… — Затем последовал приблизительный перечень того, что они должны были бы сказать, и преисполненный благородства отклик мисс Беллами на эти их высказывания. Секунду-другую казалось, что этот скандал плавно перейдет в бессмысленный и продолжительный спор. Так бы, наверное, и случилось, если б Пинки вдруг не заметила резко:

— Послушай, Мэри! А не пора ли тебе призадуматься о своем собственном поведении? Тебе прекрасно известно, что все, что ты для нас сделала, оплатилось тебе сторицей. Знаю, ты приложила немало усилий, чтобы руководство театра внесло меня в основной список труппы, и я благодарна тебе за это. Но я также прекрасно понимаю, что тебе было очень выгодно иметь меня под боком. Ведь я являюсь для тебя отличным фоном. Я знаю все твои хитрости. Знаю, как ты любишь, чтобы тебе подсказывали реплики. И когда у тебя возникали паузы, а в последнее время это случалось все чаще, я могла заполнить их, как нечего делать. Я преуспела в искусстве держаться на заднем плане, подчищать все твои промахи и снова проваливаться в небытие. Именно я выставляла тебя в выгодном свете, поэтому ты и считала меня «чертовски незаменимой».

— О боже! Боже ты мой! Ну почему я должна это слушать?

— Что до Берти…

— Не надо, Пинки, — поспешил вставить он.

— Нет, надо! Это правда, что ты помогла Берти начать успешную карьеру, но разве он не отплатил тебе за это сторицей? Эти твои декоры! Твои костюмы! Ну, сознайся, Мэри, без скрытых вытачек и швов мистера Сарацина ты была бы престарелой гранд дамой на параде театральных звезд.

Берти визгливо и истерически расхохотался и тут же испуганно умолк.

— Правда в том, Мэри, — продолжила Пинки, — что ты всегда слишком многого хотела. С одной стороны хотела управлять каждым и использовать каждого в своих интересах, с другой жаждала, чтобы все мы вались у тебя в ногах и не переставали твердить, какая ты благородная, щедрая и расчудесная. Ты самый настоящий каннибал, Мэри, и настало время хоть кому-то набраться храбрости и сказать тебе об этом в лицо.

После этой ее неожиданной речи воцарилось гробовое молчание.

Мисс Беллами подошла к двери и обернулась. Это ее движение тоже было всем хорошо знакомо.

— После всего этого, — медленно и с каменным лицом, понизив голос до мучительной монотонности, произнесла она, — мне остается только одно, хоть и страшно не хочется этого делать. Но я вынуждена. Я должна повидаться с руководством театра. Завтра же.

Она отворила дверь. В холле в нерешительности топтались Чарльз, Уорендер и Ричард. Затем Мэри вышла и захлопнула за собой дверь.

После ее ухода в комнате стало страшно тихо.

— Берти, — проговорила наконец Пинки, — мне страшно жаль, если я испортила тебе жизнь. Просто хватила с утра лишку. Никогда, никогда себе не прощу!

— Ничего страшного, дорогая.

— Ты так добр, Берти. Скажи, как думаешь, она… думаешь, она сможет?..

— Попробует, дорогая. Непременно попытается.

— Она может отобрать у меня все! Но обещаю тебе, я буду бороться. Нет, честно, Берти, она меня просто пугает. У нее было лицо… ну, как у убийцы.

— Просто жуткое, верно?

Пинки рассеянно смотрела на большой флакон духов под названием «Врасплох». На него упал луч солнечного света, и он засиял и заискрился золотистыми отблесками.

— Что теперь будешь делать? — спросила она.

Берти подобрал горстку тубероз с пола.

— Покончить с этим и чертовыми цветочками, дорогая, — ответил он. — Покончить с чертовыми цветочками.

II

Выбежав в холл, мисс Беллами точно ветер пронеслась мимо Ричарда, Уорендера и мужа и быстро поднялась наверх в свою спальню. Там она столкнулась с Флоренс, которая спросила:

— Что это с тобой, а?

— Заткнись! — рявкнула Мэри Беллами и грохнула дверью.

— Как вижу, ничего хорошего. Успокойся, дорогая. Скажи толком, что произошло?

— Чертово предательство, вот что! Замолчи. Не хочу говорить об этом. О боже, ну и друзья у меня, это надо же! Господи, и это называются друзья!

Мэри расхаживала по комнате, издавая возмущенные и отчаянные возгласы. Потом рухнула на кровать и замолотила кулачками по подушке.

— Ты же понимаешь, — заметила Флоренс, — что это конец всему, вечеринке и прочему…

Мисс Беллами разразилась слезами.

— У меня, — прорыдала она, — нет ни одного друга! Ни единого на всем белом свете! За исключением Рики.

Губы у Флоренс досадливо скривились.

— Кроме него! — пробормотала она себе под нос.

Мисс Беллами продолжала лить слезы. Флоренс пошла в ванную и вернулась с флаконом нюхательной соли.

— Вот, — предложила она. — Попробуй. Может, полегчает, дорогая.

— Не надо мне этого дерьма! Лучше дай мою таблетку.

— Нет, только не сейчас.

— Сейчас же!

— Ты же прекрасно знаешь, что сказал доктор. Только на ночь.

— Плевать я хотела, что он там сказал. Принеси таблетку.

Она обернулась и взглянула на Флоренс.

— Слышала, что я говорю?

— У нас ни одной не осталось. Как раз хотела послать в аптеку.

Мисс Беллами прошипела сквозь зубы:

— Ну, хватит с меня! Думаешь, все тут танцуют под твою дудку, так, что ли? Думаешь, ты незаменима? Совершаешь большую ошибку. Ты вовсе не незаменима, и чем скорее поймешь это, тем лучше для тебя. А теперь выметайся!

— Ты же не всерьез…

— Пошла вон отсюда!

Секунд, наверное, десять Флоренс стояла неподвижно, затем вышла из комнаты.

Мисс Беллами осталась в спальне одна. Поскольку зрителей не осталось, бушевать не было смысла, и гнев постепенно прошел. Она подошла к туалетному столику, принялась разглядывать в зеркале лицо, затем щедро попрыскалась духами — целых три раза. Нажала в четвертый раз — ничего не вышло. Флакон был пуст. Мэри застонала от отчаяния, затем снова уставилась на свое отражение в зеркале и впервые за время этой продолжительной вспышки гнева попробовала рассуждать спокойно и здраво.

В половине первого она спустились вниз и решила навестить Октавиуса Брауни и Аннелиду Ли.

У нее было сразу несколько причин нанести этот визит. Во-первых, гнев иссяк, но разгулявшийся темперамент требовал хоть какого-то продолжения, и усидеть на месте она была просто не в состоянии. И уж меньше всего на свете хотелось оставаться дома. Во-вторых, ей очень хотелось доказать самой себе, как подло поступили с ней Пинки и Берти; и что может быть лучше, чем в пику им проявить теперь неслыханное благородство по отношению к Ричарду и его просьбе? И в-третьих, Мэри желала удовлетворить свое любопытство и хотя бы одним глазком взглянуть на эту Аннелиду Ли.

По пути вниз она заглянула в гостиную. Берти, видимо, закончил с цветами и ушел. Пинки оставила записку, где говорилось, что она ужасно сожалеет о случившемся, не хотела так ее огорчать, но от своих намерений ни на шаг отступать не собирается. Мисс Беллами тут же сорвала злость на Чарльзе, Ричарде и Уорендере, не обращая особого внимания на их реакцию. Растерявшись и недоумевая, они удалились в кабинет Чарльза, откуда вскоре послышались их приглушенные голоса. Разодетая в пух и прах, не забыв прихватить перчатки, Мэри вышла на улицу, секунду-другую эффектно попозировала на солнышке, затем развернулась и зашагала к «Пегасу».

Октавиуса в лавке не оказалось. Аннелида только что завершила уборку, выпачкала щеку, руки тоже были грязные. После ухода Ричарда она немного поплакала, но времени умыться и привести себя в порядок у нее не было. Словом, выглядела она не лучшим образом.

И мисс Беллами тут же испытала невероятное облегчение.

Она была страшно мила с Аннелидой. Муж и Ричард Дейкерс, заявила она, так много рассказывали ей об этом чудесном магазине: эти два смешных книжных червя очень радовались тому, что находится он прямо под боком. О, она понимает, почему Аннелида так стремится выступить на большой сцене. Аннелида сказала, что играет в любительском театре «Бонавентура». В ответ на что мисс Беллами со всей деликатностью заметила, что вопреки мнению большинства своих друзей считает, что маленькие экспериментальные театры выполняют весьма полезную функцию, показывают спектакли по пьесам, которые иначе ни за что бы никто не увидел. Аннелида была скромна, обладала хорошими манерами, и, как полагала мисс Беллами, была просто ошеломлена честью, которую оказала ей своим визитом знаменитая актриса. Именно этому она добродушно приписала причину столь невнятной реакции девушки. Да, темперамента здесь явно не хватает, подумала мисс Беллами — с ее точки зрения то был явный недостаток для актрисы. С каждой секундой она становилась все сердечнее.

Октавиус вернулся после недолгого похода по магазинам, и обстановка сразу изменилась в лучшую сторону. После того, как Аннелида представила его — следовало признать, решила мисс Беллами, в довольно милой и любезной манере — он сорвал шляпу с растрепанных волос и заулыбался так широко, что лицо превратилось в подобие комической маски.

— Вот радость-то! — вскликнул Октавиус, тщательно подбирая слова. — Ну разве не должны мы воскликнуть «Hic ver assiduum[50]», ведь в гости к нам пожаловала сама весна!

Мисс Беллами уловила общий смысл этого его высказывания, и настроение у нее сразу же улучшилось. Она тепло поблагодарила его за поздравительную телеграмму, и он явно остался доволен собой.

— Ваш муж и ваш подопечный, — продолжил Октивиус, — рассказали нам об этом событии. Вот я, знаете ли, и подумал: вы подарили публике столько восхитительных часов, и решил послать телеграмму. Понимаю, сколь скудным может показаться вам мое скромное подношение, зато от всей души. — Он искоса взглянул на нее. — Импульс старого чудака, — добавил он и отмахнулся. А потом отвесил ей поклон и слегка склонил голову набок. Аннелиде не понравился этот жест.

— Просто божественно с вашей стороны, — сказала мисс Беллами. — Вы доставили мне такое удовольствие, даже не представляете! Кроме того, еще не успела поблагодарить вас за эту чудесную картину, которую вы достали для Дики, и еще… — Мэри импровизировала, пользуясь моментом, — еще за этот божественный экземпляр… — Тут выяснилось, что она напрочь забыла имя автора книги, которую приобрел Чарльз, а также цитаты в телеграмме. А потому решила потянуть время, жестами показывая, какое ей доставили удовольствие, и тут, к счастью, вспомнила. — За Спенсера! — воскликнула она.

— Вам понравился Спенсер? Что ж, очень рад.

— Ужасно понравился. А теперь, — с очаровательно застенчивым видом добавила мисс Беллами, — хотела бы попросить вас об одном одолжении. Возможно, вы сочтете его несколько абсурдным, но… Я пришла с приглашением. Знаю, вы большие друзья моего Дики и я… я тоже, как и вы, действую порой импульсивно. Хочу — очень прошу — чтобы вы оба пришли сегодня ко мне на маленькую вечеринку. К половине седьмого. Напитки и несколько занимательных личностей. Пожалуйста, доставьте мне в день рождения такое удовольствие. Очень вас прошу, приходите.

Октавиус даже порозовел от радости. И не стал слушать племянницу, которая подошла и зашептала ему на ухо:

— Не думаю, дядя, что мы…

— Ни разу в жизни, — произнес Октавиус, — не доводилось мне бывать на театральных вечеринках. Как-то все это стороной обошло. Нет, правда, очень любезно с вашей стороны пригласить нас. Моя племянница — начинающая актриса. И до вашего уровня ей еще ох как далеко! Ну, что скажешь, Нелл, любовь моя?

Аннелида было начала:

— Вы так добры, но… Однако мисс Беллами было уже не остановить. Она схватила Октавиуса за руки, трясла их и улыбалась прямо в лицо.

— Так вы придете? Ведь вам не составит это особого труда, верно? Я так боялась, что вы вдруг откажете или заняты этим вечером. А теперь не боюсь! И вы не заняты! Разве это не замечательно?

— Мы совершенно свободны, — ответил Октавиус. — По понедельникам театр Аннелиды не работает. Вот она и предложила помочь мне с составлением нового каталога. Я буду очень рад.

— Прекрасно! — радостно воскликнула мисс Беллами. — А теперь мне пора бежать. Au revoir, мои дорогие. До вечера!

И она почти в буквальном смысле этого слова выпорхнула из лавки, наполненная восхитительным ощущением, что совершила нечто замечательное. «Доброта, — подумала она. — Я всегда была добра к людям. Очень добра. И Дики будет так растроган. А уж когда увидит эту малопривлекательную и невыразительную девицу на общем фоне, в моем доме… готова побиться об заклад, если между ними что-то и есть, то все чувства сразу иссякнут».

Мэри ясно и с большой прозорливостью представляла себе эту картину. И остатки злости и раздражения моментально испарились в солнечном сиянии ее доброты и снисходительности. Она вернулась домой и увидела в холле Ричарда.

— Дорогой! — воскликнула она. — Я все устроила! Только что виделась с твоими приятелями и пригласила их. Этот твой старый ворчун — милейшее создание, верно? Словно не из этого мира. Ну а девица… тоже очень славненькая. Ну, ты доволен?

— Но, — пробормотал изумленный Ричард, — они что, согласились?.. И Аннелида сказала, что придет?

— Но мой дорогой, не думаешь же ты, что девица на мелких рольках в «Бонавентура» откажется от приглашения на мой день рождения?

— Она вовсе не на мелких ролях, — возразил Ричард. — Сейчас там репетируют «Пигмалиона», и она играет Элизу.

— Бедняжка.

Он открыл было рот, но тотчас закрыл.

— Есть что-то бесконечно гнетущее во всех этих клубах и любительских театрах. Сплошные джинсы, растрепанные бороды и жалкая закусочная, это обязательно.

Ричард промолчал, и Мэри заметила ласково:

— Ну, ничего. Мы не должны смущать их, показывать свое превосходство. Скажу Морису и Чарльзу, чтобы были к ним добры и внимательны. А теперь, милый, самое время познакомиться с твоей великой пьесой.

— Я хотел там кое-что переделать, — торопливо вставил Ричард. — Не лучше ли отложить…

— О, милый! Ты просто само очарование, когда волнуешься. Я быстренько прочту ее, а потом отнесу к тебе в кабинет. Ну, с Богом!

— Мэри… Мэри, спасибо тебе.

Она чмокнула его в щеку и почти бегом бросилась вверх по лестнице, спеша прочитать пьесу и позвонить Пинки и Берти. Она скажет им, что сама мысль о том, что мелкое облачко раздора может бросить тень на ее праздник, кажется ей просто невыносимой, а затем напомнит, что ждет их к шести тридцати. Пусть знают, как она благородна и незлопамятна. «В любом случае, — подумала Мэри, — оба они сейчас как на иголках, потому как если я пойду к руководству и настою на своем…» Уверенная, что все пройдет просто отлично, она шагнула к себе в комнату.

К сожалению, ни Берти, ни Пинки дома не оказалось, но она оставила им сообщения. Сейчас ровно час дня. До ленча примерно полчаса, так что можно немного расслабиться и бегло просмотреть пьесу Ричарда. Все складывается как нельзя лучше.

— Ну а теперь лапки вверх, — сказала Мэри себе на сценическом жаргоне, и так и поступила — упала в шезлонг, стоявший под окном. И в очередной раз отметила, что на азалии напала какая-то гадость и не мешало бы опрыскать их из баллончика с надписью «Распылитель для насекомых и садовых вредителей». И только потом, уже окончательно расслабившись она взялась за пьесу. «Земледелие на небесах». Не слишком удачное название, подумала Мэри. Может, цитата откуда-то? А диалоги совсем не в стиле Дики, навевают ассоциации с Слоун-сквер[51]. Такого рода диалоги строятся из вполне понятных фраз, но вместе взятые напоминают заумную трескотню из «Гун шоу»[52]. Может, они еще и в рифму?.. Затем Мэри принялась читать описание главной героини пьесы.

«Входит Мими. Ей от девятнадцати до двадцати девяти. Ее отличает особая изысканная красота. Неброская, но полная соблазна. Она — воплощение девственности и одновременно опасности». — Однако… — пробормотала мисс Беллами. — «Из-за угла камина выходит Ходж. Одобрительно присвистывает при виде девушки. Делает недвусмысленные жесты с кошечьей грацией».

Почему эта строка вызывает у нее какие-то смутные опасения? Она стала переворачивать страницы. Да, роль действительно большая.

«Мими: Если б сейчас был апрель, тогда… Или же я, проснувшись так рано, неправильно восприняла указания?»

«Черт», — подумала мисс Белами.

Но затем прочла вслух еще несколько реплик и решила, что в них что-то есть. Продолжая перелистывать страницы, она вдруг поняла, что пьеса нравится ей все больше и Дики написал для нее большую и интересную роль. Совсем не похожую на все ее остальные роли. В таком виде, это, конечно, никуда не годится, но сразу видно: намерения у него были самые лучшие.

Рукопись выскользнула из рук, упала на грудь. Скандалы и нервотрепка всегда страшно выматывали ее. Перед погружением в дремоту ее вдруг точно током пронзила одна мысль, и Мэри встрепенулась всем телом. Она подумала о Пинки. Глупо было бы предположить, что этот секундный дискомфорт был вызван приливом ненависти, а не какой-либо иной чисто физической причиной. В любом случае мисс Беллами погрузилась в беспокойный сон.

Вошла Флоренс. В руках у нее был флакон духов под названием «Врасплох». Она на цыпочках пересекла комнату, поставила духи на туалетный столик и какое-то время смотрела на спящую мисс Беллами. За шезлонгом на подоконнике стояли горшки с тюльпанами и азалиями в бутонах, между ними примостилась жестянка с ядом для вредителей. Чтобы достать ее, Флоренс пришлось перегнуться через свою госпожу. Она сделала это крайне осторожно, но мисс Беллами в этот момент шевельнулась. Флоренс отпрянула и тихо, на цыпочках, вышла из комнаты.

На лестничной площадке стояла престарелая Нинн. Стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на Флоренс.

— Спит, — сказала та и кивком указала на дверь. — Легла баиньки.

— Ну, как всегда после скандала, — заметила Нинн. А потом добавила деревянным голосом: — Погубит она этого мальчишку.

— Она сама себя погубит, — проговорила Флоренс, — если не будет следить за каждым своим шагом.

II

После ухода мисс Беллами огорченная Аннелида обернулась к дядюшке. Октавиус мурлыкал под нос какую-то елизаветинскую мелодию и разглядывал себя в якобинском зеркале, висевшем над письменным столом.

— Очаровательно, — выпалил он. — Просто волшебно! Клянусь тебе, Нелл, за последние лет двадцать я вдруг удостоился внимания хорошенькой женщины. И она была так любезна и настроена весьма игриво, точно тебе говорю. И всё это… произошло так внезапно, так трогательно и импульсивно! Нам предстоит расширить свои горизонты, любовь моя.

— Но дядя! — в отчаянии воскликнула Аннелида. — Ты даже не представляешь, какую заварил кашу!

— Кашу? — Октавиус удивленно посмотрел на нее, и руки у нее опустились. — О чем это ты? Я принял приглашение, столь любезно представленное нам очаровательной женщиной. Причем тут какая-то каша, скажи на милость? — Аннелида не ответила, и он продолжил: — Нет, тут, конечно, следует решить несколько проблем. К примеру, я понятия не имею, в каких нарядах сегодня принято выходить в свет на коктейльные вечеринки. В мое время я надел бы…

— Наряды тут не причем.

— Разве? В любом случае надеюсь, ты просветишь меня на эту тему.

— Я уже сказала Ричарду, что не смогу прийти.

— Глупости, дорогая, — заметил Октавиус. — Ну, разумеется, мы пойдем. Что тебя беспокоит? Не понимаю.

— Трудно объяснить, дядюшка. Дело в том… Ну, отчасти в том, что я в театральном мире занимаю нижнюю ступеньку. Что я в нем всего лишь жалкая пылинка под колесами сверкающей колесницы мисс Б. Я все равно что капрал, случайно оказавшийся на празднике высших офицерских чинов.

— А вот это, — покраснев от возмущения, сказал Октавиус, — фальшивая, на мой взгляд, притянутая за уши аналогия. Ты уж прости, Нелли, за эти слова. И еще, дорогая, когда хочешь процитировать что-то, лучше брать из надежных источников. В дни моей молодости настоящим бичом светских салонов была индийская любовная лирика.

— Извини.

— Было бы крайне неприлично отказаться от столь любезного приглашения, — не унимался Октавиус, все больше походя при этом на избалованного непослушного ребенка. — И я хочу его принять. Да что с тобой такое, Аннелида?

— Дело в том, — уже в полном отчаянии выпалила девушка, — что я не совсем понимаю, как следует держать себя с Ричардом Дейкерсом.

Октавиус смотрел на нее с таким видом, словно до него только что дошло.

— Стало быть, — угрюмо произнес он, — этот Дейкерс пытается за тобой приударить. Просто удивительно, как я не замечал прежде. И он тебе совершенно не нравится, так?

Тут, к его разочарованию, Аннелида едва не расплакалась.

— Нет! — воскликнула она. — Нет! Ничего подобного… правда. То есть я хотела сказать, хотела сказать, что я не понимаю… — Она беспомощно смотрела на Октавиуса. А дядя, как она чувствовала, находился на грани нервного срыва, что случалось с ним крайне редко. Мисс Беллами уязвила его самолюбие. Как он крутился и пыжился перед ней, распустил перья! Аннелида очень любила дядю, и ей стало его жалко.

— Не обращай внимания, — сказала она. — Тут и говорить-то не о чем. И прости, дорогой, если я испортила тебе настроение. Теперь не захочешь идти на эту чудесную вечеринку.

— Да, я расстроен, — сердито отозвался Октавиус. — Но на вечеринку пойду.

— И иди. Я повяжу тебе галстук, будешь у меня настоящим красавцем.

— Вот что, дорогая, — заметил Октавиус, — это ты будешь у меня настоящей красавицей. Это же радость для меня — вывести тебя в свет. Я буду тобой страшно гордиться.

— О, черт! — воскликнула Аннелида. Бросилась к дяде, крепко обняла его. Он смутился и несколько раз легонько похлопал ее по спине.

Тут дверь в магазин отворилась.

— А вот и он, — прошептал Октавиус, глядя поверх ее головы. — Дейкерс пришел.

Попав с солнечного света в темноту лавки, Ричард, щурясь, различил смутные очертания двух фигур, и ему показалось, что Аннелида просто повисла на шее Октавиуса. Он выждал несколько секунд, она отошла от дядюшки, напоследок поправив платок в его жилетном кармашке.

Ричард старался не смотреть на Аннелиду.

— Я пришел, — заявил он, — прежде всего извиниться перед вами.

— Не стоит извинений. Это я вела себя глупо.

— И еще сказать, что я очень рад. Мэри говорила, вы согласились принять приглашение на вечеринку.

— О, она была так любезна. Просто околдовала дядю.

— Мы с вами люди воспитанные, не так ли? Вежливо сейчас говорим.

— Уж куда лучше, чем ссориться из-за пустяков.

— Так я могу за вами зайти?

— Нет необходимости. Нет, правда. Вы будете заняты приготовлениями к празднику. А дядя будет просто счастлив сопроводить меня. Он сам так сказал.

— Да, конечно. — Теперь Ричард смотрел прямо ей в глаза. — А вы плакали, — тихо заметил он. — И еще испачкались, прямо как маленькая девочка. У вас на щеке серое пятно.

— Ничего страшного. Сейчас же пойду и приеду себя в порядок.

— Помощь нужна?

— Нет.

— Сколько вам лет, Аннелида?

— Девятнадцать. А почему вы спрашиваете?

— Мне двадцать восемь.

— Прекрасно сохранились для своего возраста, — вежливо заметила Аннелида. — И уже успели стать знаменитым драматургом.

— Всего лишь сочинителем пьес.

— Думаю, после написания этой последней вы вправе называться драматургом.

— Дерзости, как посмотрю, вам хватает, — задумчиво произнес Ричард. И через секунду добавил: — Как раз сейчас Мэри читает мою пьесу.

— Она ей нравится?

— Возможно. Но зря. Она считает, я написал ее для нее.

— Но как же так? Ведь она очень скоро это поймет.

— Я вроде бы уже говорил вам: вы плохо знаете людей театра.

Тут, к его удивлению, Аннелида заявила:

— Зато я знаю, что умею играть.

— Да, — согласился он. — Конечно, умеете. Вы очень хорошая актриса.

— Но вы же не видели меня на сцене.

— А вот и ошибаетесь.

— Ричард!

— Даже удивлен, что вы называете меня просто по имени.

— Но где вы могли меня видеть?

— Запамятовал, знаете ли. Но все это часть большого и очень секретного плана. Скоро узнаете.

— Когда?

— На вечеринке. Ладно, мне пора. Au revoir, дорогая Аннелида.

Ричард ушел, и некоторое время Аннелида стояла совершенно неподвижно. Она была растеряна, терялась в догадках. И еще ее переполняло счастье.

А Ричард тем временем вернулся домой, окончательно все для себя решив. И направился прямо в кабинет к Чарльзу Темплтону. Там он нашел Чарльза и Мориса Уорендера — довольно мрачные они сидели за графинчиком шерри. Увидев Ричарда, оба тотчас умолкли.

— А мы тут как раз о тебе говорили, — сообщил Чарльз. — Что будешь пить в сей неурочный час, Дики? Может, пива?

— Спасибо, пожалуй, да. Или, может, мне уйти, чтоб вы могли продолжить этот разговор обо мне?

— Нет, нет.

— Мы уже закончили, — поспешил вставить Уорендер. — Я прав, Чарльз?

— Да, думаю, да. Закончили.

Ричард налил себе пива.

— Вообще-то, — заметил он, — я заскочил с мыслью поделиться кое-какими наблюдениями в столь узком и приятном кругу.

Уорендер пробормотал что-то на тему того, что ему надобно выйти.

— Ну, разве что только в самом крайнем случае, Морис, — сказал Ричард. — К тому же эта мысль у меня возникла после ваших утренних высказываний. — Он уселся и уставился на кружку с пивом. — И разговор у нас будет не из легких, — добавил он.

Они ждали. Уорендер сидел, нахохлившись, Чарльз, как всегда, с вежливо терпеливым видом.

— Полагаю, это вопрос лояльности, если хотите, верности, — выдавил наконец Ричард. — По крайней мере, отчасти. — И он продолжил, стараясь по мере возможности сохранять полную объективность. Но вскоре понял, что запутался, и пожалел, что вообще затеял этот разговор.

Чарльз разглядывал свою руку в старческих веснушках. Уорендер потягивал шерри и время от времени украдкой косился на Ричарда.

И вот наконец Чарльз спросил:

— А нельзя ли ближе к делу?

— Мне и самому хотелось бы, — поспешно ответил Ричард. — Понимаю, что-то я совсем запутался.

— Может, я помогу разобраться? Сказать, полагаю, ты хотел следующее. Ты считаешь, что написал совсем другую пьесу, которая никак не подходит Мэри. Да, действительно, написал. И считаешь, что это лучшее из написанного тобой, но боишься, что Мэри не понравится отклонение от привычных для нее канонов. Ты уже дал ей эту пьесу, и сейчас она ее читает. Ты опасаешься, что она воспримет это как знак того, что в главной роли ты видишь только ее. Я прав или нет?

— Да. Все именно так.

— Но в таком случае, — неожиданно вмешался Уорендер, — ей не должна понравиться эта пьеса!

— Не думаю, что понравится.

— Ну вот тебе и ответ, — сказал Чарльз. — Если она ей не понравится, ты имеешь полное право предложить ее кому-то другому, верно?

— Все не так просто, — ответил Ричард. И, глядя на этих двух джентльменов, по возрасту годившихся ему в отцы, имевших тридцатилетний опыт общения с мисс Беллами, он увидел: они его поняли.

— Тут утром уже случился один скандал, — заметил Ричард. — Настоящая буря.

Уорендер покосился на Чарльза.

— Не знаю, может, просто показалось, — начал он, — но ощущение такое, что скандалы последнее время случаются все чаще. Я прав?

Чарльз и Ричард промолчали.

— Человек должен жить своей собственной жизнью, — продолжил Уорендер. — Таково мое мнение. И самое худшее случается с человеком, когда он обманывается, принимает на веру фальшивую или неискреннюю преданность. Сам видел, как такое случалось. С одним человеком из нашего полка. Печальная история.

— Нам всем свойственно ошибаться в людях, — проговорил Чарльз.

Снова повисла пауза.

А затем Ричард пылко заметил:

— Но я… всем обязан ей! Эти ужасные опусы, которые начал сочинять еще в школе. Первые совершенно бездарные пьески. А потом вдруг одна получилась. И она заставила руководство театра принять ее. Мы все с ней обговаривали. Все! И вот теперь вдруг… почему-то не захотел этого делать. Не захотел. Но почему? Почему?

— Так и должно быть, — сказал Чарльз, и Ричард взглянул на него с удивлением. Чарльз тихо продолжил: — Сочинение пьес — это твой бизнес. Ты в нем разбираешься. Ты эксперт. И ты должен самостоятельно принимать решения.

— Да. Но Мэри…

— Мэри принадлежит некоторое количество акций в компаниях, которыми управляю я. Но я не советуюсь с ней о политике этих компаний. И потом мои интересы не сосредоточены исключительно на них.

— Но это не одно и то же.

— Почему нет? — добродушно спросил Чарльз. — Лично я считаю, что именно так. И потом сантименты, — добавил он, — самый скверный советчик в таких вопросах. Мэри все равно не поймет изменений в твоей политике, но это вовсе не означает, что она неверна. Мэри руководствуется одними эмоциями.

— Так ты считаешь, — произнес Уорендер, — что она изменилась? Прости, Чарльз, это, конечно, не мое дело.

— Да, она изменилась, — отозвался муж Мэри. — Человек склонен меняться.

— Ты сам видел, — вмешался Ричард, — что произошло с Пинки и Берти. Представляю, что она сотворила бы со мной! Да и что такого ужасного они сделали? А на самом деле причина проста. Они скрыли всё от нее потому, что не знали, как Мэри это воспримет. Ну и вы сами видели, как восприняла.

— Полагаю, — рассеянно начал Уорендер, — по мере того, как женщина стареет… — тут он запнулся и умолк.

— Послушай, Чарльз, — заметил Ричард, — возможно, ты сочтешь это мое предположение просто чудовищным, но не стало ли тебе последнее время казаться, что в этом есть нечто… нечто…

— Патологическое? — спросил Чарльз.

— Она стала такой мстительной, как-то совсем на нее не похоже. Ведь так? — теперь он обращался к ним обоим. — Господи, ну, скажите, так или нет?

К его удивлению, ответили они не сразу. После довольно долгой паузы Чарльз произнес с болью в голосе:

— И мне тоже это в голову приходило. Я… я даже советовался с Фрэнком Харкнессом. Он наш домашний доктор вот уже долгие годы. И он тоже считает, что она стала какой-то нервной. И насколько я понял, это случается с большинство женщин… в ее возрасте. Он считает, что нервное напряжение может усиливать наэлектризованная атмосфера театра. Но у меня создалось впечатление, что он несколько недооценивает ситуацию. Должен признаться вам, — печально добавил Чарльз, — она давно меня беспокоит. Все эти… безобразные сцены.

— И мстительность, — пробормотал Уорендер — и тут же пожалел, что произнес это слово.

— Но ее доброта! — воскликнул Ричард. — Всегда считал: у нее самые добрые глаза, какие я только видел у женщин.

Уорендер, который с самого утра был настроен рассуждать о человеческих характерах, продолжил в том же духе.

— Люди, — заметил он, — рассуждают о глазах и ртах, точно эти черты лица имеют какое-то отношение к мыслям и поступкам других людей. Но ведь это же всего-навсего какие-то малые части тела, разве нет? Как, впрочем, и пупки, колени и ногти. Мелочи, детали.

Чарльз взглянул на него с улыбкой.

— Морис, дорогой, ты меня просто пугаешь. Ты как бы отрицаешь тем самым, что у наших старых друзей может быть добрый рот, честный взгляд, открытый лоб. Сомневаюсь, что ты прав.

— Прав он или нет, — вставил Ричард, — это ничуть не помогло мне принять решение.

Чарльз опустил стаканчик с шерри на стол и сдвинул очки на лоб.

— Будь я на твоем месте, Дики, я бы продолжил идти вперед.

— Слушай его, Дики, слушай!

— Спасибо, Морис. Да, я продолжил бы должен идти вперед. Предложил бы свою пьесу, постарался бы как можно выгоднее продать ее на рынке. Если Мэри и расстроится, то ненадолго, сам знаешь. Ты не должен терять чувства перспективы, мальчик мой дорогой.

Полковник Уорендер слушал все это со слегка приоткрытым ртом и затуманенным взглядом. Когда Чарльз закончил, Уорендер взглянул на часы, поднялся и сообщил, что ему нужно позвонить по телефону перед ленчем.

— Позвоню из гостиной, если разрешите, — сказал он и покосился на Ричарда. — Стоять на своем, вот что главное, верно? Лучшая политика в мире, — и он вышел.

Ричард сказал:

— Постоянно задаюсь вопросом: так ли уж он прост, наш Морис?

— Было бы серьезное ошибкой недооценивать его, — ответил Чарльз.

IV

В домах и квартирах в радиусе примерно десяти миль от Пардонерс Плейс, гости, приглашенные на вечеринку к мисс Беллами, готовились предстать перед глазами виновницы торжества. Таймон (он же Тимми) Гэнтри, знаменитый режиссер, тоже готовился к празднику. Он был высокого роста и, сутулясь, всматривался в треснутое зеркало ванной комнаты, чтобы расчесать щеткой волосы — так коротко подстриженные, что особой необходимости в том не было. Затем он переоделся в костюм, который назывался у него «приличным синим», и, чтоб потрафить мисс Беллами, надел под него жилет вместо пуловера сливового цвета. Он больше походил не на режиссера, а на полицейского, вышедшего в отставку, чей энтузиазм никогда не иссякает. Он пропел отрывок из «Риголетто» — оперы, которую недавно поставил, и вспомнил, как ненавидит все эти коктейльные вечеринки.

— Белл-а-ми, от тебя одна лишь тоска, — пел Гэнтри, имитируя мелодию «Bella Filia»[53]. И это было сущей правдой. Последнее время Мэри стала совсем уж невыносима. Возможно, было бы разумно рассориться с ней до того, как начнется работа над новой пьесой. Она начала уклоняться от самых простых требований режиссера, входящих в его методику: Тимми требовал от труппы быстрых и довольно сложных движений, образующих своеобразный вихревой рисунок на сцене, а Мэри уже давно утратила былую резвость. Да и темперамент, пожалуй, тоже, подумал он. И вообще он считал, что эта пьеса будет для нее последней.

— Потому, как она уж давно не мила, и совсем мне она не по вкусу! — пропел Гэнтри.

Затем он стал размышлять о ее влиянии на других людей, в особенности на Ричарда Дейкерса.

— Она демон похоти, — пропел он. — Она просто монстр в женском обличье. Пожирает заживо молодых мужчин. Это жуткая Мэри! — Таймон радовался тому обстоятельству, что Ричард, похоже, настроен на написание более серьезных драматических произведений. Гэнтри прочел «Земледелие на небесах» еще в рукописном виде и тут же решил, что это «его» пьеса и он непременно поставит ее, как только закончит текущую работу.

— Если продолжишь сочинять всю эту пустую трескотню для Мэри, когда у тебя в загашнике такая вещица, — сказал он Ричарду, — утонешь в ней и больше не выплывешь. Да, вещь далека от совершенства, некоторые куски просто ужасны. Их надо выбросить. Другие — переписать. Внеси эта поправки, и я с удовольствием поставлю твою пьесу.

И Ричард поправил.

Гэнтри сунул в карман подарок для мисс Беллами. То были фальшивые драгоценности, приобретенные им за пять шиллингов с уличного лотка. Он всегда приобретал подарки рационально, сообразуясь с финансовым положением того, кому будет их вручать, и знал, что мисс Беллами богата.

Вышагивая по направлению к Найтсбридж, он со все возрастающим энтузиазмом размышлял о «Земледелии на небесах» и о том, как бы сделать так, чтобы убедить руководство взять к постановке эту пьесу.

— Да актеры, — пообещал он себе, — будут у меня там скакать как молодые барашки.

Дойдя до угла Гайд-Парка, он снова запел. А на углу Уилтон Плейс рядом с ним притормозил автомобиль с водителем. И из окна высунулось руководство в лице мистера Монтагю Марчанта. Он был изысканно одет, в петлице пиджака красовалась гардения. Лицо гладкое, светлые жидкие волосы прилизаны и липнут к черепу, глаза усталые.

— Тимми! — окликнул его мистер Марчант. — Нет, вы только посмотрите на него! Шагает так решительно! И целеустремленно! Давай же, запрыгивай в машину, ради Бога, и будем поддерживать друг друга на всем пути к святилищу.

— Как раз хотел повидаться с тобой, — сказал Тимми. Согнулся едва ли не пополам и влез в машину. Он имел привычку без всяких предисловий переходить к делу, которое на данный момент его интересовало. И свои идеи преподносил с безжалостной стремительностью, столь характерной для его работы в театре. Впрочем, то было несколько обманчивое впечатление, поскольку все импульсы Гэнтри были подчинены одной вполне определенной цели.

Он набрал в легкие побольше воздуха и решительно выпалил:

— Послушай! У меня к тебе предложение!

На всем пути по Слоун-стрит и Кингз Роуд он рассказывал Марчанту о новой пьесе Ричарда. И все еще говорил, в высшей степени красноречиво, когда автомобиль свернул к Пардонс Роу. Марчант слушал очень внимательно, но настороженно, как и подобает руководству, когда речь заходит о чем-то серьезном.

— Ты сделаешь это, — продолжил меж тем Гэнтри, когда машина свернула к Пардонс Плейс, — не ради меня и не ради Дики. Ты сделаешь это, потому что будет огромный порыв для театра и его руководства. Попомни мои слова. Ну, вот и приехали. Господи, до чего же я ненавижу эти светские вечеринки!

— Должен напомнить тебе, Тимми, — заметил Марчант, когда она вылезали из машины, — что я один ничего не решаю.

— Естественно, дорогой. Вполне естественно. Но ты должен постараться, просто обязан, точно тебе говорю. И ты это сделаешь.

— О, Мэри, дорогая! — в унисон воскликнули они, и вечеринка тут же поглотила их.

Пинки и Берти договорились прийти вместе. Они приняли это решение в результате долгих и мучительных переговоров после ленча. Ведь на кону стояли соблюдение обычного человеческого достоинства и профессиональной целесообразности.

— Пойми, милая моя, — говорил Берти, — если мы не придем, она взбесится еще больше и отправится прямиком к руководству. Сама знаешь, какое значение Монти придает личным взаимоотношениям. «Счастливый театр — это всегда успешный театр». И никто… никто не имеет права восстать против существующих там порядков. Он терпеть не может всякую подковерную грызню.

Пинки, которой с утра изрядно досталось, мрачно согласилась с ним.

— Одному Богу ведомо, — заметила она, — могу ли я позволить себе в такой момент подмочить репутацию. Ведь контракт еще не пописан, Берти.

— Ясно, как божий день: нашим девизом должно стать великодушие.

— Да я скорее умру, чем стану ползать перед ней на коленях!

— А нам и не придется, дорогуша. Легкое пожатие руки, такой долгий-долгий взгляд прямо в глаза, а там, глядишь, все и образуется.

— Просто противно, и все тут.

— Перестать. Будь выше этого. Бери пример с меня: я в этих делах собаку съел. Соберись с силами, милая, и не забывай — ты прежде всего актриса. — Он хихикнул. — Если правильно посмотреть на все это, будет даже забавно.

— А что мне одеть?

— Оденься во все черное, и никаких драгоценностей. Пусть она бренчит своими побрякушками.

— Ненавижу вражду, Берти. Что за чудовищная у нас профессия. Во многих отношениях.

— Это джунгли, дорогая. Посмотри правде в глаза, мы с тобой живем в джунглях.

— А ты, — с завистью произнесла Пинки, — похоже, не слишком взволнован.

— Бедная моя девочка! Как же ты плохо разбираешься в людях. Да я весь дрожу.

— Разве? Весь вопрос в том, может ли она навредить тебе.

— А как по-твоему, — заметил Берти, — может боа-констриктор проглотить кролика?

Пинки подумала, что лучше не углубляться в эту тему. На том они и распрощались, разошлись по своим квартирам и принялись готовиться к выходу в свет.

Аннелида и Октавиус уже были готовы. Октавиус остановил свой выбор на черном пиджаке, брюках в тонкую полоску и при непосредственном участии племянницы — на мелких дополнительных деталях, которые, как она считала, подходят к этому туалету. Сама она успела принять ванну и уже собралась одеваться, как дядя, наверное, уже в четвертый раз, постучал в дверь и предстал перед ней встревоженный и непривычно аккуратный.

— Мои волосы, — пробормотал он. — Поскольку нет бриолина, я употребил оливковое масло. Теперь от меня пахнет салатом, да?

Аннелида успокоила его на этот счет, почистила пиджак дяди щеточкой и упросила подождать ее в магазине. Дядя имел старомодные представления о пунктуальности и начал волноваться.

— Сейчас уже без двадцати пяти семь, — сказал Октавиус. — А нас приглашали к шести тридцати, Нелли.

— А это значит, дорогой, что первые гости появятся не раньше семи. Да ты выгляни в витрину, сам увидишь, когда начнут собираться гости. И пожалуйста, дядюшка! Ты же понимаешь, что пока я стою тут в халате, выйти на улицу мы все равно не сможем, так или нет?

— Нет, нет, конечно. Где-то в половине седьмого или без четверти семь? Или ровно в семь? Понимаю, понимаю… В таком случае…

С этими словами Октавиус сбежал вниз по лестнице.

Аннелида подумала: «Хорошо, что я успела научиться быстро переодеваться». Затем она привела в порядок лицо и волосы и надела единственное свое нарядное платье, ярко-белое. Нацепила на голову белую шляпку с черной бархатной тульей, натянула новые перчатки. Потом посмотрела на себя в зеркало, заставила принять несколько поз, как перед выходом на сцену. «Ощущение такое… — подумала она, — прямо как перед премьерой. Интересно, Ричарду нравится белый цвет?»

Убедившись в том, что платье вполне приличное, а шляпка ей очень идет, Аннелида принялась представлять, как все будет. Вот они с Октавиусом прибывают в гости. И производят настоящий фурор. Все перешептываются. Сам Монти Марчант, главный управляющий, спрашивает у Таймона Гэнтри, великого режиссера: «Кто они такие?». И Таймон Гэнтри с неподражаемым апломбом, который безуспешно пытались сымитировать многие актеры, отвечает: «Не знаю, но, клянусь богом, я это тотчас выясню!» Гости почтительно расступаются, когда она и Октавиус, сопровождаемые мисс Беллами, идут по зале в сопровождении приглушенного и восторженного шепотка. Все так и сверлят их взглядами. Почему сверлят, ведь глаза — это не какой-то там плотницкий или слесарный инструмент? Но так принято говорить. Короче, взгляды всех присутствующих устремлены на Аннелиду Ли. И среди них — застывший от восхищения Ричард…

Тут Аннелида остановилась, ей стало стыдно, оставалось лишь посмеяться над собой и успокоить разгулявшиеся не на шутку нервы.

Она подошла к окну и выглянула на Пардонерс Плейс. К дому мисс Беллами уже начали подъезжать автомобили. Был среди них один очень длинный и черный с нарядным шофером за рулем. Из него вышли двое мужчин. Сердце у Аннелиды учащенно забилось. Вот тот, с гарденией в петлице и есть Монти Марчант, а тот, высоченный и одетый неряшливо, не кто иной, как величайший театральный режиссер Таймон Гэнтри.

— Все! — воскликнула Аннелида. — Никакой больше ерунды, Золушка. — Она досчитала до шестидесяти и лишь после этого спустилась вниз.

Октавиус сидел за столом и читал, на коленях у него примостился Ходж. Оба были абсолютно довольны собой.

— Ну, что, успокоился наконец? — спросила Аннелида.

— Что? Успокоился? Да, — ответил Октавиус. — Спасибо, я абсолютно спокоен. Вот, читаю «Букварь Чайки»[54].

— Что-то замыслил, да, дядя?

Он закатил глаза:

— Я, замыслил? Ты это о чем?

— Да просто выглядишь, как кот, объевшийся сметаны.

— Правда? Интересно, с чего это вдруг? Ну что, идем?

Он столкнул Ходжа с колен, кот сильно линял. Пришлось Аннелиде снова взяться за щетку.

— Я бы не променяла тебя на все сокровища Великой Тартарии[55], — сказала она. — Идем же, дорогой, нам пора.

V

У мисс Беллами приготовления к вечеринке заняли не меньше полутора часов и походили на манипуляции, которые проделывают в салонах красоты, где Флоренс, сама того не осознавая, выступала в роли Абигейл[56].

Процедуры эти начались сразу же после дневного отдыха и поначалу проводились в строжайшей секретности. Мисс Беллами лежала в постели. Флоренс, тихая и молчаливая, задернула шторы на окнах и принесла из ванной множество флаконов и баночек. Аккуратно удалила макияж с лица хозяйки, затем положила на закрытые веки влажные тампоны и принялась наносить слой из кашицы зеленоватой стягивающей маски на кожу. Мисс Беллами попробовала завести с ней разговор, но безрезультатно. В конце концов она нетерпеливо воскликнула:

— Да что с тобой такое? Зазналась, что ли? — Флоренс молчала. — Ради бога! — воскликнула мисс Беллами. — Может, обиделась на меня из-за той утренней истории?

Флоренс нанесла слой на верхнюю губу мисс Белами.

— Эта дрянь страшно жжет, — с трудом пробормотала мисс Беллами. — Небось смешала неправильно?

Флоренс завершила наложение маски. Из-под нее мисс Беллами с трудом удалось проговорить:

— Ладно, пошла к чертям собачьим, дуться будешь там. — Затем она вспомнила, что во время процедур должна молчать, и лежала тихо, кипя от злости. Она слышала, как Флоренс вышла из комнаты. Десять минут спустя она вернулась и какое-то время просто стояла, созерцая зеленоватое невидящее лицо, затем принялась снимать маску.

Подготовка продолжалась в ледяном молчании, следуя давно устоявшимся многочисленным ритуалам. Лицо разглядывалось, как под микроскопом, с величайшим вниманием. Волосы подвергались нешуточным испытаниям. Объект обработки находился в умелых и тактичных руках. И во время всех этих весьма интимных манипуляций Флоренс и мисс Беллами сохраняли полное молчание и не выдавали своих чувств даже мимикой. И лишь когда все процедуры были закончены, мисс Беллами распахнула дверь перед своими придворными.

В прошлом на церемонии присутствовали Пинки и Берти: первая в роли особо доверенного лица, второй — в качестве советника на последних этапах ритуала. Сегодня они не явились, и мисс Беллами вопреки всякой логике ощутила раздражение. Хотя былая ярость и улеглась, осадок все же остался, осел в глубине подсознания. И она понимала: достаточно малейшего повода, чтобы гнев вновь выплеснулся наружу.

Чарльз прибыл первым и застал ее уже полностью одетой. На ней красовался алый шифоновый наряд, довольно замысловатое сооружение с драпировками и свободно свисающими полосками ткани, тактично маскирующими талию и бедра. Низкий вырез декольте в самой «интригующей» своей точке украшали орхидеи и бриллианты. Бриллианты присутствовали также в виде брошей и застежек, сверкающими сталактитами свисали из ушей, искря и переливаясь, обхватывали шею и запястья — словом, она была ослепительна, великолепна.

— Ну? — спросила Мэри и взглянула на мужа.

— Дорогая! — нежно произнес Чарльз. — Я потрясен.

Что-то в его голосе заставило ее насторожиться.

— Тебе не нравится, — пробормотала она. — Ну, говори, что не так?

— Да все просто потрясающе. Ты ослепительно хороша.

Флоренс открыла флакон с новыми духами и перелила его во флакон венецианского стекла с пульверизатором. В воздухе поплыл такой густой насыщенный аромат, что он казался почти видимым. Чарльз слегка поморщился.

— Считаешь, я слишком уж разрядилась, да, Чарльз? — спросила мисс Беллами.

— Всегда и во всем полагался только на твой вкус, — ответил он. — И выглядишь ты шикарно.

— Тогда чего ты скривился?

— Да этот запах. Пожалуй, с ним перебор. Он… ну…

— Что ну? Что с ним не так?

— Ну, немного не соответствует кругу, в котором мы вращаемся.

— Но это самый эксклюзивный и дорогой парфьюм на рынке.

— Мне не слишком нравится это слово, «парфьюм». Но в данном случае оно вполне соответствует.

— Сожалею, — высоким, почти визгливым голосом начала Мэри, — что ты находишь мой выбор слов столь не аристократичным.

— Но, Мэри, дорогая!

Флоренс завинтила крышечку пульверизатора и поставила его рядом с на четверть опустошенным флаконом новых духов на туалетный столик. А затем прошла в ванную комнату.

Чарльз Темплтон взял руки жены в свои и покрыл их поцелуями.

— Ах, — заметил он. — Вот это и есть твои настоящие духи.

— Последние капли.

— Придется подарить тебе еще.

Мэри сделала вид, что хочет убрать руки, но он не отпускал.

— Сделай мне одно одолжение, — сказал он. — Ладно? Никогда ни о чем не просил.

— Но Чарльз, дорогой! — нетерпеливо воскликнула она. — Что именно?

— Не надо пользоваться этими духами. Они такие вульгарные, Мэри. Вся комната ими уже пропахла.

Она окинула его гневным взглядом. Вся кожа в пятнышках и веснушках. На носу выступила мелкая сеточка вен, глаза маленькие водянистые. То было лицо старика, причем очень непривлекательное.

— Не говори глупостей, — она выдернула руки.

Тут в комнату постучал, а затем и вошел Уорендер. Увидев Мэри Беллами, он несколько раз восторженно воскликнул:

— Вот это да! — И столь искренне восхитился ее нарядом и внешним видом, что вся злоба у мисс Беллами тотчас улетучилась. Она целиком сосредоточила свое внимание на нем и полностью игнорировала мужа.

— Вы такой сказочно милый и божественно добрый, — пропела она и поцеловала его в ухо.

Полковник побагровел от смущения и пробормотал:

— Нет, ей-богу!

Чарльз подошел к подоконнику. Жестянка с ядом для вредителей всем еще стояла там. В этот момент в комнату снова вошла Флоренс. Чарльз указал ей на жестянку. Флоренс выразительно закатила глаза.

Тогда он спросил:

— Послушай, Мэри, ты ведь оставляешь окна открытыми, когда опрыскиваешь этой дрянью растения?

— О, ради бога! — раздраженно воскликнула мисс Беллами. — Ты что-то имеешь против спреев, Чарльз? Тебе определенно надо показаться психиатру, бедняжка ты мой.

— Но это опасно. Я тут специально приобрел брошюру обо всех этих распылителях, и там сказано, что это чертовски опасно! Даже показал Морису. Да ты сама почитай, дорогая, если мне не веришь. Спроси у Мориса. Ты ведь не считаешь, что она должна оставаться в неведении, правда, Морис?

Уорендер взял жестянку и уставился на наклейку с изображением красного черепа с перекрещенных костей, а также на надпись под ними.

— Такие вещи вообще не должны продаваться, — сказал полковник. — Лично я так считаю.

— Вот именно. А потому, Мэри, скажи Флоренс, чтобы она выбросила эту гадость.

— Поставь банку на место! — крикнула Мэри. — О боже, Чарльз, какой же ты зануда и упрямец! С места не сдвинуть!

Тут она схватила пульверизатор с духами и бросила его прямо в руки Уорендеру.

— Стой здесь, дорогой, — сказала она. — Не подходи близко, иначе на моем платье появятся пятна. Боже, до чего ж восхитительный аромат! А теперь давай! Брызгай, не жалей!

Уорендер подчинился приказу. Она стояла в облаке красного шифона с высоко поднятым подбородком, широко раскинув руки в разные стороны.

— Давай, Морис, — подстегнула Мэри его и в экстазе закрыла глаза. — Лей, не жалей!

— Боже милостивый, — еле слышно пробормотал Чарльз.

Уорендер взглянул на него, страшно покраснел, отставил флакон в сторону и вышел из комнаты.

Мэри и Чарльз взирали друг на друга в полном молчании.

Вся комната пропахла духами «Врасплох».

Глава 3

Поздравления с днем рождения

Мистер и миссис Чарльз Темплтон так и застыли у дверей гостиной. Входящие в дом гости продирались через толпу фотографов из журналов и газет, в нижней части лестницы была установлена передвижная камера для киносъемок, блокирующая первые ступеньки. Новоприбывшие улыбались или задумчиво смотрели в объективы, вспышками выхватывающие их лица из толпы. Затем, сопровождаемые горничной, они приближались к холлу, где на пороге их встречал Грейсфилд. Он громогласно объявлял их имена, и гости проходили в дом.

Приглашенных на вечеринку было не так уж и много — человек пятьдесят. Зато они составляли элиту лондонского театрального мира, и тут уже количество резко переходило в качество. Следует отметить, что по пути на эту коктейльную вечеринку гости, несмотря на присущую им живость и пристрастие к разного рода представлениям, разговаривали мало. Нет, они проходили в дом под музыку, ибо мисс Беллами, встречающая их в алькове большого салона, пригласила безупречное во всех отношениях инструментальное трио.

Хотя в обычной жизни виделись они очень часто, среди гостей бытовала тенденция: выражать крайнее удивление и восхищение при встрече. Каждый спешил поздравить мисс Беллами с днем рождения, а заодно отпустить комплимент по поводу ее внешности. Некоторые даже брали ее за руку и отступали на полшага, чтобы получше разглядеть эту ослепительную красоту. Одни изумлялись вслух и довольно громко, другие почти интимно бормотали ей комплименты на ушко. Затем они по очереди пожимали руку Чарльзу, и самые добросердечные делали над собой некоторое усилие и давали понять, что очень рады его видеть, в то время как другие отчетливо намекали, что Чарльз — человек не их круга.

Когда прибыли Пинки и Берти, мисс Беллами приветствовала их великодушно.

— Я так рада, — сказала она им обоим, — что вы все же решили прийти. — Поцелуй, последовавший за этим, был лишен обычно присущей ему сердечности, и приберегался мисс Беллами для сугубо благотворительных целей. Мало того, от этого поцелуя почти неуловимо веяло угрозой. Очевидно, Берти и Пинки должны были воспринять его как некий тайный знак, и они (пусть и нехотя) сделали это. Ну а затем подошли к Чарльзу, который излучал гостеприимство и был подчеркнуто любезен с ними обоими.

Они прошли по просторной гостиной, и за ними следовали две дамы, рыцарь, трое далеко не простых простолюдинов, еще один рыцарь с дамой и, наконец, Монтагю Марчант и Таймон Гэнтри.

Ричард, исполнявший привычную роль неофициального приемного сына, встречал гостей в самом конце помещения. Там он должен был проводить их через узкое бутылочное горлышко коридора в обеденный зал и оранжерею. Он также помогал нанятому на стороне бармену и служанке с напитками, пока горничная и Грейсфилд занимались приемом гостей внизу. Ричарду было как-то не по себе. Он выходил на ленч в город, вернулся довольно поздно, и ему не представилось удобного случая поговорить с Мэри до прихода первых гостей. И он понимал, что получилось нехорошо. О том свидетельствовали верные признаки, из них самым зловещим было легкое подергивание в уголках рта во время знаменитой треугольной улыбочки Мэри. Наверняка произошла еще одна ссора, подумал Ричард и тут же нашел подтверждение этой догадки, взглянув на Чарльза — его руки немного дрожали, а лицо пошло красными пятнами.

Помещение постепенно наполнилось людьми. Но Ричард по-прежнему не сводил глаз с двери, ожидая появления Аннелиды.

К нему подошел Таймон Гэнтри.

— Я тут побеседовал с Монти, — сказал он. — У тебя найдется для него экземпляр?

— Тимми, как я тебе благодарен! Ну, конечно, найдется.

— Здесь?

— Да. У Мэри есть один. Она обещала отнести потом в мою старую комнату наверху.

— У Мэри? Но почему?

— Я всегда показываю ей свои новые пьесы.

Гэнтри тихо ахнул, потом долго смотрел на него и сказал:

— Думаю, пора поговорить откровенно. Ведь Мэри наверняка подумает, что ты писал главную роль для нее, так?

Ричард замялся.

— Но я… я вовсе не намеревался…

— Даю понять тебе сразу, Дики: у меня и в мыслях не было задействовать Мэри в главной роли в этой постановке. И я не собирался в беседе с руководством предлагать Мэри в этом качестве. В данном случае постановка потерпит полный провал. Тебе ясно?

— Вполне, — ответил Ричард.

— Более того, — продолжил Гэнтри, — я считаю себя твоим другом. И было бы просто нечестно с моей стороны умолчать о том, что тебе, Дики, давно пришла пора освободиться от этого поводка. Благодарю, я предпочитаю виски с водой.

Совершенно потрясенный Ричард отошел за виски. Пока он пробирался обратно к Гэнтри, в уши влетали обрывки разговоров — на коктейльных вечеринках всегда стоял гул голосов. И еще он заметил, что Гэнтри, который был на несколько дюймов выше остальных, стоит и смотрит поверх голов на входную дверь. Несколько человек обернулись, проследили за направлением его взгляда. И тут над морем затылков и плеч Ричард вдруг увидел, как входят Аннелида и Октавиус.

Ему не понадобилось много времени, чтобы понять: первой реакцией стала благодарность Аннелиде за то, что она есть на этом свете, да вдобавок пришла и просто поразила его в самое сердце своей красотой.

Он слышал, как Таймон Гэнтри сказал:

— Ты только посмотри, Монти! — Монтагю Марчант приблизился к ним.

— Да я смотрю, — пробормотал он. — Еще как смотрю.

И действительно, вся эта троица так пристально