Book: Сопряжено с опасностями



СОПРЯЖЕНО С ОПАСНОСТЯМИ

РОМАН

Уилл Томас


Перевод Ю.И Вейсберга


Пролог

Если бы кто-нибудь в давно прошедшие мои молодые годы, сказал мне, что большую часть своей сознательной жизни я проработаю помощником, вернее активным партнером одного из самых выдающихся детективов Лондона, я воспринял бы такое предсказание, как горячечный бред. С юных лет меня манила спокойная жизнь сочинителя, сочетаемая, если повезет, с работой в Оксфорде; мысленно я видел скромные по объему томики, публикуемые за счет автора каждые два года. Меньше всего я ожидал, что в предстоящей жизни суставы на пальцах моих рук постоянно будут в ссадинах, тело будет покрыто синяками и кровоподтеками, а, заходя по необходимости в незнакомое жилище, я первым делом буду выяснять, есть ли из него другие выходы. Далеко не всегда удается осуществить задуманные жизненные планы. Возможно для некоторых именно это является благом.

Пытаясь описать своего патрона, Сайруса Баркера, я всегда оказываюсь в тупике, особенно, если рассказываю о нем людям, никогда с ним не пересекавшимся. А ведь он был одновременно умным и упрямым, вдумчивым и рассеянным, великодушным и смертельно опасным.  Однажды я наблюдал, как он долго стоял возле  китайского декоративного дерева, не в силах оторвать от него восхищенного взгляда, и в тот же самый день видел, как он неотразимым приемом пригвоздил человека к земле. Но как бы там ни было, я могу без колебания сказать, что изо всех людей, с кем мне довелось сталкиваться в жизни, самым благородным был он. Правда, к этому следует добавить, что, более несносного, чем он работодателя не было на всем белом свете, но ведь Сайрус Баркер служил детективом, а не святым.

Он подобрал меня на улице в марте 1884 года, когда я находился в обстоятельствах, о которых сейчас расскажу. Он одел меня, накормил и дал приют. Но что более важно, он обучил меня тому, чему мог обучить только он. И хотя поначалу я считал, что меня используют неправильно и совсем не в соответствии с теми обязанностями, которые возложил на меня Баркер, тем не менее, я считал свою работу интересной и полезной, хотя и не без оговорок. Вернее сказать, с несколькими оговорками, но тут уж ничего не поделаешь.

Я расскажу о первом деле, в котором участвовал вместе с Баркером, о деле, коренным образом изменившем всю мою жизнь и положившим начало тому, что я считаю своим вторым образованием в Великой школе жизни. Благодаря ему я попал в самое нутро Лондона, повидал таких людей и побывал в таких местах, о существовании которых  даже и не подозревал. При этом я едва не погиб. Несоблюдение любого правила поведения сыскного агента сразу же создает опасную ситуацию, но ведь Баркер в самый первый день предостерегал меня от подобной опрометчивости, а в объявлении об этом вообще было сказано напрямую.


1

 

 

 

ПОМОЩНИК требуется известному сыскному агенту.

Необходимы знания машинописи и стенографии.

Исполнение должностных обязанностей бывает сопряжено

с опасностями. Размер жалования зависит

   от способности выполнять работу. Обращаться по адресу:

Крейгс Коурт, 7.


 Такое объявление печаталось в колонке «Предлагаю работу» газеты «Таймс» четыре дня подряд. В первый день – а это был понедельник –я, появившись по указанному в объявлении адресу рано утром, понял, что понятие «рано» воспринималось мною и другими претендентами по-разному: длинная очередь конторщиков, надеявшихся получить работу, уже запрудила всю Уайтхолл-стрит.  Передо мной стояло такое множество претендентов, большинство из которых выглядело на моем фоне куда более достойными кандидатами, что я, простояв четверть часа в очереди, вышел из нее и отправился на поиски чего-то более реального. Во вторник это объявление снова появилось в газете, что, на мой взгляд,  свидетельствовало о скрупулезной требовательности работодателя: он два дня подряд публикует свое объявление, платя по шиллингу за строчку, хотя мог бы уже в первый день заполнить свободную вакансию. В среду это вновь напечатанное объявление не на шутку заинтересовало меня, но в тот момент мои мысли были всецело заняты тем, как бы получить более подходящую для меня должность в Хаммерсмите1 ; в объявлении об этой работе  не говорилось, что «исполнение должностных обязанностей сопряжено с некоторыми опасностями». Но когда на четвертый день  в читальном зале Библиотеки Британского музея я вновь увидел  прежнее объявление в свежем номере газеты, то не смог сдержать возгласа удивления и решился вновь попытать счастья. Словно юный король Артур2 , стоящий перед скрытым в камне мечом, я вдруг осознал, что не могу потерпеть неудачу – ведь я ничем не хуже остальных.

Встав  в конец очереди и поставив на тротуар свой потертый картонный чемодан, я посмотрел на стоявших впереди меня претендентов. На мой взгляд они ничем не отличались от тех джентльменов, которых я видел здесь в первый день. Многие из них, в чем я не сомневаюсь, были более сведущими и компетентными, чем я, но никто из них не находился в столь отчаянном положении, в каком в тот момент пребывал я. В стоявшем у моих ног дешевом чемодане находилось все, что у меня осталось, все мое имущество, на которое ростовщик даже и смотреть не хотел. В то утро я  покинул свое пристанище на чердаке, не рассчитавшись за несколько дней проживания, однако с трехпенсовиком в кармане, безрассудно потраченным в одной из забегаловок Ковент Гардена на жестяную кружку мутно-бледного кофе и тонюсенький кусочек хлеба с маслом, который буфетчик непонятно почему назвал «ломтем». Этот день должен был стать последним днем моих поисков работы. Я решил, что если до семи часов вечера не найду оплачиваемую должность, то мне не останется ничего другого, как, посмотрев в последний раз на главный город христианского мира с середины моста Ватерлоо, задуть угасающую свечу своей жизни, бросившись в воды Темзы. Сказать по правде, я почти желал такого избавления, поскольку моя пошатнувшаяся вера все еще сулила мне надежду на воссоединение с женой, покинувшей этот мир почти год назад. Это была своего рода сделка, и мне не оставалось ничего другого, как только с готовностью на нее согласиться.

Тем не менее я продолжал стоять в очереди, подталкивая время от времени вперед свой чемодан, хотя надежды мои были далеко не радужными. Когда потенциальный  работодатель, просматривая ваш послужной список и рекомендации, натыкается на слова «Оксфордская тюрьма», его глаза начинают смотреть по-особому. В его взгляде нет счастья, но есть интерес: сперва глаза делаются большими от удивления; затем брови сходятся вместе, а лицо становится сердитым; под конец одна бровь поднимается, придавая лицу язвительное выражение, за которым без труда читается вопрос: да как у тебя еще хватает наглости продолжать дышать после такого несчастья. За этим может последовать дальнейшая игра глазами и разного рода лицевая мимика, но к этому моменту я обычно оказываюсь уже за дверью, демонстрируя скорость хорошего спринтера. Поначалу я сильно переживал из-за таких неудач при собеседованиях, но, в конце концов, они мне попросту надоели. Представляете себе, сколько раз надо видеть подобную игру глаз и мимику лица, для того, чтобы они стали вызывать у вас скуку.

Очередь стояла вдоль высокой кирпичной стены, и я, в отличие от других претендентов, не пренебрег возможностью спрятаться за нею от пронизывающего мартовского ветра. Откуда-то из-за стены доносились мягкие ритмичные хлопки резинового мяча по кирпичной кладке. Кто-то практиковался в игре в теннис, а может быть это ребенок играл в мяч. Я с горькой иронией подумал о том, что кто-то на расстоянии менее пяти футов от меня радуется жизни, в это время как я почти вплотную приблизился к точке, в которой возможно закончиться моя жизнь. Я уже не чувствовал злости и лишь машинально время от времени передвигал носком ботинка свой чемодан на несколько дюймов вперед.  Приблизившись к крыльцу здания, я заметил стоящий рядом с ним мусорный контейнер. Мне это показалось добрым предзнаменованием и я бросил в контейнер свой чемодан. И вправду, зачем мне пара-тройка заношенных до дыр воротничков, да несколько заплесневелых томиков поэзии?

И вот, наконец, протолкнув свое тощее костлявое тело через входную дверь, я оказался в помещении, похожем на приемную. В нем на поставленных в ряд стульях сидели соискатели, а напротив них за письменным столом восседал человек с усталым лицом, уставившийся в «Полис Газет». Он спросил мое имя и предложил мне присесть – при этом его голос звучал так, словно он на что-то жаловался. До этого мне не приходилось бывать в офисе «известного сыскного агента», однако комната, в которой я находился, сильно походила на приемные чиновников и адвокатов, неоднократно посещавшихся мною в во время своих нескончаемых поисков работы. Войдя в приемную, я сразу почувствовал царившую в ней напряженность, создаваемую беспокойством и тревогой людей, ожидающих интервью. Едва я опустился на освободившийся стул, как сидевший рядом соискатель, по виду старший из присутствующих, склонился ко мне и шепотом произнес:

–– Этот парень хороший чудак, можете мне поверить.

–– Чудак? –– спросил я. –– В каком смысле?

–– Вот эта важная персона за столом вызывает кандидатов по очереди и они заходят в ту желтую дверь. А потом они выходят оттуда с видом мокрых куриц. Одни выходят сразу, другие через пять минут, некоторые через десять, но все с таким видом, словно их только что отхлестали кнутом. Должно быть этот тип настоящий татарин-наездник. Не удивительно, что ему никак не найти подходящего человека на эту должность. Ну а если ты не потерпишь такого интервью, то выдержишь ли ты ситуацию, которая тебе уготована?

Все получилось именно так, как предсказал это человек, сидевший на соседнем стуле. Претенденты по очереди входили в желтую дверь позади письменного стола, при этом выражения их лиц были такими, как у французских аристократов, шедших на гильотину. Некоторые сразу выскакивали обратно в приемную, негодуя на то, что были отвергнуты с первого взгляда. Другие с грустными минами появлялись через несколько минут, а один из соискателей, задержавшийся за желтой дверью дольше всех, выскочил из нее, с проклятьями пронесся по приемной и с таким грохотом захлопнул за собой входную дверь, что мы все буквально подпрыгнули на стульях. Когда очередь дошла до моего соседа, он лукаво подмигнул мне и, поднявшись со стула, неторопливо пошел вперед. Через несколько минут он появился в приемной, с нарочитой галантностью поклонился нам и, надев на голову шляпу, обтянутую шелком, с вымученной улыбкой направился к выходу.

–– Ллуэлин, –– объявил сидевший за письменным столом усталый человек, заглянув в лежащий перед ним список.

Вот настал и мой черед войти в логово льва. Я провел влажными ладонями по штанинам брюк, сглотнул слюну и направился к двери.

Комната, в которую я вошел была хорошо обставлена; взгляд сразу останавливался на большом письменном столе и стоящем перед ним кресле. Стены почти целиком были покрыты книжными полками, но тяжелые тома на них соседствовали с вазами, статуэтками и предметами искусства, большинство из которых были в восточном стиле. Когда я вошел, высокое кресло повернулось, сидевший в нем человек встал и жестом пригласил меня занять место на персидском ковре перед письменным столом. Я, сделав несколько шагов, остановился перед ним.

Мой ожидаемый работодатель вышел из-за стола и, не утруждая себя рукопожатием, стал медленно ходить, описывая вокруг меня круги по часовой стрелке, как будто оценивал на базаре лошадь. Свет из расположенного позади меня эркерного окна освещал заплаты, штопки и прорехи на моей одежде и на башмаках. Когда он, прервав кружение, остановился напротив меня, я был уже готов к тому, чтобы как можно скорее покинуть его кабинет. Однако он, все также не проронив ни слова, стал снова ходить вокруг меня, двигаясь на этот раз против часовой стрелки. Я сразу почувствовал себя иначе – мне казалось, что мы два боксера перед призовой схваткой на ринге. Нанеси он мне тогда удар в голову, я бы не удивился.

–– Да ты просто черномазый коротышка, –– наконец изрек он грудным скрежещущим голосом. –– Валлиец, как я понимаю?

Он не ошибся, но я все-таки почувствовал себя оскорбленным. Я и в правду невысокого роста (этот парень был выше меня на голову), но мои черные волосы и смуглая кожа ясно говорят о моей принадлежности к древней великой расе, расе истинных британских кельтов, но тогда я не придал большого значения фразе, которой он выразил свою мысль. Я легко мог догадаться, почему такое множество моих конкурентов оказалось непригодными. Я хоть и был в отчаянном положении, однако смог приучит себя переносить трудности и лишения, а поэтому подтвердил его слова равнодушным кивком.

Он протянул мне растопыренную ладонь и я передал ему полную историю своей жизни, изложенную в печатной форме. Я ждал привычной игры глаз. Ну вот и дождался, подумал я. Не пройдет и десяти секунд, как я окажусь в мусорном контейнере рядом со своим чемоданом.

–– Томас Ллуэлин. Изучал классическую литературу  в колледже Магдалины в Оксфорде, а потом щипал паклю в Оксфордском замке3 , –– чуть слышно пробормотал этот человек. А может он еще и усмехнулся?

Он, обойдя стол, снова подошел к креслу и, повернув его в сторону, сел. Ну вот и все. Я не годен. Но ведь в его глазах не было привычной игры, а может и была, но я ее не заметил. Я собрал свои, разбросанные по столу, бумаги, думая о том, что в это время года вода в Темзе должно быть очень холодная.

–– Опишите меня, мистер Ллуэлин, –– произнес он, вальяжно развалясь в кресле.

–– Простите, сэр …?

–– Я говорю по-английски, не так ли? Или я перешел на китайский язык, а может быть на яванский? ––  язвительно сказал он. –– Опишите же меня!

Собравшись с мыслями, я начал:

–– Да, сэр … вам, я думаю, примерно под сорок, ростом вы шесть футов два дюйма, весом примерно пятнадцать стоунов. У вас большие усы, которые доходят до края нижней челюсти; на вас очки с круглыми тонированными стеклами, на дужки которых надеты предохранительные чехлы. Посредине вашей правой брови шрам. Ваши черные волосы зачесаны на одну сторону, на правую. Ваше лицо в рябинках, оставшихся, насколько я понимаю, после перенесенной оспы.

–– Ладно, проехали. Не вдавайтесь в теорию. Продолжайте дальше.

–– На вас, как мне помнится, темно-серая визитка и серые брюки в полоску; ваши изящные черные туфли-лодочки начищены до блеска. Ах да, у вас шотландский акцент, но не очень явный. Вы, похоже, из Южной Шотландии.

Я подумал, что, описывая его, не ударил в грязь лицом, но этот человек снова, не сказав ни слова, и с тем же непроницаемым выражением лица повернул ко мне свое кресло. Пошарив в ящике стола и вынув из него небольшой блокнот и карандаш, он подтолкнул их ко мне.

–– Запишите-ка это письмо, мистер Ллуэлин:

Сайрус Баркер,

Крейг Коурт, 7

Уайт-холл, Лондон

13 марта 1884 года

 

Господину Вильгельму Келеру,

Олбани4

 

Уважаемый господин Келер!

    Получил Ваше письмо от одиннадцатого числа. Мой клиент встречался со мной на предмет обсуждения выдвинутых в нем условий. Я настоятельно рекомендовал ему придать гласности находящийся у Вас документ, который он восстановил с моей помощью. Этот документ появится в сегодняшнем вечернем выпуске газеты «Стандард». Любые дальнейшие попытки шантажа будут пресечены аналогичным образом. Если Вы чувствуете необходимость в личной  встрече с моим клиентом, позвольте напомнить Вам, что в настоящее время его повсюду сопровождает мистер Джеймс Бриггс, известный в определенных кругах, как «Парень-задира», и что после такой встречи Ваше лицо наверняка закроет Вам доступ в великосветские гостиные.

Сайрус Баркер,

Ваш покорный слуга.

 

 

   Мистер Баркер, склонившись над столом, извлек из-под него небольшую пишущую машинку и поставил ее на толстую книгу записей. Машинка фирмы «Хаммонд» была совсем новая. Он, не слезая с кресла,  отъехал на нем от стола и жестом предложил мне сесть за машинку. Умение стенографировать и печатать были перечислены в требованиях к претенденту.

–– А бумага? –– спросил я, садясь на краешек стула.

–– В верхнем левом ящике.

Я вставил лист бумаги в машинку и принялся печатать письмо, которое он только что продиктовал. Печатать, хотя и не очень быстро, я умею и делаю это тщательно с соблюдением всех правил, не делая ошибок. Когда я печатал его имя в конце письма, Баркер достал из ящика конверт и положил его рядом с машинкой. Я извлек только что напечатанное письмо из машинки и, поставив ее на прежнее место на полу, потянулся к чернильнице. Он проверял мой почерк, относясь к этому со всей серьезностью, без шуток и трюков, как это было со многими другими претендентами. Я с максимальным стараньем написал на конверте адрес, а затем, открыв средний ящик, нашел в нем марку, к счастью оказавшуюся в нем, что я воспринял, как добрый знак. Лизнув марку, я приклеил ее на конверт и стал ждать дальнейших указаний. Баркер наклонился над столом так низко, что я перестал видеть его нахмуренные брови, а затем , открыв какой-то другой ящик, извлек из него маленькую губку лежащую на блюдечке с водой. Он заклеил конверт и положил его на правый угол письменного стола. Я подметил, что расстояние от края конверта до передней кромки стола было ровно полдюйма; точно такое же расстояние было и до боковой кромки. Видя его привередливую надменность в сочетании с подчеркнуто аккуратной внешностью, я подумал, что он любого человека может превратить в самого требовательного и придирчивого работодателя.



И вновь, не говоря ни слова, Баркер, повернувшись на кресле, открыл дверь, расположенную за его спиной на противоположной от входа стене комнаты, и кивком головы пригласил меня следовать за ним. Мы шли по обычному, неприметному коридору, по обеим сторонам которого были желтые двери, а когда дошли до последней двери в конце, Баркер, открыв ее, вывел меня в небольшой пустынный внутренний дворик, выстланный старинными каменными плитами и окруженный со всех сторон кирпичными стенами. Ледяной мартовский ветер наметал кучки мертвых листьев в углы этой маленькой площадки. Он жестом велел мне приблизиться к глухой кирпичной стене, а сам двинулся в противоположном направлении, туда, где напротив меня стояла открытая, плетенная из ивовых прутьев, корзина. Приблизившись к стене, я понял, что стою сейчас с другой стороны той самой стены, за которой я прятался от ветра, дожидаясь своей очереди. Я уклонился как раз вовремя  –– первый шар влепился в стену буквально в дюйме от моей головы.

Он не давал мне никаких указаний, но я все понял сам: смысл этой игры, затеянной Баркером, заключался в том, чтобы проверить, насколько ловко я увертываюсь от его шаров. Корзина была полна ими, маленькими черными круглыми надутыми мячиками и жесткими каучуковыми шарами. Мне надлежало ловко увертываться от них, а ему бросать шары так, чтобы не только попасть в меня, но и не дать мне поймать ни  одного из них. Баркер явно был дьявольски ловким метателем. Я, в свое время слывший, неплохим вратарем деревенской футбольной команды на моей родине в Уэльсе, ловил или отбивал каждый пущенный в меня шар. Наконец, Баркер опустошил корзину. Когда я поймал шар, который считал последним, и метнул его в Баркера, то увидел еще один метательный снаряд, летящий в мою сторону. Я сделал шаг и уже изготовился поймать его, но тут понял, что это вовсе не шар. По серебряному блеску его поверхности я понял, что это нож, направленный мне прямо в грудь. Я с трудом уклонился и нож, пролетев мимо, с громким шмякающим звуком ударился о стену. Этот нож-муляж был сделан из каучука, а оптический обман создавала специальная раскраска.

Мы стояли, глядя друг на друга. Я тяжело дышал и мои шумные выдохи создавали облака пара в холодном весеннем воздухе. Баркер, совсем не выглядевший утомленным после только что проделанных упражнений, стоял неподвижно и внимательно смотрел на меня. Мне вспомнились слова, которые повторял тот рассерженный соискатель, громко хлопнувший входной дверью – некоторые из них я с полным правом смогу произнести и я, когда меня выставят вон. Однако, сделав над собой усилие, я сказал:

–– Надеюсь, вы сообщите мне, о своем решении. Всего хорошего, сэр.

После этих слов, я, преисполненный собственного достоинства насколько позволял мне мой рост (пять футов и четыре дюйма), церемонно откланялся и зашагал прочь из внутреннего дворика.

 С гордо поднятой головой я прошел по пустому коридору, прошел мимо закрытых дверей и, пройдя через кабинет Баркера, вошел в приемную. Все  претенденты, ожидающие своей очереди, с тревогой посмотрели на меня. Я открыл входную дверь и уже приготовился хлопнуть ею так, чтобы она слетела с петель, и вдруг услышал за своей спиной голос Баркера.

–– Решение принято. Джентльмены, вы можете быть свободны. Дженкинс, вы остаетесь в офисе за меня до моего возвращения.

Слегка поддерживая меня в области поясницы, он повел меня вперед и даже помог спуститься с крыльца.

–– По вашему виду я могу заключить, что вы не прочь пообедать, –– произнес он примирительным тоном.

–– Так меня что, приняли? –– удивленно спросил я.

–– Без всяких сомнений. –– Он, перегнувшись через балюстраду, достал из мусорного контейнера мой чемодан. ––  Не забудьте свои вещи. Пойдем, поймаем кэб.


2

 

 

Мы действительно поймали отличный кэб, двухколесный экипаж хансом5 –  на таком мне довелось ехать впервые в жизни. Для меня было непривычно подниматься по маленьким ступенькам, пробираться  за кожаные занавески, заменяющие двери, в салон, где были посадочные места. То, что рядом со мной сидел совершенно незнакомый мне человек еще больше усиливало мои неудобства. Баркер, расположившийся не дальше одного дюйма от меня, смотрел вперед и за все время поездки не произнес ни слова. Он вел себя так, словно был восковой фигурой из музея мадам Тюссо. Переехав мост Ватерлоо, мы двинулись дальше. Миновав Стамфорд-стрит, мы выехали на Саутварк, откуда повернули на Хай-стрит. В этой части города было множество отелей, трактиров и ресторанов, но мы проезжали мимо них. Мы снова пересекли Темзу, проехав по Лондонскому мосту, и очутились в Ист-Энде. Кэб все катил и катил нас по лабиринту убогих и неприглядных улиц, пока я окончательно не перестал понимать, где мы находимся. Может быть мы заехали в Уайтчепел6 ? Степни7 ? Бетнал Грин8 ? Наконец, кэб свернул в переулок настолько узкий, что лошадь поначалу шарахнулась в сторону. Оси колес кэба со скрежетом терлись о стены домов, стоящих по обеим сторонам переулка. Переулок с его старинными каменными арками, нависающими над самой головой, и кучами мусора под ногами, производил отвратительное впечатление, однако Баркер, выйдя из кэба, двинулся дальше по переулку с таким видом, будто шел к себе домой. Может быть так оно и было. Что если он все деньги вкладывает в поддержание достойного вида своего офиса, а сам живет в такой вот хибаре вместе с матросами и азиатами из Лаймхауза9 . Когда мы дошли до тупика, Баркер, подойдя к обшарпанной двери без номерного знака, открыл ее и кивком головы подал мне знак следовать за ним.

Мы погрузились в кромешную тьму, в которой я расслышал какой-то металлический скрежет и шипение зажигаемой спички. Мой новый работодатель зажег керосиновую лампу и поднял ее над собой. Мы находились в замкнутом пространстве между двух бетонных стен. Баркер жестом указал на многоступенчатый лестничный пролет, ведущий во тьму, похожую на воды Стикса. Я подумал, что сейчас он походил на Вергилия, который сопровождал Данте, то есть меня. Оставь надежду всяк, сюда входящий. Очень хорошо, решил я, веди.

Я следовал за ним, спускаясь по невидимым в темноте ступеням; наши шаги порождали многократное эхо, заполнявшее мои уши, но они  ощущали также и давление – должно быть мы проходим под Темзой, решил я. Спустившись примерно на тридцать ступеней, мы очутились в длинном каменном коридоре, настолько узком, что два человека могли разойтись в нем, лишь прижавшись грудью друг к другу. Пройдя еще двадцать пять или тридцать шагов, мы подошли к другой лестнице и начали подниматься, но не быстро, чему я очень обрадовался. Огонь в лампе мигнул, вероятно она задела о бетонную стену, и вдруг прямо перед моими глазами раскрылась дверь.

   Мы вошли в длинную комнату с низким потолком, заполненную людьми, которые ели,  разговаривая между собой. В темной прокуренной комнате стоял какой-то странный запах. Мой желудок, отреагировав на близость еды, сжался до размера крикетного шара. Не буду подробно описывать своего полуголодного существования в течение нескольких последних недель, не буду рассказывать, что именно я ел, скажу только, что в тот момент я бы не привередничал с едой, а съел бы с радостью все, что мне предложат.

Какая-то неясная фигура, шаркая по полу, приблизилась к нам и провела нас к столу, освещенному мерцающим светом дешевой свечки. Скосив глаза, я пытался рассмотреть своих соседей по столу, но лучше бы я этого не делал. У первого была борода клином и какая-то немыслимая шляпа на голове. Второй выглядел так, словно только что прибыл из диких степей Монголии, а  третий походил на актера загримированного анархистом из пьесы о российской жизни. Я перевел взгляд на своего работодателя. Со шрамом на правой брови и свирепыми усами он имел столь же зловещий вид, что и наши соседи.

–– И что мы … –– начал я, но Баркер поднял руку.

Какой-то человек вступил в полосу света, отбрасываемого нашей свечой, и пристально посмотрел на нас. Это был китаец, но совсем не похожий на обычного китайца, которые встречаются в этом районе Лондона на каждом шагу. У него была гладко выбритая макушка и волосы, заплетенные в длинную, доходящую почти до пояса косу; мочки его ушей почти касались его плеч, благодаря висящим на них тяжелым стальным кольцам. На нем был забрызганный фартук, надетый поверх нижней рубашки, и брюки, из-под которых виднелись веревочные башмаки. Его руки были сплошь покрыты татуировкой, а выдававшийся вперед живот не позволял ему подойти к столу вплотную. Он напомнил мне статую Будды, которую я видел на фотографиях или через волшебный фонарь, правда в отличие от того Будды на его лице не было выражения веселости или сосредоточенной созерцательности. Будда, стоявший перед нами был из тех, кто вынет из вас печень, в тот же миг, как только увидит вас.

Мужчина заговорил с нами по-китайски и – вы не сможете представить себе мое удивление – Баркер ответил ему на том же языке. Мой новый работодатель быстро и четко изъяснялся по-китайски, словно это был его родной язык. Китаец кивнул головой и отошел от нашего стола.

–– Это Хо, хозяин этого заведения, –– пояснил Баркер. –– Я сделал заказ на двоих, полагая, что тебе никогда прежде не приходилось бывать в азиатских ресторанах. Только не переедай; в твоем нынешнем состоянии это наверняка приведет к болезни. А также пойми и запомни: одним из условий твоей работы у меня является то, что ты не наберешь своего прежнего веса. Я хочу, чтобы ты оставался худым, как щепка и изворотливым, как терьер. Это обеспечит тебе главный шанс остаться в живых.

  Мой желудок в тот момент был занят тем, что пытался завязать себя в узел. Боль была настолько сильной, что я с трудом сидел на стуле. Вскоре появился официант-азиат и с громким стуком поставил перед нами две миски с бесцветной похлебкой, в полной мере продемонстрировав при этом грацию движений, свойственную девушкам, обслуживающих клиентов в барах "Спитлфилдза"10 .  Я ждал, что принесут ложки, но никто об этом не позаботился. Баркер поднес фарфоровую миску ко рту и принялся цедить суп через свои густые усы. Я тоже рискнул приложиться к миске таким же образом. Суп оказался неплохим; суп и в самом деле был хорошим. В нем были специи, а на дне миски оказались овощи и какая-то необычного вида лапша. Все это, даже и без ложки, оказалось вполне съедобным.

Пустые миски исчезли и вместо них появились тарелка с мелко нарезанными кусочками «сладкого мяса»11 . Баркер потянулся к тарелке и двумя тонкими деревянными палочками проткнул кусочек мяса … Палочки для еды. Я видел их на картинках о жизни в Китае.

–– А как вы справляетесь с ними? –– спросил я.

Баркер показал. Требовалась некоторая сноровка. Никто конечно не стоял рядом и не аплодировал моим удачным попыткам, но мне все-таки удалось положить в рот несколько кусочков жаренного мяса до того, как тарелка исчезла и на ее месте появилась другая. На ней тоже была вкусная еда, но я уже  положил свои палочки для еды на стоявшую передо мной тарелку.

–– Ради всего святого! –– закричал Баркер, да так громко, что я буквально подпрыгнул на стуле. –– Никогда не клади свои палочки на тарелку подобным образом. Это знак того, что мы уже наелись. Иными словами, мы должны собраться и уйти, не дожидаясь основного блюда, то есть горячего. Это будет выглядеть явным оскорблением повара и, поверь мне, оскорбить мистера Хо – поступок совсем не умный.

–– Понятно, сэр!

В качестве основного блюда подали приготовленную на пару утку под соусом из белого вина. Если суп был изысканным, «сладкое мясо» восхитительным, то утка прочно утвердила мое мнение о том, что китайцы – это гении на кухне.

 Из глубокого, как колодец, кармана Баркер вытащил часы, висевшие на конце длинной цепочки и, глянув на них, решительным движением положил палочки для еды под углом на свою тарелку. После этого он извлек из кармана пиджака сумочку из тюленьей кожи. Я с интересом наблюдал за ним. С этого момента  я ожидал с его стороны чего угодно.  Если бы он вдруг вытащил из-под стола гибкую шпагу, нагрел ее на огне нашей жалкой свечи и проглотил ее по самый эфес, я бы наверняка просто кивнул головой и сказал:

–– Да, Баркер, вы можете делать все, что угодно, не вызывая у меня при этом ни малейшей подозрительности.

А он, между тем, раскрыв сумочку, вынул из нее трубку – пеньковую трубку с янтарным мундштуком. Она дополняла его облик наряду с котелком, очками и усами, а он, придавая с помощью этой уродливой трубки законченность своему имиджу, засунул ее в рот.  От продолжительного курения белый минерал мундштука сделался густо-желтым; Баркер осторожно и даже с нежностью набил трубку табаком из кисета, примял табак своим  мясистым большим пальцем, затем добавил в трубку еще немного табаку, после чего чиркнул восковой спичкой по грубой столешнице нашего стола. Поднеся горящую спичку к трубке, он поджег табак в нескольких местах, затем задул спичку, после чего зажал мундштук своими сильными квадратными зубами.

–– Это уникальное место, –– объявил он. –– Хо не дает о нем никаких реклам, но здесь всегда полно народа. Здесь существуют неписанные правила: не спрашивай, что кладут в пищу и не повторяй того, что слышал в этих стенах. Это своего рода нейтральная территория. Ирландский фений12 может планировать завтрашнее убийство члена Палаты лордов, а сегодня они вместе могут сидеть за одним столом, с удовольствием вкушая поданные блюда. Тебе не приходит на ум детская игра, где достаточно встать на определенное место и ты в полной безопасности: тебя нельзя ловить, в тебя нельзя целиться? В этом весь Хо.

–– Замечательно. А попасть сюда можно только через тот ход, по которому мы шли?

–– Да. Исходной причины того, как это получилось, я не знаю. Возможно контрабанда или убежище католиков во времена правления Генриха Восьмого.

Баркер замолчал, глубоко затянулся и, спустя несколько мгновений, с удовольствием выпустил струю дыма. У каждого, во всяком случае у большинства из нас, есть подобные места, в которых наша жизнь может считаться в безопасности; куда можно пойти, чтобы поесть – пусть поданная еда и не будет изысканной, но вполне съедобной. Вид моего работодателя, вальяжно откинувшегося на спинку стула, попыхивающего трубкой, положившего ноги на нижнюю перекладину стола, красноречивее всяких слов говорил мне, что для него это именно такое место.

–– Интервью с кандидатами на должность моего помощника затянулось на более долгое время, чем я планировал, –– сказал он после паузы. –– Из-за этого мне пришлось отложить дела по одному, а возможно и по двум расследованиям. Теперь надо наверстывать упущенное. Я не вернусь домой дотемна. Здесь, –– продолжал он, доставая сложенный листок бумаги из кармана, –– список мест, в которых тебе надо побывать сегодня в течение дня. Теперь слушай внимательно, поскольку так ты должен будешь поступать всегда. Найди каждое здание, обойди его кругом и войди через черный ход, если он есть. Войдя в здание, скажи, что хочешь поговорить с управителем. Скажи ему, что тебя послал Баркер. После этого делай то, что тебе скажут. Ясно?

–– Да, сэр, –– ответил я. –– Меня послал Баркер.

–– Еще вопросы есть?

–– Есть, сэр, но не много, может быть всего сотня.

–– Отлично, –– сказал он с мрачной улыбкой. –– Об этом мы поговорим за завтраком. А теперь за работу. Я попросил Хо дать тебе закончить обед и не выбрасывать тебя в реку, если ты просидишь здесь еще десять минут. –– Он встал, собираясь уйти. –– Ах да, чуть не забыл. На столике рядом с  твоей кроватью …

–– Моей кроватью, сэр?

–– Ну да. Я что не ясно выражаюсь? Условия найма предусматривают проживание и питание. Я не могу допустить того, чтобы мой помощник спал в дверном проеме или в съемной комнате. Это отнюдь не притягательная реклама для моего агентства. Итак, о книгах; начни изучать их сегодня вечером. Мы поговорим о них завтра. Ну все, я пошел.

 С этими словами он ушел.

Я просидел за столом минуту или две, пытаясь осмыслить и собрать воедино все, только что услышанное. Было ли все это в рамках закона или Баркер был непохожим на других чудаком? Был ли он в действительности «известным сыскным агентом» или все это мистификация? А если так, то чем это может кончиться? Я не мог даже поверить тому, что помещение, в котором я сейчас пребывал, находится в центре Лондона. Возможно я в Шанхае, а может смотрю дешевый триллер, и нахожусь не в добром старом достопочтенном Лондоне. Но сижу-то я здесь, ем, Бог знает что. Я нанят на работу говорящим по-китайски таинственным человеком, каждое высказывание которого воспринимается, как бред душевнобольного. Тут до меня дошло, что пора идти. В конце концов, наевшись до отвала, я, что ни говори, оказался в выигрышном положении. А возможно я все-таки нашел нормального работодателя. К тому же …



Крыша над головой, трехразовое питание, должность с регулярной выплатой жалования: к таким вещам нельзя относиться пренебрежительно. Кто знает, может все, что мне поручено, не выходит за рамки обязанностей помощника сыскного агента в первый день его работы. Позже я смогу уйти, если работа мне не подойдет. Но я должен выдержать все до конца и дать этому типу шанс.

   Неожиданно рядом со мной возник тот самый дородный китаец. У него был столь же негостеприимный вид, как и в момент нашего прибытия сюда. Но сейчас он затачивал грозного вида нож для резки мяса на зажатом в руке оселке.

–– Тебе надо идти.

Я пошел назад по длинному тоннелю, керосиновая лампа в моей руке отбрасывала причудливые тени на стены. На полпути между двумя лестницами, я остановился и прислушался. Как я и предполагал, я услышал шум воды, текущей сверху над гладким потолком. Я стоял под Темзой. Мне  раньше доводилось слышать о разных тоннелях, заброшенных подземных выработках, забытых подземных переходах и пещерах под старым городом, но сейчас я впервые находился внутри одной из них.

Во второй раз за день я выходил из темного перехода на яркий свет. Загасив лампу, я внезапно вспомнил, что Баркер не оставил мне денег на экипаж, а сам я не смогу оплатить свой проезд. Так как же тогда выполнить данные мне задания? Начало было явно неблагоприятным.

Когда я поднялся из перехода на поверхность, все еще обдумывая, что делать , какой-то кэб, появившись буквально ниоткуда, с лязгом остановился передо мной. Я поднес ладонь ко лбу, чтобы защитить глаза от слепящего солнца.

–– К сожалению, у меня нет денег на то, чтобы заплатить вам! –– закричал я, стараясь перекричать звон сбруи и ржание лошади.

–– Полагаю, что так, –– ответил кэбмен, –– но, держу пари, вы знаете некие волшебные слова, которые заставят этот «волшебный ковер» взлететь.

–– Меня послал Баркер?

–– Да вы настоящий Али-Баба, –– воскликнул кэбмен, подъехал чуть ближе к тротуару, чтобы мне было удобнее забраться в кэб, и едва я сел на свое места, как мы понеслись со скоростью выпущенной из ружья пули.

Полог над моей головой раздвинулся и я увидел квадратное лицо с длинной, рыжей, сверкающей на солнце бородой. Человек протянул ко мне руку.

–– Список! –– приказным голосом произнес он, и я протянул ему полученный от Баркера листок.

Он, ухватив мою руку, быстро пожал ее, после чего произнес:

–– Меня зовут Ракет. Джон Ракет. Можно просто Джон. А это Джано, самая лучшая лошадь во всем Уайтчепеле.

–– Томас Ллуэлин, ––представился я, задрав голову вверх.

–– Чувствую запах уголька13 !

–– А вы личный кэбмен Баркера? –– спросил я.

–– Не отказался  бы им быть! Нет … мы, как собаки, шныряем повсюду, стараемся поймать любые крошки, которые господа бросают нам. А он в Лондоне  самый щедрый джентльмен по части чаевых.

Первый адрес был в Холборне14 на улице, лучшие дни которой пришлись на время правления Принца-регента, а с той поры улица неуклонно приходила в упадок. Ракет остановился в половине квартала от нужного дома, и я, делая вид, что прогуливаюсь, подошел к нему.  Это было портновское ателье «К. и Р. Краузе, Пошив и перешив изящной одежды для джентльменов». Мне, разумеется, необходим был новый костюм, если мне будет суждено остаться помощником Баркера. Глупо притворяться шпионом перед портновским ателье, но я, следуя указаниям, прошел вперед по переулку, а затем свернул на следующую улицу. Остановившись, я прикинул, какая именно дверь должна быть дверью черного хода в ателье, и открыл ее. Пожилой мужчина за раскройным столом поднял на меня глаза, а затем, когда я произнес условленные слова, кивнул головой. Через короткое время он тщательно обмерил меня и проводил меня через ту же дверь на улицу. Я не имел ни малейшего представления о том, какая одежда будет пошита для меня по только что снятым меркам и лишь надеялся, что это портновское заведение получило строгие указания от моего работодателя. Я снова влез в кэб и мы снова двинулись.

Цели следующие несколько визитов я был уже в состоянии предсказать. Первым был сапожник, который опечаленный видом моих старых башмаков, снял мерку с моих ступней, но мы не обсуждали с ним ни фасона, ни цвета. Следующим был парикмахер, который подстриг мои волосы, не спросив меня о желаемой прическе. От галантерейщика я вышел в черном котелке, а в ателье на Савил-Роу15 с меня сняли мерки для новых воротничков.

После этих визитов список поручений значительно сократился. Сперва я побывал в табачном магазине на Оксфорд-стрит, где мне вручили фунт табаку, который они смешивали специально для Баркера, затем я забрал банку чая в фирме на Минсинг-лейн в Сити, занимающейся импортом этого товара. По словам ее владельца, словоохотливого грека, Сайрус Баркер был их постоянным клиентом с сильной склонностью к употреблению того, что он называл «зеленый пороховой чай».

–– Листочки, –– доверительно сообщил владелец фирмы, –– не измельчаются, а сворачиваются в маленькие катышки.

    В конце концов, я добрался до последнего, указанного в списке, места – до частной резиденции Баркера. Было почти шесть часов вечера, вечерние сумерки сгущались, да и я был почти без сил. Дом Баркера располагался на тихой улице в Ньюингтоне, и в наступившей темноте мне с трудом удалось рассмотреть этот трехэтажный кирпичный дом, построенный в стиле эпохи Регентства, хорошо ухоженный, хотя и не без некоторой показной нарочитости. Мистер Ракет, демонстрируя мне, что здесь он является своим человеком, провез меня вокруг дома и высадил меня перед проходом, ведущим к деревянным воротам заднего двора. Приподняв с помощью кнута цилиндр и простившись таким образом со мной, он вместе со своим кэбом скрылся в ночной тьме, а я, держа в руках баркеровские пакеты, отодвинул засов на калитке и вошел в сад.

Даже в марте сад выглядел великолепно и казался оазисом в центре города. Неширокий ручеек пересекал внутренний дворик по диагонали – по все вероятности вода подавалась из невидимого источника насосом, приводимым в движение ветряком, крылья которого вращал бриз. В саду, как и в конторе Баркера, чувствовалось влияние востока: мостик через ручеек походил на ювелирное украшение, а поросшие мхом валуны выглядели островами в море из белой гальки. Сад был заполнен растениями всех видов и сортов, на ветках некоторых из них уже набухли почки, другие еще не проснулись после зимы, но все в целом выглядело тщательно спланированным и хорошо ухоженным. Пройдя по извилистой, выложенной плитами, тропинке я миновал одну, а может быть и две, надворных постройки, непонятного назначения, и оказался посреди огорода, за которым стоял дом. Я напряженно всматривался в густые темные заросли кустов, окаймлявших тропинку, и вдруг ветви куста метнулись вперед и, до того, как я смог отскочить назад, что-то вцепилось мне в лодыжку. Почувствовав, как острые зубы впиваются мне в кожу, я закричал от этой внезапной боли. Задняя дверь дома, перед которой я стоял, раскрылась, отчего сработала установленная в саду система освещения, и пока я смог сказать хоть что-то, в дверях появился человек с дробовиком, оба ствола которого уперлись мне в переносицу. Я видел только два стволовых отверстия,  словно кто-то внезапно надел на  меня темные очки. Нечего и говорить о том, что мир и покой, овладевшие моим сознанием, пока я шел по саду, сразу улетучились, будто смытые ушатом холодной воды, вылитой на меня. Но что самое наихудшее, имя моего работодателя также улетучилось из моей памяти, а ведь в тот момент оно было нужно мне больше всего на свете.


3

 

 

 

Трудно собраться с мыслями, когда на тебя направлены два дула дробовика и вдобавок к этому какое-то неизвестное существо повисло на твоих брюках и вонзило зубы в лодыжку. Если бы я мог вспомнить эти три спасительных слова … Чем усерднее я искал их в памяти, тем глубже они прятались. Вид стоявшего передо мной мужчины с каждой секундой становился все более строгим, а животное паниковало еще сильнее. И тут животное отпустило мои брюки и принялось свирепо меня облаивать. Баркер! Ну, наконец-то!16

–– Меня послал Баркер! –– едва слышно прохрипел я, надеясь, что эти волшебные слова сработают и в этот последний раз.

И они сработали. Мужчина опустил дробовик и впустил меня в дом, словно я был его постоянным обитателем.

–– Так вы помощник. А что же сразу-то не сказали? Заходите. Харм, оставь этого человека в покое.

Животное отступило назад и пристально уставилось на меня. Это была собачка, очень маленькая собачка с самой свирепой и самой нелепой мордой, какой мне до этого не доводилось видеть: это было существо из кошмарного сна, привидевшегося жителю востока. Ее окрас был угольно-черным, морда выглядела так, словно по ней долго били лопатой, а рот был наполнен ножевыми изделиями различного вида и назначения; вытаращенные глаза казалось вот-вот вывалятся из орбит. Это маленькое создание вдруг разразилось каким-то немыслимым визгом, и другими совершенно невообразимыми для столь мелкого животного звуками. Я отпрыгнул, это еще больше разозлило собаку и она вцепилась мне во вторую лодыжку. Мужчина повернулся и, оторвав собаку от моей штанины, поднял ее вверх, ухватив за ошейник. У нее перехватило дыхание, язык вывалился из пасти, а выпученные глаза стали еще больше.

–– Я же сказал тебе, Харм, оставь в покое этого человека, –– назидательно произнес мужчина, после чего бросил собаку куда-то в темноту и закрыл дверь.

Я слышал, как этот мелкий забияка жалобно тявкал под дверью, а потом принялся скрестись в нее – я понял, что с ним все было в порядке.

–– Этот  пес страдает от слишком большого самомнения. Время от времени необходимо давать ему встряску, чтобы сбить с него спесь. Теперь позвольте мне взглянуть на вас.

Некоторое время мы с ним смотрели друг на друга. Боюсь, что из нас двоих я выглядел намного хуже. Стоявший передо мной мужчина был, как мне казалось, самым симпатичным из всех, с кем я встречался в жизни. Он выглядел как Давид Микеланджело в костюме из ателье на Савил-Роу. Единственно, что по-моему было лишним в его облике, так это маленькая шапочка на его черных вьющихся волосах. И тут я понял, что мой новый знакомый был евреем.

–– Не знаю, как он выбирает вас, –– сказал он, качая головой. –– Но вам я вам поверю, хотя бы на время. Я – Якоб Маккаби. Все зовут меня Мак.

–– Томас Ллуэлин.

–– Положите пакеты на этот стол. Я проведу вас в вашу комнату, –– сказал он, жестом указав мне на лестницу; стены лестничной клетки были задрапированы ковром, а лакированные ступени отражали свет. Все вещи в  доме выглядели частично реставрированными и обновленными, но их качество было превосходным, а состояние безукоризненным.

–– Вы уже обедали? –– спросил он. –– Конечно же нет, когда вам было обедать. Я попробую найти для вас что-нибудь в кладовой. Вот ваша комната.

Он открыл дверь и я увидел уютную, хотя и по-спартански обставленную комнату. Стены были оштукатурены, в одну из них был встроен мраморный камин; пол так же, как ступени лестницы, был покрыт лаком. У одной стены стояла массивная деревянная кровать, потемневшая от времени, а в углу такой же древний платяной шкаф. Меблировку дополняли письменный стол и стоящий перед ним стул. Взглянув на стол, я без труда понял, что жизнь его была долгой и трудной: столешница была покрыта чернильными пятнами и кругами от стоявших на нем чернильниц, и многочисленными шрамами, оставленными мужскими руками за более чем вековую его службу. Если бы потребовалось описать мою комнату одним словом, я бы выбрал слово «коммуникабельная».

Пока этот еврейский парень занимался внизу моим ужином, я, присев на край кровати, пытался хоть как-то собраться с мыслями. С сегодняшнего утра со мной произошло множество событий, которые сильно утомили меня.

Дверь бесшумно открылась и в комнату вошел мистер Маккаби с подносом в руках. Он принес мне мясной пирог, хлеб с сыром, блюдечко маслин и бокал красного вина, за что я сердечно его поблагодарил, и моя горячая благодарность, казалось, немного смягчила его официально-холодную манеру держаться со мной.

–– А какая ваша должность здесь, мистер Маккаби?

–– Пожалуйста, сэр, зовите меня Мак. Это трудный вопрос. Мои обязанности ежедневно меняются: мастер на все руки, дворецкий, телохранитель, домоправитель, слуга. Все, что потребуется хозяину. В настоящее время я еще и секретарь, и бухгалтер, и посыльный, хотя теперь это уже ваша обязанность. Кстати, шеф не подавал никаких намеков на то, когда он может вернуться?

–– Вы имеете ввиду мистера Баркера? Он  сказал, что за то время поисков человека на должность, которую занял я, он слегка запустил работу по нескольким делам. Но он обещал побеседовать со мной за завтраком.

––  Это похоже на шефа. Я уверен, в платяном шкафу вы найдете ночную рубашку и кое-что подходящее вам из одежды. Как ваши лодыжки? У меня есть отличная мазь и я могу сделать вам хорошее растирание.

–– Нет, спасибо. Все нормально.

–– Тогда, сэр, позвольте пожелать вам спокойной ночи.

Я любил читать за едой, когда ел в одиночестве, и сразу вспомнил наказ Баркера изучить книги, оставленные в моей комнате. Я, положив их на стол перед собой, прочитал названия тисненные на корешках. Первая книга называлась «Методы наблюдения и умозаключения» вторая – «Подразумеваемая логика в повседневной жизни», третья – «Понимание азиатского мышления», и последняя – «Народные сказки старого Эдо17 ». Это был как бы начальный образовательный курс. Я выбрал японские сказки, решив, что это наименее нудное чтиво из всего предназначенного мне для изучения, и пристроив книгу на столе, принялся за еду и чтение. Любой валлиец всегда рад пополнить запас сказок, который хранит его память.

Закончив ужин, я пошел к кровати, морщась от боли в лодыжках, и в этот момент заметил, что окно, возле которого стояла кровать приоткрыто на один или два дюйма. Поскольку камин в комнате не горел, я решил закрыть окно, но не смог: рама в приоткрытом положении удерживали болты – очередная причуда моего работодателя. Переодевшись в ночную рубашку, я лег в постель и еще час или два продолжал читать, пока дневная усталость не сделала мои веки настолько тяжелыми, что они сами собой начали смыкаться. Я закрыл книгу и погасил газовый рожок над кроватью. Прошлую ночь я с пятью другими несчастными улегся спать на чердаке и, дождавшись, пока они заснут, собрал вещи в чемодан и потихоньку улизнул. А теперь у меня была своя комната с удобной кроватью, домоправитель принес мне ужин на подносе. Что и говорить, жизнь человеческая может коренным образом измениться за один день.

Среди ночи я проснулся, почувствовав на своих ногах непонятную тяжесть, а кроме того в комнате раздавались какие-то странные звуки. Сев на кровати и оглядевшись, я попытался потянуть на себя одеяло. Но что-то лежало на нем поверх моих ступней. Это был мой вчерашний враг Харм. Он пробрался в мою комнату, залез на кровать и теперь спал, свернувшись у меня в ногах. Звук, показавшийся мне поначалу странным, был его храпом. Я философски пожал плечами и подумал, что имея я такой приплюснутый нос и выпученные донельзя глаза, я бы тоже наверняка храпел во сне. Я натянул на себя одеяло, комок, покрытый черным мехом переместился вместе с ним, после чего я снова заснул.


На утро я проснулся разбитым и нездоровым, чувствуя, что простудился. Проклиная открытое окно, я с горькой иронией подумал, что покинул холодный чердак, найду свою смерть в этом доме по прихоти моего работодателя. Солнце хотя уже взошло, но было еще довольно низко над горизонтом. По моим понятиям было около восьми часов утра.

Непонятно каким образом и несмотря на все события вчерашнего дня, мой старый, видавший виды чемодан оказался в моей комнате. На ночном столике стояли кувшин с водой и тазик, и я смог побриться и привести в порядок прическу. Костюм, найденным в платяном шкафу не вполне подходил мне по размеру, но был несравненно лучше моего. Я заправил кровать, размышляя о том, что могло случиться с моим предшественником и по какой причине ему уже не нужно ничего из висящих в платяном шкафу вещей. Перед тем, как выйти в зал, я, оглядев комнату, расставил все по своим местам. Я чувствовал некоторую тревогу, не зная, что делать дальше.

–– Ллуэлин? Ты уже встал, приятель? –– раздался сверху голос Баркера; слух у него лучше, чем у кошки.

–– Да, сэр!

–– Тогда поднимайся сюда. Мы с другом тебя ждем.

По узкой и крутой лестнице я поднялся на верхний этаж, представлявший собой одну комнату, потолком которой служила крыша, а боковыми стенами, выкрашенными в сочный темно-красный цвет, фронтоны дома. Взгляд сразу останавливался на большой стоящей в дальней конце кроватью под балдахином, тяжелые шторы которого были модными в начале прошлого века. Низко висящие книжные полки сплошь покрывали вертикальные части всех стен, а каждый фут свободного пространства на их наклонных частях был сплошь завешен оружием: шпагами, ятаганами, трубками для стрельбы стрелами, аркебузами, дротиками. Эта коллекция казалась мне фантастической, но вместе с тем и немного кровожадной.

Против чердачного камина, в котором горел огонь, стояли два стула. На одном сидел Сайрус Баркер. Под халатом из серого шелка, виднелся стоячий накрахмаленный воротничок с отложными концами и тщательно повязанный галстук, заколотый булавкой. Одной рукой он почесывал у Харма за ухом, а в другой держал изящного вида чашку с блюдцем с жидкостью бледного цвета, которая не могла быть ничем иным, как только зеленым чаем. И, конечно же, на нем были эти странные очки. Уж не спит ли он в них, подумал я.

–– Надеюсь ты устроился?

–– Да, сэр, –– ответил я. –– Но вот окно …

–– Таково одно из правил этого дома, которое тебе придется соблюдать. Большинство смертей в этой стране происходит по причине того, что люди обрекают себя на пребывание в замкнутом пространстве, заполненном их собственными ядовитыми испарениями и микробами. По ночам наше тело должен обдувать свежий воздух. Помещая себя в жаркую комнату, ты затрудняешь работу мозга и снижаешь свою способность сопротивляться инфекциям. Вот я, мистер Ллуэлин, никогда не простужаюсь.

–– А я, мне кажется, уже подхватил простуду.

––  Твое тело еще не привыкло к свежему воздуху южного Лондона. Всему свое время. Скоро в прохладные ночи ты будешь казаться себе бойлером с кипящей водой. А пока отведай этого удивительного чаю.

Я наблюдал, как большая рука моего работодателя наливала из маленького чайничка чай в чашечку, стоявшую на блюдце. Мы, двое взрослых мужчин, словно играли в «чаепитие» – игру для маленьких детей. Чай, как мне показалось, был вполне сносным. А как бы он отреагировал на то, подумал я, если бы узнал, что под его крышей обрел приют кофеман.

–– Ты справился с поручениями? Все выполнил?

–– Да, сэр. Все прошло хорошо, без каких-либо проблем.

–– А книги, которые я оставил на твоем столе, ты изучил?

–– Весь вчерашний вечер я читал японские сказки. Они просто замечательные.

––  Отлично, –– воскликнул он, вставая и переодеваясь из халата в сюртук. –– Я еду в офис. А тебя я прошу посвятить весь сегодняшний день чтению остальных книг. Мы подробно поговорим о них после ужина.

Он взял собаку под мышку, словно книгу, и пошел вниз по лестнице; я последовал за ним.

Весь день я упорно штудировал книги, как будто снова вернулся к своей прежней университетской жизни. Мак несколько раз приносил мне чашки с зеленым чаем, следуя, в чем я не сомневался, указаниям моего работодателя. Мне показалось, что в глазах молодого домоправителя я уловил насмешливо-язвительный блеск. На обед подали какое-то безвкусное варево с черствыми булочками. А ужин был еще хуже: баранина, приготовленная явно по какому-то шотландскому рецепту, с пюре из репы и картофеля. Я, конечно, не привередничаю, но скажу откровенно, что предпочел бы вместо всего этого заливного угря в формочке18 . А Баркера, казалось, абсолютно не трогал вкус пищи. Выходит, я сам виноват, что нанялся на работу к шотландцу.

После ужина мой работодатель призвал меня к себе. Он стоял возле одного из фронтонов, устремив взгляд в сад..

–– Ложится туман, –– заметил он. –– Так ты готов побеседовать со мной?

–– Конечно, сэр.

Во время моей университетской жизни подавляющая часть студентов больше всего боялись устных экзаменов. Ведь для того, чтобы сдать устный экзамен, надо глубоко войти в суть предмета и быть готовым быстро ответить на любой вопрос. К моему счастью вопросы Баркера были конкретными и логически выдержанными. Незаметно для меня экзамен принял форму беседы. Выслушав мои ответы, он пустился в более подробные объяснения, и я сразу понял, что он обладает практически исчерпывающей информацией о том, о чем говорилось в этих книгах. Поначалу я ожидал, что этот экзамена пройдет в муках, однако сейчас получал истинное удовольствие от нашей беседы. В домашней обстановке этот джентльмен, был совсем не тем тираном, каким казался в своем офисе на Крейг Коурт, 7.

–– Ну, на сегодня хватит, –– наконец, сказал он. –– Из нашей беседы я понял, что на данный момент ты обладаешь начальными знаниями в тех вопросах, разобраться в которых я тебе рекомендовал.

–– Позвольте задать вам вопрос? –– отважился я. –– Я понял, зачем нужны логика и способность делать умозаключения, но какова цель изучения вопросов, связанных с жизнью на востоке?

–– Форин оффис считает меня авторитетом в этих вопросах и частенько приглашает участвовать в работе, связанной с судебными расследованиями, или в качестве переводчика. Я своего рода ориенталист, хотя мои знания получены, что называется, из первых рук, а не из книг и учебников.

–– Из первых рук, сэр …? Значит вы жили на Востоке?

–– Я вырос там. Фучжоу, Шанхай, Кантон, Киото, Манила. Я побывал везде. Ну все, мой милый. Поди отдохни. Завтра твой первый день, подготовься к нему.

Мне хотелось спросить его еще о многом, но у него были другие дела.


Следующее, что дошло до моего сознания, было мое имя громко произнесенное Баркером. Это был явно не самый подходящий способ побудки в первый рабочий день.

–– Сэр! –– ответил я, садясь на кровати.

–– Время, дружище, вставай, ты уже должен быть готов. Сейчас почти семь.

Его голос, доносившийся с верхнего этажа, звучал над моей головой. Так значит Мак не смог разбудить меня.

–– А где мистер Маккаби?

–– Сегодня шаббат19 , –– ответил Баркер, –– и у Мака выходной.

Я энергично потер рукой лицо, а потом, демонстрируя свою прыть начальнику, соскочил с кровати и плеснул в лицо несколько горстей холодной воды. Надев один из костюмов своего предшественника, я подготовился к своему первому рабочему дню. Для меня было важно сейчас произвести хорошее впечатление.

Баркер сосредоточенно-торопливым шагом спустился с лестницы, одетый в безупречного покроя двубортную визитку. Он критическим взглядом оглядел мой костюм, а затем мы быстро вышли на улицу. Подняв тросточку, он остановил первый проезжавший мимо кэб.

Резиденция Баркера располагалась рядом с круговым проездом, устроенным на улице, которую называли «Слон и Замок». Улица получила свое название от хорошо известного питейного заведения, обосновавшегося, если верить путеводителям, в здании гостиницы, называвшейся «L'enfant de Castille»  по причине того, что  в далекие приснопамятные времена малолетний отпрыск одного благородного испанского семейства останавливался в ней во время своих поездок в Лондон. Если посмотреть на карту Лондона, нетрудно заметить, что круговой проезд на улице «Слон и Замок» смотрится чем-то вроде ступицы колеса, от которой, как спицы, отходят главные артерии города, ведущие почти ко всем основным городским мостам: Ламбетскому, Вестминстерскому, Ватерлоо, Блэкфрайарз, Саутуорксому, Лондонскому и Тауэрскому. Из резиденции Баркера до любого из этих мостов можно было доехать за считанные минуты. Именно это чрезвычайно удобное расположение, как я подумал, и явилось причиной того, что Барке выбрал для своего дома Ламбет, это непопулярный у приличных бизнесменов район Большого Лондона.

На этот раз мы, проехав по мосту Ватерлоо, повернули на юг. Мне предстояло работать на Уайтхолле, одной из самых красивых улиц Лондона. Сидя в двухколесном кэбе, ехавшим по Уайтхолл-стрит, я смотрел вперед на приближающуюся Башню Парламента с курантами и колоколами, называемую «Биг Беном». За моим плечом была Трафальгарская площадь и колона Нельсона; дальше по улице находилась резиденция премьер-министра, министерство внутренних дел и министерство иностранных дел. Куда ни посмотришь, всюду виднелись монументы, статуи, славные достопримечательности.

Крейгс Коурт  представлял собой тихий тупик позади улицы Великого Скотланд-Ярда20 и штаб-квартиры полиции, известной под тем же названием. Несмотря на свою малую протяженность, Крейгс Коурт был широко известен тем, что именно здесь располагались офисы большинства сыскных агентов.

В здании, в вестибюле агентства, где всего два дня назад кипели страсти и волнения, теперь было пусто и даже уныло. Тот же самый клерк сидел на прежнем месте, также уткнув голову в «Полис газет». Баркер, миновав вестибюль, пошел внутрь, а я остановился у стола клерка, чтобы представиться.

–– О! Так ты и есть новый помощник. Парень из Уэльса.

–– Да. Ллуэлин.

Дженкинс не изменился со времени нашей первой встречи. Ему было слегка за тридцать; сейчас он развалился в кресле в безвольно-вялой позе куклы-марионетки, а его глаза были настолько близорукими, что, записывая мое имя, он, казалось, прижимал бумагу к столу подбородком.

–– Какое у тебя длинное имя, –– жалобно произнес он. –– Последнего парня звали Квон. Красивое имя и короткое.

–– А что с ним случилось? –– спросил я.

Дженкинс поднял руку и сложил пальцы ладони пистолетом. Приставив вытянутый указательный палец к переносице, он средним пальцем нажал на воображаемый курок … Мой предшественник был убит. Вот этого-то я и боялся …

–– Такие вот дела, –– произнес он, подтягиваясь на кресле, и делая такую мину, словно его неожиданно посетило вдохновение. –– Послушай-ка, Джонс ведь валлийское имя, не так ли? И оно не такое длинное.

–– Ты что, предлагаешь мне сменить имя на Джонс, чтобы у тебя было меньше работы?

Он лишь пожал в ответ своими костлявыми плечами.

–– Просто пришла в голову мысль. Не угостишь сигаретой?

–– Боюсь, что нет.

–– Мне надо купить сигарет. Скажи мистеру Б., что я на минутку выскочу.

Он ушел. Мне было непонятно, как Баркер может выполнять какую-либо работу, из жалости принимая на службу таких людей, как мы. Размышляя над этим, я пошел во внутренние помещения агентства.

Если я и боялся, что меня застрелят в мой первый рабочий день, то причин на это не было. Утром я был занят тем, что стенографировал заметки моего работодателя, а потом печатал их на машинке. Если абстрагироваться от неясных угроз шантажа или других преступлений, содержащихся в письмах, которые он диктовал, я мог представить себе, что работаю не в сыскном агентстве, а в банке или какой-либо государственной канцелярии. Единственной причиной  волнения в то утро, были затруднения с расшифровкой записок Баркера. Его почерк практически не поддавался прочтению.

Когда Биг Бен прозвонил полдень, мне не надо было спрашивать, который час,– все было ясно и так. В пабе «Восходящее солнце», расположенным за углом, мы заказали себе завтрак пахаря21 . Я никогда не мог заставить себя взять в рот маринованный лук, а Баркер быстро очистил тарелку с едой, запив свой обед скромным количеством крепкого портера. Я, пообедав свежим хлебом с сыром, выпил полпинты биттера22 –– и еда и пиво были отличными.

–– Каковы ваши планы, сэр,  на вторую половину дня? –– спросил я, надеясь, что остаток субботнего дня будет посвящен отдыху, хотя с таким работодателем, как Баркер,  предполагать, что-либо – дело рискованное.

–– Я сегодня днем иду в город. Ты можешь остаток дня отдыхать. Сегодня отличный день, и я думаю,  не стоит упускать такую возможность – почему бы тебе не пройти до дому пешком, а заодно и получше ознакомиться с местностью?

––  Вы правы, сэр, так я и сделаю.

–– Тогда позвольте откланяться. Передай Маку, что я опять буду поздно.

С этими словами он ушел, ушел довольно быстро для такого рослого и плотного человека.

Все было именно так, как рассчитывал Баркер: бодрящая прогулка через пол-Лондона, а на полдороги к мосту Ватерлоо, конечно же, полил дождь. Зонта у меня не было, месяц назад я заложил его в ломбарде, зато у меня на голове был добротный котелок и я был одет в плотное, пошитое в Ольстере, шерстяное пальто, доставшееся мне от моего покойного предшественника. В нем, как я заметил, не было отверстий от пуль. Я поднял воротник, надвинул поглубже шляпу и двинулся вперед обычной размеренной походкой. Будучи бедняком, да к тому же еще и валлийцем, я научился ходить по холмистой местности, так что ходьба по этим ровным улицам казалась мне приятной прогулкой. Я твердыми шагами шел по мосту Ватерлоо, наблюдая, как дождевая вода каскадами струилась с полей моей шляпы. Миновал коммерческий и жилой районы, я пошел мимо маленьких парков и церквей, радуясь что остаток субботнего дня я провожу не самым худшим образом. Лондон красивый город, на красивее всего он выглядит именно в дождь. Улицы сверкают, а от стоящих вдоль них разноцветных домов буквально пестрит в глазах; освещенные витрины мясных, табачных и чайных магазинов раскрашивают тротуары уютными бледно-желтыми прямоугольниками.

Мак строго посмотрел на меня, когда я шлепая мокрыми башмаками, прошел через черный ход, да и Харм был недоволен тем, что капли воды с моей одежды падали на линолеум пола. Он укусил меня за пятки (Харм, конечно же, не Мак, но, глядя на домоправителя, я был не далек от мысли, что и он не прочь сделать то же самое), однако, как я понял, этим взглядом он хотел продемонстрировать свое  равнодушное и безразличное отношение ко мне. Наконец, Мак заговорил:

–– Вы, как я вижу, с прогулки, сэр?

–– Какой вы наблюдательный. Странно, что вы еще не детектив, –– ответил я. –– Мистер Баркер посчитал, что мне следует получше изучить город.

–– Может он еще и приказал вам поплавать в Темзе? –– язвительно спросил он. –– Давайте вашу мокрую одежду, я положу ее поближе к огню. Вы пришли как раз вовремя. Только что от «Братьев Краузе» прибыл ваш гардероб, я думаю в нем есть и новые туфли для вас.

–– Простите, вы сказали «гардероб»?


К следующему утру дождь кончился, но все окутал туман, густой и непроглядный. К счастью, это был белый туман, который по всем признакам должен был рассеяться к полудню, а не желтый, «типично лондонский», смешанный с угольной копотью и зловонными испарениями, выделяемыми всеми фабриками старого города. Такой туман по нескольку дней окутывает окрестности, лишая жизни пожилых и легочно-больных людей.

Лично мне погода не причиняла никаких неудобств, поскольку я был обладателем нового гардероба, состоящего не из одного, а целой полдюжины костюмов разнообразного покроя и сшитых из различных тканей; они сидели на мне словно лайковые перчатки. Излишне говорить о том. что я всю ночь примерял их все по очереди, благодаря своего работодателя за его щедрость. Никогда в жизни  у меня не было столько одежды да к тому же такого великолепного качества. Баркер, увидев меня в обновках, нарочито грубо пробормотал, что если сотрудник не выглядит профессионалом, то это не в интересах агентства, хотя я уверен, что вид мой ему понравился.

Итак, в то утро я, одетый во все новое, приступил к изучению очередной подборки книг, неожиданно появившихся на моем прикроватном столике ночью во время моего сна, но тут в дверном проеме внезапно возник шеф.

–– Я вижу ты уже штудируешь новые книги. Отлично, мой друг.

Войдя в комнату, он осмотрел все; при этом он фальшиво насвистывал, а вид у него был такой, будто цель его прихода состояла в том, чтобы проверить, нет ли в платяном шкафу пыли и в порядке ли висящая в нем одежда.

–– Вы что-то хотите, сэр? –– обратился к нему я.

–– Да кое-что есть. Я имею обыкновение посещать Главный молитвенный дом баптистов в храме Чарльза Хэддона Сперджена23 , расположенный на противоположной стороне улицы. Не хочешь ли ты присоединиться ко мне?

–– Разумеется, я пойду с вами, –– ответил я, закрывая книгу.

Он улыбнулся. Правильнее было бы сказать, что его черные усы вдруг приобрели форму лука с ослабленной тетивой.

–– Благодарю вас, –– произнес он наиграно официальным тоном. –– Выходим через четверть часа.

Церковь действительно находилась через дорогу от агентства. Я и прежде, еще во время своей прогулки, обратил на нее внимание, но в моей памяти она не запечатлелась, поскольку это была всего лишь церковь. На мой взгляд – а я был методистом – это здание больше походило на банк или музей.

Внутри храм был огромным, тысячи людей могли бы рассесться на скамьях в зале и на галерее, по всему периметру которой были установлены медные перила, а в одном углу из галереи выдавался наподобие сцены небольшой балкон. В начале прозвучал гимн, и я узнал еще кое-что о своем работодателе: его пение было не лучше, чем его почерк.

Известный на всю страну проповедник обратился к пастве. Его страстность и энергия поразили меня. Сперджен, казалось царил на сцене. Он поднимал всех нас к вратам небесным, затем ниспровергал вниз, волок по всем раскаленным углям ада – у прихожан было такое ощущение, будто надетые на них пальто уже дымились, а ноздри забила сера.

Выйдя из храма и спускаясь по ступенькам на тротуар, я признался себе, что проповедь мне понравилась. Я даже почувствовал определенный духовный подъем. Теперь, как и большинство прихожан, я с нетерпением ожидал изысканного воскресного обеда, недолгого чтения писания и, возможно, недолгого субботнего сна. Но увы, всему этому не дано было случиться.

На противоположной стороне улицы у наших дверей стояла извозчичья карета, а перед ней человек, по виду которого можно было понять, что он с нетерпением ждет нашего появления. Это был высокий худой мужчина в длинном пальто и широкополой шляпе. Его лицо – такие лица часто называют ястребиными – было бледным. С его висков свисали длинные косички, какие носят верующие евреи. Я сразу почувствовал какое-то неясное беспокойство.

Баркер подошел к нему и некоторое время они в полголоса обсуждали что-то на непонятном мне языке. Я решил, что язык,  на котором они говорили – идиш. Шеф прочитал записку, поданную ему мужчиной.

 –– Боюсь, нам не придется пообедать, ––  посмотрев на меня, сказал он.

Мы сели в карету и она тронулась.


4

 

 


  Меня всегда интересовала архитектура и в особенности то, как внешний облик зданий соответствует их функциональному назначению. Церкви указывают людям путь на небо, банки наводят на мысль о процветании, полицейские участки придают нам уверенность в безопасности. Даже «джин-дворец»24 обещает радость, веселье и хорошее времяпрепровождение, уготованные вам за его дверями. А что можно сказать о моргах? Трудно представить себе более невыразительные здания. Почти всегда это не привлекающие внимания коробки из кирпича, задвинутые куда-то, подальше от глаз, часто даже без табличек и указателей. Они являются складами для тел, чем-то вроде общественных гробов. Большинство из них построены в форме длинного зала с боксами по обеим сторонам: в одном конце      расположен  вход, а в противоположном конце находится нечто, похожее на портик, но при ближайшем рассмотрении вы непременно подметите его сходство с отгрузочным отсеком вещевого склада. А что в этом странного? Это как раз и свойственно моргам; ведь доставленный сюда человек официально перестает быть человеком и становится объектом чей-то собственности.

 Перед входом стоял охранник с журналом, в котором регистрировался каждый пришедший. То, что мертвые тела находятся под такой усиленной охраной, поначалу показалось мне абсурдным, но потом я, вспомнив старые сказки о похитителях трупов, об убийцах Берке и Хэре25 , задумался, нуждаются ли и сейчас студенты-медики в трупах. А ведь не останови Баркер, по неизвестной мне причине, свой выбор на мне, я наверное был бы выловлен в реке, как тот несчастный из романа «Наш общий друг», и лежал бы сейчас здесь, ожидая, когда кто-нибудь из робких первокурсников полоснет по мне хирургическим скальпелем.

Скучного вида мужчины в безрукавках и резиновых фартуках появлялись из боковых боксов и  исчезали в них, пол был покрыт пятнами, а воздух пропитан запахами тления, карболки и формальдегида. Я не мог находиться здесь. У меня и мысли не было о том, что посещение моргов будет частью моей работы. Я мечтал снова оказаться в своей комнате, на своей кровати, со своими книгами, но это были мечты. Баркер нуждался во мне и я должен был доказать свою пригодность.

Идя по залу, мы заметили мужчину, который, выйдя из дальнего бокового бокса, принялся натягивать перчатки. Он был длинным и худым, его волосы были тщательно зачесаны с намерением прикрыть лысеющую макушку. То, чего не хватало наверху, прикрывало то, что росло внизу. Его рыжеватые бакенбарды, окаймлявшие щеки широкой и плотной каймой, переходили в усы, делая его похожим на добродушного моржа. Баркер, нарушая стоявшую в зале могильную тишину, выкрикнул его имя «Терри!» и мужчина повернулся к нам.

–– Привет, Сайрус. Пришел к евреям? Никогда не доводилось видеть ничего подобного. Говорят, ты великий спец в том, чем занимается полиция, но тут нечто особое. Мир действительно сошел с ума. Ну а как твой бизнес?

–– Спасибо, нормально. Как всегда много дел. Это мой новый помощник, Томас Ллуэлин. Томас, это инспектор Терри Пул из отдела уголовных расследований. Тело еще здесь?

–– Мы собираемся снова забрать его в отделение «А», но для беглого осмотра у тебя еще есть время.

–– Имя жертвы уже известно? –– поинтересовался мой работодатель.

–– Да. Луис Покрцива, польский еврей. Его фамилия П-О-К-Р-Ц-И-В-А, а они произносят ее, как По-ШИИ-ва. Да, впрочем, пусть поизносят как хотят, сути дела это не меняет.

–– Кто опознал тело?

–– Член Совета депутатов26 , раввин Мокатта. У покойного не было никаких связей в стране, хотя он и прожил здесь несколько лет. Днем он преподавал  в «Свободной еврейской школе»27 , а по вечерам учился на раввина. По словам раввина Мокатта это был очень порядочный молодой человек.

–– Вскрытие будет?

–– Как раз этот вопрос коронер28 и пытается решить с евреями. Раввин хочет предать его земле завтра, а Ванделер намерен произвести вскрытие сегодня. Спор едва не перешел в потасовку.

–– Мы можем взглянуть на тело?

–– Пожалуйста. Оно здесь. Я попрошу констебля Морроу  принести вам доску и веревку. Он сейчас пьет чай – только что у него буквально подкосились ноги от слабости.

Баркер вошел в бокс, откуда только что вышел инспектор, я последовал за ним. В боксе стояло несколько длинных столов, на которых под простынями лежали человеческие тела. В середине комнаты вплотную к одной из стен располагался большой, неподвижно прикрепленный к полу, стол, окаймленный со всех сторон желобом для стока жидких телесных субстанций. Атмосфера в боксе была еще более удушающей. В двух углах на полу стояли большие оплетенные бутыли с химикалиями, предназначенными для нейтрализации зловонного трупного запаха.

На этом столе лежало тело. Покрывавшая его простыня была перекошена и смята после недавнего осмотра, и Баркер, подойдя к столу, сразу же откинул ее снова. Под ней был труп человека всего несколькими годами старше меня. Его лицо было пепельно-серым, и я заметил на нем, а так же и на груди несколько кровоподтеков, свидетельствовавших о том, что перед смертью к нему были применены насильственные действия. Под черной кожей вокруг глаз угадывались обширные гематомы, нос был сломан. Причиной смерти по всей вероятности явилась обширная колотая рана с левой  стороны прямо под грудиной. При жизни длина волос этого несчастного немного выходила за рамки принятого в Британии стандарта; он носил бороду и усы, но будь у него еще и локоны, соответствующие еврейской традиции, ему пришлось бы носить их за ушами. Он кого-то напоминал мне, но кого именно, я не мог вспомнить.

Баркер не дотрагивался до тела, но концом своей трости провел под плечом и рукой трупа, а затем также тростью приподнял кисть руки. Рука была жесткой, негибкой – это и есть трупное окоченение, подумал я. И тут я увидел то, на что Баркер старался обратить мое внимание. Я увидел это и земля ушла у меня из-под ног. Я рухнул на пол. Основная часть удара пришлась на щеку. Баркер сразу же подскочил ко мне и помог подняться на ноги.

–– Он был …

–– Да, друг мой. Ну, не переживай так.

–– Его же распяли!

Следующем, что я помнил, был крепкий чай из жестяной кружки, который я пил, сидя в другом боксе рядом с констеблем Морроу. Его лицо уже начало приобретать обычный цвет, а я  все еще был бледен. Моя щека начала распухать. У меня останется на лице отчетливый рубец, который будет напоминать мне этот визит.

Я не знал, что ожидало меня под той простыней, но теперь понял, что не ожившее полотно Эль Греко29 . Эти пепельно-серые руки и ноги и разбитое лицо будут преследовать меня всегда. У старого проповедника  методической церкви, которую я посещал, живя в Уэльсе, излюбленной темой была агония распятия; особенно красноречивым он был во время пасхальной недели, но тысячи его слов не передадут и малой части того, что я видел своими глазами в том боксе.

Я мог бы просидеть весь день в этом темном тихом помещении, попивая мутный чай и пытаясь придти в себя после того, что увидел, но я сказал себе, что не могу позволить себе такой роскоши. Ведь я уже и так опозорился в глазах своего работодателя – наверняка я нужен ему, чтобы вести запись его наблюдений. Я сделал последний глоток из жестяной кружки, жалея лишь о том, что в ней не было чего-нибудь покрепче чая, и с усилием поднялся. Мои ноги уже не были такими слабыми. Я кивком поблагодарил констебля и вышел из бокса в коридор, по которому  размеренными шагами ходил Баркер.

––  О, привет, дружище. Рад снова видеть тебя на ногах. Ну как чай?

–– Не так хорош, как тот зеленый чай, что мы пьем дома, сэр, –– сквозь зубы произнес я, отнюдь так не думая. –– Но он мне помог. Простите меня за это падение. Я совсем не ожидал …

Баркер жестом руки прервал меня.

–– А кто ожидал? Не надо обвинять себя. Я уже знал, чего можно было ожидать, но ты-то не знал. Ну пошли туда снова. –– Он потер руками от нетерпения снова приступить к работе.

На этот раз Баркер почти полностью сдернул простыню с трупа и я смог увидеть еще кое-какие подробности. На теле покойного были все еще надеты рейтузы, что явно не соответствовало моде первого века, но ноги не были пронзены гвоздями. Рассуждая логически, я предположил, что поднять и закрепить тело на кресте оказалось убийцам не под силу, поэтому они решили сосредоточиться на внешней, показной стороне дела. Гвозди, которыми были пронзены ладони, не удержали бы всей массы тела, к тому же ссадины на предплечьях ясно говорили о том, что тело привязывали к кресту прочной веревкой.

Я стоял в ногах у покойного и смотрел на тонкие семитские черты жертвы, длинные волосы и бороду. Думаю, что я потерял сознание от того, что вдруг на прозекторском столе в здании на Тауэр-роуд увидел Христа. А теперь я видел перед собой человека, Луиса Покрцива. «Несчастный бедолага, –– подумал я.     –– Что же ты совершил, чтобы заслужить такое?»

–– А он и в действительности похож на Христа, –– заметил я. –– По крайне мере, таким я его себе представлял.

–– Сходство есть и довольно явное, друг мой. Может в этом и кроется причина, –– просипел Баркер. Но вспомни стих 2-й, 53-ей главы Книги Пророка Исаии: «…нет в Нем ни вида, ни величия; и мы видели Его, и не было в Нем вида, который привлекал бы нас к Нему».

В комнату торопливо вошел какой-то человек и Баркер продолжил осмотр тела. У вошедшего был ястребиный нос, суровые серые глаза и белые волосы, просто зачесанные назад и ниспадающие на плечи – такая прическа делала его похожим на музыкального импресарио. На нем был рабочий халат, украшенный пятнами которые могут оставить все жидкие телесные субстанции и ткани человеческих трупов, но из под халата выглядывал респектабельный воротничок и изящно повязанный галстук.

–– Привет, Баркер, –– произнес он. –– Ты уже заканчиваешь?

–– Да, доктор Ванделер, –– отвечал мой работодатель. –– Заканчиваю. Вы уже произвели вскрытие?

–– Нет,  будь оно не ладно. Мне смерть как хочется определить напряженность мускулатуры предплечий и грудной клетки. Ведь не каждому выпадает удача каждый день осматривать тело распятого человека. Доклад на сессии Британской медицинской ассоциации принесет мне известность. Но в данном случае причина смерти не вызывает никаких вопросов. Вот эта ножевая рана, а нож вошел прямо в сердце.

–– Значит, когда его распинали, он был уже мертв?

–– Нет, но он был без чувств от побоев, которые они нанесли ему. Я думаю, он получил по крайней мере десяток ударов в лицо и в грудную клетку. Либо на него набросилась целая компания, либо это дело рук одного безумца-одиночки.

–– А другие телесные повреждения? –– поинтересовался Баркер.

–– Ссадины, переломы и пятна креозота на спине – ведь его затаскивали на телеграфный столб.

–– На телеграфный столб? –– с изумлением переспросил я.

–– Да, его нашли сегодня утром на Петтикот-лэйн, на столбе в самом центре еврейского квартала в Сити. Надо же обладать такой наглостью и бесстыдством, –– заключил Ванделер.

–– И мозгами, –– добавил Баркер. –– Прошлой ночью, пока не рассеялся туман, они должны были действовать быстро и закрепить его на столбе до прибытия первых торговцев с их тачками. Сейчас воскресный рынок в самом разгаре, так что все возможные улики, оставленные ими, пропали. Ллуэлин, найдите, пожалуйста, констебля Морроу и принесите сюда доску и веревку.

–– Слушаюсь, сэр.

В вестибюле стояли две скамейки. На первой сидели три библейских патриарха, которые могли быть  только раввином и его помощниками, ожидавшими выдачи тела; на второй скамейке сидел констебль Морроу, выглядевший чуть-чуть получше. Через его плечо была перекинут длинная, сложенная в несколько раз  веревка, а на коленях лежал кусок доски. Я попросил его принести эти предметы в бокс. Он встал и пошел за мной, но, как я заметил, весьма неохотно.

Баркер, как только констебль подошел к нему, нетерпеливо выхватил у него из рук кусок крепкой доски. Это был грубо обтесанный и почерневший от времени деревянный брус длиной около шести футов. Мой работодатель повернул его другой стороной. По все ее длине тянулась начертанная мелом надпись: Лига антисемитов30 . Псалом 21, стих 15»

Баркер прочел его по памяти:

–– «Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались; сердце мое сделалось, как воск, растаяло посреди внутренности моей».

–– Неплохое описание, –– заключил Ванделер. –– Суставные соединения его костей, наверняка нарушились бы пока он висел, а ножевая рана под грудиной, проникающая в нижнюю левую область желудка обеспечила бы выброс воды в кровь.

–– Шайка убийц, цитирующих Библию. Какое омерзенье, –– низко наклонив голову, пробормотал Баркер. –– Убийство и вера ­– вот уж поистине омерзительное сочетание. Подайте-ка мне веревку, констебль.

Взяв веревку и зажав в пальцах один конец, мой работодатель, определил длину веревки, растягивая ее между расставленными в стороны руками. Затем внимательно осмотрел срезы на обоих концах, определяя тип плетения; он даже понюхал веревку.

–– Ллуэлин, раскройте, пожалуйста, записную книжку. Это обычная пеньковая веревка, диаметром чуть больше дюйма, длиной чуть меньше десяти ярдов. Констебль, к чему был прикреплен второй ее конец?

–– К соседнему газовому фонарю, –– отрапортовал Морроу.

–– А каким узлом?

–– Насколько я понял, беседочным31 .

–– А веревка, которой тело мистера Покрцива было привязано к кресту, такого же сорта, как и эта?

–– Да, сэр. Она сейчас находится в другом боксе. Принести ее?

–– Будьте добры, принесите. Эта веревка пахнет животными. Возможно ее взяли с одного из кожевенных заводов на Лиденхолл-стрит, или со двора скупщика старых животных, а может быть и с корабля, перевозившего скот. Спасибо, констебль. Да, это та же самая веревка. Но на ней не столько крови, сколько можно было ожидать. Раны на его руках не сильно кровоточили, поскольку распяли его уже мертвого. Благодарю вас, доктор Ванделер за ваше терпение.

Я почувствовал несказанное облегчение от того, что мы, наконец, направились к выходу. Пронзительные запахи вновь вызвали у меня головокружение. У самых дверей нас обоих остановили: меня высокомерный охранник, потребовавший, чтобы мы зарегистрировали убытие, а Баркера остановил раввин. Пока я записывал в журнал время нашего ухода, Баркер в полголоса беседовал с Мокаттой, седовласым человеком лет пятидесяти и внешностью ученого. В конце концов, все, в том числе и охранник, кивнули нам на прощание и мы вновь оказались в благословенной атмосфере свежего воздуха.

Я сделал подряд несколько глубочайших вдохов. Мы были сейчас около реки, хотя и в одном или двух кварталах от рыбного рынка, но после воздуха в помещении, откуда мы только что вышли, нам казалось, что мы стоим на скалах Дувра32 . Вид у Баркера был как обычно невозмутимый.

Мы снова заняли места в карете и направились в Олдгейт, еврейский квартал. На каждом квадратном футе тротуара были надписи на английском языке и на иврите, рядом с которыми стоял лоток, палатка либо торговец-индивидуал  – мужчина, женщина или ребенок – и все были поглощены коммерцией. Торговцы спичками, продавцы книг; купцы, торгующие одеждой; мужчины, с чемоданчиками в руках,  предлагающие разложенные в них ювелирные изделия; женщины навязывающие прохожим самодельные фигурки из бумаги. И все это происходило в воскресенье, когда богомольные лондонские христиане не осмеливались даже ездить Брайтон на поезде, который называли «Нарушителем закона субботы», дабы не нарушать третью заповедь33 .

Хотя этот район и назывался гетто, однако на самом деле Олдгейт оказался совсем не тем местом, которое я ожидал увидеть. Одной стороной  квартал примыкал к самым скверным улицам Уайтчепела, но в то же время мы сейчас находились всего в нескольких минутах ходьбы от Треднидл-стрит и банка «Бэнк оф Ингланд». По мере нашего продвижения, улицы приобретали все более пристойный вид и совсем скоро мы остановились перед великолепным домом на Сейнт Суитен-лэйн.

Ливрейный лакей в напудренном парике и бриджах встретил нас в дверях. Перед тем, как войти в здание, я заметил, что Баркер оставил свою трость у стены снаружи. Маленькая серебряная коробочка, прикрепленная к дверной коробке, сверкнула в бледных лучах солнца – так я впервые увидел мезузу34 .

Зал внутри здания был обставлен великолепной мебелью в строго-консервативном стиле. Лампы под круглыми матовыми абажурами освещали стены, отделанные панелями из красного дерева, пол был покрыт великолепным персидским ковром. Лакей провел нас в следующий богато обставленный зал, вдоль стен которого стояли шкафы с выставленными на показ реликвиями иудейского прошлого. Идя по залу, я во все глаза смотрел на серебряные миноры, масляные светильники из красной обожженной глины, полинявшие и выцветшие шелковые молельные шали, древние иудейские монеты с чеканными надписями на иврите и коробочки для сбора подаяний. Жаль, что я не мог сделать хотя бы короткую остановку, чтобы посмотреть на маленькие, размером с карту, рисунки, рассказывающие о событиях в иудейской истории. Но Баркер и лакей быстро шли вперед и я старался не отстать от них.

Мы вошли в комнату, в которой от двух пылающих каминов было жарко, как в турецкой бане. Почтенного вида старик сидел в кресле и смотрел на нас. Обе его руки покоились на бамбуковой трости, стоящей между его ногами. На нем был сюртук, когда-то сшитый для него по мерке, а сейчас его тощее тщедушное тело легко можно было бы обернуть этим сюртуком дважды. Воротничок рубашки был настолько высоким, что его голова выглядела так, будто покоилась на мраморном пьедестале. Вблизи его лицо казалось еще более старым, кожа была похожа на пергамент, но глаза под густыми кустистыми бровями светились, как горящие угли. Когда мы подошли к нему, он приветствовал нас доброй улыбкой.  Мне не пришлось спрашивать о том, прибыли ли мы в Олдгейт, получив записку этого человека. Баркер остановился и глубоко поклонился ему.

–– Сэр Мозес35 , –– пробормотал он.

 

 

 

5

 

 

Разумеется, я читал о сэре Мозесе Монтефиоре36 . А кто не читал? Он был неофициальным послом своего народа во всем мире – неофициальным лишь потому, что евреи не имели своего государства. Среди его титулов были: рыцарь (личное дворянское звание), баронет, шериф Лондона, член Лондонского королевского общества, магистрат37 графства Милдсекс и Пяти портов38 , президент Совета депутатов британских евреев.  С 1840 года он метался по всей Европе, спасая евреев от опасностей, грозивших им в России, Румынии, Италии и многих других странах. А вот теперь, казалось, беда буквально постучалась в двери его дома.

–– Мистер Баркер, –– начал он, –– прошу вас, садитесь. И вы юноша тоже. Благодарю за то, что вы пришли, откликнувшись на мою краткую записку, и простите меня старика – ведь моя просьба не дала вам вкусить всех радостей субботы. Ваша набожность превыше всяких похвал. Сегодня, как мне помнится, мы второй раз прибегаем к вашим услугам, ведь так?

–– Да, это так, –– подтвердил Баркер, удобно расположившийся в кресле. –– Мы только что вернулись из городского морга, осмотрели тело несчастного мистера Покрцива.

Лицо старика стало тревожным.

–– Вы не ….

––  … дотрагивались до тела?  Нет, сэр, иначе я бы не переступил порога вашего дома. Тросточка, с помощью которой я осматривал труп, стоит на тротуаре у стены дома.

Сэр Мозес облегченно вздохнул.

–– Вы же знаете наши еврейские обычаи, мистер Баркер. Так он действительно был распят? Я ведь не видел тела.

–– Он был привязан и прибит гвоздями к доске, прикрепленной к фонарному столбу, –– сцепив пальцы рук, ответил мой работодатель.

–– Какое варварство. Обычай неевреев-язычников, хотя сами они совершенно неоправданно именуют нас «христоубийцами». Единственно приемлемой формой наказания у евреев считается побивание камнями.

–– Не буду спорить, –– отвечал мой работодатель, –– но ведь неевреи-язычники не используют  распятие, как средство казни, уже больше тысячи лет. Такой способ убийства является анахронизмом, следовательно, тот, кто с определенной мотивацией использует его, возможно хочет выразить что-то, безотносительно к своей расе или религии.

–– Вы считаете себя поборником христианства, мистер Баркер? –– спросил Монтефиори,  устремив на него пронзительный взгляд. –– Если так, то вам придется ответить за многое.

На лице Баркера промелькнула чуть заметная улыбка.

–– Я всего лишь смиренный баптист, сэр Мозес, и мне есть за что извиняться перед своими единоверцами. Я пришел к тому, что мы, как и евреи, склонны делить мир на нас и всех прочих.

Старик, откинув голову назад, рассмеялся.

–– Вы хороший спорщик. Из вас получился бы отличный толкователь Торы.

–– Я не меньше других читал Тору, сэр Мозес. Послушайте, мне кажется, мы никак не можем приступить к главному. Скажите, вы пригласили меня для того, чтобы найти убийцу Луиса Покрцива?

Старик сдвинул брови.

–– Есть кое-что еще. Пожалуй, даже более важное. В Германии Антисемитская партия захватывает места в парламенте. Вспомните массовые погромы в Киеве, Одессе и еще нескольких других российских городах. Евреи в Польше голодают либо бегут из страны по причине мер, принятых правительством в черте оседлости. И все эти беженцы тысячами, десятками тысяч устремляются сюда! Мы, евреи, заботимся о себе сами, но то, что происходит сейчас, уже не исход – это скорее потоп. На то, чтобы накормить их и дать им приют, потребуется столько денег, что самому Ротшильду придется пойти по миру с сумой. Каждый день сотни таких беженцев на пароходах прибывают в Лондон. Они хорошие люди, но совершенно не знакомы с английской жизнью. Они не говорят по-английски; у них нет ничего, кроме надетой на них одежды. Им нужны жилье и работа, и они отбирают и работу, и жилье у английских рабочих и рабочих других иммигрантских землячеств, таких как ирландское и итальянское. Другого выхода у них нет.

Баркер подвинулся в кресле, словно желая быть ближе к старику.

–– Вы думаете, что ситуация может выйти из-под контроля? Вы опасаетесь погрома здесь, в Англии?

–– Да, но я не допущу этого! –– сэр Мозес почти перешел на крик, стараясь ударами трости о пол, усилить смысл сказанного.  ––  Пока я жив, погрома не будет. Я ведь уже давно перестал бороться против антисемитизма в этой стране, и вот теперь вижу, как мой народ изгоняют из моей страны. Мы отступили уже далеко, но дальше мы не отступим. Пока мы стоим спиной к морю, джентльмены … но я не верю в то, что  Всевышний перекроет все пути через Атлантический океан в Новый Свет.

Наступила молчаливая пауза, а я задумался о том, как повторяется история. Вот и сейчас другой Моисей снова вел свой народ в пустыню, вырабатывал планы, вверяя своему Богу его защиту. Старческая рука ударила по подлокотнику кресла и я, хотя и на мгновение, увидел ту силу и ту жизнестойкость, которыми он обладал прежде.

Баркер заерзал в кресле.

–– Один убитый еврей, это еще не погром. Я уверен, что вы сказали мне далеко не все.

Старик кивнул головой; шелковая кисточка на бархатной шапочке, прикрывавшей его макушку, слегка качнулась.

–– Я должен постоянно держать руку на пульсе моего народа. Между англичанами и евреями всегда были непростые отношения. И сейчас я повсюду замечаю тревожные сигналы. На прошлой неделе одному раввину довелось услышать  в Гайд-парке оратора, поносившего евреев, а когда он попытался возразить ему, то был избит. В театре «Павильон» успехом пользуется сценическая трактовка «Венецианского купца», в которой Шейлок представлен в столь отвратительном облике, хуже которого я, никогда не видел. В этом месяце витрины нескольких магазинов были разбиты брошенными в них кирпичами, и немало рабочих подверглись нападению бандитов. А вновь прибывающие только раздувают пламя. Они выглядят явными вновь пришедшими чужакам и боятся ист-эндовской  гопоты. По правде сказать, они даже и нас бояться! Для обычного лондонца все евреи одинаковы. Один недавно рухнувший бизнес был семейным предприятием, работавшим почти двести лет. Я не поверю, что в случае погрома громилы будут спрашивать, сколько времени семья живет в этой стране.

–– А вы полагаете, что между убийством мистера Покрцива и этими событиями есть связь? –– спросил Баркер.

Сэр Мозес пожал согбенными плечами.

–– Возможно. Кто может сказать наверняка? Вот именно это я и хочу попросить вас выяснить.

Баркер задумался. Наверняка он сейчас мысленно просматривал все аспекты этого дела. Наконец, он решительно кивнул.

–– Ну хорошо. Мое агентство берется за это дело. На данный момент, в качестве рабочей гипотезы, я предполагаю, что это убийство было частью попытки причинить вред всей еврейской общине. Но я не сосредотачиваюсь полностью на этом. Если я выясню, что смерть Покрцива не связана с этими событиями, на чем тогда по-вашему я должен сконцентрировать усилия?

–– В такой ситуации я целиком полагаюсь на ваш выбор.

–– Тогда мне нужно обдумать, как заслужить ваше доверие. Мне понадобится поименный список людей, к которым я могу обращаться, и их адреса. Кроме того, мне понадобится от вас  рекомендательное письмо, подтверждающее, что я работаю с согласия Совета. Это письмо возможно потребуется мне до тех пор, пока у меня не появятся собственные источники информации, которые будут работать над этим делом.

Монтефиори сунул руку в карман и, вынув из него свою карточку и сложенный листок бумаги, протянул их моему работодателю. Баркер, не читая, положил их в свой карман и встал.

–– Мы не обсудили ваш гонорар, –– спохватился сэр Мозес. –– Я  думаю, вам потребуются деньги так же и на текущие расходы.

Баркер нахмурился и, как мне показалось, чуть повел плечом.  Я почувствовал, что разговор о деньгах был для него не из приятных.

–– Я пока не могу назвать сумму, поскольку не знаю ни объема, ни сложности работы. Мы обсудим это, когда дело будет закончено.  На данный момент мой обычный предварительный гонорар – пять фунтов стерлингов.

Седовласый патриарх достал из кармана золотой зажим-кошелек с банкнотами и, вытащив одну из них, протянул моему работодателю. Баркер даже не пошевелился.

–– Пожалуйста, передайте деньги моему помощнику.

Монтефиори ответил улыбкой на эту, по его мнению, мелкую причуду и передал банкноту мне.

–– А вы знаете, –– сказал он, –– во времена свой юности я и сам выслеживал подобных убийц, но сейчас, прожив на свете целый век, я должен полагаться на молодых. Мазл тов39 , джентльмены. Да благословит ваши усилия Отец Авраама, Исаака и Иакова.

В сопровождении того же ливрейного лакея мы пошли к выходу. Я почти перешагнул порог, когда Баркер остановился и повернул голову в сторону. Посмотрев туда же, я увидел слева от нас небольшую уютного вида комнату с двумя удобными креслами, стоящими перед горящим камином.

–– Приветствую вас, милорд, –– произнес Баркер.

В ответ мы услышали лишь шелест газеты и  хмыканье, донесшиеся из-за спинки одного из кресел. Облачившись в пальто и надев шляпы, мы вышли на улицу.

–– А кто там был? –– полюбопытствовал я.

–– Лорд Ротшильд, кто же еще. Это одна из его pieds-à-terre40 , чуть дальше по этой улице находится его банк. Сэр Мозес его дядя, и после того, как ему исполнилось сто лет, барон проявляет о нем постоянную заботу.

–– Так ему и вправду сто лет?

–– Да. Конечно, до Мафусаила41 ему, далеко, но евреи, как раса, отличаются завидным долгожительством.

Баркер взял свою трость, по-прежнему стоявшую у стены, а мне пришлось переосмыслить свои первоначальные впечатления об этом месте: если здесь, в этом квартале, можно, оставить на тротуаре изящную дорогую трость и спустя четверть часа найти ее на прежнем месте, то эта улица явно безопаснее многих других улиц в Лондоне. Трость с сияющим медным набалдашником и палкой из полированного клена стоила никак не меньше трех фунтов. Хотя, возможно и то, что она была прислонена к стене недвижимой собственности Ротшильда, а это служило ей своего рода охранной грамотой.

–– Петтикот-лэйн находится всего в нескольких улицах отсюда. Я, пожалуй, покажу тебе Олдгейт и вкратце расскажу его историю. Лично я не сомневаюсь, –– сказал Баркер, ускоряя шаг, –– что некоторое количество евреев находилось среди римлян во время строительства Лондиниума42 в первом веке, но в нем не существовало организованной еврейской общины. Она возникла после того, как, спустя тысячу лет, Вильгельм Завоеватель привел за собой купцов и ремесленников. Они создали мастерские и магазины в Олдгейте на улице, известной под названием Староеврейская. По закону христианам запрещалось заниматься ростовщичеством, зато евреи могли давать в займы под высокие проценты и богатеть за счет этого –– богатеть настолько, что сформировали основу королевской казны, когда это потребовалось. Однако, несмотря на это, они не были защищены от преследований. Условия существования евреев начали стремительно ухудшаться; налоги, вводимые государством, систематически выгребали деньги из их карманов. И, наконец, в 1290 году Эдуард Первый изгнал всех евреев из королевства. Они были изгнаны на триста пятьдесят лет. Томас, смотри под ноги.

–– Спасибо, сэр. То, что случилось с бедными евреями, просто ужасно.

–– Да, Англии следует держать ответ за многое. За эти три с половиной потерянных века Марло43 написал «Мальтийского еврея», а Шекспир своего «Венецианского купца». Первое произведение едко-саркастическое, но ведь и сам Марло, как известно всегда был язвительным и раздражительным человеком. На зато пьеса Шекспира просто блистательна. Ты когда-нибудь видел ее на сцене?

–– Нет, сэр, –– ответил я, задыхаясь от быстрой ходьбы, –– но я ее читал.

–– Прибавь шагу, друг мой. Не отставай. Так на чем я остановился? Ах, да, целых триста пятьдесят лет … И как ни странно, именно пуританин Оливер Кромвель в 1656 году вернул евреев в Англию; вернул по просьбе раввина Израэля, человека типа нашего сэра Мозеса. Первая синагога, Бевис Маркс, открылась в 1701 году. Это была синагога евреев-сефардов – выходцев из Испании и Португалии – но почти вслед за ней открылась и синагога евреев-ашкенази – выходцев из Германии и Голландии. После того, как евреи были эмансипированы, для большинства из них наступили благоприятные времена. Еврейские лидеры, руководимые сэром Мозесом, создали  в 1863 году Совет депутатов, задачей которого была защита евреев. Этим мы занимаемся сейчас, а потому и оказались на Лэйн. Боже милостивый, ты в порядке, дружище?

–– В порядке, сэр, –– ответил я, держась руками за колено. –– Просто немного ветрено.

–– Сперва простудился, а теперь еще и это? Необходимо обратить серьезное внимание на твое здоровье; надо регулярно пить бульон ­и ты станешь и сильнее, и здоровее. Ну вот, Томас,  еще чуть-чуть и мы и на Петтикот-лэйн.

Повернув на восток, мы перешли с Сант-Суитен на Ломбард, а затем, идя по Фенчерч-стрит, свернули на Олдгейт Хай-стрит, оставив за спиной половину главных улиц Лондонского Сити. Мы стояли почти рядом с Уайтчепелем, а перед нами была Мидлсекс-стрит – таково было более прозаическое название Петтикот-лэйн. Это и было сердцем еврейского гетто – где на восточной оконечности Лондонского Сити располагалась полоска земли, называемая Спиталфилдс. На карте эта улица несколько раз меняет свое название, но все равно по воскресеньям это Лэйн, которая включает в себя различные переулки и дворы, отгороженные от нее воротами.

То, что мы увидели перед собой, было похоже на учиненную футбольными фанатами  свалку. Казалось, половина населения Лондона была впрессована в одну улицу. Люди стояли впритык друг к другу, как сардины в банке, а все пространство вокруг их ног было забито детьми. Повсюду были расставлены самодельные палатки, на каждом свободном клочке земли лежали кучи ношенной одежды. Носовые платки, галстуки, чулки и носки, свисая с шатких деревянных стоек, трепыхались на холодном мартовском ветру. Предметы, благодаря которым эта улица получила свое название44 , висели на бельевых веревках, натянутых над головами покупателей. Переносные рамы с развешенными на них рубашками и пиджаками, рядами стояли по обеим сторонам улицы возле магазинов постоянных купцов, над дверями которых красовались вывески на двух языках: английском и иврите. Башмаки, связанные друг с  другом шнурками, свешивались с окон верхних этажей, а высовывающиеся из них торговцы приглашали толпящуюся внизу публику подниматься к ним по лестнице. Перед магазином, вывеска на котором хвастливо сообщала, что он работает с 1705 года, сидел парень, только что сошедший с корабля, прибывшего из Моравии или из какой-то другой соседней страны, и продавал свои жалкие товары, уместившиеся на носовом платке, разложенном на тротуаре.

–– Господи, Боже мой, –– воскликнул я. –– Как же нам выбраться отсюда?

–– Очень просто, –– ответил мой спутник, просовывая свой локоть между двух людей, стоящих спиной к спине. –– Будем толкаться и пихаться.

Шум стоял невообразимый. Казалось, все продавцы Лондона собрались здесь и сейчас кричали изо всех сил: « Ну кто купит?», «Лучше, чем новые!», «Хи-хи-хи!». Матросы вели под руки смазливых девиц-евреек,  краснощекие дети в белых передничках  сновали под ногами, как мыши, а ист-эндские матроны в своих длинных шалях проплывали сквозь толпу с грацией и достоинством, величественных прогулочных парусников. Вот мужчина, продающий золото и часы,  предлагает свой товар тем же сладкозвучным голосом, каким он накануне воспевал хвалу своему Богу. Вот зловещего вида старуха продает восковые спички, греясь возле наполненного тлеющими углями ведра. Здесь можно купить все из одежды, от цыганского шелкового шарфа до шапки гвардейца, сшитой из мохнатого медвежьего меха. Может быть мне это только казалось, но я был уверен, что любой продавец на этой улице, не оставил без внимания мою новую одежду.

–– Эй, послушайте! Дам хорошую цену за костюм, который на вас!

–– Пардон, юноша! Я готов поменять этот костюм на ваш и заплатить вам разницу!

–– Какой опрятно одетый молодой человек! Я могу предложить вам задешево более удобную пару обуви!

–– Не обращай на них внимания, друг мой, –– строго сказал Баркер, таща меня сквозь толпу.

–– А почему они не пристают к вам? –– спросил я. –– Ведь вы одеты не хуже меня.

–– Им лучше знать.

Я всматривался в лица людей в толпе. Большинство выглядело, как обычные лондонцы, и только у немногих были лица водевильных персонажей-евреев. Однако время от времени мои глаза останавливались на истинно семитских лицах: русские еврейки в платках и мужчины в шапках, отороченных мехом; старики которые на базарах Дамаска или Касабланки выглядели бы так, словно только что вышли из дома; черноглазые темноволосые дети с сережками, будто минуту назад выпрыгнувшие из цыганской кибитки.

–– Береги кошелек,  –– предупредил Баркер. –– Это райское место для щипачей.

Я похлопал по заднему карману. Кошелек был на месте; денег, если не считать пятифунтовую банкноту Баркера, в нем не было, но в нем лежало несколько дорогих для меня вещей, поэтому я держал его под постоянным вниманием. Слова «щипач» – так называли воров-карманников – я слышал только в тюрьме; но каким образом оно вошло в лексикон Баркера?

–– Что мы здесь ищем? –– громко, стараясь перекричать гул толпы, спросил я.

–– Телеграфный столб, на котором они его повесили! –– также громко ответил Баркер, показывая на провода, под которыми мы шли.

–– А как мы узнаем, что это именно тот столб?

––  Пул должен был поставить под ним полицейского, чтобы не давать людям залезать на него! Надо же сохранить улики!

Мы пробирались, вернее сказать  продирались, сквозь толпу. Я чувствовал себя так, словно оказался в гудящем улье, все вокруг говорили одновременно, каждый старался хоть медленно, но продвинуть свою коммерцию. Баркер, казалось, проходит сквозь толпу без всяких затруднений, в то время как меня постоянно хватали за рукав, предлагая разного рода товары и сделки.

–– Ага! –– довольным голосом произнес вдруг Баркер. –– Вот, наконец, я вижу голубой шлем в толпе примерно в сотне ярдов от нас.

Какой-то купец, более хваткий, чем другие его сотоварищи, ухватил меня за рукав и принялся расхваливать товары и услуги, которые он в состоянии предложить такому важному и нарядному джентльмену, как я. Обращаться с такими словами ко мне было явной и неприкрытой лестью, тем более, если учесть тот факт, что не прошло еще и недели с того времени, когда я был бездомным безработным, а Баркер тем временем настойчиво тянул меня через толпу. Чтобы отделаться от настойчивого торговца, я одной рукой отцепил его руку от своего рукава, а второй, оттолкнул от себя, упершись ладонью в его бородатое лицо. Он отпустил мены и послал по моему адресу поток проклятий на иврите, после чего сразу же направил свой коммерческий пыл на другого, проходящего мимо человека.

Наконец, мы достигли центра базара, где дородного вида констебль стоял на карауле у ничем не примечательного телеграфного столба. Должно быть коронер Ванделер был прав, полагая, что Покрцива был убит где-то в другом месте. Вокруг почти не было видно крови, всего несколько запекшихся пятен на тротуаре рядом со столбом. То, что произошло здесь, уже не было секретом для евреев, и они, выражали свое негодующее отношение к этому ужасному происшествию и присутствующему здесь представителю закона тем, что плевали на тротуар, хотя осмеливались делать это только на безопасном расстоянии от констебля. У констебля был такой вид, словно собирался оторвать вам голову и использовать ее для отработки приемов игры в регби – настолько решительным он выглядел. Он и вправду был настроен решительно.

–– Я – Баркер, –– представился констеблю мой работодатель. –– Инспектор Пул прислал меня сюда осмотреть место преступления.

–– Да, сэр, –– ответил констебль, касаясь пальцами края своего шлема.

–– Никто ничего не трогал?

–– Да тут в действительности и трогать то нечего, сэр. Здесь нет почвы, на которой могли бы отпечататься следы. Только булыжники и тротуарные плиты.

–– Кроме этих нескольких пятен, были обнаружены следы крови еще где-нибудь на базарной площади?

–– Только на перекрестке с Хай-стрит, сэр, но это кровь возможно с мясного рынка на Лиденхолл-стрит.

–– А какие-либо признаки того, что использовалась колесная повозка были обнаружены? Может быть тележка или тачка?

–– Видите ли, сэр, из-за тумана дорога была почти невидимой, и к тому времени, когда мы прибыли сюда, по ней проехало не меньше двух дюжин тележек, поэтому трудно сказать что-либо определенное.

–– Значит, ничего. Эти парни хорошо замели следы.

С этими словами Баркер отошел на несколько шагов от столба и, подняв голову вверх, стал медленно ходить вокруг него.

–– Не будь на улице столько народу, я бы забрался на него. Но сейчас, Томас, мы этим привлекли бы к себе всеобщее внимание.

Ему пришлось удовлетвориться кружением вокруг столба, но делал он это, с видом льва, загнавшего на дерево пигмея. После нескольких кругов он обратился ко мне, указывая рукой вверх:

–– Видишь эту шероховатую потертость у верхнего конца? Это след от веревки, на которой они поднимали его. Наверняка там на древесине образовался четкий след в виде канавки. А вот, смотри, газовый фонарь, к которому они привязали второй конец веревки.

–– Страшная смерть, –– пробормотал я.

Баркер, подняв вверх указательный палец, ответил:

–– Запомни, дружище, он умер от колотой раны и был уже мертв, когда его притащили сюда. Но я не утверждаю, что такая смерть менее мучительна.

Он в последний раз обошел вокруг столба, глядя на прилегающую мостовую. На ней не было никакой почвы, на которой могли бы отпечататься следы.

–– Ничего. Толковые мерзавцы. Ну пошли, дружок, продолжим наше путешествие по Олдгейту.

Мы выбрались из толпы. Баркер свернул на Хэрроу-стрит и мы быстрым шагом пошли по ней мимо бесчисленных, пересекающих ее малых улиц и странного вида закоулков. Было заметно, что этот район он знает очень хорошо. Мы свернули на Дюкс-плейс, приличного вида улицу, место проживания людей среднего класса. Мы прошли по ней один квартал, после чего мой работодатель неожиданным толчком повернул меня в боковой переулок, или проезд. Мы вошли в сводчатый проход за которым виднелись огромные крестоцветы45 , в форме сосновых шишек.

–– Что это? –– спросил я

Баркер указал на вход, к которому мы подошли. Входные двери в кирпичной стене обрамляла кладка из белого камня  с выгравированной на ней надписью на иврите; опоры в форме изящных стальных завитков поддерживали укрепленную над входной дверью консоль с установленным на ней фонарем.

–– Это и есть Бевис и Маркс, синагога евреев-выходцев из Испании и Португалии.

–– А почему она стоит именно здесь, в этом закоулке?

–– Одно из требованием англиканской церкви в 1700 году состояло в том, чтобы синагога не пыталась склонять к вероотступничеству и подбивать к переходу в иудейство нарочито показным видом своего входа.

–– А что мы собираемся здесь делать?

–– Поговорим с нашим первым свидетелем, который попал в неприятную историю в Гайд-парке. В небольшом списке, который я получил от сэра Мозеса, он фигурирует как шамес, то есть смотритель  этого здания. Так что, давай войдем.

Мы вошли через неброско отделанные двери и очутились в вестибюле, освещенном огромным канделябром. В здании казалось никого не было, хотя до наступления вечера было еще довольно далеко. Баркер, как мне показалось, поднял бровь, окинул вестибюль заговорщицким взглядом и повел меня к дверям, ведущим в святилище. Постояв секунду перед дверьми и собравшись с духом, мы заглянули внутрь. Внутри стоял полумрак, несмотря на множество канделябров, излучающих теплый свет. Старинные скамьи с высокими спинками стояли рядами в зале, образуя проход посередине; наверху располагалась закрытая кружевным занавесом галерея, где, как я предположил, были места для женщин. У восточной стены я рассмотрел ступени, ведущие к большой арке, за дверью которой хранились священные свитки. На всем увиденном не было, как ни странно, отпечатка чего-то чуждого и непонятного.

–– В архитектурном смысле это здание не сильно отличается от храма, в котором мы были утром, –– сказал я Баркеру.

–– Это потому, что строитель этого здания был квакером46 . Евреям было запрещено строить для себя.

–– Могу я вам помочь, джентльмены?

Мы оба одновременно вздрогнули. Баркер отпустил дверь, которая захлопнулась перед нами, словно библия после прочтения пассажа. Человек, обнаруживший нас в храме, выглядел даже менее необычным, чем само святилище. Перед нами стоял вовсе не Иезекииль47 с лицом, излучающим святость, и не благочестивый Моисей, а рыжеволосый, бодрый и общительный на вид человек  в очках и накрахмаленном белом галстуке – таким наверное был Пиквик48 в молодые  годы.  Совсем не старый, но склонный к полноте, он вполне мог изображать Джона Булля49 на рекламах эля или сигар.

–– Я ищу Майкла да Силва, ––  ответил Баркер.

–– Тогда прекращайте ваши поиски, поскольку я и есть тот, кого вы ищите. Чем же я могу быть вам полезным?

Баркер стал шарить в карманах своего пальто, и я на мгновение увидел его таким, каким видели его сейчас глаза да Силва. Будь я смотрителем этого храма, я бы дважды подверг внимательному осмотру этого высокого чужака в темных очках. Наконец, Баркер извлек визитную карточку, полученную от сэра Мозеса, и в нескольких словах объяснил цель своего прихода.

–– Так вы по поводу убийства на Петтикот-лэйн? –– спросил шамес. –– Его и вправду распяли? Во время утренней службы мы слышали разговоры об этом страшном случае. Да … до того, как вы начнете расспросы, скажу, что  в воскресенье утром у нас таки была служба, но не такая, как в шаббат.

–– Мы расследуем это дело по решению Совета депутатов. Их так же волнует возможный рост проявления антисемитизма в городе. Мы можем поговорить без свидетелей?

–– Конечно. Давайте, пройдем в мой офис.

Я бы с бòльшим основанием назвал помещение, куда нас привел шамес, кладовкой для метел. Похоже, в старых синагогах пространство ценилось на вес золота, а может быть люди в 1700 году были меньше по габаритам. Когда мы втиснусь в его «офис» с письменным столом, стульями, шкафами для  хранения документов  и с трудом, наконец, расселись, я смог более детально рассмотреть нашего свидетеля. Немного внешних признаков указывало на то, что в его жилах течет семитская кровь, правда с его шеи свешивалась небольшая золотая Звезда Давида. Округлости его тела, рыжие волосы,  и вся его одежда делали его похожим скорее на разъевшегося сельского священника.

–– Мистер да Силва, –– начал Баркер своим грудным рокочущим голосом, –– не могли бы вы рассказать нам о том самом инциденте в Гайд-парке, имевшим место на прошлой неделе?

–– Ах, об этом! –– произнес смотритель таким тоном, как будто внезапно на него нашло озарение, в результате чего он отыскал для нас уютное местечко. –– Из рук вон выходящее событие. Все произошло всего в нескольких сотнях ярдов от прежней резиденции сэра Мозеса на Парк-лэйн. Я возвращался с  торжественного обеда, устроенного Еврейской женской ассоциацией «Дочери Иудеи», на котором меня попросили рассказать о моей работе. Ведь Бевис Маркс, джентльмены, это старейшая, пережившая все потрясения, синагога в Англии, и мы гордимся тем, что почти за два столетия ее существования практически все в ней осталось в первозданном виде, в том числе и стулья, на которых вы сейчас сидите.

–– Итак, вы возвращались … –– перебил Баркер, стараясь повернуть его к сути дела.

–– Да, я возвращался. На этих обедах подают прекрасные блюда. Честно говоря, мне так хотелось побыстрее добраться до своего офиса и хотя бы на двадцать минут сомкнуть глаза. Я ведь даже толком и не слышал, о чем разглагольствовал тот парень в Ораторском углу, пока до моего уха не долетели эти бранные слова.

Мы несколько секунд молча глядели на смотрителя, после чего Баркер спросил:

–– И что же это были за слова, мистер да Силва?

–– Ну нет, повторять я их не буду. И без того они навсегда застрянут в моих ушах. Я не хочу осквернять ими свой рот.

Холеное лицо сидящего против нас человека, стало покрываться красными пятнами, как будто кто-то, повернув невидимый клапан на его воротничке, включил пар.

–– Что конкретно было произнесено, кроме этих бранных слов? –– продолжал Баркер.

––  Он обвинял нас в  том, что из-за нас множество хороших людей лишились работы. Он называл нас кровососами, обвинял в грабительском ростовщичестве, в сживании со света людей, вынужденных брать у нас взаймы. Он сказал, что, если оставить все так, как есть, то Лондон по пояс увязнет в бедствиях, которые создают беженцы из Восточной Европы. Он намекал на неестественные обряды … я думаю он повторял этот старый клеветнический навет насчет крови. А он все говорил и говорил. Это было самое отвратительное месиво из суеверий, предрассудков и площадной брани, которое я когда-нибудь слышал. Сплошная желчь и злоба.

–– Ну а как он выглядел?

–– Лет сорок. Рост и  комплекция средние. На подбородке у него было красное родимое пятно. В лучшем случае, представитель среднего класса. Голос у него был громкий и грубый, но естественный. Держу пари его было слышно и на Серпантине50 , и на Роттен-Роу51 .

–– И много у него было слушателей?

–– Да не мало. Когда я подошел, его слушали возможно три, а то и четыре десятка человек и еще несколько стояли поодаль.

–– Ну а что вы можете сказать о слушателях? Это были люди высших классов или низших52 ? Молодые или старые?

Да Силва повернул голову направо и я увидел его сосредоточенное лицо.

–– Бездельники из низших классов, да они рады радёшеньки побывать в таком месте. Некоторые возможно были в подпитии. Ни детей, ни женщин не было. Возраст самый разный.

–– И как они реагировали на его слова?

–– Когда я стоял рядом, то слышал возгласы «Все правильно!» и «Так оно и есть!» Поэтому я и высказался. Я не мог позволить этому типу подчинить себе толпу.

–– И что именно вы сказали?

Мистер да Силва провел рукой по лицу, отчего в тех местах, которых коснулась ладонь, остался беловатый след.

–– Сейчас я могу мало что припомнить … Что-то наподобие «Прекратите, вы все врете», я пытался спорить с ним, приводя на его доводы свои контр-доводы, но он не собирался спорить. Он попросту обозвал меня идиотом и жидолюбом. Толпа зароптала, а один из них схватил меня за пиджак и тогда все увидели «Маген Давид» у меня на шее. Он схватил меня за воротник и ударил кулаком по голове. После этого помню, как лежал на траве, а они били меня ногами по ребрам и по плечам. Вы можете в такое поверить? В Гайд-Парке! Средь бела дня!

–– И как вы выбрались оттуда? –– спросил Баркер.

–– Я услышал полицейские свистки, а потом два констебля подбежали с разных сторон. Слушатели, конечно же, разбежались, в том числе и оратор, который все это затеял. Констебли не выказали большого желания заниматься этим делом, узнав, что я раввин, но то, что произошел возмутительный случай, они  поняли. Констебли приняли от меня заявление и сказали, что дело будет расследовано. Я уверен, что мое заявление сразу же отправилось в одну из урн для мусора, установленных в Гайд-Парке.

–– Возможно, –– согласился Баркер. –– Большинство констеблей люди сознательные, но расследование такого дело, как ваше, не вызывает у них большого энтузиазма. Они хотя бы проводили вас до Бевис Маркс или доставили вас в полицейский участок?

–– Нет, ни тем, ни другим они себя не утруждали, а просто отпустили меня. Я доехал на дневном поезде в Олдгейт, заглянул в таверну на Корнхилл, чтобы успокоить свои нервы стаканом хереса а потом пришел сюда. Все, конечно же, были вне себя от случившегося, а главный раввин настоял на том, чтобы я показался врачу. С моей головой, несмотря на удар, все обошлось. Доктор назвал меня твердолобым! А вот трещина на ребре у меня могла быть.

–– А вы не заметили за собой слежки?

Шамес внезапно побледнел и вцепился в свои рыжие волосы.

–– Нет. Я не заметил. А вы думаете, за мной могли следить? Боже, как я рад, что сразу не пошел домой. Постойте, но я же потом таки пошел домой! Вы думаете, что кто-то из этих типов мог дождаться, когда я пойду домой и последовать за мной?

–– Успокойтесь, мистер да Силва. Я не думаю, что за вами следили. Но сейчас не самое безопасное время для того, чтобы быть евреем в Лондоне. На вашем месте, я был бы более осмотрительным. Спасибо за то, что уделили нам время.

Мы вышли из синагоги. Закрыв за собой дверь, Баркер глубоко вдохнул, выдохнул, после чего высказал мне свои соображения.

–– Сефарды так долго живут здесь, что считают себя принадлежащими к английскому среднему классу. А вот у ашкенази ты никогда не встретишь столь пренебрежительного отношения к опасности.

Мы стояли на тротуаре перед входом, и в это время какой-то старик, пройдя мимо нас, вошел в синагогу. Баркер внезапно, развернул листок, который все еще держал в руке, внимательно прочитал его и сунул в карман жилета. Затем он посмотрел на часы.

–– Насколько я понимаю, нам надо прекратить, наконец, поститься, хотя сейчас самое время пить чай. Не думаю, что мы испортим предстоящий обед, если зайдем куда-нибудь перекусить.

Я был почти на грани голодного обморока.

–– Мне казалось, вы никогда об этом не вспомните.

 

 

 

6

 

 

Когда мы вышли на Дюкс-плас, кэб Ракета уже ждал нас. Он и его «волшебный ковер» каким-то сверхъестественным способом немедленно возникали в нужном месте. Его прекрасная каштановой масти кобыла, Джано, грациозно стояла в удобной упряжи; ее гладко расчесанные грива и хвост буквально лоснились. Джон Ракет начищал щеткой колеса. Многие двухколесные экипажи еще ходили на металлических колесах, которые нередко превращали езду в пытку для пассажира, в особенности когда кэб ехал по булыжной мостовой, но дальновидные кэбмены, в том числе и Ракет, уже оснастили свои экипажи резиновыми шинами. Они гарантировали пассажиру плавную поездку по городским улицам, почти такую, как плавание в гондоле по каналам Венеции. Завидев нас, кэбмен проворно забрался на свое сиденье и, схватившись за рукоятку механизма открытия дверей, распахнул их перед нами.

–– Это снова вы, мистер Ракет? –– приветствовал кэбмена Баркер, глядя на его лицо, наполовину заслоненное вожжами.

–– Да, сэр, –– отвечал Ракет. –– Жена на отдыхе. Почему бы не заработать пару фунтов.

–– Тогда на Брик-лэйн, –– скомандовал Баркер, как только мы уселись, и в тот же миг Джано, зацокала копытами по мостовой, увлекая за собой кэб. В мгновение ока мы снова оказались на Олдгейт-стрит.

Когда наш кэб, повернув налево, выехал на Петтикот-стрит, я, склонившись к окну, стал пристально смотреть вперед. Было почти пять часов вечера и еще недавно бурлящая народом улица была почти пустынной. Несколько одиноко стоявших купцов смотрели в пустоту, разносчики перестали кричать, палатки и киоски разбирались до следующей ярмарки.

Баркер молча сидел  напротив меня; без сомнения его мысли были всецело поглощены этим новым расследованием. За весь сегодняшний день это был первый момент, когда я, пока мы ехали в экипаже, мог поразмышлять. Так вот она какая жизнь частного сыскного агента: неожиданное начало расследования; поездка в морг и беседа с полицейскими; общение с клиентами и формальное заключение контракта; опросы свидетелей; нескончаемые пешие прогулки и поездки в кэбах; еда впопыхах. Ретроспективно просматриваемая ситуация, мне в общем-то нравилась. Мне не грозило просиживать весь день в четырех стенах – наоборот, обстановка вокруг меня постоянно менялась. Конечно, отвратительных моментов, которыми будет чревата моя работа, мне не избежать, но вероятнее всего я и к этому привыкну. К тому же, в этом было нечто волнующее. Работа сыскного агента требовала храбрости и бесстрашия; того же требовала и работа его помощника.

Ракет остановил кэб перед входом в какой-то национальный ресторан. Я выразил бы недовольство, если бы не вспомнил ту «добрую британскую еду», которой последние несколько дней меня потчевали в доме Баркера – от такой еды отвернулись бы даже бродячие собаки.

Это было уличное кафе «Бухарест». Мы заняли столик недалеко от поребрика. В течение целого дня у меня не было во рту ни крошки, поэтому аппетит у меня был зверский. Единственным знакомым блюдом в меню, написанным к счастью по-английски, было кофе. Пока мои глаза блуждали между мусакой и гуляшом, мой работодатель сидел с равнодушно-рассеянным видом, хотя я знал, что сегодня он не поднес ко рту ничего, кроме столь любимого им  зеленого чая.

Баркер, как это ни странно, на этот раз заговорил с официантом по-английски, заказав кофе. Шелковые кисточки, торчавшие из-под жилета официанта, свидетельствовали о том, что этот ресторан держали румынские евреи. Я припомнил записку, полученную Баркером от сэра Мозеса. Вероятнее всего, здесь, как и в синагоге Бевис Маркс, нас ждет встреча.

–– Мы пообедаем здесь или дома? –– спросил я.

–– Мы скоро поедим , –– уклончиво ответил Баркер, не раскрывая своих намерений. –– Отведаешь бяйли53 , чтобы восстановить силы.

Бяйли оказалась пышной плоской булочкой, с начинкой из лука и мака. Евреи часто едят их за завтраком и, хоть они и были аппетитными на вид, я для начала должен был выпить чашку крепкого кофе, и только потом приступить к тому, что стояло на столе. Кофе подали в маленьких стеклянных чашечках с металлическим ручками.

–– Бяйли! ––  произнес у меня над ухом незнакомый голос, и человек, словно соскочивший со страниц романа Толстого, сел за наш столик и сразу же принялся за булочку и мой кофе. Длинная белая борода струилась поверх пальто через всю грудь, а сальные космы волос вылезали во все стороны из-под его заношенной донельзя меховой шапки. На нем было старое долгополое пальто зеленого цвета, похожее на шинель; его башмаки видели свои лучшие дни не одно десятилетие назад. Баркер пожал ему руку и представил нас друг другу.

–– Ребе, это Томас Ллуэлин, мой помощник. Томас это реб54 Мойше Шломо, ребе55 мистера Покрцива.

Ребе протянул мне свою не особенно чистую руку и энергично потряс мою.

–– Ну кому захотелось причинить страдания несчастному Луису? –– спросил он. –– Это же такое расточительство, расточительство по отношению к доброй жизни. Такого я не видывал. Такого многообещающего знатока Талмуда не сыскать во всем Лондоне. С этим мальчиком у меня были связаны большие надежды.

–– Расскажите нам о нем поподробнее, –– попросил Баркер. –– Нам необходимо знать, кем он был.

–– Он родился в Смеле56 , к югу от Киева, а сюда приехал шесть лет назад. Его родители погибли там во время погрома и он бежал из страны только с тем, что смог унести. Он добрался пешком до Амстердама, а оттуда на пароме прибыл в Лондон, поскольку слышал, что молодому человеку легче преуспеть в жизни здесь. Он проявил себя прилежным и усердным. Доведись вам говорить с ним, вы не заметили бы в его речи даже самого слабого акцента. Вы подумали бы, что он вырос в Уайтчепеле!

–– А были ли у него близкие друзья, или может быть возлюбленная?

–– Ой, к нему все в общине относились по-доброму. Особо дружеские отношения связывали его с ребятами из его хевре и другими преподавателями «Свободной еврейской школы». Что касается возлюбленной, то выбор у него был. Он не был уродом и его серьезность делала его очень привлекательным. Множество мамаш были бы рады вручит ему своих дочерей,  а их столько, что нельзя плюнуть и не угодить в девушку на выданье. Но Луис был добропорядочным евреем. Он не думал о невестах – сперва надо закончить учебу и стать ребе. И вот теперь одна бедная девушка лишилась прекрасного супруга, а Сион57 одного из будущих лидеров.

 –– Как вы думаете, не мог ли он чем-либо возбудить враждебное отношение к себе?

Ребе сделал очередной глоток кофе и склонил свою лохматую голову, обдумывая только что заданный вопрос.

–– У него было … как вы это называете? Мягкое сердце? Доброе сердце! Он хотел решить проблемы каждого. Он отдавал слишком большую часть своего жалкого жалованья шноррес58 . У него ведь зимнего пальто никогда и не было. Его беспокоила судьба еврейских женщин в Уайтчепеле  – он боялся, что бедность может вынудить их поступиться добродетелью. Он постоянно был занят тем, что делал добрые дела и старался вникнуть в проблему каждого. Он перенапрягал себя, постоянно стараясь втиснуть два дня в один.

–– Да, нечего и говорить, это тяжелая жизнь для студента, который учится на раввина.

–– Да, вам даже и представить себе трудно! Такую жизнь я не пожелал бы даже и собаке. Совет депутатов назначил похороны на утро. «Еврейская свободная школа» не может иметь в своем составе на погребальной службе такого недостойного и старого преподавателя, как я, но я все равно там буду и прослежу, чтобы моего мальчика погребли достойным образом. Конечно, вы оба тоже должны придти. Я настаиваю на этом.

–– Не казалось ли вам в последние несколько недель, что Луис скрывает что-то?

–– Ребята из хевре осведомлены об этом более меня, я могу только сказать, что он отменил ужин со мной на прошлой неделе.

–– А можно узнать, что такое хевре? –– спросил я.

–– Это погребальное общество, –– ответил ребе. –– Они собирают деньги на ваши похороны, когда вы еще живы.

–– Но они занимаются не только этим, –– добавил Баркер. –– Члены вашей хевре считают себя вашими братьями и ближайшими друзьями. Это как бы братский союз.

Официант принес новую чашку, сваренного по-турецки кофе, крепкого и приторно сладкого. Мне всегда нравились уличные кафе и расслабляющая атмосфера, в которую ты как бы погружаешься, потягивая кофе и наблюдая за тем, что происходит перед твоими глазами. Баркер пристально смотрел на проходящую мимо простую, ничем не примечательную женщину в шали.

–– Насколько мне известно, только очень немногие еврейские женщины занимаются проституцией, как по-вашему сколько их может быть? –– спросил он.

Ребе недоуменно повел плечами.

–– Кто ж это знает? Десяток, может быть больше.

–– А может ли кто-нибудь из них быть связан с сутенером, мужчиной, который присматривает за ними и получает за это с них деньги? С кем-то, кто мог иметь зуб на Луиса за то, что тот заставлял девушек бросить это занятие?

–– Только не в Уайтчепеле, –– ответил ребе, улыбаясь такому нелепому по его мнению предположению. –– Ведь здесь же не Уэст-Энд. Сестры Рахили59 зарабатывают здесь за ночь не больше, чем на несколько пинт эля и булочку. Здесь никто не желает вступать в какие-либо отношения с подобными женщинами. На этом ничего не заработаешь.

–– Значит, нет никаких шансов на то, что Луис … –– он не закончил фразу.

–– НЕТ! Луис не мог использовать проституцию в своих интересах. Кроме того, что это было запрещено ему, он, как и все молодые еврейские парни, боялся; боялся болезней. Любая слабость в этом деле или грехопадение могло бы иметь фатальные последствия.

Сделав паузу в разговоре, Баркер поднес к губам чашку и после нескольких глотков, принялся охлопывать себя по карманам. Трубка помогала ему думать. Он закурил ту самую трубку, украшенную его изображением, которая по моему мнению была его походной трубкой. Реб Шломо перестал жевать свою булочку и уставился на миниатюрное изображение оригинала. Он хитро подмигнул мне, словно говоря: «А твой босс таки парень в порядке!» Баркер, погруженный в свои мысли, этого не заметил. Мне нравился запах табака, который я привез ему в свой первый рабочий день. По словам хозяина табачного магазина, это была «наиболее ароматическая смесь, с легкий сладким привкусом, который отлично сочетается с запахом латакийского табака60 ». Для меня эти уверения были похожи на небылицу, которую можно услышать, когда несколько любителей трубки собираются вместе. В их разговорах столько же правды, сколько в рассказах виноторговцев.

––  Так по-вашему выходит, –– обратился Баркер к ребе, водя горящей восковой спичкой по краям трубки, –– что Луис Покрцива ежедневно общался с прибывшими из других стран людьми и делал все возможное, чтобы им помочь?

–– Конечно.

–– Он общался и с евреями, и с неевреями?

–– Да.

–– Замужними и незамужними еврейками?

–– Да.

–– С ашкенази и с сефардами?

–– Я чувствую, вы на что-то намекаете, мистер Баркер?

–– Луис был симпатичным парнем, ребе. А женщины влюбляются, такова их природа. Некоторые из них обзавелись бой-френдами или даже мужьями. Некоторые очень бедные и в то же время симпатичные. Студенты раввинских школ часто бывают наивными и склонными к романтике. Вы понимаете, к чему я клоню?

–– Конечно, понимаю, мистер Баркер. Я же не идиот. Но я думаю, что тут вы ошибаетесь.

Баркер протянул ребе свой кисет из тюленьей кожи, словно предлагал ему трубку мира.

–– Шмек табак61 ?

Пожав плечами, ребе достал из кармана старую непотребного вида вересковую трубку и набил ее табаком из протянутого Баркером кисета, а потом попросил спичку. Нам подали свежий кофе и мы были готовы вновь приступить к расспросам.

–– Обращал ли Луис кого-нибудь в свою веру?

–– Нет, преднамеренно нет. Он был зилотом62 , и его религиозный энтузиазм привлекал к нему, но я не думаю, что он намеренно завлекал кого-либо из христиан к перейти в иудаизм.

–– А что вы скажете о так называемых мессианских евреях63 ?

–– Ой, это мишень для постоянных нападок. Поймите и те евреи, и эти евреи. Некоторых вовлекут в мессианство родственники или соседи, а праведные евреи за это будут резать им головы на улице – я, конечно, выражаюсь фигурально. Я думаю, Луис понимал, что еврей, перешедший в христианство, все-таки будет соблюдать большинство принципов своей веры, но вместе с тем, он очень любил спорить, доходя, как говориться, до ловли блох.

–– А в последнее время вам случалось наблюдать в Лондоне проявления антисемитизма? –– без обиняков спросил Баркер.

–– Сегодня утром меня сбили с ног, если это то, что вы имеете ввиду. Молодежная банда, чуть старше двадцати, в матерчатых кепках. В такое время дня, когда, я думаю, они возвращались с работы.

–– Англичане?

–– Англичане, ирландцы, шотландцы. Да все вы на одно лицо.

Мы с Баркером усмехнулись его последней фразе. Держу пари на то, что ребе мог бы сходу перечислить не меньше двух десятков различий между латвийским и эстонским евреями.

–– Вы не скажете нам, по какому адресу вас можно будет найти, если у нас снова возникнет необходимость побеседовать с вами?

–– Я тот, кого вы, полицейские называете «лицом без постоянного места жительства», но вы поспрашивайте обо мне и я всегда отыщусь. А теперь, джентльмены, я хотел бы помолиться за вас и за ваши успешные поиски.

Реб Шломо встал, поднял руки с повернутыми к нам ладонями и начал громким голосом произносить молитву на иврите. Люди, проходящие менее, чем в трех футах от нашего столика, с нескрываемым интересом смотрели на нас, а я при этом чувствовал легкое смущение. Наконец, он закончил молитву и повернулся к Баркеру.

–– Удачной охоты, –– пожелал он, а затем, похлопав меня по плечу, добавил: –– Оставайся живым, юный брат. И остерегайся подъемных  заслонок.

Своими хищными зубами он откусил кусок от последней булочки и скрылся в проходящей мимо нас толпе. Баркер, взяв со стола меню, снова стал изучать его, а я, озадаченный только что закончившейся беседой, молча сидел рядом. Подъемные заслонки? Что он имел ввиду говоря о подъемных заслонках? Я решил, что у него, должно быть, не все в порядке с головой.

––  По тому, что я видел,  мне кажется, что ребе несколько примитивен для такого студента, как Покрцива, ––  заметил я, –– а вот такой парень, как да Силва, намного больше подходит для этого.

–– Ашкенази всегда высоко ценят своих местечковых раввинов. Чем грязнее выглядит ребе и чем больше в нем суеверий, тем он им милее; кстати, это касается и цивилизованных городских евреев. Тебе часто придется видеть образованного еврея из Москвы, стоящего на коленях перед полуграмотным праведником. Подчас, чем более странно они ведут себя, тем больше их любят. Но я не включаю Шломо в эту категорию. Он кажется мне достаточно умным. Может приступим к еде, друг мой?

После сытного обеда с мусакой, Баркер объявил, что мы для одного дня поработали достаточно. Ракет, который неизвестно откуда привычно возник перед нами, был готов везти нас долгой дорогой в южном направлении. Когда мы заняли места, Баркер вдруг сделал довольно необычное замечание.

–– В таком двухколесном экипаже, –– сказал он, –– ты чувствуешь себя, как зритель в драматическом театре. Кэб представляет собой авансцену, а город Лондон – это сценическая площадка. Зрелище захватывающее, особенно, если ты знаешь куда смотреть. Я даже не могу сказать сколько пешеходов, которых я видел на улицах, являются находящимися в розыске преступниками, или как часто мне приходится становиться свидетелем преступлений, совершаемых средь бела дня. Я видел, как были украдены дюжины часов и бумажников, а занимались этим люди весьма почтенного вида. Несколько раз я мог выйти из кэба и взять за воротник типа, которого жаждут увидеть в Скотланд-Ярде.

–– И почему же вы не вышли? –– спросил я.

Он в ответ пожал плечами.

–– Часто я веду собственные расследования, а Скотланд-Ярд бывает не сильно доволен, когда частный агент доставляет к ним подозреваемого. В их глазах это выглядит так, будто они не отрабатывают своего жалования.

По прибытии домой, Баркер отправил кэбмена на вполне заслуженный им отдых, наградив его доброй пригоршней серебра. Мы разошлись по своим комнатам, но отдых мне не грозил. Баркер заранее прислал мне новую стопку книг. Их названия так или иначе касались евреев: «Сионизм и еврейский вопрос», «Избранный народ», «Антисемитизм в средневековой Европе», «Еврейский фольклор на языке идиш». Последняя книга, разумеется, казалось мне интереснее других, но у меня не было настроения читать. Я уже собрался швырнуть ее на постель, лечь рядом и уставиться в потолок, но тут раздался стук в дверь.

–– Войдите!

Мой работодатель просунул свою крупную голову в приоткрытую дверь.

–– Да ты никак уже принялся за чтение? Отлично, мой друг. Тогда я не стану тебе мешать.

–– Да нет, что вы, пожалуйста, заходите.

–– Я просто хотел поинтересоваться, не хочешь ли ты немного потренироваться в стрельбе.

  Я присел на кровать.  Ведь это как раз то, чего мне не хватало – чего-нибудь, что разгорячило бы мою кровь. Пока что я чувствовал себя чем-то вроде детектива-муляжа: ездил туда-сюда; наблюдал, как Баркер беседует с людьми; читал книги. Возможно, запах пороха, который почувствуют мои ноздри, прояснит в моем сознании то, кем я должен стать.

–– Я ведь прежде никогда не стрелял, ––  признался я. –– Тут где-нибудь близко есть тир?

–– Тир у меня в подвале. Пошли.

В подвальном этаже располагался длинный зал, тянувшийся от самой входной двери до двери черного хода; в него вела неприметная дверь, за которой была лестница из нескольких ступенек. Подвал представлял собой единое большое помещение, в котором была выделена отдельная секция, наподобие хранилища деловой древесины. Стены и пол в ней были покрыты каким-то толстым облицовочным материалом, что придавало этому помещению какой-то зловещий вид, хотя я наперед знал, что здесь не хранятся ни мячи для занятий лечебной физкультуры, ни булавы для популярных силовых упражнений, позаимствованных в Индии, ни какие-либо другие физкультурные принадлежности. На дальней стене висела круговая бумажная мишень. Осмотревшись вокруг, я не заметил нигде никаких пистолетов. Не обращая внимания на мое недоуменное лицо, Баркер снял с вешалки ольстерское пальто64 и протянул его мне, предлагая надеть.

–– Его шили специально для меня, но доставили с небольшой задержкой. Портновскую работу выполнили  Братья Краузе, а один из моих друзей сделал кое-какую … модификацию. Сунь руку в правый карман. Что ты там ощущаешь?

–– Рукоятку пистолета … и еще что-то. Из твердой кожи?

–– Правильно. Это кобура, закрепленная в кармане. Теперь посмотри на подкладку с правой стороны. Что ты видишь?

–– Петлицу. А зачем она здесь, эта петлица?

–– Немного терпенья, сейчас все узнаешь. Опусти обе руки в карманы и смотри прямо на мишень. Отлично. Теперь расставь ноги на ширину плеч. Правой ногой сделай шаг вперед. Не вынимая правую руку из кармана, подними ее, сильно сжимая при этом пистолет. Теперь отведи назад свою левую руку,   распахивая пальто.

Я проделал все, что он велел: делая шаг вперед, я откинул назад пальто … и тут произошло невероятное. Из петлицы высунулся ствол пистолета.

–– Огонь! –– прокричал он у меня над ухом и я непроизвольно нажал на курок.  Пуля прошла низом, примерно на фут ниже мишени, но шум от выстрела в этом небольшом помещении был очень сильным.

–– Ну что, Томас, –– сказал Баркер – в его голосе без труда угадывалась неодобрительная  насмешка. –– Стрелять в человека, целясь в его жизненно важные органы, это не очень спортивно. Он будет долго умирать и смерть его будет мучительной, а это послужит укором стрелявшему.

–– Простите, сэр. Уж очень тяжелое пальто.

–– Ты прав. Свинцовые прокладки прикрывают грудь и спину. Я не гарантирую, что они остановят пулю, но, по крайней мере, примут на себя значительную часть удара. Еще четыре патрона осталось в обойме твоего револьвера, а это, кстати, «Уэбли», которым вооружены ирландские констебли, целься чуть ниже мушки. Посмотрим, попадешь ли ты в мишень на это раз.

Все четыре пули попали в мишень, но лишь одна прошла в дюйме от яблочка. Я думал, что все дело в необычной конструкции пальто, но нет. Как сказал Баркер, дело в «спортивности». Человек может быть уже мертвым, прежде чем поймет, что у тебя есть оружие.

–– На этот  раз получше, –– похвалил меня работодатель. –– Существует полдюжины способов прицеливаться и стрелять, но лучшим считается тот, когда ты сразу прицеливаешься, будто указываешь на цель пальцем. Слишком долгие раздумья замедляют всю твою работу. Вот коробка с патронами. Вот вата, чтобы не так страдали уши. Открывай это окно в сад, когда настреляешься, а то весь дом пропахнет порохом. Практикуйся по нескольку раз в неделю и ты будешь стрелком не хуже меня.

–– А как вы стреляете? –– полюбопытствовал я.

Он, отступив на шаг, посмотрел из-за плеча назад. Потом подтянул руки к подмышкам, мгновенно повернулся, вытащив при этом неизвестно откуда два револьвера. Пули почти в унисон просвистели примерно в дюйме от моего лица. После выстрелов он заткнул пистолеты обратно под мышки, а я услышал лишь, как хрустнула кожа кобуры. Затем его руки снова скользнули в карманы, из небольшой петлицы в пальто выглянуло дуло пистолета и шесть выстрелов прозвучали, как фейерверк, почти слитно. Затем он, отбросив пальто молниеносным движение, выстрелил слева. От запаха пороха в помещении стало нечем дышать. Баркер кивком головы пожелал мне доброго вечера и вышел. Скажи он что-нибудь, я бы ничего не услышал. Я не слышал вообще ничего.

Излишне говорить о том, что все пули легли вокруг яблочка, словно двадцать четыре дрозда, запеченные в пирог65 . Глядя на аккуратное колечко, образованное пулевыми отверстиями на мишени, я вдруг вспомнил, что на тюремном жаргоне пистолет назывался «баркер»66 , то есть «лающий», и подумал, что эта фамилия ему вполне подходит.

 

 

 

7


На следующее утро в понедельник меня разбудили доносившиеся из сада голоса работающих там людей. Я слышал рокочущий бас Баркера, которому отвечали переливчатые тенора рабочих-китайцев. Судьба, подумалось мне, распорядилась так, что все эти дни меня окружают люди Востока. Я встал, оделся и спустился вниз; когда я почти дошел до конца зала, то вдруг внезапно остановился, не в силах сдвинуться с места. Воздух был наполнен божественным ароматом только что сваренного кофе, ароматом сильным и вполне земным – о таком кофе доме Баркера я не мог и мечтать. Обоняние привело меня к расположенной слева двери, открыв которую я очутился в кухне.

Это была ничем не примечательная комната; все, что было в ней имело функциональное, но никак не декоративное назначение. Здесь были все инструменты, которые должны быть в хорошо оснащенной кухне. Кроме них на стеллажах стояли корзины с различными овощами; с них же свешивались плети лука и чеснока, под потолком сушились связанные в пучки травы. Единственно, чего не хватало на этой кухне, так это здоровой уверенной в себе матроны средних лет – такие матроны царствую на всех кухнях, независимо от того, в каком краю земли они находятся. Вместо нее здесь был упитанного вида мужчина с ухватками медведя, кислым лицом и чашкой кофе в руке. Он стоял у  выходившего на задний двор сводчатого окно и наблюдал за возившимися в саду рабочими. Его волосы были всклокоченными; нос цветом и формой походил на турнепс; изо рта торчала сигарета, догоревшая почти до самых губ.

–– Кто ты, черт возьми? –– порычал он; в его английском слышался явный акцент.

–– Новый помощник, –– ответил я. –– А вот кто ты, черт возьми?

–– Повар. –– Он, похоже француз решил я. ––  Hу здравствуй, помощник.

–– Привет, повар. Здесь пахнет кофе?

–– Здесь много чем пахнет. Ты любишь кофе?

–– Мне кажется, я бы разорил и сжег целую деревню за чашку хорошего кофе, –– признался я.

Повар подошел к плите, снял с нее серебряный кофейник и налил кофе в большую фарфоровую кружку.

–– Речь, не мальчика, но мужа. Вам noir или au lait67   месье?

–– Noir, sil vous plaît68 , –– ответил я, порывшись во французском, оставшимся со школы.

–– Подойди к окну и садись, –– сказал он, указывая на маленький столик, возле которого стояли два стула. –– Я Этьен Дюммолар.

–– Томас Ллуэлин, –– отвечал я, садясь на стул и пожимая широкую, как ласта моржа, протянутую мне руку.

–– А скажите-ка мне вот что, месье Ллуэлин (он произносил это на французский манер «le Vellan»), какое мнение вы имеете на данный момент о моих кулинарных способностях?

Я чуть замешкался с ответом, решая про себя, стоит ли говорить честно, но все-таки решился не упускать шанс.

–– Должно быть очень трудно уследить за тем, чтобы все эти пряности случайно всем скопом не попали в пищу.

Повар засмеялся и швырнул окурок в окно.

–– Очень забавно, месье. Вам угораздило оказаться здесь в самом разгаре раздора, возникшего между мной и вашим работодателем. Я утверждаю, что у него нет ни капли вкуса. Я могу приготовить блюдо из любой из его книг и он съест его, не моргнув глазом. Я просто хочу выяснить, насколько плоха моя кулинария, еще до того, как он начнет предъявлять к ней претензии. Хочу выяснить это как бы с научной целью, понимаешь? Пока ничего еще не случилось. Мои шотландские блюда – это же произведения искусства, разве не так? А из пряностей всего щепотка соли. Да любой француз тут же убил бы меня, подай я ему такое блюдо.

–– Так ты что, настоящий повар?

–– Месье, я шеф-повар, обучавшийся в Париже. Я хозяин «La Toison d’Or»69 ,  самого шикарного французского ресторана в Сохо. Как насчет омлета?

Подойдя к плите, он закурил новую сигарету и поставил на огонь сковородку.

–– С удовольствием! Так вы работаете у человека, неспособного оценить ваши кулинарные таланты? –– спросил я.

–– Mon capitaine70 и я уже давно вместе. И я не могу теперь его бросить. Ведь именно он финансировал открытие моего ресторана. Здесь я работаю по утрам, а днем и вечером тружусь на своей кухне. Я оставляю на вечер еду для месье Мака. Ой, да что это я? … увеличить огонь … теперь убавить.

––  Почему ты называешь его capitaine? –– поинтересовался я, глядя на то, как мой работодатель, закатав рукава рубашки, трудится в саду.

–– Да потому, что он и был капитаном, капитаном корабля «Оспрей», паровика ходившего по Южно-Китайскому морю. А я трудился коком на камбузе. Он был хорошим капитаном, хотя проломить череп, а то и два не считал большим событием.

Подавшись вперед я с таинственным видом спросил у него:

–– А что у него с глазами?

Повар-француз поднес указательный палец к своему испещренному багровыми венами носу.

–– Это не моя тайна, mon ami71 , значит не мне об этом рассказывать. Твой омлет готов.

На поставленной передо мной тарелке красовался идеальный яичный полукруг, в центе которого возвышался холмик из сыра и грибов. Все на тарелке было словно покрыто позолотой, выглядело красиво, распространяло манящий аромат. Я положил в рот кусочек омлета.

–– Видит Бог! Это что-то неописуемое, –– воскликнул я.

–– Надеюсь, ты не осудишь меня, если заметишь немного пепла от сигареты на желтках. Вчера ты ел тушеное мясо с овощами, куда тоже попало немного пепла, но все вроде обошлось. Еще кофе? Ты не знаешь, какой прилив бодрости я ощущаю, когда вижу в этом доме человека, кому нравится моя стряпня. Мак не дотрагивается ни до чего, что не благословил его раввин, а тот мерзкий китаец, который был здесь до тебя, ковырялся в моей еде так, словно я подложил ему в тарелку крысу. Я был уже почти готов на это ради того, чтобы досадить ему.

–– Я слышал, что этого парня убили, –– сказал я, вызывая повара на разговор.

–– Oui72 , но это уже не по части моей стряпни. Как говорят в вашей полиции, он подцепил «свинцовый грипп». Лично я рад, месье Ллуэлин, что ты здесь. Я, в конце концов, объявлю конкурс блюд и в этом доме снова будет готовиться настоящая еда. Сделаю я это исключительно ради тебя, а не ради mon catitaine.  Только не думай, что я буду снова готовить хаггис73 . Мне  ведь никогда не доводилось прежде набивать овечий желудок.

–– Нет, пожалуйста, только не хаггис. Я думаю, мне лучше пойти и узнать, не нужен ли я мистеру Барккеру. Спасибо за прекрасный кофе и чудный омлет. Au revoir74 .

–– А знаете, месье, тот, кто учил вас французскому языку, явно испытывал неприязнь  к моей стране.

Я, выходя за порог кухни, только и мог, что поскрести затылок, раздумывая о том, каким принципам следует Баркер, выбирая для себя помощников. Садовые рабочие – китайцы, домоправитель – еврей. Ленивый клерк в офисе. Темпераментный француз – повар и я, последний, но не самый худший, помощник –  повергнутый жизнью во прах валлиец. В саду царила обычная, свойственная китайцам, суматоха. Найти Баркера было просто – единственный из нас он был ростом выше пяти с половиной футов. Харм, весело приветствуя меня, тут же вонзил зубы в мой туфель, и я был вынужден волочь приставучего пса по белой гальке садовой тропинки туда, где стоял его хозяин.

–– Доброе утро, сэр! Каковы наши планы на сегодня?

Отставив в сторону грабли, Баркер обтер носовым платком влажный лоб.

–– Примерно через час мы выезжаем на похороны мистера Покрцива.

–– На похороны? Так скоро?

–– Совсем не скоро. Фактически похороны уже запоздали. Дело в том, что евреи не сохраняют своих покойников, и тело должно быть предано земле в течение двадцати четырех часов, если это возможно. Они считают, что к телу нужно относиться почтительно, а значит обеспечить ему возможность разлагаться в соответствии с графиком, установленным природой.

–– Мне никогда не доводилось бывать на еврейских похоронах. Туда допускаются иноверцы?

–– Да, нас пустят, ведь мы соблюдаем все их ритуалы. По дороге я все объясню, но ты должен быть очень внимательным. В процессе церемонии  могут быть такие моменты, когда множество глаз будет направлено на нас. Ты должен проявлять уважение и искренность. В этом случае наши отношения с общиной упрочатся. Если ты допустишь оплошность, нам не останется ничего, как только послать сэру Мозесу письменное извещение о том, что мы отказываемся от этого расследования.

–– Что вы, сэр, я не допущу никаких оплошностей, –– заверил я Баркера.

–– Отлично, мой друг. Это красивая обрядовая служба, каждое ее действо имеет глубокий смысл; в некоторых аспектах их похороны отличаются от наших. Ты едва ли поверишь, если я скажу. Что подобные обрядовые службы происходят в Лондоне практически ежедневно.

–– Сэр, вы упомянули об отличиях. В чем именно они заключаются? –– спросил я, в надежде получше подготовиться к предстоящему визиту.

–– Что? –– изумился Баркер. –– Ты хочешь заставить меня  раньше времени раскрыть тебе все сюрпризы и отнять у меня шанс посмотреть, как ты будешь ерзать и пыжиться от смущения? Ну уж нет. Ладно, иди готовься, а то не успеешь.

Когда рабочие заканчивали на этот день работу в саду, мы пошли в дом. Баркер поднялся наверх, чтобы переодеться, а я принялся подбирать в своем гардеробе жилет и галстук более подходящие для траурной церемонии. Когда мы вышли из дома, Ракет со своим кэбом уже подъезжал к поребрику у наших дверей. Под теплыми лучами солнца и на фоне его черной одежды рыжая борода Ракета казалась еще ярче. Забравшись в кэб, мы двинулись в западном направлении, не отдаляясь от берега Темзы.

Мне случалось и раньше во время своих походов на интервью по поводу работы проходить мимо еврейского кладбища, но я ни разу не останавливался и не заглядывал за ограду. Кроме надписей на иврите, высеченных на надгробных камнях, основное различие между этим кладбищем и любым христианским кладбищем было отсутствие на нем мемориалов и мавзолеев. Практически ничто не отличало захоронений одной семьи от захоронений другой – однообразные ряды могил с одинаково выглядящими указателями.

Рядом с кладбищем располагалось здание молитвенного зала, не сильно отличающееся от храма. Сама погребальная церемония должна была происходить у края могилы, а не в синагоге, как я предполагал. В воротах  какой-то человек, по виду привратник, вручил каждому из нас по четыре предмета: шапочку, прикрывающую макушку, прищепку для волос, черную ленту и небольшую булавку. Мой работодатель повернул меня спиной к себе и при помощи прищепки для волос укрепил шапочку на моей голове, проделав это так виртуозно, словно делал это каждый день. (Возможно так оно и было. Ну кто может сказать что-либо определенное о Баркере?) Затем булавкой пришпилил черную ленту к лацкану моего пиджака. Мне было странно видеть его в шапочке, однако носил он ее с достоинством.

Войдя в молельный зал, мы сели в заднем ряду, но поскольку помещение было небольшим, со своего места я хорошо видел гроб.  Он представлял собой скромный безо всяких украшений сосновый ящик. Я знал, что лежащее в нем тело было завернуто в саван, точно такой же, в который девятнадцать столетий назад обернули того, на кого каким-то необъяснимым образом был похож покойный.

–– Гроб выглядит очень простым, –– в полголоса произнес я, склонившись к уху Баркера. –– А ведь он ежемесячно делал взносы в свою хевре.

–– У них приняты скромные похороны. Я уверен, что похороны что сэра Мозеса, да и самого лорда Ротшильда с его миллионами, будут такими же скромными.

–– И цветов нет, –– прошептал я.

–– Нет, –– подтвердил Баркер. –– В еврейских похоронах цветы не участвуют. Музыки тоже не будет. А теперь послушай, дружище: когда я тебя легонько подтолкну, дерни за ленточку на твоем лацкане и сорви ее.

–– И что потом?

Но тут заговорил раввин. Если бы он говорил по-английски, я бы лучше понимал, что происходит, но вся погребальная церемония проводилась на иврите. Я всегда воспринимал непонятную  речь на иностранном языке, как набор непрерывных гудящих звуков. Раввин цедил слова, словно пропуская их сквозь свою длинную курчавую бороду и, спустя примерно четверть часа я уже с трудом подавлял зевоту. И тут Баркер заехал мне локтем по ребрам – это и было то, что он назвал «легонько подтолкнуть». Я громко закашлялся и сорвал с лацкана ленточку. Все присутствующие тоже сорвали свои ленточки и даже одежду, издавая при этом отрывистые крики печали. Это, как я узнал позже, был криа75 , первый формальный акт траурной церемонии.

–– Довольно большая толпа, –– прошептал я на ухо своему работодателю, –– а я думал, что у него нет семьи.

–– Толпа такая большая как раз потому, что у него не было семьи, –– терпеливо объяснял Баркер. –– Это значит, что его семьей стала вся община. К тому же, евреи с большим уважением относятся к учителям их детей.

Раввин жестом пригласил присутствующих последовать за людьми несущими на плечах гроб с останками их собрата. Следом за всеми пошли к могиле и мы. Гроб бережно опустили на землю, после чего  раввин произнес краткий панегирик. Будь на его месте методистский священник, он только здесь приступил бы к разминке, начав с робких намеков на всевозможные опасности, связанные со сходом в могилу, и вечные  муки, грозящие тем, кто при земной жизни пренебрег грехоочистительной кровью Иисуса Христа76 .

Раввин умолк и после короткой паузы взял лопату, перевернул ее нижней плоскостью вверх и столкнул несколько комков земли вниз, на крышку гроба. Некоторые люди, умолкли, услышав стук падающих на крышку комьев. Раввин передал лопату стоящему рядом человеку, который последовав его примеру, передал ее следующему – лопата пошла по кругу. Плакальщики бросали в могилу землю руками. Наконец, лопата дошла до нас. Тыльной плоскостью лопаты Баркер подтолкнул в могилу немного земли, я сделал то же самое. Мне нравилось то, что я сделал, нравилась и сама процедура. Участвуя в ней, я стал как бы участником всего действа – ведь я тоже что-то сделал.

Раввин завершил краткую службу молитвой. Присутствующие выстроились в две линии, образовав проход, по которому  раввин провел мужчин, несших гроб, руководителей школы и ближайших друзей Покрцива, в числе которых был и реб Шломо. Проходя мимо, он похлопал меня по руке. Присутствующие уже начали расходиться, когда я вдруг заметил молодую женщину-еврейку, вышедшую из линии. Она была одета во все черное; ее лицо было прикрыто вуалью плакальщицы, но и сейчас в этом мрачном одеянии она выглядела на редкость привлекательной. Я всматривался в дальний фланг нашего ряда, когда она посмотрела на меня. Я моментально поймал на себе взгляд ее глаз, в котором легко прочитал немой вопрос: «Кто ты? Зачем ты здесь?» Но все моментально прекратилось – ее кроткие скромные глаза  снова смотрели вниз. Внезапно рядом с ней возникла какая-то пожилая женщина и взяла ее за руку, после чего я потерял их из виду. Она была первой женщиной посмотревшей на меня, с того времени, как год назад умерла моя жена.

За воротами кладбища стоял привратник, взявший у меня шапочку и прищепку для волос. Взамен их  он дал нам по восковой свече, чтобы молится за упокой души Покрцива и объяснил, куда нам идти. Кэба Ракета мы не видели, а потому пошли по улице вместе с присутствовавшими на похоронах.


–– А почему мы сами засыпали могилу? –– спросил я Баркера.


–– Это делается ради осиротевших, –– объяснил он. –– Звук падающих на крышку гроба комьев земли как бы подтверждает то, что усопший уже никогда не вернется назад, и это служит началом истинной печали, с которой в конечном счете надо смириться.

–– А почему землю сбрасывали тыльной стороной лопаты, а не лицевой?

–– Показать этим, что это не обычное использование лопаты, нечто совершенно другое.

–– Служба была очень короткой, –– отметил я.

–– Да, но это только начало. На следующей неделе будет шива,  первый траурный период. Для нас это весьма кстати. Друзья и коллеги собираются, чтобы вспомнить и поговорить об усопшем. Это даст нам отличную возможность порасспросить их, не докучая своими вопросами.

Вместе с участниками похорон мы дошли до здания, которое оказалось домом траура. Несколько человек вошли в него, совершив перед этим омовение рук. Привратник с шапочками держал в руках тазик для омовенья рук, кувшин с водой и полотенце. Мы подошли к нему ближе, желая поговорить.

–– Стоп, джентльмены, –– сказал он. –– Я не хочу огорчать вас, но это только для близких друзей.

Я больше чем уверен, что мы не входим в их число, поскольку в его глазах мы двое мужчин, просто стоявших на кладбище, к тому же без длинных молитвенных шалей.

–– Я понимаю, –– успокоил привратника мой спутник. –– Я – Сайрус Баркер, а это мой помощник Томас Ллуэлин. Сэр Мозес Монтефиори от имени Совета депутатов попросил нас заняться расследованием гибели мистера Покрцива. Сейчас я лишь хочу предупредить вас о том, что возможно в один из дней на этой неделе зайду на шиуе. Во всем Лондоне никто не знает покойного лучше вас. Будьте уверены, я буду вести себя достойно и ничем не помешаю скорбящим.

Мужчина на мгновение задумался, после чего произнес:

–– Договорились. Приходите завтра во второй половине дня.

Кивнув нам на прощание, он вместе с тазиком и кувшином прошел внутрь. Стук двери наглухо закрывшейся перед нами, означал, что погребальная служба для нас закончилась. Друзья усопшего на время вежливо распрощались с нами, и теперь, очистив ряды и охваченные объединяющей скорбью, приступили к настоящему оплакиванию.

Кэб Ракета вывернул из-за угла и остановился перед нами словно фигура, обозначающая цифру на часовом циферблате, расписанном в тирольском стиле. Забравшись наверх, мы удобно развалились на плюшевых сидениях. Признаюсь, я сразу почувствовал усталость.

–– Ну как я себя вел? –– был мой первый вопрос.

–– Сносно, дружок, сносно. Хотя был момент, когда на твоем лице я заметил какую-то бессмысленную улыбку, но ты с ней справился.

–– Это было как раз в тот момент, когда вы своим толчком сломали мне пару ребер.

–– К этому тебе надо привыкать. Эти ребра будут отнюдь не последними твоими костями, которым предстоит быть сломанными при твоей работе.

–– А служба мне понравилась, –– сказал я, желая поменять тему разговора, –– но вот отсутствие цветов и траурных мелодий … И, конечно, же произнеси раввин проповедь по-английски, я бы понял все, что он говорил.

–– Не сомневаюсь. Многое из сказанного раввином взято из Книги псалмов. Те же самые строки я слышал и на погребальных службах Сперджена.

–– А ведь странно, что вы, баптист, и так хорошо знакомы с еврейскими обычаями, –– подивился я.

–– Запомни, друг мой, знания – это хорошая вещь. Если Библия учит, что евреи, это Его избранный народ, нам следует относиться к этому серьезно. –– Он, постучав по крыше тростью, приказал: –– Ракет! К Хо!

 

 

 

8

 

 

На входе в  заведение Хо Баркер, распахнув облезлую неприметную дверь, мгновенно заскочил внутрь, где царил непроглядный мрак, и загрохотал каблуками по ступенькам лестницы.

–– Мистер Баркер! Сэр! –– закричал я. –– Зажгите свет!

––  Темнота пугает только новичков! –– прокричал он в ответ. –– Двадцать одна ступенька вниз и столько же ступенек наверх! Тридцать шагов по залу, твоих шагов будет тридцать пять. Держись левой стороны, а то столкнешься с кем-нибудь, кто выходит отсюда!

    Великолепно. Когда три дня назад я встречался во время интервью на Крейг Коурт, 7 со сдержанным малоразговорчивым человеком, то меньше всего ожидал, что он обладает столь извращенным чувством юмора. Он, как мне сейчас казалось, развеселился и в ту минуту, когда дал бы мне кусок веревки, достаточный, чтобы на нем повеситься.

Я бросился вслед за ним и проделал указанный им маршрут без явных потерь, если не считать царапины на коже, ушибленного пальца на ноге и выпачканного пылью левого рукава.

–– Попробуй яйцо, снесенное тысячу лет назад, –– сказал он, когда нам подали еду.

Я нерешительно и с сомнением смотрел на предложенную закуску. Белок был темно-серым, а желток зеленым, как желчь. Для Баркера это блюдо было одним из самых любимым. Я был готов на все,  ради того, чтобы угодить своему новому боссу, но сделать то, что он мне сейчас предложил, было выше моих сил. Баркер открыл мне удивительные тонкости китайской кухни, однако я так никогда не смог заставить себя съесть утиное яйцо, покрытое известковой оболочкой, укутанное в чайные листья и пролежавшее в земле сотню дней, необходимых для его мумифицирования.

–– Я лучше поем рису, –– сказал я.

Вскоре официант, молниеносно исполнявший все наши просьбы поставил чашки с чаем на шершавую столешницу нашего стола и Баркер полез за своей любимой трубкой. Я сидел откинувшись на прочном виндзорском кресле77 , и, копируя  позу Баркера, уперался ногами в перекладину, придающую устойчивость  нашему столу. Полный живот и удобное кресло. Ну чего еще мог пожелать человек?

–– А как, скажите, продвигается расследование? –– полюбопытствовал я.

–– Довольно сносно, –– произнес он между затяжками. –– Мы ведь только-только приступили. Любое расследование – это как капли воды, падающие из расселины в скале. Необходимо всегда быть начеку и  использовать любую возможность добраться до источника этих капель.

–– Это звучит, как восточный постулат. Вам бы написать книгу об этом, «Сборник литературных трудов Баркера»

Трубка все еще дымилась и примерно каждые полминуты он делал очередную затяжку.

–– Мне необходимо научиться защищаться от твоего острого, как скальпель хирурга, юмора, –– после паузы сказал он.

–– Простите, сэр, но не могли бы вы объяснить более понятно, как планируете вести это расследование?

–– Хорошо, слушай. Наша задача состоит в том, чтобы выяснить, кто убил мистера Покрцива и не связано ли это убийство с попыткой организовать еврейский погром в Лондоне, понятно? Слушай дальше, существуют, пока неизвестно где, некие личности, ответственные за это злодейство; эти личности стараются помешать нашей работе. Между нами и ими существует еще некоторое число людей, обладающих какой-то, пусть отрывочной информацией, которая может быть полезной в нашем расследовании. Они могут хранить эту информацию в секрете; они могут даже и не знать, насколько она важна. В общем виде наша задача сводится к тому, чтобы отыскать этих людей среди трех миллионов жителей Лондона и добыть у них эту информацию, как добывают жемчужину из раковины.

–– Послушаешь вас – все так просто, –– сказал я, не без скептицизма.

–– Но и не так трудно, как кажется. По своей природе люди контактны. Поэтому мы всегда можем рассчитывать хоть и на небольшую, но все-таки помощь с их стороны. Коме того, в этом районе города наверняка найдется несколько человек – назовем их условно ­– наблюдатели. Мы воспользуемся их услугами, но позже. А давай, наберемся храбрости, да войдем снова в тоннель, ты как? Хо нужны столы, и трудно проводить расследование, когда у тебя за спиной нетерпеливая очередь.

Выйдя на улицу, которая по настоянию Хо не имела названия, мы с Баркером пошли по ней пешком.

–– С вашего позволения, сэр, могу я спросить, какие качества мне необходимо развивать в себе для того, чтобы стать хорошим детективом или хотя бы его помощником?

–– Терпение; оно важнее всего, –– ответил он, помахивая тростью в такт своим шагам. –– Терпение – это главное качество мужчины. Наблюдательность. Упорство. Воображение. Все это описано в книгах, которые я дал тебе. Да, и конечно, размышления или молитва.

–– Молитва? –– переспросил я.

–– Разумеется. Если ты не связан с источником всего знания, ты ничем не отличаешься от телефона, у которого один из двух проводов оборван. –– Говоря это, он указал тростью на провода, висящие над нашими головами.

Мы уже миновали Майл-Энд-роуд и шли дальше в восточном направлении. По моим понятиям, мы были недалеко от Лаймхауза и теперь шагали вдоль глухой деревянной стены, покрашенной в унылый коричневый цвет, в такой же, как и сотни других стен в Лондоне. Внезапно Баркер дернул едва заметную щеколду и вошел в небольшой дворик, в котором стоял старый насос. Подойдя к насосу, он включил воду. Вымыв руки с небольшим кусочком глицеринового мыла, он обтер дорожную грязь, прилипшую к его сшитым на заказ кожаным туфлям. Я уже давно приметил в нем какую-то свойственную кошкам чистоплотность. Не говоря ни слова, он протянул мне мыло и снова включил насос. Завершив омовение, мы вошли в высокое здание. Глядя на его мрачный закопченный фасад, трудно было представить, что ждет нас внутри. Баркер открыл дверь и ввел меня в большую комнату, освещенную лишь светом, приникавшим через окна. В центре комнаты виднелись четыре столбика с натянутым от одного к другому толстым канатом – это было что-то вроде самодельного боксерского ринга. Подвешенные мешки, скакалки, гантели указывали на то, что эта комната служит местом для спортивных занятий. Мой работодатель, по-прежнему не говоря ни слова, провел меня к лестнице в дальнем конце комнаты и также молча начал подниматься по ней.

На верхнем этаже также царила непроглядная тьма и я, идя по коридорам ориентировался лишь на звук шагов Баркера. Наконец, мы оказались в обширном мрачного вида помещении, в котором при слабом дневном свете, поникавшим сквозь грязные стекла окон, можно было признать церковь, правда непонятно какой религии. Баркер быстрым шагом прошел между рядами скамеек, хлопая при этом своими большими ладонями по крайним к проходам спинкам. Зайдя за алтарь, он открыл еще одну дверь и, пройдя еще по одному проходу, вошел в небольшую комнатку. В центре ее стоял письменный стол, а из нескольких окон, расположенных на восточной стене, комнату заливал предзакатный солнечный свет. За письменным столом сидел какой-то человек примерно тридцати пяти лет. Он был лысым, и это было единственное, что я мог сказать о нем, поскольку мужчина низко склонившись над столом, размашисто писал что-то левой рукой, а правой прижимал к лицу плоский кусок мяса, похожий на большой говяжий стейк.

–– Так вот, на что идет хорошее мясо, –– съязвил Баркер.

Мужчина, положил стейк на стол и пристально посмотрел на нас. Его правый глаз заплыл, по всей вероятности от удара, и был почти невидим; его бесформенный нос и распухшие уши ясно свидетельствовали о том, что перед нами сидит боксер.

–– Я намерен съесть его, когда мой глаз заживет. –– Он засмеялся, демонстрируя пустоту на месте левого клыка. –– Привет, Сайрус. Ты, как я вижу, водишь в курс очередного нового помощника.

–– Томас Ллуэлин, преподобный Эндрю Mаклейн, когда-то известный любителям бокса под именем «Ловкий Энди», бывший чемпион Лондона в тяжелом весе. В боях, конечно же, без перчаток.

–– Привет, –– сказал мой новый знакомый, сжимая мою руку словно в тисках. ––  Не верь ни единому его слову об этих делах. Я не посвятил ни единого дня свой жизни религиозному обучению. Быть миссионером в самом темном и невежественном районе, на этой грязной Майл-Энд-роуд – это просто призвание. Случалось мне также быть постоянным спарринг-партнером  одного частного детектива.

–– То есть одного частного сыскного агента.

–– Можно и так сказать. Что привело тебя сюда? Нет, не отвечай, все и так ясно. Тебе нужна информация. Ты хочешь, чтобы я сделал для тебя твою работу.

Баркер, скрестив руки на груди, стоял прислонившись к дверной притолоке.

–– Я плачу за информацию. Ведь ты бы до сих пор дрался за призы, если бы не деньги, которые я кладу в твою кружку для сбора пожертвований. Но ты знаешь, сейчас речь не о деньгах. У меня проблема.

Маклейн запрокинул голову и снова приложил к лицу кусок мяса.

–– Ну так просвети меня , –– сказал он.

–– Но только без этой котлеты на твоем глазу. Будь другом, отложи ее на время.

С  чавкающим звуком стейк шлепнулся на тарелку.

–– Спасибо, теперь перейдем к делу. Ты слышал об этом несчастном еврейском парне, которого убили на прошлой неделе?

–– Человека, имевшего более, чем отдаленное сходство с нашим Спасителем Иисусом Христом, распяли в одной миле от сюда, и ты еще спрашиваешь, слышали ли об этом миссионер-проповедник? Еще бы!

–– Еврейская община, –– продолжал Баркер, пропуская мимо ушей едкий комментарии, –– обратилась ко мне с предложением разобраться в этом.  В данный момент меня интересует вопрос, могло ли сходство с Христом сделать его объектом этого злодеяния, а также существуют ли в данном районе словоохотливые говоруны, ведущие агитацию против евреев. Я не имею ввиду высказывания личного характера; ты понимаешь, я говорю о призывах к акциям против евреев. О том, что проникнуто явным антисемитизмом, к примеру, какие-либо печатные или рукописные материалы, которые могут быть переведены с немецкого или русского ….

–– … или с французского, или с голландского, ––продолжил перечисление Эндрю Маклейн. –– Я понял. Буду держать ухо востро. Останешься на обед? –– спросил он, показывая на говяжий стейк.

–– Благодарю. Мы уже отобедали.

–– Ну тогда пока, –– смирено произнес он. –– Когда пойдешь из святилища, не забудь, что коробочка для подаяний находится по левую руку.

Когда мы вышли из здания, я осмелился высказать свое суждение:

–– А он кажется неплохим парнем.

Баркер утвердительно кивнул.

–– Таких называют «соль земли». Он один стоит десятка любых других обитателей Лондона.

–– А как он схлопотал такой синяк под глазом?

–– У него есть привычка напрямую излагать людям свои убеждения. Напрямую – означает в пабах в субботу вечером или в понедельник после рабочего дня. После его драматического обращения  в христианство, изошедшего несколько лет назад, у него вошло в привычку подставлять вторую щеку по крайней мере при обсуждении важных вопросов. А ведь у него такой хук правой, что отоварь он им тебя, боюсь твоя голова не удержалась бы на плечах. Бесподобный удар.

–– Значит, официально он не принадлежит к духовенству?

–– Нет, не принадлежит, но это не мешает ему проповедовать Евангелие по всему Ист-Энду и делает это он отнюдь не плохо. Ты изумился бы, узнав скольким проституткам, бродягам и преступникам он помог вернуться к нормальной жизни. Сейчас трудно поверить тому, что он был одним из самых горьких пьяниц во всем Лондоне.


 Мы поехали на омнибусе по Уайтчапел-роуд назад в сторону Олдгейта. Баркер, выйдя из экипажа, остановился и стал внимательно оглядывать еврейский квартал, словно определяя, откуда дует ветер. Идя медленной бесцельной походкой, он вел меня от одного магазина к другому, беседуя с хозяевами и продавцами; некоторые из них его узнавали, некоторые нет. Наконец мы дошли до начала улицы Майнориес78 , и тут решили, что конечной точкой нашего пути будет Лондонский Тауэр.

У входа в Тауэр стояли два констебля и привратник в форме лейб-гвардейца, сохранившейся неизменной с 15-го века. Сейчас его униформа была не ярко-красной с золотом, надеваемой в особо торжественных случаях, а красной с синей оторочкой, которую называли «синей повседневной». На вид ему было слегка за шестьдесят и густые белые бакенбарды как нельзя более кстати подходили и к его форме и к должности. По всему было видно, что с Баркером они знакомы.

–– Приветствую вас, сэр, –– сказал он. –– Рад видеть вас снова. А ваш китаец не с вами?

–– Нет, он уже не со мной, –– ответил Баркер. –– К сожалению, он больше у меня не работает. Вот мой новый помощник, мистер Ллуэлин.

–– Сэр! –– приветствуя меня, старый солдат коснулся пальцами полей своей круглой шляпы.

–– Скажите, кто-нибудь из ваших лейб-гвардейцев  может устроить моему помощнику прогулку по замку пока я буду разговаривать с начальником караула. Если возможно, я попросил бы вас примерно через час привести моего помощника в старую обсерваторию, где мы с ним и встретимся.

Соверен, а то и два, незаметно перекочевали из руки Баркера в руку привратника.

–– Хорошо, сэр.

Он повернулся и помахал рукой двум своим коллегам, которые тут же подошли к нам, и почти сразу мы с Баркером разошлись каждый в свою сторону.

В течение часа лейб-гвардеец воскресил для меня ранее прочитанные повествования Шекспира. Вот ступени, по которым крадучись пробирался Ричард Третий; вот зал, который мерил шагами Генрих Восьмой; а вот замок, который Вильгельм Завоеватель возвел на руинах построек, воздвигнутых в свое время римлянами. Столько здесь было истории и сколько пафоса! Мне показали камеру, в которой держали в заточении маленькую принцессу и где леди Джейн Грей79 провела последние часы своей жизни. Сэр Уолтер Рэли80 , Анна Болейн81 и Елизавета все в свое время находились здесь в заключении.

Лейб-гвардеец  провел меня через арсенал, вдоль стен которого сплошным строем стояли тысячи боевых доспехов, увешанных оружием разного вида. Мне пришло в голову, что желание увидеть арсенал и привело Баркера впервые в Тауэр. Затем мне показали помещенные в строго охраняемый сейф бриллианты британской короны, среди которых был и знаменитый Кохинор82 , весом в 106 карат. В конце концов, меня привели в северо-восточный угол Белого Тауэра83 , в котором и размещалась старая обсерватория.

–– Самое лучшее напоследок, –– сказал лейб-гвардеец, высовывая руку в окно.

Сразу же послышались громкие звуки, напоминающие хлопанье крыльев, и, когда он втянул руку обратно, на его запястье сидел большой ворон. Он протянул птицу мне. Ворон неожиданно подмигнул, и я сразу вспомнил Харма.

–– Вороны тоже на моем попечении, –– пояснил лейб-гвардеец. –– Вам наверное известна легенда, повествующая о том, что и Тауэр и сама Англия падут, если вороны когда-нибудь покинут Тауэр. Мы постоянно держим здесь не меньше дюжины этих птиц с подрезанными крыльями. Правда, Ричард – исключение. Однажды он сам прилетел сюда со сломанной ногой, которую мы вылечили. С тех пор он здесь и остался.

–– А почему вы назвали его Ричардом? –– поинтересовался я.

–– Да потому что он ходит, прихрамывая, как Ричард Третий. Можно срастить ему ногу заново, но я не могу опять причинять ему боль.

Подошли Баркер с начальником караула и ворон, воспользовавшись этим, вылетел в окно. Баркер и начальник караула – он же и начальник всей замковой стражи – шли, как давние друзья, обнимая друг друга за спины. Начальник замковой стражи выглядел так, как ему и положено – это был крепко сбитый мужчина с волосами цвета соли с перцем и бакенбардами в форме идеальных квадратов.

–– О, Томас, –– обрадовался Баркер, увидев меня. –– Отлично. Я специально назначил встречу здесь, чтобы ты увидел вид, открывающийся отсюда. Смотри, перед тобою весь Олдгейт, как на ладони. Вон, видишь, Хай-стрит и Петтикот-лэйн. Вон место, где разветвляются Фенчерч и Лиденхолл, а вот тот большущий дом в отдалении – это «Бэнк оф Инглагд», а вон и  Собор Святого Павла, он словно   выглядывает из-за его плеча.

–– Да, вид действительно захватывающий, –– согласился я.

С этой высоты город, с его узкими улицами и невысокими зданиями, все еще казался средневековым.

–– Это одно из моих самых любимых мест во всем Тауэре, –– заметил начальник стражи. –– Здесь во мне пробуждается такое чувство, будто мы все еще часовые, стоящие на страже города, как это было раньше.

–– На вас, сэр, возложена огромная ответственность. Это место – подлинное хранилище истории, рассказывающей о том, как эта страна стала тем, чем является сейчас, –– сказал я, а затем поблагодарил моего гида за экскурсию по старинной крепости, которую он устроил мне.

Баркер, высунувшись в оконный проем в толстой каменной стене, сосредоточено смотрел на расположенный внизу городской пейзаж. Сперва мне показалось, будто я читаю его мысли. Где-то там, внизу, находились сейчас убийцы Луиса Покрцива.

–– Сайрус, –– обратился к нему начальник караула.

Баркер с явной неохотой оторвался от окна.

–– Спасибо, Роберт, за то, что уделил нам время, –– сказал он, пожимая ему руку. –– Да, вот тебе моя визитка.

Они простились и, мы шагая вдоль замковой стены, двинулись в обратный путь к воротам Тауэра.

–– Это было поистине потрясающе, сэр. Словами и не описать.

–– Я был уверен, что тебе понравится, –– ответил Баркер.

–– Прав ли я, считая, что  начальник стажи – один из ваших наблюдателей?

–– Ты же слышал, что он сказал. Он очень ответственный человек. Смотри, ты видишь эти маленькие жилища, устроенные вдоль стен? Их называют казематами. В них живут лейб-гвардейцы, то есть они являются обитателями Тауэра. Получается, что лейб-гвардейцы являют собой важную часть жителей Сити. Конечно, они уже не молоды, но они всегда считались элитой Королевской армии и морской пехоты. Они издавна являются основными помощниками в сборе сведений, необходимых спецслужбам.

––  Сэр, а куда мы сейчас?

–– Давай, заедем в офис, посмотри последнюю почту, затем перекусим в «Восходящем солнце». На вечер у меня запланировано кое-что интересное. Ой, смотри! Это же Джон Ракет и его Джано, и как раз в тот момент, когда они нам так необходимы.

 

 

 

9

 

 

После нашего возвращения в офис, Баркер неожиданно погрузился в молчание. Сцепив пальцы рук в замок и уперев локти в стол, он, не двигаясь и не меняя позы, просидел не менее двадцати минут. Раздумывая над тем, молится он или медитирует, я занялся разбором свежей почты. Точно в половине шестого, Дженкинс протопал мимо двери кабинета, спеша в паб «Восходящее солнце» на свидание со своей первой пинтой.

–– Сколько людей потребуется, –– вдруг произнес Баркер, –– чтобы начать погром в Лондоне?

Я подумал, перед тем как ответить.

–– Минимум пятьдесят. А может и сто.

–– А сколько людей в Лондоне питают к евреям такую ненависть, что могут объединиться, для того чтобы затеять погром?

–– Понятия не имею.

–– Много людей и не потребуется. Ведь в обществе постоянно существует определенная прослойка, которая относит других людей к низшей категории. Никто из нас не свободен от предрассудков. Но ненависть, достаточная для того, чтобы объединить их и подбить на разрушительные и смертоносные дела  …

Он подошел к одной из полок, на которой стояла шкатулка с курительными принадлежностями, и достал из нее другую трубку, вырезанную в форме извивающегося дракона. Затем взял с другой полки старинную деревянную банку, наполненную другим табаком, и набил трубку.

–– Существует всего один способ собрать группу людей любой численности. Это вербовка сторонников. Представь себе, я захожу в паб и говорю: «Пойдемте в соседний дом и расправимся с евреями, изобьем их и разрушим их бизнес». Не думаю, что многие последуют моему призыву. Англичане все-таки не варвары. Но если я скажу: «Эти жиды отбирают у нас работу, занимают наши дома, а скоро будут пользоваться и нашими женщинами; так пойдемте же и зададим им урок», то, пожалуй, после таких слов в питейном зале мало кто останется. Вот так и объединяется сброд. Большинство людей в пабах половину своего времени попросту не знают, куда себя деть; они ищут, чем бы заняться, и они рады пожаловаться на преследующие их неприятности.

–– Выходит, надо установить наблюдение за пабами, –– категоричным тоном изрек я.

–– Согласен.

–– Нам это будет не легко. Ведь пабов великое множество.

–– Чтобы держать пабы под наблюдением нам потребуются добровольцы.

–– Так ими и будут евреи! –– радуясь собственной находчивости, предложил я.

–– Предпочтительнее будет прибегнуть к помощи сефардов. Ашкенази будут привлекать к себе внимание своей внешностью. Я полагаю, мы пока ведем речь только об Ист-Энде. Запиши-ка письмо.

Я раскрыл блокнот.


Сэру Мозесу Монтефиори

Сейнт Суитен-лэйн

Сити

 

Сэр Мозес!

Я убежден, что любой погром может быть инициирован в пабе или ином питейном заведении, расположенном в Ист-Энде. В наших интересах собрать необходимые силы для проведения наблюдения за как можно большим числом таких мест. Не считаю необходимым указывать на то, что люди, участвующие в этом, должны иметь неброскую внешность без особых примет. Считаете ли Вы возможным собрать необходимое для этого количество наблюдателей?

Ваш покорный слуга

Сайрус Баркер


–– А как насчет Преподобного Маклейна? –– спросил я. –– Ведь вы же говорили, что он  частый посетитель пабов?

––  Дружище, да ты уже стал мыслить, как сыскной агент! К несчастью, он не всегда в состоянии слышать, о чем говорят вокруг, к тому же его лицо многим знакомо. Он носит голубую ленточку общества трезвости, а войти с ней в паб все равно, что явиться туда с кувалдой и с намерением все сокрушить. К тому же он не пошлет туда никого из своих людей, поскольку многие из них дали зарок не прикасаться к бутылке. Так что не стоит подвергать их искушению.

–– Тогда только письма.

–– Да, одного письма достаточно. Мы по дороге опустим его в почтовый ящик.

Я чувствовал, что он ждет, когда я спрошу, куда мы идем, но я решил молчать. Баркер, войдя в небольшой зал, зашел в одну из комнат с желтой дверью, на которой не было ни номера, ни таблички с надписью, и почти сразу вышел обратно с двумя сомнительного вида саквояжами «гладстон»84 . Один он бросил мне, и мы вышли на улицу.

Мы ели сэндвичи в пабе «Восходящее солнце», расположенном напротив здания Скотланд-Ярда. Близость этого учреждения повергала меня в гнетущее состояние, поскольку я все еще чувствовал антипатию к полисменам, свойственную бывшим заключенным. В какой-то момент мне даже почудилось, что холодные железные браслеты вновь сжимают мои запястья и лодыжки, а тяжелая полицейская дубинка с силой прохаживается по моим почкам. Меня беспокоили какие-то непонятные смутные предчувствия, и поэтому я спросил:

–– Мы идем в Отделение «А», так?

Баркер откусив кусок сэндвича с ветчиной и сыром, утвердительно кивнул. Я сразу почувствовал, что ветчина у меня во рту стала несъедобной, а мой работодатель усердно набивал рот, откусывая своими квадратными зубами большие куски сэндвича.

–– Я провожу там вечерние учебные занятия в основном по понедельникам, –– объяснил он. –– Физические тренировки и приемы защиты применительно к работе полицейских. Оборона без оружия. Тебе наверняка это пригодиться и ты в случае необходимости сможешь справиться с несколькими констеблями.

Без особого желания я плелся вслед за своим работодателем. В сумерках Ярд, похожий на огромный средневековый тюремный замок, вызывал какие-то непонятные, но дурные предчувствия. Когда мы вошли в здание, я снова почувствовал себя заключенным, таким же, как в то время, когда носил тюремную одежду с широкими стрелами85 . «Шаг за шагом», –– говорил я себе. –– Левой, правой; левой, правой».

Мы прошли мимо письменного стола, стоящего возле дальнего входа; сидевший за столом офицер приветливо помахал нам рукой. Он, казалось узнал Баркера, хотя, увидев Баркера даже однажды, забыть его не так-то легко. Мы с трудом прошли через зал, заполненный констеблями в форме; гражданами, пришедшими по делу, и просто зеваками. Войдя в дверь без номера и таблички, мы оказались в помещении, сплошь заставленном шкафчиками для одежды. Глядя на Баркера, я тоже стал раздеваться, развешивая одежду в шкафчик. В своем саквояже я обнаружил плотный, связанный из толстых шерстяных ниток, черный свитер и серые обтягивающие шерстяные брюки с защитными прокладками на коленях. Я подумал, что в таком одеянии буду похож на циркового клоуна, да и мой работодатель будет выглядеть не на много лучше. Он надел на ноги парусиновые тапки с веревочными  подошвами, а я остался босым.

Я не смог бы решиться пройти по коридору в своем шутовском наряде, а потому с облегчением вздохнул, когда Баркер, открыв боковую дверь, ввел меня в небольшой гимнастический зал. Деревянный пол в нем был почти сплошь устелен парусиновыми матами, а на одной стене было закреплено широкое зеркало. Несколько мужчин в таком же, как наше одеянии, уже находились в комнате. Одни подтягивались на снарядах, другие делали акробатические упражнения на матах. Я сразу заметил среди них инспектора Пула. Едва Баркер вошел в комнату, как все мужчины встали и, подойдя к зеркалу, выстроились в линию.

–– Добрый вечер, джентльмены, –– приветствовал их Баркер, сопровождая свои слова церемонным поклоном. Мужчины, пробормотав ответное приветствие, так же церемонно поклонились ему. –– Сегодня я покажу вам несколько приемов – я бы назвал их приемами на все случаи жизни – которые могут пригодиться вам при общении с агрессивно настроенным подозреваемым. Но сперва – разминка.

Мы начали делать упражнения на различные виды растягиваний и отжиманий. Баркер показал, как мгновенно подниматься на ноги из сидячего положения на земле и мы многократно повторили это движение. После этого мой работодатель показал несколько универсальных приемов, о которых говорил вначале. Скажу лишь об одном из них, о том, который Баркер называл «Токийский бросок», поскольку это излюбленный прием полицейских в этом далеком городе. Любому школьнику известно, что хулиган или бандит начинает атаку с того, что выбрасывает вперед левую руку для того, чтобы либо схватить вас за лацкан, перед тем как правой рукой нанести удар в лицо, либо несильно толкнуть вас. Защищающийся своей левой рукой хватает запястье нападающего и делает шаг назад влево, затем делает поворот в другую сторону, отчего нападающий теряет равновесие.  Защищающийся проводит свою правую руку вперед и охватывает ею вытянутую руку нападавшего, хватается ею за свой лацкан или за бицепс своей другой руки, а затем, нажимая ею на запястье нападавшего и, растягивая его локтевые связки, причиняет ему нестерпимое болевое ощущение. Этот правильно выполненный прием позволяет защищавшемуся вести нападавшего туда, куда он пожелает – в данном случае в местный полицейский участок. А это довольно понятный, да и полезный прием, решил я.

    После часа занятий, когда все мы тяжело дышали и наши костюмы были влажными от пота, Баркер объявил конец. Он пожал руки всем присутствующим полицейским из различных подразделений, подбодрил их и дал кое-какие советы. После этого мы вернулись в раздевалку и снова надели свою повседневную одежду. Когда мы вышли из здания, то после спертого и жаркого воздуха гимнастического зала не могли надышаться свежим и бодрящим воздухом последних дней марта.

Даже в этот вечерний час найти кэб в Уайтхолле не было проблемой. Мы с Баркером сразу же окликнули проезжающий мимо экипаж. Как преуспел я за эти четыре дня в том, чтобы ловко и без проблем залезать в кэб и с каким самодовольством взирал я сверху на все происходящее внизу! Миновав мост Ватерлоо, мы двинулись тем маршрутом, по которому я шел пешком под дождем два дня назад. На свежем воздухе мое тело быстро обсохло после упражнений в гимнастическом зале.

Баркер, фальшиво насвистывавший что-то, попросил кэбмена высадить нас перед воротами сада. Я готов был держать пари на то, что на сегодняшний вечер он припрятал в рукаве как минимум один трюк. Пройдя по садовому мостику, мы подошли к большему из двух стоявших в саду надворных построек. Я заметил струйку дыма поднимавшуюся из трубы на крыше. Баркер распахнул дверь и жестом пригласил меня войти.

Внутри было невыносимо жарко. Баркер подошел к бочке, взял ковш, сделанный из высушенной тыквы, зачерпнул его до краев и, не торопясь,  вылил воду на жаровню с раскаленными углями; угли зашипели и в миг маленькое помещение заполнилось паром.

–– Снимай с себя одежду и вешай сюда, –– скомандовал Баркер. –– В углу полбочки воды и кусок Перза86 ; там ты будешь мыться.

Я сделал все, что он велел. Когда я намылился, Баркер наполнил ведро водой и вылил его мне на голову. Стоя перед ним мокрый, как мышь, я почему-то чувствовал себя сконфуженным.

–– Что с тобой, парень? –– недовольно прорычал Баркер. –– Если тебя обуяла скромность, надень вот это.

Он протянул мне лоскут белой хлопковой ткани с пришитыми по углам тесемками.

–– Что это?

–– Это то, что полмира носит в качестве нижнего белья. Называется это хеко и повязывается на обоих бедрах. За моей спиной бассейн с теплой водой. Залезай.

Бассейн квадратной формы, примерно восемь на восемь футов, имел глубину, достаточную, чтобы скрыть меня с головой. Он выглядел так, как будто раньше был бойлером. С одной стороны виднелись погруженные под воду скамейки из тикового дерева. Я спустился в бассейн и погрузился в воду, а Баркер в это время обливался из наполовину наполненной бочки. Вода в бассейне была нестерпимо горячей, почти обжигала тело. После недавних физкультурных занятий, жар стал действовать на меня, как снотворное. Вдруг я почувствовал над головой  какое-то непонятное волнение воздуха, после чего волна, поднятая  в бассейне с плеском и шумом перехлестнула через все борта по причине того, что тело Баркера массой пятнадцать стоунов87 внезапно бросилось в воду. Я свалился на одну из подводных скамеек. Наконец, тело Баркера показалось на поверхности.

–– Ааах! –– произнес он и эхо его возгласа заполнило все небольшое помещение. –– Ааах! Целый день я мечтал об этом!

Он плавал по бассейну, лежал плашмя на поверхности воды. Я обратил внимание на то, что из скромности он надел на себя эту набедренную повязку, которую недавно демонстрировал мне. Когда он потянулся за полотенцем, желая протереть свои никогда не снимаемые очки, я заметил нечто, до глубины души поразившее меня. Его мускулистые руки и грудь были сплошь покрыты шрамами, татуировками, ожогами, в том числе и оставленными клеймами. Кто выжег этот круговой знак на его плече? Как появился на его ключице этот треугольный шрам или три глубоких параллельных пореза вдоль ребер? Что означает эта черная вязь из букв, по виду арабских, нанесенная на его плечи, или клейма в виде животных, выжженные на его предплечьях? Я рискнул предположить, что Баркер состоял во всех тайных обществах от Киото до нашей страны, а что касается участия в сражениях и поединках, так этого он хлебнул через край.

–– Кстати, ты можешь посещать эту баню в любой день, когда пожелаешь, –– сказал Баркер. –– Мак греет воду, и каждый вечер в семь часов здесь все готово. Так моются японцы. Ты смываешь с себя накопленную за день грязь в ванне для мытья ног, затем по пути к бассейну намыливаешь все тело, смывая грязь и с него. Уверяю тебя, сегодня ночью ты будешь прекрасно спать. Как по-твоему, как часто обычный англичанин моется в бане?

–– Не знаю, –– признался я. –– Раз в неделю? Два раза в месяц?

–– А как часто моется в бане обычный японец?

––  Понятия не имею. Не знаю.

–– Дважды в день. В день, пойми! А теперь ответь, с кем ты предпочтешь сидеть рядов в омнибусе или кэбе: с тем, кто моется в бане два раза в месяц, или с тем, кто посещает баню дважды в день?

И тут меня осенило. Я понял, что Баркер в своей не сразу понятной манере старался объяснить мне, что он не в восторге от моих принципов личной гигиены. Мне показалось это обидным. Я был уверен, что посещаю баню с такой же регулярностью, как и каждый из людей, с которыми мне доводилось иметь дело вплоть до сегодняшнего дня. Но ведь я же не собака и не малое дитя. Ежевечернее мытье в бане, если мой работодатель требует этого, для меня не смертельно. Но кто бы мог предположить, что такой громадный и неделикатный в манерах человек, как Баркер, окажется еще и настолько привередливым?

–– Ну все, дружок, вылезай, –– торопливо произнес он.

Полусонный, я вытерся толстым полотенцем из ткани букле с узелками. Когда я сидел на деревянном полу, суша ноги, он внезапно обхватил мою голову своими огромными руками и вращать ее словно пробку в горлышке винной бутылки. Вращал до тех пор, пока моя шея не издала какой-то раскатистый  хруст.

–– Вот так-то лучше, –– обрадовался Баркер. –– Полезно время от времени избавляться от застойных явлений в шейном отделе позвоночника.

После этого все перед моими глазами словно подернулось дымкой. Я смутно помню, как он тянул назад мои руки и топтался ногами по моей спине, топтался до тех пор, пока все позвонки не выстроились в ровный ряд. Следующее мое смутное воспоминание о том, как Баркер и Маккаби вели меня по лестнице в комнату, а я, кажется, при этом пел «Воины Харлеха»88 , причем пел чуть громче, чем позволяли приличия. А после этого … забвение. Сладкое забвение.

 

 

 

10

 

 

На следующее утро я проснулся с чувством полного духовного обновления. На деревьях щебетали птицы. Я вдыхал аромат первых распустившихся тюльпанов, бутоны которых пробились из-под земли всего несколько дней назад. Плеск ручейка, текущего по своему руслу в саду, походил на тихий радостный смех, а откуда-то издалека, как будто из другого мира, доносилось до меня цоканье копыт и звуки невидимой кипучей жизни.

Я, не раздумывая соскочил с кровати и начал одеваться. И тут я заметил, что, оказывается, спал в ночной рубашке. Представив себе, как Баркер и Мак втискивали в нее мое обмякшее тело, я непроизвольно рассмеялся. Затем мои мысли перескочили на текущие дела. «Поникнуть в их ряды», –– размышлял я. –– «В эту антисемитскую лигу. Ну я им покажу». Я попытался повторить приемы, которые Баркер показывал накануне, и вдруг услышал покашливание за своей спиной – оказывается, я демонстрировал то, чему успел научиться домоправителю.

–– Надеюсь, вы хорошо спали, ––с нескрываемой иронией сказал он.

–– Как никогда.

–– Я по просьбе мистера Дюммолара принес вам бриошь и кофе. Не знаю, о чем вы говорили с ним вчера, но, похоже, вы помогли ему уладить одну из его проблем. Ох уж эти мне артистические личности с их чрезмерным темпераментом.

–– У вас должно быть возникают проблемы, когда приходится подавать кулинарные произведения Дюммолара в его отсутствие. Он предоставляет вам возможность выслушивать все претензии.

–– Ну что вы, сэр, мистер Баркер вообще никогда не высказывал мне никаких претензий по поводу пищи. Он никогда не говорил, что еда плохая. Однако я уверен, что различия между тем, что готовлю я и тем, что готовит Дюммолар, он замечает. Тем не менее, я должен … благодарю вас.

Я видел, с каким трудом произнес он последние слова. Он скорее предпочел бы лишиться зуба, чем поблагодарить кого-то.

–– Не за что, –– ответил я безразличным голосом; Маккаби кивнул и вышел.

Первым, кого я увидел в холле, был Харм, сидевший под дверью, ведущей в сад. Настроение мое было настолько хорошим, что я пощекотал маленького изверга под горлом и открыл перед ним дверь. Он, похоже, был настолько удивлен, что упустил шанс укусить меня. Потрусив по дорожке, он плюхнулся спиной на клумбу чабреца и, свесив язык на сторону, принялся кататься по ней.

Баркер был в саду. Он не только был, но он что-то  делал. Я толком не знал, как называется занятие, в которое он был всецело погружен. Он совершал движения, подобные какому-то медленному танцу, в котором шаги и телесные позы были тщательно отработаны. Они походили на приемы самообороны, которые он демонстрировал в гимнастическом зале, однако сейчас он делах их в замедленном темпе и более плавно.

–– Упражнения для ума и тела, –– пояснил Баркер, отвечая на мой невысказанный вопрос. Он не прервал движений, но шаги его стали короче. –– Это улучшает циркуляцию крови и общее самочувствие. А тебе известно, что думают о нас азиаты? Они думают, что мы неправильно питаемся, неправильно стоим на ногах, и даже неправильно дышим. Мы никогда не находим времени на то, чтобы оценить красоту. Мы не ценим того, что действительно важно. Ну, что ты на это скажешь?

–– Скажу, что наверное в этом есть, как я полагаю, какая-то доля правды.

–– Ты хорошо спал?

–– Да, сэр, спасибо. А вы?

–– Я? –– переспросил Баркер, словно я позволил себе отпустить шутку по его адресу. –– Я всегда сплю хорошо.

Он закончил свой танец, сделал глубокий вдох, за которым последовал медленный выдох. Проходя мимо меня, он на ходу бросил:

–– Ну что, дружище, пойдем?

В то утро Ракета с его кэбом не оказалось возле нашего дома, поэтому мы взяли кэб на улице «Слон и Замок». Баркер объявил, что мы направляемся в «Свободную еврейскую школу» в на Спиталфилдс, недалеко от Петтикот-лэйн. Он заранее позаботился о встрече и о том, что нас проведут по школе.

–– Мистер Покрцива слишком долго был для всех загадочной личностью, –– сказал он. –– Сегодня мы снимем с него маску.

Сэр Мозес подготовил наше посещение и мы в сопровождении одного из учителей прошли по школе. Я ожидал увидеть нашим провожатым другого сурового патриарха, и почувствовал радостное облегчение, когда встретивший нас  учитель оказался примерно одних лет со мной, то есть не на много старше своих учеников. У него было комическое лицо, обрамленное копной густых черных кудрей, а профиль состоял в основном из носа и крошечного подбородка. Он был тощим молодым человеком, с манерами и привычками служителя науки; людям такого типа очень трудно соблюдать аккуратность в одежде; когда он не размахивал в воздухе своими длинными, похожими на пальмовые листья руками, то держал их глубоко в карманах.

–– Израэль Цангвилл, джентльмены, –– представился он, обмениваясь с нами рукопожатиями. –– Добро пожаловать в самую большую и самую лучшую школу в Европе. Я очень рад вашему приходу. Ведь если бы вы не пришли, я должен был бы найти в себе силы, чтобы выдержать урок физкультуры в первом классе, а это для меня практически тоже самое, что побывать в Вифлеемском приюте для душевнобольных89 . Но, прошу вас,  пойдемте.

Он торопливой походкой двинулся впереди нас по залу.

–– «Свободная еврейская школа» была основана в 1732 году. Мы уверены, что она является одним из наиболее важных образовательных структур в Европе. Примерно треть еврейских детей Лондона прошли через ее двери, в том числе и я. А сейчас мы буквально трещим по швам, поскольку в школе почти четыре тысячи учащихся.

–– Четыре тысячи, вы сказали? –– изумился я.

–– Да и даже чуть больше; лично я чувствую себя так, словно все они в моем классе. Разумеется, многие из них, придя сюда в первый день, не знают ни слова по-английски, так же как и их родители. У детей нет ничего, кроме рубашек, перешедшей к ним от отцов или братьев. В терминологии христиан мы должны устраивать им «крещение», погружая их в английский язык, погружая настолько глубоко, что они буквально тонут в нем. Положение усугубляется еще и тем, что дома они не произносят ни единого слова на этом языке.  Обычно в таких семьях дети, если не погодки, то близкие друг к другу по возрасту, и через несколько лет все общаются друг с другом по-английски, получая таким образом как бы еще и домашнюю практику. Они оказывают переводческую помощь старшим. Это вкупе с постоянной обязанностью семьи заполнять по требованию правительства тот или иной документ, в конце концов, приводит к тому, что каждый член семьи хоть как-то способен изъясняться по-английски.

–– Но сейчас вам от этого нет никакой пользы, –– объявил Баркер. Я заметил мелькнувшую под его усами улыбку. Этот учитель забавлял его.

–– Ну, не скажите! Четыре тысячи учащихся и все разные! Выходцы из Голландии и Латвии, Польши и Испании, Эстонии и Португалии. Месяц назад одному малышу царь дал ногой под зад, а  другой ребенок, примерный и воспитанный везунчик, родившийся в рубашке – его семья прибыла сюда из Лиссабона в 1652 году. А нам вменяется в обязанность поставить на лбы этих детей печать « Хороший англичанин еврейского происхождения», а это значит: научить их английскому, основам личной гигиены и попытаться превратить их в хороших маленьких законопослушных англичан. Но учтите, что у каждого из этих маленьких монстров есть мать, убежденная в том, что именно ее сын и есть Мессия, а поэтому не будем ли мы так добры и не уделим ли ему чуть больше внимания, чем всем остальным мальчикам, которые, как нам всем хорошо известно, слегка туповаты? Ну, наконец-то, вот и кафетерий. Разумеется, здесь все кошерное.

Он привел нас в большую, освещенную солнцем комнату, до отказа заполненную столами. За каждым из них вплотную друг к другу сидели еврейские дети и ели шустро, но тихо и спокойно. На удивление тихо и спокойно, хотя детей в комнате было намного больше сотни. Дети в основном были худенькие и щуплые, но все были в обуви и все выглядели очень чистыми. До прихода сюда, я представлял себе эту школу чем-то вроде пансиона, описанного Диккенсом, но сейчас понял, что сильно ошибался. Еда, хотя я не мог разобрать, что именно ели дети, пахла довольно аппетитно и порции были большие. Пирожки с мясом, булочки, цветная капуста и даже пирог с вишнями.

–– А почему детей кормят так рано? –– спросил я: было всего девять часов утра.

–– Ваш Христос, как я знаю, сотворил чудо, накормив четыре тысячи людей. Мы должны совершать такое чудо ежедневно, используя для этого одну крошечную кухню. К несчастью, для некоторых детей это единственная еда на весь день. Их родители дрожат над каждой крошкой, стараясь накормить остальных детей в своих семьях. Нечего удивляться тому, что они всеми силами пытаются выдать своих четырехлетних детей за пятилетних90 , дабы включить их в список на питание. Итак, джентльмены, если мы пойдем этим маршрутом дальше, то попадем в гимнастический зал, который является для меня чем-то вроде застенка.

Пройдя по следующему коридору, мы вошли в гимнастический зал. На первый взгляд в хорошо оборудованном помещении царил образцовый порядок; три или четыре класса занимались в нем одновременно. Ученики в спортивных костюмах, похожих на матросскую униформу, демонстрировали на матах в центре зала акробатические кувырки; ребята, построившиеся в кружок, перекидывали друг другу медицинбол91 ; третья группа выстроилась в очередь к кольцам. Вид у преподавателя, насколько мне показалось, был довольно встревоженный.

–– Я называю это организованным хаосом, –– покачал головой Цангвилл, запуская пальцы в свои непролазные космы. –– Еще раз благодарю вас, джентльмены, за то, что вы избавили меня от этого.

–– А вам сообщили причину нашего сегодняшнего визита к вам? –– спросил Сайрус Баркер.

–– Наш директор, как правило, не любит вдаваться в подробности.

–– Мы расследуем смерть мистера Покрцива. Вы ведь знали его?

–– Луиса? Конечно. Ах, так вы детективы?

На лице Баркера появилась постная мина ­– он не любил этого слова.

–– Мы сыскные агенты. Так насколько хорошо вы его знали?

–– Довольно-таки хорошо. Мы жили в одном пансионе. Он не очень долго прожил в этой стране, но у него был особый талант к языкам. Он преподавал иврит и греческий.

–– Ну а что он был за человек?

–– Он был спокойным. Выдержанным. Когда он говорил по-английски, то казался вам сухарем, но если вы говорили с ним на идише, тут он немного раскрывался. Я знал его так же, как  и любой другой из его коллег.

–– У него были враги или может быть он был вовлечен в какие-либо опасные дела?

–– Ну что вы. Это не для него. Даже не представляю себе, как такое могло бы быть.

–– А вы или кто-либо другой обращали внимание на его сходство … ну скажем … с шаблонным изображением Иисуса Христа?

–– О, разумеется, мы часто подтрунивали над ним по этому поводу. Между прочим, здесь в Ист-Энде можно найти не одну дюжину людей, похожих на изображение вашего бога, но его сходство было настолько явным, что сразу бросалось в глаза. Меня всегда занимал вопрос, не испытывает ли он особого тщеславия из-за этого сходства. Его волосы были длиннее, чем носят обычные лондонские мужчины, и я подозреваю, что его парикмахер предлагал ему укоротить их, оставив, конечно же, завитки у висков. В том, что касается традиций, Луис, тем не менее, был просто несгибаемым.

–– В его жизни были женщины? –– продолжал расспросы Баркер.

–– Он был симпатичным молодым человеком и постоянно служил предметом разного рода интриг. Свахи и перспективные тещи буквально не давали ему проходу. Он получал столько приглашений на семейные обеды, что никто во всем Ист-Энде не питался лучше чем он. Я не знаю, была ли у него возлюбленная, но в том, что он вел монашескую жизнь, я тоже сомневаюсь; прошу меня простить за такое выражение, шолом алейхем.

–– Алейхем шолом92 , –– тут же ответил Баркер.

–– Так вы знаете идиш, мистер Баркер. Как бы там ни было, я думаю он был из тех людей, который свою жизнь держат строго при себе; в принципе это не плохо, хотя и убийцы могут вести себя так же.

–– А где его комната?

–– На Уилкес-стрит, сорок три. Второй этаж, окно во двор.

–– Понятно. Хевре проходит в Уайтчепеле.  Не лучшее место.

–– Вы мне рассказываете. Я там родился. Для еврея гетто – везде гетто.

–– Что еще вы можете рассказать нам, мистер Цангвилл? Мы пытаемся выяснить, что это был за человек.

Цангвилл сделал глубокий вдох, затем медленно выдохнул; по его черным выразительным глазам было заметно, как тщательно он подбирает слова.

–– Серьезным. Он не обладал большим чувством юмора. Склонным к мистике. Он читал Кабалу и, разумеется, Талмуд. Он был искусным, я бы даже сказал, первоклассным спорщиком, когда дело касалось нравственных норм. Он буквально преклонялся перед Маймонидом93 и часто цитировал его. Его нельзя было считать одним из нас, временами он казался просто надутой пустышкой, прошу простить мою резкость.

–– Он рассказывал что-либо о своей юности и о том, как оказался в Англии?

–– Ни одного слова. Мы знали о его впечатляющем воображение спасительном бегстве из России от погромов, но о своих личных делах он говорить не любил. В нем было что-то таинственное. Его сосед по комнате Ира Московиц однажды признался мне, что не может понять, что у этого человека снаружи и что у него внутри.

–– Расскажите подробнее о том, что представляет собой хевре.

–– Мы собирались в пансионе, который раньше был частным семейным домом. Это дешевле, и миссис Сильверман, хозяйке, никак не удавалось покончить с нами при помощи своей стряпни …

–– Я не имею намерения бросать тень на кого-либо из дочерей Сиона, –– прервал его Баркер, –– но не могли бы вы назвать мне кого-либо из женщин, с которыми был знаком Луис Покрцива, или семьи, в которых он бывал?

На лице Цангвилла появилось легкое смущение.

–– Я не знаю …

–– Да мы просто хотим поговорить с кем-либо из молодых женщин, знавших Луиса, чтобы выяснить, как относились к нему женщины.

–– Как я полагаю, это никому не повредит, но я знаю всего одну такую особу, –– без явной охоты произнес учитель. –– Ее зовут Ребекка Мокатта.

–– Дочь раввина Мокатта?

–– Да, она его дочь.

–– Здорово. Не смеем больше отнимать у вас время. Большое спасибо за  ответы на наши вопросы.

–– Ну что вы. Если возникнут еще вопросы, приходите в любое время, когда найдете нужным. Но лучше, если вы придете во время первого урока!

Мы вышли в зал и как раз в тот момент все двери одновременно распахнулись, выпустив наружу детей. Все они были одержимы желанием немедленно проникнуть в классы, где будет проходить следующий урок, и при этом разговаривали и кричали во всю мощь своих легких. Баркер застыл на месте и подобно одинокому острову стоял посреди этого ребячьего моря. В первый раз я видел его встревоженным. Его брови поднялись над очками как минимум на один дюйм. На его лице застыло выражение неловкости, почти паники. Я подумал, что ему непривычно быть среди детей. Он стоял, как изваяние, а они, обтекая его со всех сторон, случайно натыкались на него. Через короткое время детское море превратилось в тоненький ручеек. Баркер разгладил ладонями пиджак, подтянул узел галстука, застегнул запонки, а потом, кашлянув, прочистил горло.

–– Хммм. Да … ну ладно. Пойдемте, мистер Ллуэлин? Чему вы улыбаетесь?

–– Да нет, сэр, вам просто показалось. Пойдемте, я готов.

От школы до пансиона было всего несколько кварталов. Теперь местность уже не казалась мне такой незнакомой, как раньше. Чуть севернее школы было кладбище, а через две улицы к востоку находился румынский ресторан, в котором мы встретили ребе.

При дневном свете Уайтчель выглядела грязной и неухоженной. Дома были темными от копоти и под частым дождем, заставшим нас в начале пути, красные кирпичные стены приобрели цвет раскаленных углей. Окна были заколочены досками, а заборы наоборот зияли дырами, поскольку значительная часть досок была расхищена и пошла на дрова. Я подумал о славе, которой пользовалась Уайтхолл-стрит, и о процветающем, предлагающим все блага городской жизни Ньюингтоне, но то, что мэр Лондона тратит много денег на содержание этого района, мне не верилось.

Когда мы остановились перед дверью нужного нам дома, Баркер, вынув руки из карманов, начал снимать туфли, как того требовал обычай шивы. Мне казалось странным находиться на людной улице в одних носках, однако, когда мы вошли в дом, то поставили нашу обувь в конец длинного ряда башмаков и туфель.

Внутри дома, налево от входной двери была гостиная, в которой мы поначалу не заметили ничего, указывающего на то, что это пансион для еврейских учащихся. Мягкая мебель, бывшая в моде несколько десятилетий назад, выглядела потертой и продавленной. В память об усопшем все зеркала были занавешены, и в комнате стояло множество низких скамеечек. Все учащиеся ешивы94 уже были здесь; они сидели на скамеечках и разговаривали. Их, согласно иудейскому обычаю, отпустили с занятий. Никто, как я заметил, не сидел на обычном стуле.

Баркер заговорил с молодым человеком, который накануне вручал нам шапочки и ленты. Ему было не больше тридцати, его лицо было чисто выбритым, если не считать черного квадрата густых волос вокруг губ, доходившего до подбородка.

–– Я – Симон Бен-Лоев, старший в этой хевре, –– представился он. –– Значит вы вернулись.

–– Вернулись. Как я полагаю, эти джентльмены были ближайшими знакомыми Луиса Покрцива.

–– Да, именно так, –– раздраженным тоном подтвердил один из присутствующих. –– А кто вы?

–– Меня зовут Баркер. Сер Мозес и Совет депутатов наняли меня для расследования смерти вашего товарища.

–– Но вы же гой95 –– возмутился тот же молодой человек. –– Они что, не могли найти поручить это расследование кому-нибудь из своих?

–– Я знаю, что ваш народ относится свысока к «шпионской» деятельности со времени прихода в Ханаан96 . Я и раньше выполнял работы, которые поручал мне Совет депутатов и они были довольны тем, что я делал. Возможно вас настораживает перспектива говорить о мистере Покрцива с двумя иноверцами, но позвольте заверить вас в том, что любая скрытая от нас информация как раз и может оказаться ключевой в деле обнаружения убийцы вашего коллеги.

–– Но ведь сейчас шива!  –– не унимался упрямый молодой человек. –– Это неподобающее действие.

–– В каком смысле «неподобающее»? –– спокойно, но твердо возразил Баркер. –– Разве поговорить об усопшем и вспомнить о его делах не является целью шивы?

–– Вы только подумайте, гой разъясняет мне иудейский Закон, ––  ища поддержки у коллег, обратился к ним молодой человек.

–– Итак, джентльмены, с вашего разрешения, я хотел бы задать вам несколько вопросов, а мой помощник мистер Ллуэлин будет делать записи, поскольку я не смогу запомнить всего. Мистер Бен-Лоев уже представился нам. Могу ли я узнать также и ваши имена?

Первым назвал себя Артур Вайнберг, студент примерно двадцати лет. Следующим был Леви Розенталь, очень крупный, плотно сбитый молодой человек. После него представился Ира Московиц, сосед Покрцива по комнате. Затем Теодор Бен-Иуда, маленький тщедушный подстрекатель, который спорил с Баркером. Последними назвали себя Исайя Бирнбаум и Фред Космински. Большинство из них были с бородами и в черных траурных одеждах. Мне стоило больших усилий отличать их друг от друга и фиксировать на бумаге все, что они говорили.

–– Что за человек был Луис Покрцива?

–– Достойный человек, –– ответил мистер Космински и все его коллеги согласно кивнули головами: да, да, очень достойный человек.

–– А он занимался наукой, спортом, или может быть он был зилотом? Чем он в основном интересовался?

Баркер уже получил ответы на некоторые из этих вопросов от Цангвилла, но предпочитал не говорить им об этом. А может быть сейчас он решил проверить достоверность ответов школьного учителя.

–– Он занимался наукой, –– ответил Бен-Лоев. –– Он был прекрасным ученым. Лучше, чем любой из нас.

Остальные согласились с ним, однако по виду Бен-Иуды было видно, что последнее утверждение он готов оспорить.

–– Были ли у него особо тесные отношения с кем-нибудь из вас? –– продолжал Баркер. –– Ведь он был на несколько лет старше большинства здесь присутствующих.

–– Нет, он не всегда ладил с нами. Я думаю, он считал , что временами мы ведем себя легкомысленно, –– ответил Розенталь.

–– Мы иногда слегка насмехались над ним, –– добавил Бирнбаум. –– Ему бы быть бабушкой. Он не понимал ни шуток, ни розыгрышей; ему и в голову не приходила мысль о том, что человеку надо расслабиться после целого дня напряженных учебных занятий. Вместо этого он занимался благотворительностью или чем-то подобным. Он постоянно состоял в каких-то комитетах, входил в какие-то лиги.

–– А шаббат он проводил здесь?

–– Да, здесь, ––  ответил Московиц, деливший комнату с покойным. –– Он получил коробку книг от продавца из Праги и прочел их все одну за другой. Он обычно читал после возвращения из синагоги.

–– А субботнюю трапезу он делил с вами?

–– Да, делил. Но как только наступал вечер, его словно ветром сдувало.

–– И куда он шел? –– спросил Баркер.

Он заерзал, стараясь усесться поудобнее на скамеечке; я видел, что молодые ученые с интересом наблюдают за ним.

–– Этого мы не знаем, –– ответил Бирнбаум.

–– Он не всегда говорил нам, куда идет, –– добавил Бен-Лоев.

–– Да мы и не интересовались, –– дополнил сказанное коллегами Бен-Иуда. –– Я хочу сказать, что нас не сильно интересовало, работал ли он по вечерам в «Еврейском детском фонде» или в «Благотворительном обществе помощи сестрам Сиона» по утрам?

–– Стало быть, он все время уходил куда-то, –– резюмировал Баркер.

При этих словах Бен-Иуда насторожился.

–– Вы переиначиваете то, что мы говорим мистер детектив! Если Луис говорил, что он идет туда-то, то именно туда он и шел.

–– Насколько мне известно, его приглашали на обед в семьи живущие в этом районе, где есть молодые девушки. Рассказывал ли он о ком-либо из них, когда возвращался в пансион?

–– Охх! –– сдавленно усмехнулся Розенталь. –– Забавно было смотреть на него, когда он возвращался домой с этих обедов. Девушки подавали ему определенные знаки, от которых их мамаши прыскали в подол, а этот наш собрат был настолько святым и наивным, что не мог понять смысла всего происходящего. Он думал, что у одной из девушек лицевой тик, а она, как оказалось, попросту подмигивала ему. Ну, смех да  и только!

–– Но ведь у него с женщинами складывались хорошие отношения, верно? Возможно даже лучшие, чем с мужчинами?

–– В составе многих комитетов и благотворительных организаций, в которых он состоял, преобладали женщины, –– пояснил Бен-Лоев. –– У него были с ними нормальные отношения. Однажды он сказал мне, что они «делали все, что было надо».

–– А были ли женщины, с которыми он встречался чаще, чем с другими? Виделся ли он с ними более, чем однажды, а может быть среди них у него была подруга?

На лицах молодых людей появилось выражение неловкости, как это было ранее с Цангвиллом.

–– Дочь раввина Мокатта иногда разговаривала с ним, –– настороженно произнес Космински. –– Однажды он обедал у них дома. Мне кажется, что между ними были чисто дружеские отношения.

–– А кто-нибудь из вас видел его после последнего шаббата? Может быть на улице?

Никто его не видел.

–– Следовательно, никто не видел его после того, как его «ветром сдуло», и до того, пока не было обнаружено его тело. Вы не думаете, что у него была назначена какая-то встреча, или свидание?

–– Даже если и так, –– ответил Бен-Иуда, –– он не придавал большого значения подобным вещам.

–– А когда вы заметили его исчезновение? Когда вы начали волноваться по поводу его отсутствия?

–– Примерно в половине одиннадцатого я подумал, что он почему-то задерживается, –– сказал Ира Московиц. –– Но в прошлом году в Пурим97   он руководил постановкой пьесы и репетиции иногда затягивались до половины двенадцатого. Но к полуночи мы все начали волноваться.

–– Вы пошли его искать? –– спросил Баркер.

–– А как мы могли? –– ответил за всех Бирнбаум. –– Если бы мы отправились среди ночи на его поиски, то разбудили бы миссис Сильверман. А узнай она, что Луис не пришел домой после полуночи, она могла бы подумать о нем невесть что и выставить его из пансиона. Мы не хотели, чтобы он лишился жилья из-за своего позднего прихода. Как-никак он жил в пансионе больше двух лет.

–– Так что вы все-таки сделали?

––  А что по-вашему мы могли сделать? –– вопросом на вопрос ответил Бен-Иуда. –– Мы пошли спать. Мы и подумать не могли, что он попадет в такую передрягу. Поймите, разве мы могли предвидеть, что с ним может произойти нечто подобное.

Некоторое время Баркер молча сидел на своей скамеечке, а потом попытался подобраться к вопросу с другого конца.

–– Как по-вашему, он был амбициозным человеком?

–– О да, –– подтвердил Московиц. –– Он всегда говорил о том, как «преуспеть в жизни». Я думаю, он мечтал стать премьер-министром, как Дизраэли98 . Однажды он с горечью жаловался мне на то, что слишком стар для учебы в Оксфорде или Кембридже.

–– Ты считаешь амбициозность чем-то недостойным, –– возмутился Бен-Иуда. –– Он учился для того, чтобы стать раввином. И он стал бы замечательным раввином, таким как Маймонид. У него были добрые намерения. Он был настоящий менч99 .

––  Я не пытаюсь бросить тень на память мистера Покрцива, –– сказал Баркер. –– Я пытаюсь докопаться до истины. Может кто-нибудь из вас считает, что Луис Покрцива совершил за последнее время нечто такое, что могло бы показаться, мягко говоря, несвойственным ему.

–– На прошлой неделе он отменил назначенную заранее встречу, –– после паузы сказал Розенталь. –– Он собирался позаниматься со мной, но за десять минут до того, как мы должны были начать, он зашел ко мне и, рассыпавшись в извинениях, сказал, что не может заниматься, поскольку должен идти куда-то. Но куда, он не сказал.

После недолгого молчания Бен-Иуда произнес безразличным тоном:

–– Полагаю, что если мы говорим о вещах не совсем обычным, мне следует упомянуть о том, что я видел, как Луис две недели назад разговаривал на Петтикот-лэйн с женщиной, которую я до этого не видел.

–– Вы могли бы ее описать?

–– Довольно симпатичная, думаю, она еврейка из Голландии, по крайней мере? Так мне показалось.

–– И потом они пошли вместе?

–– А я знаю? Я видел Покрцива каждый день. Меня меньше всего занимало, с кем он говорит. Одну минуту они могли быть там, затем они могли уйти.

–– И это было в ярмарочный  день, вы сказали? Две недели назад?

–– Да. В воскресенье. Во второй половине дня.

Баркер церемонно поклонился.

–– Благодарю вас, джентльмены, за то что уделили нам время. Мы не осмелимся больше мешать проведению вашей  траурной процедуры.

В коридоре Баркер, все еще без туфель, остановился на некоторое время и в раздумье выпятил вперед нижнюю губу.

–– О чем вы думаете? –– поинтересовался я.

–– Я думаю, что у людей, когда они в группе, наблюдательность ненамного больше, чем у моллюсков. Для полноты картины нам следует поговорить с женщиной.

Итак, вместо того, чтобы обуться в туфли, мы с Баркером направились в другой конец коридора к комнатам хозяйки пансиона.

 

 

 

11

 

 


Если Баркер полагал, что его общение с хозяйкой пансиона будет более результативным, то он ошибался. Это была дама шестидесяти небольшим лет со всеми, бросающимися в глаза, атрибутами сварливости, одетая в потертое до блеска черное платье, в какие обычно рядятся матроны или вдовы. Ее волосы были зачесаны назад и стянуты на затылке в такой тугой узел, что, во времена испанской инквизиции, она наверняка заслужила бы похвалу за новый изощренный метод пытки. Посмотрев на эту даму, я понял, почему в ту роковую ночь джентльмены, являющиеся постояльцами ее пансиона, решили ее не беспокоить. Когда Баркер представился, у нее даже хватило смелости выяснить то, о чем я сам всегда боялся спросить.

–– А почему вы и даже в помещении не снимаете эти свои очки? Что у вас с глазами?

Левая бровь Баркера – она являлась главным индикатором экспрессивности его состояния – выгнулась в дугу над очечным стеклом.

–– Болезнь, мадам, –– ответил он, –– последствия ранения.

Он коснулся пальцами шрама, наискось рассекавшего его правую бровь.

–– Мы хотели бы задать несколько вопросов и с вашего позволения осмотреть комнату покойного мистера Покрцива.

–– Можете ли вы подтвердить, что являетесь именно теми, за кого себя выдаете? –– строго глядя на нас, спросила  женщина.

Вместо ответа Баркер протянул ей свою визитку.

–– И у вас есть значок или что-то похожее?

–– Мадам, мы частные сыскные агенты, а не констебли.

Миссис Сильверман что-то пробурчала, услышав такое. Она во всем своем наряде весила не более ста фунтов, но в данной ситуации казалось, что по своим габаритам она представляет собой вполне достойную пару для моего работодателя. Без особого желания она раскрыла дверь и впустила нас в свои апартаменты. Меблировка их была примерно такой же, как и в гостиной. В комнате было так нестерпимо душно, что в голове сразу возникала мысль о том, что ее последнее проветривание совпало с Днем Мельбурна100 . Ну как в такой удушающей атмосфере не стать ярым приверженцем теории Баркера о зависимости телесного здоровья от циркуляции воздуха, хотя сама миссис Сильверман и не подавала никаких признаков внезапной и скорой кончины.

Она опустилась на край стула, то же самое сделали и мы. Мягкое сидение стула, на который я сел, было так сильно набито конским волосом, что, закрыв глаза, я сразу вообразил себя, сидящим на лошади. Хозяйка тем временем достала спицы и принялась вязать.

–– У вас ко мне вопросы? –– напомнила она.

–– Да, мадам. Позвольте спросить, каким постояльцем был мистер Покрцива?

–– Самым что ни на есть лучшим. Он платил своевременно. Он почти ни за чем ко мне не обращался. Он не был таким транжирой, как мистер Бирнбаум; таким грязнулей, мистер Московиц, таким обжорой, как мистер Розенталь; таким вечным нытиком, как мистер Бен-Иуда. Правда, то, огромное количество книг в его комнате, слегка раздражало меня: ведь в книгах обожают селиться тараканы, но он смог предотвратить это, посыпав книжные полки борной кислотой. Однако я не уверена, что доски пола, на которых  стоят книжные шкафы, целые. Ведь книги, как вы знаете, весьма тяжелые.

–– Он придерживался какого-либо регулярного расписания?

–– Нет. Но он обрушивал меня такой ворох объяснений про ту группу, занимающуюся благотворительностью, про эту группу, занимающуюся чем-то подобным, что я, в конце концов, махнула рукой на все его дела – ведь мне он них ни холодно, ни жарко.  Такому человеку нужна жена, чтобы удерживать его по ночам дома. Вот и подумайте, что довело его до смерти.

–– Не сомневаюсь в этом ни на минуту, –– с готовностью согласился Баркер.

Я видел, что в разговоре с миссис Сильверман он старается заслужить ее расположение, но если я заметил это, то и от ее глаз не скрылись его хитроумные уловки. Будь она кошкой, шерсть тут же встала бы дыбом у нее на спине.

–– Ну а все-таки была ли какая-либо регулярность в его несоблюдении правил проживания в вашем пансионе? Он часто не приходил ночевать?

–– У этого мальчика было такое море энергии, какого мне не доводилось видеть. Ему хватало пяти часов сна. Днем он работал, вечером ходил на занятия, затем допоздна занимался своей благотворительностью. Часто по ночам, часа в два я поднималась наверх –  скажу честно, я беспокойная старуха, и треск, и скрип в этом старом, доме, который все еще садится, беспокоят меня – и видела свет, проникавший в щель из-под его двери. Я предостерегала его, постоянно напоминая, что чтением он подрывает свое здоровье, и в этом я оказалась права. Ну скажите, ведь я же права!

Мы оба поспешно согласно закивали.

–– Я полагаю, что на подруг у него не было времени.

–– Время он возможно мог бы найти, джентльмены, –– сказала она со смехом в голосе. –– А вот они, наверняка, находили время для него.

–– А мистер Покрцива нарушал какие-либо договоренности между ним и вами, в особенности в последние месяцы?

–– Нет, он ничего не нарушал. С хозяйкой пансиона, где он проживал, он вел себя вежливо, не в пример остальным.

–– А вы не замечали в последнее время каких-либо изменений в его распорядке?

–– Разве лишь то, что у него прибавилось работы. Прежде несколько  вечеров на неделе он появлялся дома в восемь или в девять часов. А последнее время стал приходить почти всегда не раньше десяти.

–– Итак, можно сказать, что Луис Покрцива был хорошим квартирантом, –– подытожил разговор Баркер.

–– По большому счету, да, –– ответила она. –– Мистер Баркер, я старая вдовая женщина, у которой никогда не было детей. Живущие здесь молодые мужчины кажутся мне потомством, которым мне так и не довелось обзавестись. Я знаю моих мальчиков. Некоторые из них ходят в пабы и там пьют; некоторые имеют близкие отношения с женщинами легкого поведения. У некоторых присутствует чисто еврейская слабость: страсть к игре. Кое у кого еще более худшие пороки. Но, скажу вам правду, мистер Баркер, убить человека, который усердно трудится, так же легко, как и человека, у которого в голове только игра.

–– Спасибо вам за добрый совет, миссис Сильверман, –– сказал Баркер. –– Можно нам осмотреть его комнату?

–– Тут все двери без замков. Он жил в комнате номер пять вместе и Ирой Московицем. Комната на втором этаже.

Мы откланялись и стали подниматься по лестнице. На втором этаж некогда размещались большой бальный зал и гостиная, но сейчас, прежние помещения были перестроены в жилища для холостяков, вследствие чего образовался коридор с выходящими в него дверями. Подойдя к двери с номером пять, мы вошли внутрь.

  Комната, в которой мы оказались, также была разделена на две половины невидимой биссектрисой. В одной половине царил образцовый порядок, в другой в хаотическом беспорядке валялась скомканная одежда, измятые простыни, кипы бумаг, кучи учебников – все это походило на большую мусорную кучу. Вспомнив то, как миссис Сильверман описала Иру Московица, я сразу определил какую часть комнаты занимал покойный учитель. На аккуратно прибранном письменном столе стояла раскрытая коробка с книгами, которые Покрцива получил в последний вечер своей жизни. Стена слева от нас была сплошь заставлена книжными полками, но помимо этого в комнате было еще многое, что надо было осмотреть. Мы начали с коробки с книгами. Для библиофилов существует лишь одна вещь, более интересная, чем коробка с новыми книгами – это коробка со старыми книгами.

Баркер, вынимая их из коробки, сначала смотрел на корешки и после этого складывал их на столе ровной стопкой.

–– Иммануил Кант … Шопенгауэр … Гете – все на немецком. Толстой, «Анна Каренина» на русском. Маймонид на идиш. Биография Равви Бен-Лоева на польском. О, взгляни-ка сюда, Англо-Голландский словарь.

–– Пять языков! Он действительно хорошо начитанный человек, –– сказал я.

–– Да, что правда, то правда. Я предложу хевре купить у них все его книжное собрание.

–– А на ваших полках достаточно места?

–– Хотя бы у одного библиофила бывает достаточно места на полках? Ответ ясен: приобретай еще полки. –– Он подошел к стене, вдоль которой стояли книжные полки. –– Ну а что здесь? Философия. Вопросы иудаизма. Кабала …

–– А что такое Кабала? Я уже второй раз слышу о ней.

Баркер посмотрел на меня каким-то одухотворенным взглядом и даже положил руку на мое плечо.

–– Еврейская магия и мистицизм. Есть такие пути, по которым даже мне не удалось пройти. Посмотри-ка, здесь есть кое-что, чему нет места на большинстве еврейских книжных полок: священная книга – Библия.

–– Да, –– подтвердил я и тут же добавил: –– рядом с Кораном.

–– Не будь таким циничным, Томас.

–– Что еще там есть? –– спросил я.

–– Мировая литература, греческие классики, несколько недавно изданных книг …

–– Да … похоже, Покрцива изучал и принципы Оксфордского движения101 .

–– Если это собрание перейдет ко мне, все это будет твоим. Я не читаю современную литературу.

Мы просмотрели содержимое ящиков его письменного стола, изучая то, что можно назвать ископаемыми остатками человеческой жизни – следы надежд, мечтаний и стремлений. Я снова вспомнил этого молодого человека, которого видел лежащим на плите в морге, и о том, что еще несколько дней назад я почти вплотную подошел к тому, чтобы перейти в то состояние, в котором был он. В эту минуту вы еще живое, чувствующее существо, а в следующую – вы уже собрание каких-то предметов в ящике письменного стола или, как было бы в моем случае, в старом картонном чемодане.

В нижнем ящике стола Баркер обнаружил стопку исписанных блокнотов. Луис Покрцива вел своеобразный журнал, в который записывал все. Вот это удача! Мы начали читать его записи, начав с наиболее свежих.

–– Три месяца назад. Посмотри, может быть найдутся самые последние записи.

Я внимательно осмотрел письменный стол и обнаружил под одним из учебников блокнот, на который мы не обратили внимания при первом беглом осмотре, подумав, что в нем покойный, готовясь к занятиям, делал пометки,. Баркер начал внимательно изучать записи. Достав из кармана свой блокнот, он маленьким серебряным карандашом записал в нем что-то. Я в это время бродил по комнате в поисках … ну, в поисках чего-то еще. И я нашел его.

–– Господи!

–– Мистер Ллуэлин, пожалуйста, воздержитесь от употребления имени божьего всуе. Так что вы там нашли?

–– Фотографию Луиса Покрцива, вернее всей хевре. Вот с краю Луис.

К стене на половине Иры Московица была прикреплена вставленная в рамку фотография, на которой мы узнали всех, с кем мы совсем недавно встречались внизу. Кроме них на фотографии были Израэль Цангвилл, Луис Покрцива и еще нескольких молодых людей. Баркер вскочил на кучу одежды и бумаг, представлявшую собой спальное место Московица и отцепил фотографию от стены. На ней мы впервые увидели, каким этот человек был в жизни – ведь до этого мы видели лишь его серое, покрытое кровоподтеками от побоев лицо.

Он выглядел еще более симпатичным, чем я ожидал. У него были длинные ресницы, темно карие глаза и красивый, почти аристократический нос. Усы и борода и бакенбарды были аккуратно подстрижены. На нем был темный костюм, рубашка с мягким отложным воротничком и бархатный галстук. Он выглядел несколько сентиментальным, как Христос на полотнах прерафаэлитов102 . Мечтательный взгляд его глаз был устремлен в никуда. Теперь я понял, почему все дочери и все матери Уайтчепеля старались привлечь его внимание и почему большинство мужчин испытывали к нему почти полное безразличие.

–– Мне нужна эта фотография, –– объявил Баркер. –– Ллуэлин, спуститесь вниз и попросите мистера Московица дать мне ее на день, максимум на два.

–– Слушаюсь, сэр, –– ответил я и тут же, грохоча по ступенькам, бросился на первый этаж.

Те же молодые люди, сидя на прежних местах, пели грустную еврейскую песню; глаза их были закрыты. Я не осмелился прервать их молитву. Нескончаемо долго – на самом деле не больше пяти минут – я ждал, пока они закончат или сделают перерыв. Наконец, Бен-Лоев замолчал и, открыв глаза, посмотрел на меня.

–– Вам что-то нужно? –– спросил он.

–– Только поговорить с мистером Московицем.

–– Ира, иди поговори с ним.

Получив разрешение взять фотографию на один или два дня, я снова поднялся наверх. Баркер все еще сидел за письменным столом, склонившись над дневниками. При этом он фальшиво насвистывал – это было признаком того, что он либо делает, либо обдумывает что-то. Оторвавшись от записей, он посмотрел на меня.

–– Как насчет того, чтобы самому заняться кое-какой оперативно-розыскной  работой? –– спросил он.

–– Самому? Уже, так скоро? Я думаю … конечно, я попытаюсь. А что именно вы хотите мне поручить?

–– Попытайся вытащить Московица из траурной церемонии и сведи его в Бухарест. Поспрашивай его. В общем, разговори его. Ну ты понял, дружище.

–– А что мне говорить? А о чем его спрашивать?

––  Спроси его: «Каким в действительности был Луис?» Послушай внимательно, что он скажет. Запоминай все. Ведь записать ты ничего не сможешь.

–– Хорошо, сэр, –– не совсем уверенно согласился я. –– Будет сделано. –– Сделав пару шагов к двери, я остановился и, повернувшись к Баркеру, смущенно произнес: –– Простите, сэр, а я смогу воспользоваться деньгами, которые нам дали в виде предварительного гонорара? Других у меня нет.

Баркер извлек из кармана пухлый кожаный бумажник. Он открыл его, заглянул внутрь и, после секундного раздумья бросил мне бумажник со всем его содержимым. Бумажник, ударив меня в грудь, отскочил, но я успел поймать его. Я не стал раскрывать его в присутствии работодателя. Просто не осмелился. Но засовывая его в карман, я уже понял, что он был набит банкнотами.

И вот, меньше, чем за пять секунд я стал состоятельным молодым детективом, самостоятельно беседующим со свидетелем. Меня переполняло ранее не знакомое чувство самодовольства: в новом элегантном костюме я уверенно и неторопливо, как истинный аристократ, спускался по лестнице, совершенно позабыв о том, что на моих ногах все еще надеты только носки. Спустившись вниз и пройдя по коридору, я снова зашел в гостиную. Молитвы закончились и у людей, все еще сидевших на скамеечках, вид был довольно усталый. Шива продолжается по многу дней, а человек может высказать все прекрасное и хвалебное об усопшем в течение нескольких часов, а  то и минут.

–– Мистер Московиц, можно вас на минутку? –– снова обратился я к Ире, но теперь в моем голосе уже звучали профессиональные интонации.

Он с готовностью поднялся со скамеечки, и мы вышли в коридор, чтобы поговорить.

–– Излишне напоминать вам, что я не большой знаток еврейских поминальных обычаев, –– сказал я, –– поэтому хочу спросить, возможно ли вам пойти со мной в кафе «Бухарест» на этой улице, там хорошие бяйли и кофе и там мы можем поговорить о деле?  У вас было много возможностей подробно изучить характер мистера Покрцива, узнать историю его жизни, ведь вы же ежедневно общались с ним.

–– Ну … я не знаю, –– замялся Ира. –– Нельзя уходить во время шивы.

–– Насколько я понимаю, те, кто не может пропустить работу, возвращаются после того, как освободятся, –– не отступал я.

–– Да, это так.

–– Разве убийство человека менее важно, чем работа?

–– Разумеется» Но все же …

–– Вы уже завтракали?

–– Нет, –– ответил он. –– Наверное через час миссис Сильверман приготовит что-нибудь перекусить, правда, без горячего.

–– Позвольте мне угостить вас обедом в кафе «Бухарест», –– решительно предложил я, полагая, что Баркер не будет возражать против такой траты. –– Они отлично готовят мусаку. А гуляш у них так просто объедение.

–– Я только однажды ел у них бяйли с кофе, –– признался он.

Он, в отличие от Покрцива и Цангвилла,  не был учителем. Вид той части комнаты, которую занимал он, говорил не только о его неаккуратности, но и о скудности его жизни. Возможно он и школу посещал благодаря какой-то стипендии.

–– Кстати, я слышал хорошие отзывы об их миндальном торте и штруделе, –– продолжал я.

–– Штрудель! ––  выдохнул он, мечтательно прикрыв глаза.

–– Ну, если вы не можете пойти со мной, тут уж ничего не поделать, ––  сказал я и эти слова, словно невидимый нож, пронзили его сердце. –– Может как-нибудь в другой раз.

–– Нет, постойте! –– он сжал мою руку. –– Я уверен, что смогу отлучиться. По крайней мере я надеюсь, что у меня получится.

Он вернулся в комнату, а я тем временем аккуратно надел свои кожаные щегольские туфли и стал завязывать шнурки. Мой сегодняшний прикид  включал в себя еще и коричневые лайковые гетры с перламутровыми застежками. Достав из кармана носовой платок, я обтер дорожную пыль с блестящей, как зеркало, кожи, испытывая при этом такую гордость, словно я, как минимум, Принц Уэльский.

Из-за угла вынырнул Ира Московиц.

–– Меня отпустили на час, –– сообщил он, суя ноги в растрескавшиеся и заношенные до последней степени резиновые башмаки.

А я взял в руки свою щегольскую трость из черного дерева с мраморным набалдашником, которую я утром прихватил со стойки в вестибюле, а сейчас с ее помощью подталкивал моего спутника-студента к двери.

В быстром темпе я зашагал по Уидкес-роуд. Московиц время от времени потирал руки и широко размахивал ими при ходьбе, словно демонстрируя самому себе, то что теперь он свободен.

–– Я так рад, что вырвался оттуда! –– плачущим голосом признался он.

Он был забавным человеком; на дюйм или на два выше, чем я; тело у него было рыхлое и постоянно извивающееся; всклокоченные, непроходимые для гребешка волосы. Очки непонятно как держались на кончике его массивного носа, а на его забавном лице не росло ничего, кроме жидкой бородки. Если Покрцива считался первым по учености в своей хевре, я без труда мог сказать, кто был в ней  последним.

 

 

 

12

 

 

Когда нам подали гуляш и кофе, я сразу перешел к вопросам.

–– Итак, –– начал я, –– каким все-таки был Луис Покрцива?

–– О мертвых худо не говорят, но он был невыносимым! –– объявил Ира Московиц, прожевав кусок гуляша. –– Ему так легко все доставалось. Он мог сесть и за полчаса написать эссе, которое  в течение многих месяцев приводило в восторг раввинов, в то время как мы, его коллеги, по многу дней ломали головы ради того, чтобы с трудом получить проходной бал. Мы все свободное время корпели над учебниками. А ему достаточно было беглого взгляда на страницу; он читал дополнительные книги по философии и литературе скорее для забавы и, несмотря на это, у него еще оставалось по многу часов для нужной работы в общине вечерами или для обедов с хорошенькими девушками и их семьями. Я скажу вам про другого учителя, его фамилия Цангвилл; так вот, я видел, как он часами корпит над  составлением учебных планов, без остатка используя всю свою квалификацию, и все это ради того, чтобы учащиеся как можно лучше поняли его предмет. А Луис каждое утро невозмутимо входил в класс без каких-либо записей и все было по самому высшему разряду. Я подозреваю, что о его учебных планах знали и в Совете депутатов. Определенно, некоторые двери были для него открыты. Он, как говорится, мог диктовать свои условия. Это было явно несправедливо.

–– А вы, его коллеги, слегка подтрунивали над ним, –– сказал я, потягивая вкусный кофе.

–– Да, мы подтрунивали над ним. А кто говорит, что нет? –– согласился он, откусывая хороший кусок бяйли и запивая его добрым глотком кофе. –– А вы знаете, у него ведь вообще не было чувства юмора? Вообще не было! Вы могли рассказать ему самую лучшую шутку, которую вы когда-нибудь слышали, а он, выслушав, молча пялился на вас. Либо он вообще не понимал сути шутки, так в этом случае вы должны были постепенно, шаг за шагом, объяснять ему, в чем суть и причина смеха. Правда, иногда он говорил: «Ага, понимаю, это была шутка. Очень смешно». Мы спорили о нем на хевре.  Одни считали, что он полностью отрешился от мира, а другие утверждали, что он просто прикидывается. Возможно именно так оно и было, вы же понимаете. А то, что он был похож на Иисуса, нельзя  считать  просто случайностью. Он сам вовсю способствовал этому.

–– Выходит, он был тщеславным, –– подсказал я.

–– Нет, нет. Он таким не был. Ну может быть чуть-чуть, с этим я могу согласиться. Но он не работал на публику. Он не стоял перед зеркалом , завивая бороду или еще как-то прихорашиваясь. Но он знал, какое воздействие его внешность производит на окружающих. Он тщательно следил за своей одеждой. Естественно, не так, как вы.

При этих словах я почувствовал смущение от своего нового костюма. Несчастный мистер Московиц был одет в такое же дешевое тряпье, в каком я и сам ходил еще неделю назад. Я мысленно дал себе обещание, никогда не забывать о том что в Лондоне существуют тысячи людей, живущих в «стесненных обстоятельствах», в каких прежде жил я.

–– Ну а как обстояли его дела с женщинами? –– поинтересовался я.

–– С женщинами! –– воскликнул Ира. –– Хороший вопрос. Что ж, если хотите, поговорим о женщинах. Вы ведь знаете, что такое женщины. Жены раввинов были постоянно начеку. Они очень быстро спланировали судьбу и будущее Луиса. Он и сам оказывал на девушек определенное воздействие. Одна из них даже упала при нем в обморок. Я думаю, половина девушек Олдгейта вешались ему на шею. Но вы знаете, как он относился к этому? Безразлично. Совершенно безразлично! У меня прямо-таки слюнки текли, когда я слышал, какие девушки старались обратить на себя его внимание. Но он воротил от них нос.

–– А может быть он был холодным человеком с аналитическим складом ума?

–– Нет. Мне думается, что в действительности он в глубине души был романтиком. Я размышлял про себя: «Ира, когда он влюбится, он влюбится по-настоящему». Вы знаете, во что я верил? Вы сочтете меня мечтателем. Я думал, что он ищет принцессу. Я был уверен в том, что он видит себя рыцарем в доспехах и в поисках дамы, которую нужно спасти. Разумеется, я не прочитал эти мысли в его сознании. А откровенным со мной он не был. Насколько я знаю, он ни с кем не был откровенным.

Его слова пробудили в моей памяти воспоминания о покойной жене. Я был согласен, что желание выглядеть странствующим рыцарем, это несомненно очень действенный и побудительный мотив.

Вилка Московица достигла дна горшочка, в котором подали гуляш. Я заказал для него еще одну чашку кофе и штрудель, а для себя только кофе, а потом, дав несколько шиллингов официанту, послал его купить для нас две сигары в табачной лавке недалеко от кафе. Чем дольше мы просидим за столиком, думал я, тем больше он сможет рассказать. Однако мои надежды не оправдались, поскольку беседа наша пошла совсем в ином направлении.

–– Так вы детектив, –– сказал он. –– Должно быть жизнь у вас интересная и волнующая.

–– Даже более, чем вы себе представляете, –– ответил я, думая о последних нескольких днях.

–– И у вас есть пистолет?

–– Да есть, но сейчас я без оружия.

–– А вам приходилось из него стрелять?

–– Нет, –– признался я,  –– но мой предшественник на этой должности был убит при исполнении обязанностей.

–– Какой кошмар! –– закричал Московиц. –– Ваш работодатель весь окутан таинственностью. Кстати, а что у него с глазами?

–– Старая рана, которую он получил в Южно-Китайском море, –– ответил я. Насколько мне было известно, так оно и было на самом деле.

–– В Южно-Китайском море! … И он сидит, как изваяние, и смотрит прямо на тебя. А я под его взглядом чувствовал себя, как мышонок перед коброй. Мне казалось, он читал наши мысли.

–– Он может воздействовать на людей подобным образом.

Принесли штрудель и мой собеседник с жадностью набросился на него. «Хорошо, что я угостил его обедом, –– подумал я. –– Ведь нормальную еду он видит только по праздникам». Потягивая кофе, я раскурил сигару.

–– Сайрус Баркер. Я видел его рекламное объявление в «Тайсе». Должно быть дела у него идут неплохо.

–– Да, это так. У него солидный офис рядом со Скотланд-Ярдом и дом в Ньюингтоне с садом в восточном стиле. И домоправитель еврей.

–– Домоправитель еврей! –– от избытка чувств Московиц шлепнул ладонями по столу и засмеялся. –– Здорово! Сэр Мозес не мог нанять лучшего человека!

Я протянул ему сигару и он принял ее из моих рук словно священную реликвию. Я наблюдал, как он медленно провел сигарой под носом, потом поднес ее к губам и чиркнул спичкой. Это будущий еврейский ученый закрыл глаза и скоро весь окутался дымом.

–– Как в раю, –– произнес он.

–– Если вы не против, давайте снова вернемся к Луису Покрциве. Ведь в милосердии ему не откажешь.

–– Согласен. Он часто пытался и нас вовлечь в это. Разумеется, жертвовать не деньги, а время. Для него самого время практически ничего не значило. Основная ответственность легла на мои плечи и плечи Израэля, то есть мистера Цангвилла. Мы объясняли ему, что не обладаем его талантом и что нам необходимо время для учебы и подготовки к урокам. Вы бы видели, какое лицо было у него при этом! Он выглядел так, как Иисус после поцелуя … этого … Иоанна? Иуды? Позабыл имя этого парня; я слабо ориентируюсь в христианстве.

–– Иуды, –– подсказал я.

–– Ну да, конечно. Так вы знаете, лицо у него вытянулось и стало кислым. Он стал говорить нам, что рассчитывает на нашу добровольную помощь, и о том, как сильно будут разочарованы дети. Ну, так в конце концов, мы сломались и уделили ему все то время, что рассчитывали посвятить занятиям. Вы бы знали, как сильно расстроился я в следующую пятницу, когда имел бледный вид на экзамене, на котором он сам получил высший бал.

–– Ну а в последнее время он тоже занимался этим?

Московиц задумался.

–– Нет … если вдуматься и все взвесить, то нет. Возможно он понял, что мы начали его сторониться.

–– А вы не заметили какого-либо изменения в его поведении в последние несколько месяцев?

–– Ваш работодатель спрашивал нас почти о том же. Кстати, какая бесподобная сигара … Я не знаю. Мне думается … он стал менее … охотно рассказывать о том, куда он ходит. Но, в общем-то, так он вел себя всегда. «Ира, я ухожу. Вернусь поздно». Возможно он понял, что мне наплевать, какой именно благотворительностью он собирается заниматься в тот или иной вечер.

–– А что-либо еще?

–– Мне не хочется делать из ничего что-то. Он казался немного … расстроенным. Когда я с ним познакомился, его дневник был для него чем-то очень важным. Я думаю, он верил в то, что будущие поколения будут зачитываться его дневниками и извлекать пользу из его проницательности. А позже он, казалось, утратил интерес к этому. Я не могу с уверенностью сказать, брался ли он за дневник хотя бы раз в неделю.

––  Невероятно, –– покачал головой я; час, который был в нашем распоряжении, подходил к концу. –– А не приходила ли вам в голову мысль о том, что он ходит куда-то или видится с кем-то тайно?

–– Тайно? Луис? Более, чем сомнительно. С чего он вдруг стал делать что-то тайно? А если бы его таинственные дела привели к скандалу, ведь это же крест на его планах на будущее.

–– Вы серьезно? … К сожалению, нам нужно возвращаться. Мой коллега ждет меня.

Я вытащил из кармана пиджака пухлый бумажник и оплатил счет. Глаза Московица расширились при виде размера и толщины бумажника.

–– Дела должно быть идут хорошо, ––  так он прокомментировал виденное. Дымя сигарами, мы двинулись в обратный путь.

–– О, да, агентство Баркера является лучшим в Лондоне, ––  с вальяжным видом ответил я, хотя в действительно не знал, как на самом деле обстоят дела Баркера.

–– А я и не подозревал, что работа детектива настолько денежная.

–– Мы, работающие в этой сфере, предпочитаем называться «частными сыскными агентами»

–– Примите мои извинения, мистер частный сыскной агент.

–– Ваши извинения приняты.

Мы шли дальше по улице, как вдруг перед нами возник кэб Ракета с сидящим внутри Баркером. Я в мгновение ока оказался рядом с Баркером, пожав на прощание руку Ире Московицу, которого наша расточительность буквально пригвоздила к тротуару. Я внимательно смотрел на Баркера, а он с смотрел на меня с таким самодовольным видом, какой бывает у кота, только что опустошившего миску со сливками. Очевидно его поиски в комнате, оказались результативными.

–– К Хо? –– спросил я.

–– Конечно.


Баркер поднес чашку с остатками лапши к своим громадным густым усам и, когда он опустела поставил ее на стол перед собой. Я, сидя напротив, наблюдал за ним сквозь щелки полузакрытых глаз. И вот, он сделал последний глоток чая и вытер губы перед тем, как полезть в карман за кисетом, который ему до смерти хотелось открыть все утро. Я ждал пока он набьет табаком свою дорожную трубку.

–– Уверен, вы что-то нашли.

Баркер покачал головой.

–– Давай, ты первый.

Итак, на мою долю пришелся первый акт, а себе он назначил торжественное завершение. Я максимально подробно, можно сказать, слово в слово пересказал ему наш застольный разговор, хотя отчет подобного рода мне приходилось делал впервые. Я надеялся, что выполнил порученную работу без ошибок и не оставил без внимания ни одного важного вопроса. Баркер, слушая мой рассказ, сидел недвижно, как каменное изваяние, и только струйки дыма, вьющиеся над трубкой и периодически выдыхаемые через щель в углу губ, свидетельствовали о том, что передо мной сидит живое существо. Во время своего отчета я буквально сидел как на иголках, рассчитывая услышать добрые слова в свой адрес. Он еще несколько мгновений молча попыхтел трубкой. «Уж не заснул ли он», –– подумал я.

–– Все хорошо, мистер Ллуэлин, –– наконец, изрек он и я сразу вздохнул с облегчением. –– Послать официанта за сигарами и увеличить таким образом время разговора – отличный трюк.

–– Спасибо, сэр. А не кажется ли вам подозрительным то, что он высказал такое множество мнений?

–– Кажется, –– ответил Баркер. –– Прежде всего, люди всегда проявляют сдержанность, говоря о недостатках покойного сразу после его похорон. Ведь о мертвых плохо не говорят. Но если тебе удается побеседовать с человеком наедине, ты, образно говоря получаешь в руки двустворчатого моллюска; всунь лезвие ножа между створками раковины и, повернув его, заставь створки раскрыться. Я выбрал мистера Московица потому, что он был соседом Покрцива по комнате и общался с ним чаще других, но также еще и потому, что он неряха. Ты когда-нибудь замечал, что неряшливые люди более словоохотливы? Я представляю себе нашу ситуацию, но как бы в перевернутом виде: если бы тебе надлежало поговорить с мистером Покрцива о покойном мистере Московице ­– результатом было бы полное разочарование.

Потягивая безвкусный чай, я всматривался в то, что происходило вокруг. Обеденный зал заполняла обычная для этого места смесь толи таинственных, толи законспирированных личностей. Что касается меня, то я уже стал не просто «своим» – я уже был собеседником в одном из тех тайных разговоров, лучшим местом для которых считался ресторан, принадлежащий Хо, вернее сказать, из-за которых за этим заведением тянулся шлейф дурной славы. Кто знает, возможно некоторые посетители были здесь впервые и с интересом смотрели на мелкого, непохожего на других парня, беседующего с громадным, словно вытесанным из каменной глыбы, мужчиной с тонированными очками на уродливом лице.

–– Ну а как насчет книжного шкафа мистера Покрцивы? –– спросил я. –– Вы предложили им купить его книги?

–– Да, предложил. Они внимательно обдумывают мое предложение. Луис Покрцива был на редкость интеллигентным и собранным человеком, за исключением нескольких последних месяцев. Что-то не давало ему покоя. Как ты говорил, он почти забросил свой дневник после того, как в течение нескольких лет ежедневно делал в нем записи, причем записи эти вполне можно считать наставлениями. Луис и вправду хотел, подобно Дизраэли, стать премьер-министром. Он надеялся получить доступ к парламентской трибуне и убедить правительство содействовать возвращению евреев в Палестину. Он вообще был противником каких-либо ограничений для евреев. Фактически он соглашался с Дизраэли, который в своем политическом романе «Сибилла»103 писал, что в генетическом отношении евреи не стоят на низшей ступени, как утверждает евгеника104 , а занимают более высокую ступень.

–– В каком смысле? –– спросил я.

–– Я прочел этот роман Дизраэли много лет назад, но попытаюсь доходчиво объяснить тебе его идею. Возьмем людей какой-то национальности, например, ирландцев. Предположим, что их страна подверглась завоеванию, в результате которого весь ирландский народ рассеялся по всем обитаемым континентам. Представь себе, что жизнь разбросала их между сотнями различных местных народов, которые относились к ним с презрением, преследовали их и периодически полностью уничтожали. И это продолжалось почти две тысячи лет. Ты можешь предположить, что в конце этого периода ты обнаружишь обычного ирландца, такого же, каким видишь его сегодня: рыжеволосого, говорящего с тем же акцентом, любящего жизнь и хороший эль, с его поклонением святым, ну и так далее? Или они уже в незапамятные времена сольются с коренным населением, оставив в памяти человечества лишь воспоминания о каком-то странном народе, называемом ирландцами и упоминаемом лишь в сносках  в исторических книгах?

–– Я понял, что вы имеете ввиду, –– задумчиво произнес я.

–– В его дневниках я нашел очень интересную страницу. Буквально в самом начале его записей. Луис размышлял о том, будет ли пришедший Мессия сознавать, что он и является Мессией. Он задается вопросом, каких высот он в состоянии достичь и к каким высотам он должен стремиться.

–– Вы хотите сказать, что Покрцива размышлял о том, не является ли он сам пришедшим Мессией? –– с волнением произнес я.

–– Не прямо, но это как бы подразумевается.

–– А то, что он похож на Иисуса Христа?

–– Это одна из составляющих его образа. Я полагаю, он не прикладывал особых усилий, чтобы выглядеть так.  Он не отращивал бороду ради того, чтобы походить на Христа – он лишь следовал еврейскому обычаю. Но я уверен, что это, бросающееся в глаза сходство, во многом повлияло на него и способствовало его грандиозным планам.

–– А возможно ли постоянно думать о Христе и не быть христианином? –– спросил я.

–– Ты же видел у него в комнате Новый Завет. А я обнаружил у него даже книгу проповедей преподобного Сперджена, а также и полдюжины книг, написанных еврейскими богословами, в которых они излагают свои взгляды на то, почему Иисус не мог быть Мессией. И их он тоже изучал. Итак, я бы тоже сказал, что нет, он не был христианином, если бы не одно обстоятельство.

Пошарив в своем бездонном кармане, Баркер вытащил сложенный листок бумаги и протянул его мне. Развернув листок, я увидел, что это бюллетень Первой Мессианской церкви в Попларе105 , датированный девятым марта, то есть менее двух недель назад.

–– И где вы это нашли? –– спросил я.

–– В Библии.

–– Первая Мессианская церковь в Попларе, ––снова прочитал я заголовок на листке. –– Никогда не слышал такого названия.

–– Это церковь евреев, перешедших в христианство.

Я так и сел от неожиданности.

–– В самом деле?

–– Да, но это была не та тема, которую он мог обсуждать со своими друзьями или раввинами; доверить это дневнику он тоже не мог, поскольку в ящиках его письменного стола не было замков.

–– Понятно! Не удивительно, что он прекратил делать в нем записи. Так он обдумывал обращение в христианство?

–– Здесь возможно, кроме религии, задействовано кое-что еще. Взгляните на поля с другой стороны.

Я повернул бюллетень на другую строну. На ней был напечатаны тексты гимнов и славословий. На полях были надписи, сделанные карандашом двумя разными почерками.


Ты сможешь выйти сегодня вечером?

 

Я не уверена.

 

Я буду на нашем месте до девяти тридцати.

 

Не могу обещать. За мной следят. Постараюсь быть там.

 

–– Любовное свидание! –– сказал я и свистнул. Баркер не тратил времени впустую.

–– Да, поскольку видна женская рука. Иначе все мои рассуждения ошибочны, Покрцива встретил принцессу, о которой говорил Московиц.

–– Интересно, как долго это продолжалось?

––  По моим предположениям, три месяца. Смотри, записи в дневнике прекратились. Я думаю он не только хотел избежать огласки своих чувств к обращенной в христианство девушке, с которой состоял в переписке, у него больше не о чем было писать. Пока это не подтверждено, но по-моему мы выясним, что Луис Покрцива почти целиком забросил свою благотворительную деятельность и в основном проводил время возле дома этой девушки, в мечтании стоя под ее окном. Чем позже приходит любовь, тем сильнее ее удары. Луис, проживший на свете двадцать девять лет, получил сильнейший удар.

–– А не с этой ли девушкой видел его Бен-Иуда? –– предположил я. –– А может «их местом» встречи был телеграфный столб, как вы думаете?

Баркер повел своими мощными плечами.

–– Кто в данный момент может что-либо сказать? Но мы, тем не менее, можем считать, что имеем отправную точку.

–– И где же она?

–– Разумеется, в Попларе.

 

 

 

13

 

 

В Новом Завете, в главе седьмой Евангелия от Матфея, Иисус говорит: « … стучите, и отворят вам». Но это не воплотилось в явь в Первой Мессианской церкви на Попларе. Долгий стук и непрерывное дерганье дверной ручки не пробудили ни в ком желания подойти к двери и открыть ее. Это была не традиционная церковь. По всей видимости, это была огромная мастерская, переоборудованная в храм. Поверх прежней вывески мастерской был укреплен выцветший шелковый транспарант, на котором, кроме названия церкви, было нечто вроде обращения к прихожанам «Если Бог придет сегодня, ты будешь готов к встрече?» Окна были огромными, но сколько бы я ни прижимал к ним своего носа, никто не появился из царящего внутри мрака. Я мог лишь рассмотреть ряды стульев и кустарно сделанную кафедру. Что и говорить, это был не Собор Святого Павла.

–– Ты не видишь ничего, оповещающего о времени проведения службы? –– спросил Баркер,  прильнувший к соседнему окну.

–– Вижу, сэр. Маленькая карточка, прикрепленная как раз к моему окну. Утром в воскресенье в девять тридцать; а затем в воскресенье и в среду в шесть тридцать вечера.

–– Значит, завтра вечером. Ну что ж, очень хорошо.

Прислонившись к фонарному столбу, он достал несколько листков из кармана пальто. Да у него в грудном кармане размещается целый офис, подумал я.

–– Что у вас там? ––  с любопытством поинтересовался я.

–– Это списки антисемитских организаций и их ораторов в Лондоне, которые дал мне брат Энди и начальник стражи Тауэра. Вполне вероятно, что кто-либо из них, а может быть и многие состоят в членах Лиги антисемитов, которая убила Покрцива.

Из-за его плеча  я взглянул на список.

–– Боже мой, –– невольно вырвалось у меня. –– Большинство из них церковные пасторы.

–– Так оно и есть. Одна из таких церквей не дальше, чем в пяти кварталах отсюда. Давай пройдемся и посмотрим?

Пройдя минут десять в восточном направлении, мы увидели перед собой церковь, скромную, но со всеми внешними признаками почтенной старины. Она была возведена примерно в середине семнадцатого столетия, и, если судить по лондонским критериям, то ее  нельзя было считать древней. Глядя на эту запущенную и неухоженную часть восточного Сити, трудно было представить, что еще полтора столетия назад здесь проходила граница города и позади этой церкви простирались обширные луговые пастбища. Сейчас отделка фасада церковного здания осыпалась, каменная кладка под ней покрылась темной копотью, в забранных досками окнах не было стекол. Над главным входом был укреплен щит с объяснением того, как это старое здание пытается отсрочить свою кончину:


Приходите послушать одну  из проповедей бессмертного цикла Его Высокопреподобия Алгернона Пейнсли «Вечный жид» или «Десять племен,

затерянных в диаспоре». Ждем вас каждое воскресенье апреля в шесть часов

вечера. Смотрите, не упустите свой шанс!


Из открытых дверей церкви доносился ритмичный стук молотка, заколачивавшего гвоздь. Возводилась новая платформа для алтаря, кроме этого, я заметил, что к старым заплесневелым скамьям были приставлены дополнительные стулья. Следовало подготовиться к большому наплыву слушателей. Я шел по проходу за Баркером; он спросил у встречного мужчины, где найти преподобного Пейнсли. Мы нашли его с молотком в руке на платформе, где и положено быть пастору, однако молоток, которым он работал, был совсем не похож на настоящий плотницкий молоток-гвоздодер. При нашем приближении он остановился, опустил закатанные рукава рубашки и пошел к нам навстречу.

–– Добрый день, джентльмены.

–– Сэр, мы репортеры газеты «Дейли Диспетч» и в данный момент мы занимается расследованием недавних волнений среди евреев.

–– Буду рад, джентльмены, помочь вам всем, чем смогу, –– сказал Пейнсли.

Это был мужчина с квадратной челюстью, голубыми глазами и прямыми волосами цвета соломы. Его бегающий взгляд навел меня на мысль о том, что этот человек привык странствовать, и эта обветшалая церковь не удержит его надолго. От работы, которой он занимался, его скулы порозовели, а протянутая мне рука была твердой и мозолистой.

–– Этот акт распятия, джентльмены, ужасная трагедия, хотя и не вполне неожиданная. Евреи сами создают для себя напряженную обстановку в этой стране, тем что устремляются сюда из Восточной Европы подобно монгольским ордам. Я опасаюсь того, что нашим гражданам все больше надоедает постоянно растущий наплыв чужестранцев, которые многое прибирают к рукам. Я уверен, что наше правительство допускает серьезную ошибку, опуская подъемный мост перед всеми европейскими беженцами. В прежние времена ни одна отвратительная шайка этих грязных, безграмотных коммунистов, анархистов, нигилистов и атеистов никогда не пересекала наших границ.

–– У вас, сэр, насколько я вижу, уже подготовлены нужные слова. Вы записываете их, мистер Ллуэлин? А вы лично верите в то, что сами евреи так или иначе навлекли на себя то, что случилось?

Я никогда прежде не видел Баркера, играющего чью-то роль. Этот развязный любопытный репортер, которого я видел перед собой, не имел ничего общего с настоящим Баркером; поэтому я, уткнувшись в свои записи, едва сдерживал смех.

–– Верю, –– декларативно объявил Пейнсли. ––  Это как раз и свойственно евреям. Они прибывают как беженцы, на какое-то время возбуждая в обществе сочувственное отношение к себе. Постепенно они преуспевают в делах и начинают все выше поднимать процентные ставки, проявляя при этом свою природную алчность. Симпатии общества угасают и в конечном счете сменяются недовольством. Это недовольство перерастает в злобу и ненависть; евреев изгоняют. Взгляните на то, что происходит в России и Восточной Европе. То же самое вновь произойдет и здесь. Попомните мои слова, джентльмены.

–– Так вы думаете, что дело идет к погрому, сэр?

–– Конечно. Поймите меня правильно, надеюсь, что этого не произойдет, однако боюсь, что это неизбежно.

––  Так значит по-вашему, это убийство – дело рук граждан, испытывающих оправданное озлобление, вызванное ростовщичеством евреев или тем, что, прибыв сюда, они многих лишили работы?

–– Совсем необязательно. Возможно, это дело рук самих евреев.

–– Самих евреев? –– оторопело произнес Баркер и репортерская маска на миг слетела с его лица.

–– Да. Разве такой способ убийства свойственен англичанам? Конечно, нет! Кельт или тевтон могут убить в припадке гнева или под воздействием фатальной страсти, но вспомните, именно Иисус, наш Бог и Спаситель, был распят.

–– Вы записываете, мистер Ллуэлин? Не пропускайте ни единого слова. А с чего евреям распинать одного из своих соплеменников, мистер Пейсли?

––  Я полагаю, ради того, чтобы вызвать к себе сочувствие, –– безразличным тоном изрек его высокопреподобие. –– Может быть вследствие какой-то внутренней борьбы. Ведь евреи неоднородны, среди них постоянно возникают и мелкие пререкания, и взаимная ненависть. Ведь всем известно, что их междоусобицы не утихают в течение веков.

–– Как это низко, –– покачал головой Баркер. –– Ну а если Англия захлопнет двери перед тысячами евреев, прибывающих из Восточной Европы, то куда им деваться?

–– Если бы цивилизованные государства закрыли свои границы, у них не было бы иного выбора, как только вернуться в восточные  страны, откуда они пришли и, преодолевая трудности, нужду, ведя войны, они постепенно снизили бы эту кипящую массу до более управляемой численности.

–– То есть посредством явного уменьшения численности населения, –– уточнил Баркер. –– Ну а как быть с теми евреями, которые живут здесь сотни лет?

–– Во-первых, Кромвель совершил ошибку, разрешив им вернуться. Лондон – это центр христианского мира. Несомненно, процветающие семьи еврейских торговцев и их миллионные состояния послужили приманкой для знати. Теперь посредством браков они породнились с английскими семьями, даже с семьями аристократов. Я могу только надеяться на то, что последующие поколения будут смывать эти наследственные черты до тех пор, пока доминантная тевтонская кровь не подавит их окончательно.

–– Ну а как быть с Иисусом, сэр? –– непроизвольно вырвалось у меня. –– Разве он не был евреем?

Пастор снисходительно улыбнулся.

–– В действительности нет. Мистер … э … Ллуэлин, я не ошибся? Он был «Новым Человеком». Вы можете изобразить его горбоносым, вороватым, мелким существом с пейсами? Конечно, нет! Он был большим, широкоплечим плотником, крепким предводителем людей, человечным человеком. Он был совершенным представителем рода человеческого, и мы всеми способами должны стремиться походить на него. Джентльмены, я, даже в большей степени, чем вы, не являюсь сторонником изгнания толпы голодных, доведенных до отчаяния несчастных людей. Я знаю, что это не по-христиански. Но иногда  необходимо совершать трудные поступки, когда уверен, что поступаешь правильно.

Он говорил настолько логично, настолько убедительно, что у меня в голове не укладывалось, что в действительности он оправдывал смерть десятков тысяч людей от медленного голодания и оставления без помощи.

–– Браво! –– объявил Баркер, похлопывая пастора по плечу. –– Спасибо за то, что уделили нам время и изложили свое просвещенное мнение. Прочтите завтра статью в газете «Дейли Диспетч».

–– Непременно прочту, джентльмены, –– пообещал  преподобный Пейнсли, обнажая в ослепительной улыбке два ряда превосходных зубов. –– Благодарю вас.

 Баркер вел меня по проходу к выходу. Выйдя из церкви и подойдя к кирпичной стене, он трижды со всей силы ударил по ней сжатым кулаком; костяшки его пальцев покраснели. Звуки ударов его кулака о стену потонули в доносящимся из церкви стуке молотков. Его лицо скривилось в гримасе, обнажившей зубы, похожие на свирепый оскал разозленного льва.

–– Да … такую патетическую мешанину из полуправды, кривой логики и явной лжи мне еще не доводилась слышать за все то время, что живу на свете. Из всех существ, обитающих в саду, наиболее ловкими считаются змеи. Горбоносый? С пейсами? Монгольские орды? Природная алчность? Не понимаю, почему я не схватил этого типа за руки, за ноги и не швырнул его в другой конец святилища. С него нельзя спускать глаз. Он и Христа намерен переделать на свой лад, перевернуть все с ног на голову.

–– А он ведь не один в этом списке, –– заметил я. –– Как часто вам доводилось видеть изображение Христа с голубыми глазами и волосами цвета соломы?

–– Я постоянно подавлял приступы подступающей тошноты, беседуя с ним. Иисус был евреем, потомком Давида по прямой линии. На этих рисунках он в точности Зигфрид из оперы Вагнера. Новый Человек, вы только подумайте! Для них Христос – первый человек высшей расы, арийской расы, который должен бдительно следить за представителями «низшей расы» и при необходимости ликвидировать их. Ты когда-нибудь слышал что-либо подобное? Послушать его, так евреи сидят в своих гетто и составляют планы установления мирового господства.

–– Вы думаете, он сам верит своей белиберде? –– спросил я.

Баркер утвердительно кивнул.

–– Понимаешь, я и сам над этим думаю. Он добился назначения в эту старую церковь, и теперь при помощи злобных анти-еврейских проповедей старается воскресить ее и вернуть к жизни. Он ведь еще год назад мог получить какую-нибудь действующую церковь в Уэст-Энде. Он мог далеко пойти и я бы ничего не мог бы ему предъявить. Чтобы добраться до власти, он оседлал ложь. И вот теперь он первый в этом списке. Черт бы его побрал!

–– А кто в нем следующий? –– спросил я, надеясь успокоить его неожиданную вспышку.

–– Какой-то тип из Челси106 . Это слишком далеко. Вот еще один в Кемдене107 . Ага, да это же мистер Бранхоф, анго-израэлит. Мы с ним не скрещивали шпаги уже несколько месяцев. Отлично, хорошо бы поймать кэб или омнибус, чтобы добраться дотуда.

Нам и вправду повезло поймать омнибус, который со скоростью, которую могла обеспечить пара впряженных в него лошадей, повез нас на восток. После быстрого кэба Ракета, омнибус тащился раздражающе медленной, однако это не мешало нашей беседе.

–– Послушайте, если я не ослышался, то англо-иэраэлит – это человек еврейского происхождения, родившийся в этой стране.

–– Нет, дружок, –– поправил меня Баркер. –– То, что ты имеешь ввиду, это англичанин еврейского происхождения. Англо-израэлит это нечто совсем другое. Насколько хорошо ты помнишь Ветхий Завет?

–– Ну в общем-то сносно, сэр, –– помялся я. –– Ведь эту книгу я изучал, еще будучи  школьником.

–– Тогда ты знаешь, что Бог назначил евреев быть «избранным народом»; расой, избранной для того, чтобы иметь особые отношения с Ним, с которой он заключил вечный завет108 . Англо-израэлиты верят, что эту «милоть»109 , иначе говоря, знак, отличающий избранный народ, Бог набросил на плечи людей арийской расы, главным образом британцев и в меньшей степени немцев и американцев.

–– А почему они этому верят? –– с изумлением спросил я. –– Что заставляет их считать англичан и американцев новым избранным народом?

–– Вспомни старинную легенду об Иосифе Аримафейском110 , пришедшем в Англию?

–– Вы имеете ввиду Скунский камень111 и все, что с ним связано?

–– Именно так. Легенда рассказывает, что после смерти Христа Иосиф принес в Англию святую реликвию ­– камень, на который приклонял голову старый Иаков – и теперь он покоится под коронационном креслом112 . В подтверждение ниспослания благодати Бог послал Короля Артура и его Круглый Стол на поиски Священного Грааля – чаши, из которой Иисус пил на Тайной вечере, последней трапезе Христа и апостолов; в эту чашу затем собрали кровь из ран распятого Христа.

–– Ну если так, –– заметил я с улыбкой, –– то она вообще никогда не могла оказаться в Англии. Король Артур был валлийцем из Тинтагеля113 . А это Уэльс, так что избранный народ вовсе не англосаксы.

–– Ха-ха-ха! –– я по-настоящему рассмешил Баркера. –– Не бери пример с нахалов, дружок. В действительности ты предложил перевести рассуждение по этой проблеме как бы на уровень малых величин. Однако все упирается в национализм, а он, как ты знаешь, захлестывает Европу. Считать себя «избранными» – это своего рода лицензия, позволяющая людям делать то, что им заблагорассудится, от вторжения на территории других стран до уничтожения неугодных им людей, проживающих на их территории. И чем больше страна преуспевает, тем настойчивее они внушают себе, что Бог на их стороне, и тем более высокомерными и самонадеянными они становятся. В Америке даже придумали специальный термин «Манифест неумолимой судьбы»114 , выражающий мысль, что все их действия предписаны и одобрены Господом.

–– Так значит евреи все еще считаются избранным народом? –– с сомнением спросил я.

–– Если ты христианин, ты должен принимать это на веру, поскольку Библия никак этому не противоречит. Завет крови вечен. Я понимаю, более приятно считать нас избранным народом, но обоснованного подтверждения этому в Библии нет.

–– Ну а как же англо-израэлиты повсюду проповедуют это?

–– Дорогой мой Ллуэлин, твоей наивности можно позавидовать. У людей есть дома Библии, но они их не читают. Они нанимают пасторов, которые им проповедуют. Некоторые из этих пасторов, не колеблясь будут подносить слушателям любые небылицы, которые, войдя в их уши, подвигнут их на то, чтобы раскрыть свои кошельки. А ведь среди прихожан церкви преподобного мистера Бранхофа есть очень богатые и в тоже время легковерные люди. И все они вцепились в иллюзию, согласно которой идеи, вложенные им в их уши, будут пребывать с ними до самой смерти.

Выйдя из омнибуса и пройдя квартал или два, мы увидели перед собой другую церковь. У меня в голове никак не укладывалась мысль о том, что мы ищем шайку убийц среди церковных иерархов. Я бы назвал такую церковь «не то – не  это»: не богатая, не бедная; не старая, не новая; не высокая, не низкая. Название «Всеобщая церковь Нового Иерусалима» было одним из нонконформистских названий, которое вызывало чувство неловкости у прихожан англиканской церкви, хотя никто не мог объяснить, почему. Баркер решительным шагом вошел в здание и, пройдя по одному коридору, перешел в другой, а я, стараясь не отстать от него, торопливо шел сзади. В конце концов, мы добрались до церковной конторы, в которой восседал преподобный Бранхоф.

–– Ни шагу вперед, мистер Баркер! –– вскочив из-за стола, громовым голосов возопил проповедник при виде моего работодателя. –– Вон из моей церкви!

–– Как я рад снова увидеть вас, мистер Бранхов, –– вежливо вкрадчивым голосом произнес Баркер, словно это человек только что пригласил его на чай. –– Надеюсь, у вас все хорошо со времени нашего последнего разговора?

–– Вы хотите сказать, после того как вы последний раз предъявили мне обвинение в присутствии сотрудников Скотланд-Ярда? –– в лице Бранхова с тяжелыми обвислыми щеками было что-то бульдожье; волосы на голове уложены на прусский манер. На нем был гладкий черный костюм с жетоном, подтверждающим духовный сан, и белый галстук.

–– Год назад мы некоторое время подозревали его в подстрекательстве к осквернению синагоги, –– обращаясь ко мне, доверительно сообщил Баркер, словно брызжущего слюной проповедника не было в конторе. –– Это было первое дело, расследовать которое поручил мне Совет депутатов. Помните, сэр Мозес упоминал о нем. А оказалось, что это было делом рук еврейских атеистов. –– Он снова повернулся к Бронхову. –– А сейчас мы расследует убийство и распятие учителя-еврея, которое произошло в полумиле отсюда.

––  Я был невиновным, когда мне предъявили обвинение в первый раз, невиновен я и сейчас!

–– Тогда вам необходимо представить доказательства своей невиновности, –– парировал Баркер. –– Подтвердите свое алиби на утро в воскресенье и у меня не будет необходимости снова переступать порог вашего храма.

–– И представлю! –– заорал проповедник. –– Клянусь небом, представлю!

Баркер внимательно повел глазами вокруг.

–– Я вижу, в вашей маленькой церкви практически ничего не изменилось, –– сказал он. –– А вы знаете, молодой мистер Пейнсли, разрастается буквально на глазах. Он поставил дополнительные стулья, возводит новую платформу. Надеюсь, ему не удастся переманить к себе ваших прихожан. Сама мысль о том, что я увижу замок на дверях вашей церкви мне ненавистна.

Я видел, что Баркер нанес удар в самое больное место. Бранкоф казалось вот-вот задохнется в своем высоком воротнике.

–– Да пошел ты к дьяволу!

–– Нет, благодарю вас, –– изысканно вежливо ответил мой работодатель. –– Я бы предпочел лоно Авраамово115 , но после того, как увижу, что этот нарыв на теле города удален навсегда. Пришлите мне «железное» алиби и я оставлю вас в покое. Пойдемте, Ллуэлин.

Мы вышли из церковной конторы, оставив проповедника на грани апоплексического удара.

Снаружи Джон Ракет и Джано ждали нас у кромки тротуара.

–– Охотникам за людьми нужен транспорт? –– прозвучал лаконичный вопрос кэбмена.

–– Отвезешь Томаса домой, –– ответил Баркер. –– Но сперва доставишь меня до миссии в Майл-Энде! –– У меня назначена тренировка с братом Эндрю сегодня вечером, после которой я поведу его в мясной ресторан, который он обожает, а уж там мы не станем прикладывать стейки к глазам.

Я, не опасаясь, что причиню неприятности нашему повару, напрямую спросил:

–– Так значит вы привередливый в еде? А мистер Дюммолар считает, что у вас вообще на языке нет вкусовых рецепторов.

–– А, так ты уже встречался с Этьеном. Боже милостивый, и он такое сказал?  Согласен, что я далеко не гурман, но когда я ем, то хорошую пищу от плохой отличаю. Просто я не придаю еде такого значения, как он. Мне пришлось питаться самой дурной пищей, какую можно себе представить; пришлось и голодать, как тебе, в дни своей молодости. Но я взял за правило, никогда не жаловаться на качество пищи, которую тебе подали. Таким образом, отвечая на твой вопрос, скажу: «Нет! я не привередливый».

Мы остановились на остановке омнибусов в Майл-Энде и Баркер, не говоря ни слова, вышел из кэба. Заглянув в небольшое оконце над моей головой, Ракет, посмотрев на меня, спросил:

–– Прикажете везти вас прямо домой или вы хотите остановиться где-либо, а потом уже ехать к дому?

–– Дома лучше всего, –– мечтательно ответил я.

Возможно Дюммолар снова стал готовить нормальные блюда и прекратил попытки отравить нас. Наверное сегодня, в отличие от прежних дней, меня ждет хороший обед. И тут мне пришло в голову то, что я сказал кэбмену. Я назвал жилище Баркера «домом». Мои родители все еще жили в Уэллсе рядом с Ньюпортом, но я уже давно перестал называть Уэллс домом. Оксфордский замок тоже не заслужил того, чтобы так называться, как впрочем и мои прежние комнаты в Клеркенвелле116 . А моя новая комната в жилище Баркера, это мой дом? Я задумался над этим вопросом, откинувшись на плюшевые подушки кэба Ракета. И только поэтому пуля, пролетевшая через салон кэба, разбившая окно и усеявшая все внутри осколками стекла, прошла рядом с моей головой.­

 

 

 

14

 

 


Я все еще неподвижно сидел на диване в салоне кэба, когда окошко над моей головой открылось и в нем возникло взволнованное лицо Ракета.

–– Мистер Ллуэлин! Скажите, вы живы?

–– Я в порядке! –– бодро ответил я. –– Меня даже не задело.

Внезапно кэб сильно качнуло и я услышал звук шагов. Ракет слез со своего сидения и побежал куда-то. Джано повернула голову и посмотрела на меня белыми от страха глазами. Ее холка мелко дрожала и я понял, что кобылу сильно напугал звук выстрела. На мгновение я подумал, что лошадь может понести и увлечь кэб, а заодно и меня неизвестно куда, но она была послушной и хорошо тренированной. Джано не сделала ни единого шага до тех пор, пока кэб оставался без хозяина.

Что касается меня, то я пребывал в состоянии шока и был весь засыпан осколками стекла. Я повернул голову направо: узкий портал был расколот в щепки. Я посмотрел налево: на шикарном пурпурном обивочном материале зияло аккуратное отверстие. Я, проведя рукой по щеке, увидел на ладони кровь – острый  осколок стекла порезал мне щеку. И друг меня ни с того, ни с сего разобрал смех, и я громко и весело рассмеялся, смеялся над тем, что обманул смерть, но вскоре я справился с собой. Если Джано смогла это сделать, то это смог сделать и я .

Вернулся Ракет, с трудом переводя дух от быстрого бега. Поднявшись на подножку, он заглянул в солон.

–– Ой, мой кэб! –– запричитал он со слезами в голосе, –– ой, мой прекрасный, любимый кэб! Мой старый друг, как они тебя изуродовали!

–– Вы видели того, кто это сделал?

–– Видел. Громадный парень в ярком костюме с черной бородой. Похож на итальянца. Он сунул пистолет в карман и быстро пошел по улице. Я хотел его схватить, но он скрылся. Боже мой! Мне надо заделать все это хотя бы временно. Окно это не проблема, а вот все деревянные части и ткань с этой стороны надо новые. Одна дыра портит весь вид, ты же понимаешь. Надо заменять  всю панель. Просто разбить стекло ему было мало! Ну как же, такими пустяками он не занимается! Ему надо было сокрушить деревянную раму!

Этот человек все говорил и говорил о ремонте своего кэба, хотя с того момента, когда я мог своими мозгами забрызгать обивку салона, прошло не больше минуты.

–– Мистер Ракет, я весь засыпан осколками стекла, –– прервал я его причитания. ––Могу я где-нибудь поблизости стряхнуть свою одежду?

–– Мой каретный сарай не дальше одной мили отсюда. Сиди спокойно и через пятнадцать минут ты будешь выглядеть как новенький. А потом я отвезу тебя домой и сообщу об этом происшествии твоему боссу. Он достанет этого гада. Ни одному стрелку по кэбу Ракета его подлая проделка не сойдет с рук.

Я, все еще осыпанный осколками стекла, неподвижно сидел на своем месте. Через разбитое окно до меня доносилось шуршание резиновых шин. «А ведь у нападавшего может быть подельник, который подстерегает меня, чтобы прикончить», –– внезапно я подумал я. Я был почти уверен в том, что мне грозит неминуемая опасность вновь попасть под пулю, пущенную в кэб и что на этот раз она не пролетит мимо. Как и большинство страхов, этот страх был беспочвенным. Мы добрались до места без дальнейших приключений и неприятностей.

Каретный сарай Ракета находился на улице Майнориес в Олдгете, неподалеку от Тауэра. Кэбмен распахнул массивную двустворчатую дверь и за уздечку ввел Джано внутрь. В сарае было темно и тихо; мое нервное напряжение немного спало. Ракет, подойдя к противоположной стенке, раскрыл вторые двери и в сарае сразу стало светло. Затем он помог мне спуститься из салона.

–– Сейчас мы мигом приведем вас в полный порядок, мистер Л., –– сказал он, обметая мой костюм щеткой. –– Жаль, что я не могу сказать того же о своем кэбе.

–– А у вас отличный сарай, –– заметил я.

Сарай и впрямь был хорош, сложенный из добротных старых брусьев с высоким потолком, под которым было устроено сенохранилище. На полу, устланном свежим сеном веревками были огорожены два стойла; с вбитых в стены крюков свешивалась упряжь и разные приспособления. Я подошел к открытым дверям. Вместо ожидаемой конюшни, сразу за порогом начинался откос глубиной не менее двадцати футов, под которым проходили рельсы, ведущие под землю.

Ракет положил мне на плечо свою тяжелую руку и я вмиг отпрянул назад, едва свалившись на проходящие внизу пути.

–– Смотри под ноги, –– предупредил кэбмен. –– Еще бы секунда и ты покойник.

–– Да, здесь немного опасно, вы так не считаете? –– спросил я.

–– Пока я еще, слава Богу, не падал, –– ответил Ракет, глядя вместе со мной вниз. –– А то, что железная дорога так близко, очень удобно. Я могу брать кипы сена прямо из вагонов и укладывать их в сенной сарай. Кстати, перед передним въездом у меня укреплен крюк и с его помощью я поднимаю кипы, которые подвозят по улице. Арендная плата здесь невысокая и до Уэст-Энда всего несколько минут. Помоги-ка  мне?

Мы вместе подняли сбитый из неструганных досок  щит, лежавший в штабеле столярки,  и осторожно втащили его в салон кэба. Я держал щит, пока Ракет крепил его в нужном месте гвоздями. Потом я вымел из салона осколки стекла, а Ракет, насыпав в ведро овса, поставил его перед Джано, надеясь этим хотя бы слегка успокоить лошадь.

–– Ну вот, мы сделали здесь все, что смогли. Через полчаса ты будешь дома. Господи! Моя благоверная не будет сдержанной на язык, когда увидит, во что превратился кэб.

–– Вы говорили, что ваша жена в отъезде, а где она?

–– Женушка в Дувре, ухаживает за больной мамашей. А я, пока она там, стараюсь работать побольше. Я даже иногда остаюсь здесь ночевать. Есть ли смысл тащиться домой, когда жены нет дома?

Ракет решил, что кэб пригоден к работе, и через полчаса – как он и обещал – я уже стоял перед входом в дом Баркера в Ньюингтоне.

–– Что произошло? –– спросил Маккаби, встречая меня в дверях

На нем были очки со стеклами в форме полумесяца, которые он, сразу же, как только я рассказал ему о злополучном выстреле, снял со своего носа и в глубокой задумчивости стал постукивать ими по запястью другой руки.

–– Прошу вас посидите в комнате возле кухни, пока я буду накрывать на стол, –– попросил меня он. –– Я уверен, что в нашей кладовой я найду бутылку какого-нибудь напитка, восстанавливающего силы.

Он привел меня в гостиную и усадил в удобное кресло. Я и раньше раз или два заглядывал в эту комнату, но сидеть в ней мне еще не доводилось. Большая часть мебели была либо в китайском, либо в англо-индийском стиле; диваны и кресла блестели полировкой и лаком, на них было множество подушек; рядом стояли пальмы в горшках. Обои были расписаны золотыми узорами, нанесенными, как мне казалось, на бумажную основу павлиньими перьями.

В гостиной бесшумно появился  Мак с громадной шарообразной стеклянной посудиной, наполненной непрозрачной жидкостью цвета кофе с молоком.

–– Что это? –– полюбопытствовал я.

–– Бренди с молоком, сэр. Это подействует на ваши нервы, как успокоительное.

Я рискнул сделать глоток. Я никогда не был любителем крепких напитков, но вкус этой смеси показался мне просто омерзительным. Однако по настоянию Мака я выпил бокал до дна.

–– Прекрасно, сэр. Вы проголодались? Нет? Так может, вам лучше подняться наверх и немного отдохнуть. Должен сказать, вы хорошо проявили себя. И меньше, чем за неделю. Мистеру Квону потребовался не один месяц, прежде чем он впервые … ну … э...э … столкнулся …

В другое время я бы резко ответил на подобное замечание, но сейчас мне было не до этого. Придя в свою комнату, я расстегнул воротничок, развязал галстук, затем снял пиджак, туфли и спустил с плеч подтяжки. Я лег на постель и сразу же погрузился в прерывистый непокойный сон.


Через несколько часов я проснулся. В комнате было темно и только луч лунного света пробивался из окна позади моей кровати. Этот серебристый луч освещал моего работодателя, сидевшего у окна в кресле, обычно стоящего у моего письменного стола. Он перебирал в пальцах несколько монет. На первый взгляд мне показалось, что он глубоко погружен в раздумья. Что привело его в мою комнату? Ах да, тот самый выстрел, о котором я почти забыл. Уж не стоял ли он на часах? Если да, то было уже слишком поздно.

–– Который час? –– спросил я.

–– Почти десять, –– ответил он. –– Как ты себя чувствуешь?

Я сел, свесив с постели ноги в носках.

–– Все нормально, сэр, –– с показной беззаботностью произнес я. –– А почему вы спрашиваете?

–– Да потому, что в тебя стреляли, –– прорычал он.

–– Так они же промазали, а со мной действительно  все в порядке.

Какое-то время Баркер сидел неподвижно, манипулируя словно фокусник зажатой в пальцах монетой.

–– Да ты просто прикидываешься, –– решительно осадил меня он. –– Я вывожу тебя из дела.

–– Почему, сэр, –– в недоумении спросил я. –– Я в что-либо сделал не так?

–– Это очень опасно для неподготовленного человека.

–– Прошу прощения, сэр, но до сегодняшнего дня я только однажды подвергался опасности, когда идя в ресторан Хо по темному тоннелю, ударился обо что-то лодыжкой. Ведь в рекламном объявлении совершенно четко было сказано, что «исполнение должностных обязанностей сопряжено с опасностями». Я же поступил к вам на работу не для того, чтобы шебаршить бумагами.

–– Ты поступил ко мне на работу потому, что был в отчаянном положении. Я видел это по твои глазам.

–– Да, сэр, все правильно, но вы наняли меня и я принял ваши условия. Теперь вы не можете поменять правила игры.

–– Это не игра, Томас. Сегодня я был на волосок от того, чтобы снова потерять своего помощника.

–– Решать, конечно, вам, но я не понимаю, почему я должен понести наказание из-за своего предшественника, –– с горечью произнес я.

–– Так ты уже знаешь, что произошло с Квоном, –– пристально глядя на меня, сказал он.

–– Да, сэр, хотя вы приложили немало старанья к тому, чтобы скрыть это от меня.

Баркер провел рукой по волосам, а затем стал шарить в карманах, ища кисет. Он набил и раскурил трубку. Я наблюдал, как струйка дыма уплывает в щель постоянно открытого окна.

––  Квон был хорошим человеком, –– задумчиво произнес он и дунул на спичку. –– Он был китайцем и потому не мог бывать везде, но он имел особый дар быть ненавязчивым и немногословным. Его смерть три месяца назад была для меня тяжелым ударом. Я ведь должен был сообщить его отцу об этом. Еще раз проходить через такое я не хочу.

–– А как он умер?

–– Я послал его с обычным заданием, последить за одним торговцем – всего лишь, последить за торговцем! Но назад он так и не вернулся. На третий день его тело прибило к Собачьему острову117 . С пулей между глаз. Торговец ничего не знал; он даже и не подозревал, что за ним следят! Дело это до сих пор не раскрыто. Я проработал уже не одну версию. Квон был мне как сын. И не верь тому, что сказано в рекламном объявлении, будто я раскрываю все дела, за которые берусь.

–– Вы обвиняете себя в его гибели?

–– Mea culpa118 .

–– Сэр, Лондон опасное место, но вед вы не посылали его на опасное задание. Это же была обычная, повседневная работа. Он попал под выстрел просто … случайно.

–– Но сегодня все было иначе. Тебя чуть не убили. Я не должен был оставлять тебя одного. Ведь ты еще новичок.

–– Мистер Баркер, я понимаю, что я новичок, но со мной все будет нормально. Я пережил восьмимесячное заключение в Окфордской тюрьме и я, можно сказать, пережил и то, что, случилось сегодня. Я не спорю, я еще зеленый, как ирландский спортсмен119 , но я взрослый мужчина. И Бог свидетель в том, что моя ошибка – это ошибка взрослого мужчины. Я понимаю, насколько серьезной может быть моя работа и приложу максимум усилий к тому, чтобы в будущем быть более внимательным. Но вы не можете вести расследование и одновременно с этим думать о моей безопасности. Нельзя, сидя на одном осле, приехать сразу на две ярмарки120 .

На лице Баркера мелькнула уже знакомая мне невеселая улыбка.

–– Откуда у тебя это выражение?

–– Я нашел его в одной из ваших еврейских книг, сэр.

–– И все-таки, мне история не нравится, –– произнес Баркер между двумя затяжками, но его лицо при этом уже не было столь же решительным, как в начале разговора.

–– Ладно, давай условимся о следующем: я буду стараться избегать пуль, но вместе с тем считаю, что помощник частного детективного агента может подвергаться тем же опасностям, что и его работодатель. Я с этим согласен, надеюсь, что и ты тоже.

Стоя перед приоткрытым окном и высунув в щель трубку, он вытряхнул из нее пепел, а затем, аккуратно уложил ее в кисет из тюленьей кожи, и сунул его в карман.

–– Договорились, –– сказал он и повернулся, чтобы уйти.

 Он был уже почти в дверях, когда  у меня непроизвольно вырвался какой-то горловой звук. Он остановился и, обернувшись, с любопытством посмотрел на меня.

–– Все в порядке, сэр, –– успокоил я его. –– Просто поперхнулся. Я хорошо выспался за эти несколько часов, и наверное уже не засну.

––  Воспользуйся библиотекой, –– предложил он.

–– В доме есть библиотека?  А где?

–– Ты ведь помощник частного сыскного агента. Вот и найди ее самостоятельно.

Что ж, искать, так искать. В доме оставалось всего несколько дверей, в которые я еще не входил. Две двери были на втором этаже и вели, по всей вероятности, одна в комнату для гостей, другая в чулан. Оставались две комнаты на первом этаже. Первая – рядом с входной дверью. За ней, по моим предположениям, находились личные владения мистера Маккаби. Оставалась только одна дверь на противоположной от кухни стене холла. Мое предположение оказалось верным.

Эта дверь была полуоткрыта; я вошел внутрь, включил газовый свет и огляделся. Вдоль всех стен комнаты выстроились книжные шкафы от пола до потолка. Два удобных кресла, обитые зеленой кожей с мелкими блестками, стояли по сторонам восьмиугольного арабского стола, в центре которого возвышалась масляная лампа. В комнате находился облицованный мрамором камин с изящной решеткой; пол почти целиком  был застлан неярким персидским ковром с красно-зеленым абстрактным узором. Лестница-стремянка на колесах передвигалась вдоль круглой направляющей вдоль почти всех полок. Здесь было все, о чем мог мечтать библиофил. Проведя пальцем по одной из полок, я поднес его к глазам – палец был чистым. Мак должно быть не реже раза в неделю сметает с полок пыль.

Я уже  не говорю о стоящем передо мной книжном собрании. Множество книг – в действительности их были тысячи ­– по любым отраслям знания, на любых языках: романы, философские труды, классические произведения, лингвистические справочники и пособия, учебники по всем существующим наукам. Одна полка была целиком заполнена рукописями, на другой громоздились древние потрепанные по краям и скрученные в трубки свитки, на третьей за защитным стеклом стояли особо ценные древние тома. Я выбрал роман Элиота «Даниэл Деронда»121 , поскольку решил, что он по содержанию созвучен со случаем, который мы расследуем. Взяв с полки книгу, я почти уже сел в кресло, как вдруг услышал позади себя какое-то предостерегающее рычание. Оказалось, что я едва не сел на дремавшего в кресле Харма. Я не стал тревожить собаку и сел на второе кресло.

Я почти мгновенно погрузился в чтение и дошел до места, когда Дэниел придя в казино, становится невольным виновником того, как Гвендалин теряет свои деньги … но тут дверь неожиданно открылась. На пороге стоял Мак в пижамных брюках и халате. В руке он держал дробовик, но все угрожающее, что было в его виде, мгновенно улетучилось, потому что на его голову (к моей великой забаве!) была натянута шелковая сетка, сохраняющая прическу во время сна.

––   А, так это вы, –– сказал он ничего не выражающим голосом.

–– Да, Баркер разбудил меня, после чего мне было уже не заснуть. Вот я и подумал, что может лучше почитать.

–– Конечно.

У меня буквально чесался язык от  желания сказать ему о сетке, но я взял себя в руки.

–– Спасибо вам за бренди с молоком, Этот напиток сотворил со мной чудо.

–– Не стоит благодарить, сэр. –– И тут его осенило: он сорвал с головы сетку и поспешно сунул ее в карман халата. –– Не буду отрывать вас от чтения. А, «Деронда», верно? Это босс посоветовал вам?

–– Да нет, я сам выбрал. А вам нравится эта книга?

–– О, да. Неплохая, особенно с учетом того, что автор не еврей.

С этими словами он ушел. Есть люди, с которыми сразу находишь общий язык, но есть и такие, с которыми, как ни старайся, общего языка не найти вовек. Я начал думать, что Мак как раз и принадлежит к группе последних. Сначала я считал причиной этого то, что он еврей, но ведь я не испытывал никаких трудностей в общении ни с Цангвиллом, ни с Московицем. Нет, решил я, дело  заключается именно в характере Мака.

Ближе к полуночи отдых и чтение нормализовали мое состояние настолько, что я снова ощутил чувство голода. Мы  с Хармом решили совершить набег на кладовую мясных продуктов. Это был вместительный кухонный шкаф, в дверцы которого были вделаны вентиляционные решетки, а полки доходили почти до самого потолка. Дюммолар предпочитал хранить провизию на тарелках со стеклянными куполообразными крышками,  и таких тарелок в шкафу было не меньше полудюжины. Я обнаружил пирог с бараниной, пирог с дичью, несколько различных кишей122 , покрытых слоем тонких ломтиков бекона, и тушеную оленину. Мы с Хармом остановили свой выбор на кише.

Памятуя насколько холодно и враждебно относился ко мне Харм во все время моего проживания в доме Баркера, я был прямо-таки поражен внезапной переменой в его отношении ко мне. Теперь он решил стать моим лучшим другом. Пока я искал тарелку и изделия из столового серебра, пекинес принялся демонстрировать такие прыжки в воздух, которым позавидовал бы и китайский акробат. Когда я, отрезав  ломоть пирога, сел в свое кресло, он встал на задние лапы рядом с моим коленом и, размахивая передними лапами загулькал, как грудной младенец. Ну как поступить после такого представления? Я отломил ему часть от своего ломтя, после чего мы оба решили сходить за вторым ломтем. Съев добавку, мы оба попили воды и вернулись к прежним занятиям: я продолжил читать, а он улегся на другое кресло и задремал.

Честно говоря, я считал эту собаку совершенно непригодной для охраны дома, полагая, что он только и может, что храпеть на кресле. При весе меньше одного Стоуна он совершенно не соответствовал моим представлениям о размерах и массе сторожевой собаки, хотя мои лодыжки еще помнили остроту его зубов. Однако сейчас я заметил, что при малейшем звуке, был это скрип половиц или потрескивание деревянных балок, или шум запоздавшего кэба, проезжающего по круговому проезду на улице «Слон и Замок», он мгновенно просыпался и внимательно смотрел вокруг своими выпученными глазами. Этот маленький пес преподал мне урок в отношении Баркера и всех угодливых приспешников, крутящихся вокруг него: они могут выглядеть совершенно безобидными, а подчас даже немного смешными, но они, в то же время, могут обладать и скрытыми под показной внешностью способностями. А могу ли я сам надеяться на то, что обо мне так не подумают?

 

 

 

15

 

 

Утро было недобрым. Дюммолар приготовил мне кофе и омлет, но ни у него, ни у меня не было настроения общаться друг с другом. Он ходил взад вперед по кухне, зажав окурок сигареты между зубами, всем своим видом выражая готовность откусить мне голову при первом же моем слове, произнесенном в его адрес. Накануне вечером у меня с моим работодателем вышла небольшая размолвка; я не могу заставить себя полюбить домоправителя, и вот теперь мне грозит опасность навлечь на себя еще и гнев повара.

Баркер спустился вниз по ступенькам, с точностью поезда, прибывающего из Брайтона в Лондон в восемь двадцать утра.. Он довольно сухо поздоровался со мной и мы вместе вышли на улицу, где возле входа нас уже ждал кэб. Ракет по крайней мере встретил меня улыбкой, хотя Джано никак не отреагировала на мое появление. Возможно она связывала со мной выстрел, напугавший ее вчера вечером. Как Ракет и предвидел, новое стекло и заплата из деревянного щита сразу бросались в глаза. Весь путь до офиса на Крейг Кокрт мы с Баркером проехали почти молча. Он задал мне всего один вопрос.

–– Как продвигается «Деронда»?

–– Нормально, сэр. А как вы узнали, что я читаю эту книгу?

–– Я видел ее на твоем столе, когда по пути вниз заглянул в твою комнату, –– ответил он.

–– Вы не против того, что я взял ее из библиотеки?

–– Друг мой, двери библиотеки открыты для тебя.

В офисе я чувствовал себя в большей степени актером, нежели помощником сыскного агента. До этого мне доводилось лишь один или два раза сидеть за своим письменным столом, я еще не пользовался никакими документами, хранившихся в верхних ящиках, и никогда не прикасался к нижним ящикам.

Баркер продиктовал мне проект письма на французском языке к инспектору Sûreté123 , после чего мы предприняли попытку написать письмо в Вену одному вышедшему на пенсию криминологу, но столкнувшись с непреодолимыми трудностями, оставили эту затею. Я не знал ни одного слова по-немецки, а когда Баркер писал для меня слова на бумаге, я по причине его неразборчивого почерка не мог их прочесть. Мы решили послать ему письмо по-английски в надежде, что старый дурак сподобится найти переводчика.

Наконец, Баркер закончил свои дела в офисе, а может он просто пожалел меня, и мы снова заняли места, теперь уже в другом кэбе.

–– В Челси124 , –– повернув голову вверх, прокричал Баркер кэбмену и мы двинулись в путь.

 –– А что нас ждет в Челси? ––  поинтересовался я.

–– Эстеты, –– ответил он.

Помнится, я прочитал в «Таймсе» о том, что этот район Уэст-Энда в массовом порядке заселялся художниками, поэтами, писателями, а также – о чем не следует забывать – состоятельными дамами-покровительницами, которые скрашивают их дни. Мистер Уистлер125 трудился изо всех сил, а ценители вкуса и фасона толпами ходили по этим блистательным улицам. Я заметил прислонившегося к стене дома изысканно одетого мужчину в бархатном костюме; вид у него был такой, словно сил у него осталось всего лишь на то, чтобы курить зажатую между губами сигарету.

Мы сошли из кэба на Шейн-рау перед роскошного вида зданием; бронзовые ручки на дверях главного входа в которое были в форме подсолнухов. На наш стук к двери подошел слуга-сигх126 в костюме и тюрбане нежно-персикового цвета, который никоим образом не умиротворял его свирепого вида. Взяв наши карточки, он повел нас через кричаще декорированный и обставленный массивной мебелью вестибюль, стены которого были оклеены обоями со статуей Свободы. Держа в руках наши карточки, он вошел в одну из комнат, намеренно плотно прикрыв за собой дверь. Через мгновение он появился снова и с поклоном пригласил нас войти. Комната представляла собой кабинет, заполненный книгами, среди которых преобладали труды классиков, правда было кое-что из современного, но научных книг было намного больше, чем можно было ожидать. За столом сидел седовласый джентльмен, который писал что-то в лежавшем перед ним альбоме. Он отложил перо и повернул к нам голову. Меньше всего я ожидал встретить здесь этого человека. Это был Уолтер Рашфорд, мой прежний преподаватель из Оксфорда.

Я еще раньше прочитал в «Таймсе», что он перебрался в Лондон и осел здесь; возможно о нем говорилось в той самой статье об эстетической движении. Кто-то из нерадивых студентов-прогульщиков прозвал его «Старым Навуходоносором», по имени вавилонского царя, упоминаемого в Книге Пророка Даниила127 , причем как раз в тот период, когда его слава и гениальность были на пике, а его книги буквально сметались с прилавков книжных магазинов; когда его буквально засыпали приглашениями выступить чуть ли не во всех городах Англии, и когда он внезапно и окончательно сошел с ума. Некоторые люди называли это временным умопомрачением, вызванным чрезмерной работой; другие считали, что это есть не что иное, как естественное развитие его гениальности; третьи видели в этом наказание за его радикальные убеждения. Но никто точно не сказал, в чем конкретно выражалось его безумие (может быть он ел траву, как его библейский правопредшественник128 ), однако все кончилось быстро и неожиданно: его по-тихому отправили в санаторий вблизи Лондона. И вот сейчас я снова стоял перед ним, думая лишь о том, чтобы он не узнал меня, и гадая, а что он скажет, если узнает.

––  Доброе утро, джентльмены, –– вежливо приветствовал он нас. –– Чем могу быть полезен?

–– Можете, сэр, можете, –– начал мой работодатель. –– Меня зовут Сайрус Баркер, а это мой помощник. Мы бы хотели побеседовать с вами, если это возможно.

–– Конечно, возможно. Почему бы вам, в таком случае,  не присесть?

Мы сели. Я уловил момент, чтобы исподтишка подробно рассмотреть своего старого профессора. Хотя ему было всего лишь около пятидесяти, его волосы побелели за время пребывания в санатории для душевнобольных. Однако все его возможности и все достоинства всё еще были при нем, да и выглядел он вполне здоровым и энергичным, несмотря на недавние злоключения. Он посмотрел любопытным взглядом в мою сторону, и я понял, что он меня узнал, но не настолько, чтобы точно определить мое место и роль в его жизни. Было видно, что он перебирает картотеку в своем мозгу, отыскивая в ней мое изображение. А я, ради собственного блага, надеялся, что эта картотека не однажды подвергалась чисткам и ревизиям, в результате которых одна единица хранения оказалась безвозвратно утраченной.

–– Мистер Рашфорд, –– обратился к нему Баркер. –– Несколько ночей назад в Олдгейте был убит  молодой еврей – фактически он был распят – группой, называющей себя Лигой антисемитов. Вы когда-нибудь слышали о такой организации?

–– Нет, сэр, не слышал.

–– Меня наняли для того, чтобы выяснить участников этого преступления и его инициаторов и я намерен заглянуть под каждый камень. И вы, сэр, один из этих камней.

–– Я? Неужто вы считаете, что я хоть как-то причастен к этому делу? –– спросил он.

–– Нет, сэр, я в общем-то пришел просить вас помочь в моем расследовании. Правда это или нет, что вы приверженец науки, называемой евгеникой, правда, что вы фактически являетесь наиболее убедительным ее приверженцем?

Ученый встал с кресла и прошелся по кабинету.

–– Это мне не известно. Основоположник этой науки сэр Френсис Гальтон129 и он еще жив.  Я всем сердцем верю в нее и высказываю свое мнение, когда я уверен в ее правоте. Я, если можно так сказать, философствующий евангелист, и я верю, что некоторые расы генетически ниже других и ими должны управлять более способные и одаренные. Ведь именно наше превосходство сделало нас мировой империей. Но я не призывал к уничтожению других рас, как не призывал и к уничтожению этого еврейчика. Само собой разумеется, я не могу входить в какую-либо организацию, совершающую столь жестокие дела.

–– По всей очевидности, нет, сэр, –– продолжал Баркер, –– но в одном из своих опубликованных эссе вы настаивали на том, что евреи должны быть ассимилированы среди общего населения, потому что они создали расу, физически недоразвитую, умственно угасающую и обладающую естественной тягой к коррупции. И какое решение этой проблемы вы предлагаете?

  Профессор пожал плечами.

–– Да никакого. По крайней мере для тех евреев, которые уже здесь. Но я думаю, что нам следует закрыть наши границы. Я не противник евреев и я знаком со многими из них, но я не хочу, чтобы моя страна была наводнена ими. Почти сто тысяч евреев прибыли сюда в последние несколько лет. Они необразованные и суеверные, да и вообще немногим отличаются от животных. Некоторых из них криминализованы, а некоторые душевнобольные. Ист-Энд уже натерпелся разных бедствий: ирландцы, итальянцы, даже кокни130 . Это нечто вроде ужасного плавильного котла, в котором готовится какое-то ядовитое варево.

–– Но, сэр, –– не унимался Баркер, –– неужели вас совсем не беспокоит, что ваши философические размышления могут вооружить ваших читателей идеей о новом крестовом походе против иноверцев? Мы не должны забывать истерию, поднятую в 1291 году, в результате которой евреи были поголовно изгнаны из Англии. Вы хотите повторить это вновь?

Мой старый профессор пристально посмотрел на нас.

–– Да, я хочу этого. И я надеюсь, что это будет насколько возможно бескровно, но я поддерживаю эту идею. Не нам решать столь сложную проблему: народ, вернее организм, защищает себя от внешней инфекции. Мы видим один из принципов теории Дарвина – естественный отбор – в действии. Так что, джентльмены, помочь я вам не могу. И не стану вмешиваться.

 –– Мистер Рашфорд, –– продолжал Баркер. –– Мы сегодня пришли сюда не за тем, чтобы спорить с вами о расе или религии. Имена, сэр! Мне нужно знать имена возможных членов Лиги антисемитов. Я готов признать, что по вашему мнению погром – это результат естественного развития событий. Но мы столкнулись с действиями толпы граждан, хватающей человека на улице и распинающей его на телеграфном столбе в центре Сити. Ведь это …

–– Безумие? –– Рашфорд вскочил с кресла и ухватил себя за лацканы пиджака, как это бывало с ним и раньше в университете. –– Я думаю, что больше, чем вы могу судить о безумии, поскольку только недавно смог преодолеть его. Желать своему народу добра – это не безумие. Даже сейчас в Лаймхаузе множество английских красавиц – цвет нашей нации – прохаживается под руку с китайцами. В Сохо они лебезят перед негритянскими бродячими певцами из Америки. Думать о том, как защитить наших женщин, да и самих себя – это не безумие!

–– Мы говорим сейчас не о том, –– спокойно произнес Баркер. –– Кто эти убийцы? Вы поможете нам, или вы заодно с убийцами?

Рашфорд на мгновение опустил глаза, мысленно делая выбор между своими убеждениями и нежеланием стать инициатором кровопролития.

–– Нет, нет и нет. Я не могу помогать вам, –– объявил он после раздумья. –– Если кровь одного еврея сможет остановить этот многотысячный наплыв, так это и послужит достижению конечной цели. Я не знаком ни с кем, кто по моему мнению был бы способен совершить подобное, к тому же я не одобряю убийц, но я не буду мешать природе следовать по естественному пути развития. Вам известно, что Королевская Армия жалуется на то, что средний рост нынешних новобранцев меньше, чем у их предшественников? Взгляните хотя бы на вашего спутника.

Он указал рукой в мою сторону. Я воспринял это, как оскорбление, от которого мои щеки вспыхнули.

–– Сэр, я, между прочим, чистокровный валлиец.

Баркер осторожно взял меня за руку.

–– Ллуэлин, нам пора прощаться.

–– Ллуэлин? –– оживился мой прежний профессор, услышав мою фамилию. –– Томас Ллуэлин, так это вы? Конечно же, вы! Ну и ну, так вот куда вас, в конце концов, занесло. А впрочем я ведь так и предполагал, что ни один уважающий себя работодатель не захочет связываться с вами. Как вам нравится  быть одним из сотней охотников, вместо того, чтобы быть лисой? Надеюсь, что время, проведенное вами в тюрьме пошло вам на пользу … в отличие от образования.

–– Так же как и вам психбольница в Барберри, профессор, –– осадил его я. –– Правда они поспешили вас оттуда выпустить. Вы так и остались ненормальным.

–– Ну все, мы уходим, –– громко и решительно объявил Баркер, увлекая меня за собой. –– Спасибо, что уделили нам время.

Я встретился глазами с высоким сигхом, стоявшим возле двери и сердито смотревшим на нас. Он проводил нас до выхода и захлопнул за нами дверь.

–– Почему, черт возьми, ты не сказал мне, что знаешь этого типа? –– недовольно спросил Баркер, остановившись на поребрике.

––  Если бы вы не хранили в тайне конечные точки наших маршрутов, словно каждая наша поездка это не меньше, чем путешествие в Эльдорадо, то я возможно и сказал вам о нашем знакомстве. Кстати, ведь и вы могли представить себе вероятность такой встречи, поскольку оба мы были связаны с Оксфордом. Подумать только, ведь я обожал этого человека! Я переписывал его эссе и поэзию. Окажись  сейчас эта писанина в моих руках , я бы сжег ее в мусорной урне!

–– Томас, я должен просить тебя следовать моим указаниям,  –– объявил Баркер тоном, не терпящим возражений, –– Ты еще не подготовлен, и вследствие этого можешь тормозить мое расследование. А раз так, то я отстраняю тебя от дела до того, как получу ответы еще на несколько вопросов.

–– Мне очень жаль, сэр. Боюсь, что вы так решили из-за моей стычки с Рашфордом. Уверен, что с полным основанием могу заверить вас в том, что ничего подобного не повториться, если конечно, расследование случайно не приведет нас в Оксфорд.

––  А что ты думаешь о нем, как о подозреваемом? –– спросил Баркер, кивком головы указывая на дом, из которого мы только что вышли.

–– Ой, я думаю, что он идеальный кандидат. Он не может не быть в центре внимания, а эти его новые, достаточно сомнительные теории вполне подходят для того, чтобы снова затащить его на страницы газет и журналов. Он все еще ненормальный; он попросту одержим навязчивыми идеями.

–– Может быть ты слегка необъективен, но я с тобой согласен. Мы не можем исключать его из списка подозреваемых.

–– Но он же ненормальный, –– настаивал я. –– Все эти евгеники ненормальные.

––  Нет, Томас, люди похожи на чайники. Время от времени им необходимо выпускать понемногу пара. Граждане Лондона и вправду встревожены таким мощным наплывом иностранцев, они не видят возможности остановить его и, конечно же, выражают недовольство по этому поводу. Выражение недовольства – это единственная цивилизованная форма протеста против существующего положения. С другой стороны, распятие человека на кресте, это варварская форма пытки, которой следует остаться навсегда в первом веке. Это не дело рук цивилизованных людей – это дело рук безумцев.

 

 

 

16

 

 

–– Ну, друг мой, где бы ты хотел пообедать? –– спросил Баркер, когда мы снова сели в кэб. Время приближалось к полудню.

–– У Хо? ––предложил я и в моем голосе ясно слышалась безысходность. Я начал страшиться этого места. Там было вовсе не плохо, но я не думал, что смогу прожить на диете, предусматривающей три дня в неделю суп из акульих плавников и прочую снедь, которой  нас потчевали в этом заведении.

–– Да нет, давай где-нибудь в другом месте, ––  предложил мой работодатель, отчего я сразу почувствовал облегчение.

Он постучал тросточкой по ступеньке лестницы, привлекая внимание возницы.

–– В неаполитанский ресторан на Маршем-стрит! Ты когда-нибудь ел итальянскую еду?

–– Нет. А она острая, с пряностями?

–– Ну как тебе сказать … во всяком случае, это не шотландские деликатесы, которые готовит Этьен, если ты предпочитаешь еду подобного рода.

Мы снова пересекли Лондон. Будучи шотландцем, Баркер тем не менее знал город, как свои пять пальцев. Его знание города было поистине космополитическим, не связанным с какими-либо национальными условностями, и пересечь город ради того, чтобы попасть в какой-то особый ресторан или паб, было для него обычным делом.  В конце концов мы нашли подходящее заведение в Вестминстере, респектабельного вида здание с фасадом, выкрашенным в цвет красного дерева с мраморной облицовкой. Название ресторана было выложено золотыми буквами; по обе стороны укрепленной над входом надписи висели итальянские флаги, которые, как я заметил при ближайшем рассмотрении были изготовлены из эмалированной жести.

Пол в ресторане был похож на шахматную доску; на столах, покрытых белыми скатертями, горели свечи, вставленные в старые бутылки из-под кьянти. Искусно выкрашенные стены, создавали у гостей впечатление, что они находятся на старой piazza131 в Неаполе – осыпавшаяся со стен штукатурка обнажала красную кирпичную кладку.  Команда вышколенных итальянских официантов с нафабренными усами и в накрахмаленных до хруста фартуках стояла наготове. Один из них, отделившись от группы, галантно подвел нас к столику.

Баркер сделал заказ для нас обоих: морепродукты для себя и некий набор «простых блюд» для меня. Не предполагая, что именно мне подадут, я был по-настоящему приятно удивлен, когда увидел перед собой: длинные тонкие вермишелевые нити во вкусном и ароматном томатном соусе да еще с белым сыром. Соус был острый и пикантный с добавлением чеснока, но все в нем было в меру. То, что стояло перед Баркером, скорее походило на обед, приготовленный на камбузе «Наутилуса» для капитана Немо: раскрытые раковины моллюсков, мидии, щупальца осьминогов в живописном порядке были разложены на тарелке.

–– А что это? –– спросил я, показывая на что-то в панировочных сухарях, лежащее на моей тарелке; по виду оно напоминало рыбу, но явно было чем-то другим.

–– Баклажан, –– пробормотал Баркер. –– Послушай, дружок, давай сыграем в одну игру, если, конечно, ты сможешь на секунду поднять глаза от стоящей перед тобой тарелки. Я утверждаю, что три человека в этом зале, не считая, разумеется, меня, вооружены. Посмотрим, сможешь ли ты определить, кто эти трое, не привлекая к себе внимания тем, что внимательно смотришь вокруг.

Честно говоря, я удивился тому, что у меня внезапно не расстроилось пищеварение. Да неужели все места, в которых мы бываем, наполнены конспираторами и бандитами? Мне начало казаться, что весь мир сошел с ума. К моей радости все стены комнаты были окантованы сверху нешироким зеркальным бордюром, как в «Кафе ройяль»132 . Я кашлянул, прочищая горло, а затем поднес салфетку к губам.

–– Вот тот тип возле лестницы, –– полушепотом произнес я.

Человек, на которого я указал, с лицом безразличного наблюдателя стоял, поставив ногу на вторую ступеньку и опершись плечом о стойку перил.

–– Похоже.

–– Вон тот парень вдали от нас, оседлавший стул и сидящий спиной к двери.

–– Еще один телохранитель. Ну а третий?

Я откусил еще кусочек баклажана, который уже не казался мне таким вкусным, как вначале, и снова обвел глазами зал.

–– Не могу найти третьего.

–– Да вот же он, в центре зала. Перед ним миска супа и бокал кьянти, блестящие от бриолина волосы, ниточки усов, прилично одетый …

–– Так вот кто это. Вы его знаете?

–– Конечно. Это Витторио, вернее Виктор Джильотти, наш хозяин – это его ресторан. После еды, мы засвидетельствуем ему наше почтение.

Закончив обед, мы подошли к его столу. Хозяин оказался симпатичным мужчиной – и даже узкое лицо его не портило. Костюм темно сизого цвета сидел на нем безупречно. Пальцы его правой руки были сплошь унизаны кольцами с бриллиантами, пальцы левой руки были голыми. Стоя возле его стола, мы с Баркером ждали, когда он справится с супом и обратит внимание на нас.

–– Джентльмены, –– с улыбкой произнес он, обнажая острые волчьи зубы. ––  Просто замечательно, что вы смогли придти сюда. Вам понравилась еда?

–– Как всегда. Ваша еда самая лучшая в Лондоне, –– с поклоном ответил Баркер.

–– Отлично, но на лице вашего спутника кислое выражение. Может быть дать ему что-либо успокоительное.

–– Нет, в этом нет никакой необходимости. Он впервые отведал блюда итальянской кухни.

–– Они великолепные, –– вставил я свою реплику. –– Просто изысканные.

–– Похоже, что наслаждение, полученное от еды, не сочетается с удовольствием от текущих дел. К такому привычны люди … с более искушенными вкусовыми рецепторами, такими, как наши с вами.

–– Несомненно. Господи, где мое великосветское воспитание? Прошу садиться, джентльмены. Энтони! Принеси этому молодому человеку порцию джелато133 . Иногда охлаждение желудка способствует лучшему пищеварению. Могу ли я в данный момент спросить вас, ваша нынешняя работа соответствует вашему имени и репутации?

–– Моя работа всегда соответствует моему имени и репутации. А вы ожидали чего-то иного?

–– Разумеется нет. Будьте так добры, положите свое оружие сюда на этот стул и накройте его от посторонних глаз салфеткой.

–– Да нет, я пожалуй, воздержусь. Неужели я по-вашему настолько наивен, что передам вам свой пистолет, когда четыре ствола, находящиеся сейчас в этой комнате, в течение трех секунд возьмут на прицел мою голову?

–– Четыре? –– невольно вырвалось у меня. –– Ведь вы сказали, что их три.

–– Я не учел дробовик под конторкой метрдотеля. Мистер Джильотти, обещаю вам, что не буду размахивать своим пистолетом и пугать посетителей этого прекрасного заведения, до тех пор пока в меня не полетит град прицельных пуль.

–– Вполне справедливое условие, мистер Баркер. Давайте закончим вводную часть? Из вашего письма– кстати, могу заметить, что и сам Макиавелли не мог бы составить более искусного послания – я понял, что этого юношу вчера, когда он ехал в кэбе, постигло несчастье, и что некий свидетель приписывает совершение этого криминального поступка одному из моих компаньонов. Вернее, одному из моих конкретных компаньонов. Вы спросили, испытывает ли итальянская община какую-либо враждебность по отношению к евреям. На этот вопрос я дам вам правдивый ответ: да, испытывает. Они заявились сюда и предлагают по более низкой цене услуги, которые предоставляем мы. Они отнимают у нас работу, лишают нас средств к существованию, ухудшают жилищные условия. Они как саранча – справиться с ними невозможно!  Но позвольте мне предвосхитить ваш следующий вопрос. Планируем ли мы, а вместе с нами итальянская община и какая-либо группа, обратившаяся к нам с просьбой о защите, предпринять враждебные действия против евреев? Нет, в это я не верю. Рано или поздно мы будем вынуждены в виде примера – как добрый хозяин хлопает щенка сложенной газетой – показать им что к чему, но евреи очень хваткие. Они же схватывают все налету.

–– Значит, –– сказал Баркер, –– у Каморры134 нет интересов в Олдгейте.

При этих словах глаза Джильотти стали большими, а костяшки пальцев, в которых он сжимал бокал с вином побелели.

–– Я не знаю, мистер Баркер, что дало вам основания сформулировать вашу мысль подобным образом, но я надеюсь, что вы никогда не выскажете ее снова в моем присутствии. Меня совершенно не волнует, рыбой какой величины вы являетесь, есть рыбы и покрупнее вас.

Баркер улыбнулся.

–– Люблю плавать среди крупных рыб.

–– Плаванье с рыбами в Темзе можно организовать меньше, чем за час!

Я видел, как напряглись охранники, находившиеся в зале, и испугался, что они откроют стрельбу, но Баркер лишь повел плечами.

–– В этом нет необходимости, сэр. Я думаю, мы понимаем друг друга. Простите мне … мою оговорку. Мне при моей работе так часто приходится общаться с грубым элементом, что временами я теряю такт.

–– Ваше извинение принято. –– Напряжение, царившее в зале, по крайней иерее большая его часть, спала. –– Итак, за лучшее …

В этот момент из дальнего конца зала донесся резкий звук громкого удар, от которого все посетители мгновенно вскочили, а телохранитель, стоявший возле лестницы, сунул руку под пиджак. Другой охранник, сидевший в дальнем конце зала верхом на стуле, свалился с него и какой-то мужчина помогал ему встать. Или делал вид, что помогает. Но когда охранник выпрямился, стало ясно, что он без сознания, а человек, который ставил его на ноги, похоже, только что вошел через заднюю дверь.

–– Джорджо! –– закричал Джильотти и замахал ему рукой, подзывая к нам. Он снова показал нам свой волчий оскал. –– Парень, из-за которого был весь этот разговор … ну тот, что стрелял в вашего молодого друга … Я думаю, вы можете поговорить с ним сами, если хотите.

Ну вот, пришел и мой черед; я стоял, готовый скрыться за дверью или защищаться при вторичном появлении вчерашнего стрелка, того самого мужчины, которого Ракет видел на улице и который хладнокровно пытался убить меня. Это был здоровый рослый детина в клетчатом костюме горчичного цвета. Его багровое, бородатое лицо было накрыто черной шапкой кудрявых коротко подстриженных волос. Он приблизился к нам и мне показалось, что от него исходит угрожающий запах насилия. Он, не обращая внимания на присутствующих,  подошел прямо к Баркеру и положил ладонь на лацкан его пиджака. Баркер пристально посмотрел на него.

–– Я слышал, ты меня ищешь, –– сказал он высоким хриплым голосом; судя по акценту, он был кокни.

–– Рад снова тебя видеть, Серафини, –– спокойно ответил Баркер.

–– А вот я, Баркер, не рад, что снова вижу твою уродливую харю. Вроде мы недавно встречались. Кстати, ходят слухи, что ты пытаешься повесит на меня что-то.

Слушая его, я одновременно следил за большим пальцем его руки, блуждающему по горлу моего работодателя и углубляющемуся в сплетение мускулов и артерий на его шее. Я видел, как яремная вена стала выпуклой и посинела.

Какое-то время Баркер, казалось, не обращал внимания на действия развязного верзилы, но вдруг его рука взметнулась вверх, словно он отгонял от лица муху, и отбросила прочь руку, лежавшую на его шее. Следующим движением он вывернул руку противника и, приблизив свое лицо вплотную к его лицу, с силой надавил на его запястье. Лицо Серафини исказилось от боли и он поворотом в противоположном направлении попытался освободить руку, но Баркер держал его крепко. Серафини отступил на шаг назад, но мой босс сделал то же самое – он, казалось, знал наперед, какое движение совершит противник. Итальянцу не оставалось иного выхода, как только рухнуть спиной на твердый кафельный пол. Баркер, не выпуская его руки, сделал шаг к нему и придавил его грудь подошвой своего ботинка. Любое движение Серафини привело бы к разрыву его плечевого сустава.

–– Ладно, Джорджио, завязывай, –– промурлыкал Джильотти. –– Ни на что ты не годен. Ты же знаешь,  репутацию мистера Баркера. Наш друг – самый квалифицированный и самый беспощадный боец в Англии.

Баркер, не говоря ни слова, поднял Серафини с полу и с такой злобой толкнул на стул, что тот, грохнувшись на него, проехал не меньше фута по скользкому кафельному полу. Посрамленный итальянец смотрел на моего работодателя и его багровое лицо приобрело цвет свежей говядины.

–– Я ведь не сказал, что ты что-то натворил, –– обратился к нему Баркер. –– Я пока спрашиваю: тебе заплатили за то, что ты стрелял в моего помощника?

–– Нет, –– ответил итальянец мрачным голосом.

–– Но ты в него стрелял?

–– Нет, не стрелял. Я вообще никогда не видел этого сопляка. Если меня посылают убить кого-то, то я убиваю. Я не бросаю работу ни на один час, ни днем, ни ночью, я все довожу до конца. Я слышал про этот дурацкий балаган. Если бы я промазал в первый раз, ты что думаешь, я бы убежал? Нет! Я бы выбросил кэбмена, зашел внутрь и не спеша закончил бы работу. Меня не колышет, видели меня или нет. От чего не откупиться, того нужно сторониться.

–– Ну вот, джентльмены, –– развел руками Джильотти, ––  вы получили ответ на ваш вопрос. Ведь вы руководствуетесь логикой, а значит тот факт, что этот молодой человек еще жив, служит доказательством, что Серафини не пытался его убить.

–– Серафини никогда не пытается сделать что-то: то, что надо, он делает, ––  промямлил посрамленный громила.

Баркер недолго помолчал.

–– Ладно, джентльмены, вы убедили меня. Мистер Серафини, простите меня за боль, эмоциональную и физическую, которую я возможно причинил вам. Полагаю, вам поможет ледовый компресс, на руку … в которой вы обычно держите пистолет. Что касается вас, мистер Джильотти, то вы как обычно подтвердили с вою репутацию превосходного хозяина. Такая великолепная еда! И такая прекрасная развлекательная программа! Вы позволите нам выйти через заднюю дверь?

Джильотти махнул рукой в стону дальнего конца зала и, повернув голову закричал:

–– Энтони, не надо джелато. Тащи эспрессо и лед.

Мы вышли из ресторана. Никогда в жизни я не покидал какого-либо места с такой радостью. По пути к выходу я заметил, что тот самый человек у задней двери все еще был без сознания. По крайней мере, я надеялся что он без сознания.

Переулок, по которому мы шли был старинным проездом с трубой для стоков, проложенной посредине дороги, застроенной с двух сторон домами с анонимными – без номеров и табличек – дверями. С того момента, когда мы вышли из ресторана, меня не покидало чувство опасности, и тут вдруг из полутемного угла чуть впереди нас послышался какой-то звук и движение. Я быстро нагнулся и в то же мгновение почти рядом со мной раздался пронзительный звук удара металлического тела о крепкий кирпич стенной кладки. Длинный тонкий кинжал со звоном и лязгом упал к моим ногам.

–– Давай за угол, сынок, быстро! –– рявкнул мой работодатель.

Второго приглашения мне не потребовалось. По переулку в нашу сторону двигалась небольшая фигура. Баркер неожиданным резким движением рванулся вперед, и на фоне пронзительного эха, заполнившего узкий проулок, прозвучала длинная очередь проклятий, произнесенных визгливым высоким голосом. Я, выйдя на дорогу и остановившись перед витриной магазина, ждал, что будет дальше. Через мгновение появился Баркер, как всегда неожиданно, и сразу принялся набивать свою трубку, внимательно оглядывая при этом обе стороны переулка.

–– Кто это был? –– спросил я.

–– Жена Серафино, –– прозвучал неожиданный для меня ответ. –– Серафино по сравнению с его мадам, просто ласковый котенок. Запомни, ты не можешь иметь дело с одним из них, а только с обоими. Эта женщина практически дикая.

–– А что вы сейчас сделали?

–– О, я преподал ей хороший урок. Нельзя бросаться ножами в общественном месте.

–– Вы тоже метнули в нее нож? –– нерешительно спросил я.

–– Ну конечно, нет, –– ответил он с наигранной скромностью. –– Я просто продемонстрировал  ей свое уважение.

–– А что такое Каморра? –– вспомнил я имя, которое так подействовало на Джильотти.

–– Это, вернее сказать они – одна из криминальных семей Неаполя. Так же как их соперники, «Ндрагета Калабрии» или «Сицилийская мафия». Они получили власть по протекции Гарибальди и поделили страну на личные города-государства, сосредоточив в своих руках всю власть над ними подобно семейству Медичи.

Я с удивлением покачал головой.

–– А как вы обо всем этом узнали, позвольте спросить?

––Так это моя обязанность, быть в курсе подобных дел, –– ответил он, раскурив трубку. ––  У этих сообществ чрезвычайно длинные руки, дотянувшиеся даже до Лондона, да и до всех мест, где оказались их иммигранты.

–– Так значит штаб-квартира итальянской преступной организации в Вестминстере, а этот выстрел – как бы камень, брошенный из Букингемского дворца? С трудом в это верится.

–– Да, –– подтвердил Баркер, сопровождая ответ свои раскатистым смехом. –– Лондон, когда узнаешь его поближе, точь-в-точь старая дева-растрепа, разве не так?

 

 

 

17

 

 

Мы прошли несколько кварталов, прежде чем мое сердце постепенно стало биться в нормальном ритме. Баркер, как оказалось, шел с определенной целью, поскольку на одной из улиц он на секунду остановился, показал пальцем на что-то и двинулся в другом направлении. Мы, дойдя до Белгрейвии135 , пошли, как мне показалось, на восток. Богато украшенные витрины предлагали шоколад, ювелирные украшения и прочие мелочи на потребу развращенному изобилием обществу. Все, что продавалось здесь имело целью сделать жизнь роскошной и внушить окружающим еще большее уважение и почтение. Я с трудом мог представить себе, что всего десять минут назад безумная женщина метнула в меня кинжал.

–– Она и вправду хотела нас убить?

–– Томас, нож, который, она метнула в нас, был отнюдь не резиновый.

–– Но если они говорили нам правду, и это был какой-то другой парень, одетый, как Серафино, зачем она метнула нож в меня?

–– Она мстительная мелкая лисица, но опасная, как королевская кобра. Я ведь унизил там, в ресторане, ее мужа, а она совершенно потеряла голову от этого придурка.

Мы шли вдоль красочных витрин, заполненных книгами и дамскими шляпками. Я был увлечен разговором, который мы вели, ­–  это был самый интересный разговор за все время расследования.

–– А что вы метнули в нее? –– спросил я своего работодателя.

     Он, сунув руку в карман своего пальто, положил на мою ладонь монету в один пенни. Я в смущении смотрел на монету, пока не разглядел, что ее края по всему периметру были заточены под бритву. Подбросив пару раз тяжелую монету, я плашмя положил ее на ладонь.

–– Это одна из моих визитных карточек, –– объяснил Баркер.

–– И вы можете поразить ею цель?

–– Точно так же, как пулей. В Фучжоу136 , где я рос, было много бандитских шаек, и любая монета или кусок металла, оказывающийся под рукой, мог стать оружием. Мы обычно сооружали примитивные мишени из досок или рисовой мешковины и часами практиковались в метании.

–– Как я вижу, у вас было очень интересное детство.

–– Достаточно интересное, но ведь детство и должно быть интересным, –– сказал он, но больше мне ничего не удалось выудить из него по этой, так интересующей меня теме.

––   А куда мы сейчас идем?

–– На Джермин-стрит повидаться со старым знакомым.

–– Еще один ваш осведомитель?

–– Да нет, дружок, подозреваемый. По крайней мере, я таковым его считаю.

–– Вы … надеетесь?

–– Отчаянно надеюсь. Это Найтуайн.

–– Исследователь? А я думал, что он уже умер.

Баркер покачал головой.

–– Мы идем не к Элиасу Найтуайну, а к его сыну, Себастьяну. Может ты помнишь, что его отец помимо своих путешествий в Азию, написал несколько книг, объясняющих то, что сам он называл «социальным атеизмом». Что-то вроде, если Бога нет, то перед Кем мы тогда держим ответ, и каким образом следует перестроить общество в новом столетии? Ну так вот, он проповедовал эти идеи вплоть до своей  неожиданной гибели два года назад в результате несчастного случая на охоте в Африке, а в результате этого его сын Себастьян как раз вовремя заполучил в свои руки большое наследство, которое и пошло в уплату многочисленным кредиторам и на погашение кое-каких карточных долгов.

–– Так вы полагаете, что он мог убить своего отца?

–– Я полагаю, что он попросту наплевательски относится к человеческой жизни. Его отец свел на нет все формы совести, существовавшие в сознании его сына. Он один из самых опасных людей, которых мне доводилось встречать в жизни.

–– Невероятно, –– с трудом переводя дыхание, сказал я. –– Ну а как это связано с евреями?

–– Как открыто декларирующий себя атеист, он демонстрирует явное непринятие Библии и народа, описанного в ней. Но что более важно, я получил информацию о том, что он укрепляет свою власть в лондонском преступном мире, прибегая к вымогательству и другим грязным методам. Он живет на широкую ногу и деньги текут у него меж пальцев, как вода. Рано или поздно, он предпримет попытку запугать евреев, которые имеют сильные и долговременные финансовые позиции в Сити. Публичное распятие – это своего рода публичный показ того, как он намерен действовать, чтобы держать их в страхе. Конечно, пока это лишь догадки, а скажи я это на публике, меня в мгновенье ока окружил бы рой адвокатов, поскольку он завзятый сутяга. Тем не менее, все мои предположения весьма вероятны в чем ты и сам  сможешь убедиться через несколько минут.

Джермин-стрит славилась расположенным на ней обувным рынком и множеством холостяцких квартир; считалось, что любой, подающий надежды молодой человек, работающий на бирже или в Министерстве внутренних дел, наверняка обитал здесь. Мистер Найтуайн считал ниже своего достоинства иметь здесь временное пристанище, на этой улице у него была солидная резиденция. Парадный фасад его дома, облицованный белым кирпичом поразил нас своей респектабельностью, которую еще больше усилил солидный дворецкий с флегматичным лицом, которому Баркер протянул свою визитку.

–– Джентльмены, будьте добры, присядьте здесь, в вестибюле, а я пойду посмотрю, дома ли хозяин, –– сказал он и ушел, а мы, чтобы дать отдых ногам, сели на стулья.

Основательность и британская благожелательность, которую дворецкий должен был бы придать этому дому, улетучилось, как только он ушел. Стены по обе стороны от входных дверей были украшены наглядными свидетельствами путешествий его хозяина по всему миру. Со всех сторон на нас смотрели стеклянные глаза, вставленные в неподвижные фигуры, которые прежде жили и дышали. Существа, обитавшие почти на всех континентах, застыли в угрожающих позах, являя собой молчаливые и недвижные свидетельства искусства таксидермистов. Это был не единственный в Лондоне дом, где свидетельства искусного владения его хозяина ружьем были выставлены напоказ, но этот дом был в некотором роде особым. Все животные в этом зверинце были белыми.

Все животные в безумной ярости стояли каждый в своей нише: полярный медведь, сибирский тигр, белый волк и лев-альбинос. Головы американского бизона и африканских носорогов такого же белесого окраса безучастно взирали на нас со стены. Такое окружение провоцировало какое-то нервное состояние. Даже Баркеру было здесь немного неуютно.

–– Да, друг мой, я позабыл сказать, что он имеет репутацию охотника на крупную дичь, хотя делает деньги карточной игрой и спекуляциями.

–– Замечательно, –– покачал головой я.

На мгновение я представил себе, как повелитель всех этих животных появляется здесь, и по его первому слову все эти ужасные существа разрывают нас на части. Но вместо него вернулся дворецкий и с поклоном подошел к нам.

–– Джентльмены, прошу вас следовать за мной.

Он ввел нас по более прозаическому, но богато украшенному залу, из которого, пройдя через стеклянные двери, мы оказались в большой теплице. Внутри в нестерпимо жарком воздухе рослые пальмовые деревья, упиравшие листья в высокий стеклянный потолок, создавали в помещении иллюзию тропических джунглей в которых с криками порхали попугаи и другие птицы в компании с одной или двумя обезьянами. Над нашими головами был натянут белый гамак, из которого словно толстая веревка свисал и лениво покачивался в жарком воздухе хвост какого-то животного из породы кошачьих. Дворецкий подвел нас к стоявшим в круг тростниковым стульям, на одном из которых восседал сам хозяин дома.

Это был высокий, ладно скроенный человек не более тридцати лет. Я редко видел людей с такой широкой грудью и, глядя на него, невольно подумал, что любая команда регбистов была бы рада заполучить в свой состав такого игрока. Его кожа была бронзовой от загара; белыми были только веки глаз и заросшая волосами верхняя губа. Его светлые усы были нафабрены на светский манер, а густые волосы почти постоянно спадали на лоб и на глаза, поэтому ему часто приходилось рукой  поправлять прическу. Наиболее привлекательным во всем его облике были глаза густо золотого цвета; они изучающее рассматривали вас, словно определяя вашу ценность в качестве охотничьей добычи. Он часто улыбался, но его улыбка не трогала вас, оставляя  ваше сердце холодным. Его рука покоилась на небольшом стеклянном колпаке – под такими обычно устанавливают часы или какие-либо украшения. В целом, при взгляде на него, невольно складывалось впечатление, будто кто-то затолкал тигра в человеческую одежду.

–– Мистер Баркер, какой приятный сюрприз. Простите меня, если не подам вам руку.

–– Не переживайте. Я бы ее не пожал, –– ответил Баркер.

–– Вы совсем забыли обо мне. А я как раз сейчас собрался в клуб поиграть в баккара с принцем Уэльским. Так что привело вас ко мне? Нет, нет, не говорите! Я ведь в последнее время не был свидетелем какого-либо преступления, поэтому могу лишь предположить, что вы здесь для того, чтобы поставить меня в известность о том, что я являюсь подозреваемым. В чем меня обвиняют этот раз? В краже королевских регалий137 , а может быть в том, что я отобрал у одного из королевских внучат погремушку?

–– Нет, мистер Найтуайн, ни в том и ни в другом из названных вами деяний – я уверен, что здесь все обстоит в порядке. Так что, не волнуйтесь, я пришел к вам по поводу евреев.

–– Вы имеете ввиду эту историю с распятием? Конечно, должен был прикинуть, когда же вы нагрянете ко мне по этому поводу. Как вы думаете, мистер Баркер, нет ли здесь определенной символики? Атеист окончательно распинает на кресте христианство вместе с иудаизмом? Как это скверно с моей стороны. Какой же я мерзавец. Ну что ж, признаюсь. Это сделал я. Надевайте на меня наручники или тиски на большие пальцы138 и тащите меня в Ньюгейт139 . Еще одно преступление, раскрытое великим розыскным агентом.

Щеки Баркера начали краснеть от неприязни к словоохотливому наглецу, но он сдерживал себя.

–– Поберегите свое остроумие для другого случая. Не стоит тратить на меня столько сил.

Лицо Найтуйна вытянулось, изо рта донесся звук, похожий на рычание.

––  Согласен. Меньше всего, Баркер, я заинтересован в победе над евреями. Они итак уже побеждены. Император Тиберий позаботился об этом. Насколько это касается меня, то их присутствие в истории выражается лишь сильно приукрашенным подстрочным примечанием, да и то благодаря сочиненной ими глупой книжонке. Это самая большая из когда-либо написанных подборка басен и сказок, и ее популярность лишь показывает, как угрожающе низко пал мировой интеллект, если вынужден хвататься за что-угодно и выбирать подобный символ веры. Евреи всегда были темным народом, они и сейчас остаются такими же. Я не собираюсь тратить на них свое время.

Перед тем, как ответить, Баркер кашлянул, прочищая горло.

–– Хочу напомнить вам, сколько миллионов фунтов стерлингов, лежащих в «Бэнк оф Ингланд», находится в их руках, и  о том, каким влиянием они пользуются в Сити. Вам ведь всегда нужны деньги, особенно для того малого бизнеса, которым вы занимаетесь в Ист-Энде. Разве не евреи стали непреодолимым препятствием вашего плана по вымоганию денег? Может вам привести примеры, а?

–– Если бы я и сделал это, я никогда бы не ни за что не связался с этой идиотской Анти-еврейской лигой, или как там они себя называют. И тогда ни у кого не было бы никаких сомнений, откуда исходила угроза. Кроме этого, евреи знают свое место. Одно мое слово, сказанное в определенные уши и их жизнь станет непереносимой. Но, как я сказал, они меня не интересуют и не будут интересовать, если вы своими нескончаемыми преследованиями не вынудите меня к тому, чтобы преподать им урок.

И тут он убрал руку со стеклянного колпака. Внутри был один из страшных туземных трофеев: сморщенная голова с сомкнутыми глазами и губами. Белесые волосы, росшие на нижней губе сплетались с бакенбардами. Это была голова белого человека, какого-то несчастного парня, отправившегося в колонии на поиски удачи.

–– Ваша маленькая подружка выглядит усталой, –– вдруг объявил Нийтуайн. –– Я думаю, вам надо отвезти ее домой.

–– Я вжался в тростниковый стул, на котором сидел. Я понимал, что он хочет использовать меня в качестве живца, и ему это почти удалось. Моей мгновенной инстинктивной реакцией было подскочит к нему и свернуть ему шею, но я, помня наставления Баркера, взял себя в руки. Мне помогло еще и то, что мой стул внезапно зашатался – это огромная пантера-альбинос, подойдя ко мне, потерлась о ручку стула а так же и о мою руку. С высоты примерно в один фут и дюйм я хорошо различал серые непонятной формы пятна, словно нанесенные сажей  на ее спину цвета слоновой кости. Хищница медленно подошла к хозяину, который почесал у нее за ушами,  а она положила голову ему на руку.

–– Джентльмены, это Боливар. Несколько месяцев назад его изловили на границе между Бразилией и Венесуэлой. Недавно он убил привратника. Я учу его истинно лондонским манерам и прививаю ему вкус к частным детективам.

–– Очень красивое животное, мистер Найтуайн, но давайте вернемся к тому, о чем только что говорили, –– сказал Баркер. –– Скажите, где вы были ночью пятнадцатого числа?

–– Я ведь могу послать вас к дьяволу.

–– А вы делаете успехи, мистер Найтуайн. Я-то думал, что вы не верите в Бога, Небеса и ад.

–– В данном случае, мистер Баркер, я верю в ад. Я превращу в ад вашу земную жизнь, если вы, наконец, не прекратите охотиться за мной.

Баркер улыбнулся.

–– Вы только должны кое-что учесть. На охоту обычно ходят с охотничьими собаками. Итак, ночь на пятнадцатое?

–– Понятия не имею. А что за день это был?

–– Ночь с субботы на воскресенье, сэр.

––  Прошлая субботняя ночь? Дайте подумать. Да, я был в имении лорда Риббондейла в Кенте, где провел весь уик-энд. Подстрелил двадцать семь фазанов и примерно столько же вальдшнепов.

–– Так вы там пробыли весь уик-энд, я правильно понял?

–– Да, черт возьми.

–– И вы можете это подтвердить, так? Я имею ввиду вечернее время.

–– Вы хотите, чтобы я назвал вам имя жены пэра, с которой я провел вечер? Этого будет достаточно?

–– Господи, Боже мой, –– не выдержал я.

–– Ну что ж, я думаю, с этого мы и начнем.

–– Черт бы вас побрал, Баркер. У меня нет необходимости доказывать, где я был в тот вечер. Я ведь шучу над вами, поскольку меня веселит видеть, как вы мечетесь в попытках найти, на кого можно повесить это преступление. Это расследование должно быть завело вас в тупик, раз вы пришли сюда, чтобы допросить меня. Вы преуспели бы намного больше, если бы допросили премьер-министра. Я почти уверен, что он в то время был в городе.

–– Спасибо за информацию, –– безразличным голосом произнес Баркер. –– Принц и премьер-министр …  Последнее время, вы, как я вижу, вращаетесь в высших сферах.

–– Я привлекательная и приятная личность. И запомните, я постараюсь найти время, для того чтобы выяснить, кто дает лицензии частным розыскным агентам. Невероятно, с какой легкостью сейчас можно прикрепить к дверям медную табличку и поместить вульгарное объявление в «Таймсе».

Баркер покачал головой, подобно профессору, реагирующему на выходку нерадивого студента.

–– Пойдемте, Ллуэлин. Мы не можем больше занимать его время и заставлять принца ждать.

Выйдя на улицу, мы поймали кэб, и я, взбираясь по лестнице в салон, не удержался и дал волю словам, выражающим мои мысли.

–– Если бы не эта кошка, я бы свернул ему шею, –– злобно пробормотал я. –– Подружка … надо же, какой мерзавец.

 

 

 

18

 

 

Кэб снова привез нас в Поплар, где мы предприняли вторую попытку проникнуть в Первую мессианскую церковь. На это раз нам повезло; ручка главной двери, ведущей в церковь легко повернулась в руке Баркера. Внутри находилось с полдюжины людей из числа посещающих церковь, хотя до начала службы оставалось не менее часа. Выяснив, кто мы и зачем пришли, нас провели через зал в церковную канцелярию, где мы и встретили пастора.

До этого я всего лишь раз в жизни разговаривал с раввином – российским местечковым ребе, рассказавшем нам о Покрциве – и сейчас не знал чего ожидать от предстоящей встречи, однако глава Первой мессианской церкви слегка меня удивил. Отложив проповедь, он подошел к нам и подал каждому из нас руку, лицо его при этом выражало такую радость, словно он наконец-то дождался этой желанной встречи.

–– Добро пожаловать, джентльмены. Как хорошо, что вы пришли. Я – раввин Мардохей140 . Чем могу быть вам полезен?

Фрак, надетый на раввина, делал его похожим на рождественского Деда Мороза. Его длинная борода была почти белой, а закинутые за уши волосы, расчесанные от середины головы на пробор, походили на ангельские крылышки. Глаза Мардохея были голубыми как васильки, а его гладкая, без единой морщинки кожа напоминала кожу младенца, хотя ему было наверняка за шестьдесят. Он производил впечатление доброго, дружелюбного человека.

Баркер протянул раввину наши визитные карточки и сказал о цели визита.

–– Ах. Да, Луис Покрцива, ––  со вздохом произнес пастор. –– Какая трагедия. Вы знаете, он обладал огромным умом. Я уверен, он мог бы достичь очень многого. Мы говорили с ним всего один, ну может быть два раза, но мне очень хотелось узнать его поближе.

–– Скажите, равви, а он был членом вашей конгрегации? –– спросил мой работодатель.

–– Увы, нет. Я не верю, что он умер христианином. Он был любознательным, готов был обсуждать любые идеи, но он еще не пришел к убеждению, что Йешуа и был Мессией.

–– Йешуа? –– переспросил я.

–– Мы стремимся называть людей и места, упомянутые в Библии, так , как их имена и названия звучат на Иврите, мистер Ллуэлин, а не на древнегреческом или на латыни, которые для вас более привычны. Уверяю вас, Йешуа за все время его земной жизни никогда не слышал имени «Иисус». Мы стараемся представить Священное писание так, как оно выглядело в первом веке своего существования, до прихода ученых-неевреев, которые изменили и произношение, и само вероучение.

 –– Должен признаться вам, –– сказал Баркер, –– что до сегодняшнего дня я ни разу в жизни не был в мессианской церкви. А как вы сами воспринимаете Священное писание?

–– Строго, так как учит Библия, –– ответил раввин. –– Мы верим, что долг всех евреев  быть последователями Йешуа, и что именно это является целью, которую Хашем поставил перед своим народом.

–– Хашем? –– снова не понял я.

Равви Мардохей погладил меня по плечу.

–– Я дам вам кое-какие наши книги, юный друг. Хашем просто означает «имя». Мы никогда не произносим имени нашего Создателя, это запрещено нашей культурой, но, конечно же, мы ведь должны как-то называть Его.

–– Понятно.

––  Мы соблюдаем большинство праздников, отмеченных в еврейском календаре, но мы не верим, что их соблюдение это путь к спасению души, которая является подарком, остается после смерти и воскресенья истинного Мессии, Йешуа Хамашиаха. А раз апостол Павел изрек, что этот дар был дан «во-первых Иудею, потом и Еллину»141 , мы считаем своим долгом проповедовать Евангелие обеим группам. Наши двери равно открыты и евреям, и неевреям. Поэтому мы приглашаем вас остаться на нашу службу.

–– Мы побываем у вас в другое время, когда это расследование не будет всецело владеть нашими мыслями, –– ответил Баркер, –– но я благодарен вам за приглашение. А сейчас, будьте так добры, давайте поговорим о Луисе Покрциве. Когда вы впервые встретились с ним?

Пастор в раздумье пожевал губами.

–– Я встретил его на улице во время Хануки. Он изучал что-то в одном из уличных кафе в Уайтчепеле и был так погружен в книгу, что не замечал окружающего холода. Я остановился, намереваясь побеседовать с ним. Еще до того, как он заговорит, каждый из его собеседников мог ясно видеть, насколько умен и силен духом был этот человек. Ну разве можно было найти кого-то, кто лучше него мог представить великого Йешуа во время пасхального представления?

––  Очевидно, кому-то это тоже пришло в голову, –– как бы обращаясь к себе, произнес Баркер.

–– Да, да. Я все еще не могу представить себе, что его уже нет. Он был на редкость одухотворенным. Ну так вот, мне удалось вызвать его на спор о том, что Йешуа не был истинным Мессией, и он со всей серьезностью принял мой вызов. Заказав по чашечке кофе, мы спорили примерно полчаса, но спорили, разумеется, в дружеской манере. Он, конечно же, еще не дошел до того, чтобы прочитать «Новый завет» или сравнить его с «Ветхим заветом», поэтому его аргументы в споре были как бы из вторых рук, то есть он говорил то, что узнал не из первоисточников. Его вера была не той, твердокаменной, неподдающейся убеждениям; он, поймите меня правильно, проявлял в вопросах веры некую осмотрительность. Я пригласил его в нашу церковь, дал ему одну из бывших при мне Библий – я всегда ношу с собой несколько Книг на случай, подобный этому – и предложил ему шанс продолжить спор, когда он будет лучше подготовлен. Должен признаться, я был удивлен, когда вечером в одну из сред в январе он вдруг появился у нас на службе.

–– А сколько раз он приходил на ваши службы?

–– Три, ну может быть четыре раза. Мы так никогда и не продолжили наш спор … А теперь уже и не продолжим.

–– А службы, которые он посещал, были вечером по средам или по воскресеньям утром? –– спросил Баркер.

––  Мне думается, он посещал и те, и другие.

–– А скажите мне, равви, сколько в вашей конгрегации девушек брачного возраста?

–– Может дюжина или чуть больше. А почему вы спрашиваете об этом?

Баркер достал из кармана программку и протянул ее пастору, проводя вытянутым пальцем по надписям на полях.

–– Почерк Луиса? Хммм … теперь я кое-что понимаю. Значит, он приходил сюда не для того, чтобы повидаться со стариком. Джентльмены, прошу вас, располагайтесь и чувствуйте себя, как дома, а я на несколько минут вас оставлю для того, чтобы задать несколько осторожных и ненавязчивых вопросов. Я скоро вернусь.

–– А он мне нравится, –– сказал я Баркеру, когда мы остались одни.

–– Он довольно приятный человек, –– согласился Баркер. –– Однако хочу напомнить тебе о том, что не следует во время проведения расследования делать поспешные выводы и  принимать внезапные импульсивные решения.

–– Неужели вы подозреваете Мардохея в принадлежности к этой лиге? Будь он единственным жителем на планете, я бы с трудом заподозрил его в этом.

–– Согласен, это крайне мало вероятно, но он был знакомым Покрцива и это обстоятельство нельзя оставить без внимания. А офис у него действительно удобный и хороший, верно?

В этом я с ним согласился. Офис раввина был небольшой, но без какой-либо казенщины, он чем-то походил на своего хозяина. Книжные полки с томами,  расположенными в неведомом постороннему глазу порядке, древними артефактами, менорами, молитвенными шалями и коробочками для сбора подаяний. В сравнении с тем, что мы видели на Сейнт Суитен-лэйн, это была лишь небольшая коллекция, но она не была за стеклом. На письменном столе рядом с небольшой мраморной копией Моисея Микеланджело, мерцали огоньки двух глиняных масляных светильников, создавая у всех, находящихся в комнате, некое мистическое чувство безвременья. Излишне говорить, но я посчитал Баркера не в меру предусмотрительным.

–– Требуется немалый ум, чтобы одержать верх в споре с Покрцивой, –– отметил я.

–– Еще больший ум требуется для того, чтобы обеспечить существование этой церкви в нынешней ситуации, в условиях противодействия и официальной церкви, и синагоги. Тут ему не позавидуешь. Ведь он, как говорится, ни то и ни сё.

––  Во-первых Иудею, потом и Еллину, –– повторил я цитату из Библии.

–– «Послание к римлянам», Глава вторая, стих десятый. Странно, что люди забывают эти слова.

Быстрой походкой подошел пастор, прежнюю улыбку на его лице сменило какое-то глуповато-растерянное выражение.

–– Увы! –– произнес он, воздевая руки кверху. –– Мне нечего вам сообщить. Ни одна из девушек не признается в соавторстве этой переписки, но многие были бы рады оказаться на месте этой неизвестной особы. К тому же, никто не может припомнить, кто сидел рядом с Луисом в первую среду марта, а переписка датирована именно этим днем. Я продолжу выяснения и, если что-либо узнаю, немедленно извещу вас.

–– Именно об этом мы и хотели вас просить. А теперь скажите мне, сэр, заметили ли вы в последнее время какую-либо антисемитскую активность по соседству с вашей церковью, кроме этого распятия?

Пастор мрачно кивнул.

––  Мои прихожане очень боятся выходить из церкви в вечернее время. Пара подвыпивших деревенских гуляк на прошлой неделе напала на одного нашего молодого человека, в результате чего, он получил синяк под глазом, а у девушки, которая была с ним, украли гребень и шарфик с головы. Но мы привыкли к подобным вещам. Это очень опасный район, особенно переулки.

Баркер кивком головы подал мне знак.

–– Ну пошли, дружок. Не будем мешать джентльмену готовиться к проповеди. Спасибо, сэр, за то, что уделили нам время.

По пути к дверям Баркер взмахом руки велел мне остановиться. Во время нынешнего расследования он уже пару раз останавливался  подобным образом для того, чтобы бросить прощальный взгляд, сделать какое-нибудь замечание или что-то продиктовать мне. А я льстил себя тем, что уже начал схватывать его указания налету. На этот раз его внимание привлекла стоявшая у двери коробка для сбора пожертвований. Баркер потер подушечкой большого пальца по согнутому в кольцо указательному. Я, поняв, смысл его жеста вынул из кармана бумажник. Он достал оттуда десятифунтовую купюру и сложил ее несколько раз так, чтобы она могла войти в маленькую щель, прорезанную в крышке деревянной коробки. Несомненно, они в Поплере не привыкли к столь щедрым пожертвованиям.

Вынув из кармана часы, Баркер щелкнул крышкой.

–– Без десяти шесть. У нас достаточно времени на то, чтобы добраться до дому. Томас, у тебя есть какие-либо планы на сегодняшний вечер?

–– Да нет, сэр.

Вопрос Баркера был чисто формальным – он ведь знал, что никаких планов у меня нет.

–– Ну и прекрасно. Если ты не возражаешь, я приглашаю тебя пойти со мной в театр. Ты посмотришь не только спектакль, но и увидишь себя в вечернем костюме.

Я не считал моего работодателя завзятым театралом, полагая что не в его характере было совершать настолько легкомысленный и несерьезный поступок, как посещение вечернего развлекательного мероприятия, особенно, когда расследование в самом разгаре. Несколько минут мы ехали в кэбе молча, и за это время я припомнил, сколь сильную озабоченность выразил сэр Мозес по поводу постановки «Венецианского купца». Как он сказал тогда, Баркер заглянет под каждый камень.

Едва мы вошли в дом, босс сразу же отдал распоряжения Маккаби, а я в это время поднимался к себе, чтобы переодеться для театра. Мой вечерний костюм был, пожалуй, самой впечатляющей частью моего гардероба, и я понимал, что буду чувствовать себя в нем несколько стесненно, поскольку мне не часто, а если уж говорить по совести, то вообще никогда, не доводилось щеголять в таком наряде. Баркер, заказывая мне вечерний туалет, как обычно, предусмотрел все. Я, сняв с себя повседневную одежду, надел вечерний костюм и пригладил непослушные волосы. Я впервые в жизни надел на себя такой строгий и безукоризненно сшитый костюм. Грудь моей сорочки была цвета только что выпавшего снега, узел белого галстука располагался между отворотами воротничка, вечерний пиджак был сшит по последнему фасону. Мой антураж дополнялся парой лайковых перчаток.

В дверях возник Мак с холодным ужином на серебряным подносе: ломтем пирога с дичью; тушеной фасолью с приправой из уксуса и оливкового масла, и графином с водой. Я ел стоя, прислонившись спиной к стене. Наш работодатель, спустившись сверху, присоединился к нам.

Сайрус Баркер в вечернем костюме выглядел ну просто грандиозно. Под белоснежной сорочкой угадывалась его безмерно широкая грудь. Вместо очков, которые он носил днем, на нем были вечерние очки с круглыми стеклами, вставленными в черепашью оправу желтовато-зеленого цвета. Однако при всем своем величественном великолепии он невольно возбуждал какое-то не совсем радостное предчувствие и казался окутанным какой-то тайной.

Сняв перчатку, он взял пальцами кусок пирога и разом откусил от него половину. Мак подал ему бокал воды и принялся смахивать щеточкой невидимые крошки с его костюма. Сейчас все происходящее воспринималось моим сознанием с немалым трудом: вечерний костюм, холодный ужин, домоправитель смахивающий крошки – как непохоже это было на мое недавнее голодное прозябание на чердаке. Поистине, Лондон – это город крайностей.

–– Мистер Ллуэлин, простите, но я должен напомнить вам, что нехорошо прислоняться к стене. Это привычка ленивого и вялого человека. Мак, почистите его.

Мак принялся усердно обмахивать меня щеточкой, хотя, надо сказать, что на моей одежде не было заметно даже и малейшей крошки. Удовлетворение, только что доставленное домоправителю замечанием Баркера в мой адрес, было почти сразу же подпорчено последовавшей за ним просьбой:

–– Может ли мистер Ллуэлин позаимствовать на сегодняшний вечер вашу шелковую шляпу? Мне, к сожалению, не представился случай купить ему такую, да я и не думал, что она сможет понадобиться ему так скоро. Боюсь, что моя шляпа будет ему слишком велика.

На какой-то момент на лице Якоба Маккаби появилось такое выражение, будто его только что огрели кнутом. Он смотрел на меня так, словно видел перед собой вредное насекомое, неведомо как попавшее в дом. Но затем профессиональные навыки взяли вверх, он молчаливо согласился и через мгновение уже пристраивал прекрасный шелковый цилиндр к моей голове, выбирая изящный угол наклона. Поначалу меня так и подмывало извиниться, хотя я понимал, что хлопочет он не ради меня, а лишь исполняет указание Баркера. Мак повязал вокруг шеи Баркера широкую оперную накидку, подал нам наши трости и мы отбыли.

 

 

 

19

 

 

Поездка в один из лондонских премьерных театров с цилиндром на голове и в изысканном вечернем костюме рождала в моей душе никогда доселе не испытанное ощущение, хотя весь мой нынешний день был наполнен ими. В прошедшие двадцать четыре часа в меня стреляли, метали в меня нож, об меня терся дикий хищный зверь. Меня запугивал мой прежний преподаватель, за мной следил тот побитый человек, который возможно пытался меня убить. В общем, ни одно из этих событий не сулило мне ни театрального вечера, ни того, что бы увидеть моего работодателя в оперной накидке.

А ведь когда-то я мечтал приходить сюда и прогуливаться, как равный. среди этой элегантной публики, но это было так давно, еще до того, как все мои мечты разбились словно фарфоровые тарелки, упавшие на каменную мостовую. И вот теперь, когда я, в конце концов, оказался здесь, я все сильнее чувствовал себя ребенком семьи уэльских шахтеров, как будто мне снова двенадцать лет, под носом мокро, и я донашиваю лохмотья, из которых вырос мой брат. Я оказался в нужном месте, но не в нужное  время. Это же можно сказать и обо всех эпизодах моей жизни.

–– Приободрись, Томас, не вешай носа, –– сказал я себе, глядя вниз на толпу поднимающуюся по одному из широченных лестничных пролетов. Я старался получить удовольствие от самого вечера. Одному лишь Господу известно, буду ли когда-нибудь снова в подобной ситуации.

Зрительный зал смотрелся примерно так, как принарядившаяся вдовствующая старуха: на свежей покраске стен виднелось множество дефектов; потертая плюшевая обивка сидений напоминала скорее парусину; позолота на телах херувимов и на опоясывающих их лентах перемежалась с гипсом, но все равно, зрительный зал казался великолепным. Мраморное покрытие пола и лестничных ступеней выглядело так, как и должно было выглядеть под действием времени и миллионов пар ног, прошедшим по нему. У нас с Баркером были превосходные места в ряду, между оркестровой ямой и креслами партера; нам было прекрасно слышно все диалоги и в то же время мы сидели на таком удалении от сцены, что впечатление от игры актеров не портил ни густо наложенный макияж, ни кричаще-пестрые костюмы и декорации. Я должен сказать, что поскольку считаю себя приверженцем классической литературы, то предпочитаю Шекспира новейшим речитативным операм Гилберта и Салливана142 .

Спектакль представлял собой трагедию  в полном смысле слова. Актер, исполнитель роли Антонио, показал его стоически благородным; Бассанио был явно незаслуженно обиженным в своих родственных чувствах; Порция была именно такой, какой я и представлял ее себе, а вот в образе еврейки Джессики я не заметил ничего, что могло бы вызвать неодобрение сэра Мозеса. Но вот при выборе актера на роль Шейлока постановщики пьесы совершили прямо-таки чудовищную ошибку. «Венецианский купец» это такая пьеса, которая может иметь тонкое истолкование, если постановщик полностью реализует все трагедийные возможности автора; сценический образ Шейлока должен быть реалистическим, чтобы дать зрителю понять, что он, будучи евреем, поступает так в силу своего психического расстройства, вызванного всем тем, что он вынужден был терпеть из-за своего еврейства. Вместо этого, актер Фредерик Роузвуд изобразил его холодным, расчетливым злодеем, единственное желание которого состоит в том, чтобы навредить любому представителю другой веры, попавшемуся в его сети. Если бы зрительская аудитория состояла исключительно из представителей высшего класса, такое представление не сильно встревожило бы Совет депутатов, но галерка была заполнена обывателями Ист-Энда, которые  каждое появление Шейлока на сцене встречали шиканьем и свистом. Казалось, они, выйдя после спектакля на улицу, с удовольствием дали бы выход своим чувствам, возбужденным в их сознании этой постановкой.

–– Не удивительно, что сэр Мозес встревожен, –– вполголоса сказал мне Баркер, когда мы собирали свои вещи. –– В прежние времена мне посчастливилось увидеть эту пьесу в постановке Ирвинга в театре «Лицениум» в восемьдесят первом году. Вот это был спектакль!

–– Игра Роузвуда слишком топорная, –– поморщился я. –– Он превратил шекспировскую пьесу в дешевую мелодраму.

Слившись с толпой, мы с Баркером двинулись к лестницам, но вдруг он повернулся ко мне.

–– Томас, я хочу попросить тебя кое о чем. Мне пришла в голову мысль потолковать с Роузвудом, а ты оказал бы мне услугу, если бы в это время потолкался здесь и присмотрелся бы к людям – вдруг ты увидишь кого-либо интересного для нашего расследования.

–– Будет сделано, сэр.

–– Ну и отлично, дружок. Так я пошел.

Поднявшись на верхнюю площадку лестницы и прислонившись к перилам, я с беззаботным видом  принялся всматриваться в лица проходящих внизу людей, ища среди них, кто по моим понятиям походил на евреев. Мне и вправду удалось выявить несколько человек, лица которых имели сходство с карикатурами на евреев, которые печатались в популярных изданиях. «Павилион» возможно и не был самым большим театром Лондона, но он все еще мог собрать в своих стенах толпу людей, принадлежащих к высшему свету. Даже самому неискушенному наблюдателю было ясно, что стоимость платьев, костюмов и ювелирных украшений на этих театралах превышает многие десятки тысяч фунтов. Я смотрел на пышное шествие, двигавшееся подо мной, когда вдруг мои глаза встретились с парой знакомых холодных карих глаз.

Это была та самая красивая молодая еврейка, которую я видел на похоронах Покрцива. Теперь она медленной грациозной походкой спускалась по лестнице. На ней было темно-зеленое с оливковым отливом платье с пелериной, прикрывающей обнаженные плечи. Она, встретившись со мной взглядом, посмотрела на меня тем же, что и на кладбище, проницательным взглядом. Не знаю почему, но мне сразу вспомнилась сцена из элиотовского «Деронда», когда Гвендолен впервые встречается глазами с Дэниелом. Я думал, что она скромно отведет взгляд в сторону, но она этого не сделала, по крайней мере, сразу. Мое сердце забилось так, как не билось уже почти целый год; я думал, что после смерти моей жены оно застыло и омертвело. Я твердо решил выяснить, кто эта девушка.

Повернув голову, она заговорила с дамой, шедшей рядом с ней. Я подумал, уж не говорит ли она с нею обо мне, но эта дама не посмотрела в мою сторону. То, что сказала ей девушка, вероятнее всего, было каким-то малозначащим замечанием. Ее спутница выглядела строгой, суровой на вид женщиной, старше девушки примерно лет на двадцать; я решил, что это ее мать. Меня обрадовало, что не стал предметом их обсуждения. Девушка, подарив мне прощальный взгляд своих прелестных бархатных глаз, нахмурилась, когда я осмелился ответить ей заранее подготовленной улыбкой. Переживая свою неудачу, я направился вниз по лестнице за девушкой, но, когда добрался до вестибюля, там ее уже не было.

Не оставляя надежды увидеть девушку, я слонялся из конца в конец  по пустеющему вестибюлю, но не видел ни ее, ни кого-либо другого, кто так или иначе мог бы быть причастным к делу, которое мы расследовали. Я рассчитывал встретить Найтуайна или Рашфорда – здесь, среди этой толпы, им было самое место. Через десять минут, пока не появился Баркер, в вестибюле не осталось никого, кроме меня и швейцаров.

–– Ну, дружок, ты готов?

–– Да, сэр.

–– Ты встретил кого-нибудь интересного для нашего расследования?

Я рассказал ему о девушке, которую раньше видел на похоронах.

–– Как вы думаете, кем она может быть? –– спросил я.

Мы остановились возле театра. Баркер поднял тросточку и мы взяли кэб.

–– Такая красивая и еще незамужняя еврейская девушка – довольно редкий случай, на который следует обратить внимание. Я думаю, что это Ребекка Мокатта, дочь раввина. Я обращался к ее отцу с просьбой разрешить мне приватно побеседовать с ней, поскольку она была близким другом Покрцива. Но раввин до сих пор мне не ответил. Жаль, что меня не было здесь в эти время.

–– Простите, сэр. Я бы с радостью задержал ее, если бы знал, что вы хотите поговорить с ней.

–– Не сомневаюсь, негодник, ты бы охотно это сделал, –– со смехом ответил Баркер. –– Так значит семейство Мокатта было сегодня вечером в театре, так? Я уверен, они, так же как и мы, не получили от спектакля ни малейшего удовольствия. А кроме них, ты не видел больше никого, кто был бы для нас интересен, ни евреев, ни неевреев?

–– Нет, сэр. Ну а как ваша беседа?

Мой работодатель фыркнул с отвращением.

––  Самовлюбленный ничтожный пустозвон. Ты бы слышал, что он несет: слава, которой он достоин, почему-то все еще не приходит к нему. Он намерен выступать в этой роли столько, сколько потребуется. Он говорил, что собирается сыграть Феджина143 в сценической версии «Оливера Твиста».

–– А вы обнаружили что-либо, связывающего его с преступлением?

–– Я не думаю, что в его планы входило убить Покрцива, только лишь потому, что в его игре присутствуют трюки,  рассчитанные на привлечение внимания. Нет, я не могу себе представить Роузвуда в роли некого дьявольского исчадия, руководящего Лигой антисемитов, хотя бы потому, что в действительности он более одаренный актер, по сравнению с тем, как я его оцениваю. К тому же, он не кажется настолько умным, чтобы спланировать и организовать такую операцию.

–– Еще один тупик, –– с отчаянием в голосе произнес я.

Баркер, повернув голову в мою сторону, внимательно посмотрел на меня.

–– По-твоему было бы лучше обвинить кого-то не имея доказательств и достаточных улик?

–– Нет, сэр! –– поспешно ответил я, опасаясь, что Баркер воспримет мое замечание, как критику в свой адрес. –– Я вовсе не это имел ввиду.

–– Терпение, дружок. Ты понял? Каждый подозреваемый, вычеркнутый тобой из списка, приближает  тебя к раскрытию. Ведь мы только еще начали и еще не преступили к самому расследованию, а ты уже нашел нечто очень важное.

–– Что именно, сэр?

–– Ту самую красавицу с прелестными глазами, дочь раввина Мокатта, –– ответил Баркер, награждая меня своим обычным толчком под ребра, а я подумал, что этим он выражает свое недовольство по поводу отсутствия у меня чувства юмора.

 

 

 

20

 

 

Следующее утро я просидел за пишущей машинкой, печатая все, что так или иначе относилось к нашему расследованию. Баркер утверждал, что сухое перечисление фактов поспособствует очистке его мозга от лишней информации, но я, в глубине души, был уверен, что он попросту хочет занять меня хоть какой-то работой. Я не мог придумать, с кем еще можно побеседовать, и, как мне кажется, он тоже безуспешно размышлял над этим. Было ли такое положение нормальным или мой хозяин, как предполагал Найтуайн,  барахтался в глубинах, им же созданных? В этом деле я был не судья; этот человек был для меня загадкой, а мои знания по части проведения розыскных работ были в самом что ни наесть зачаточном состоянии.

Дженкинс с бумагами в руках прошел по комнате, ступая медленно и твердо, словно шагающаяся игрушка с заводным механизмом. Таким он всегда был по утрам, полусонным, с походкой лунатика, опиравшимся при ходьбе о дверные притолоки. Но в течение дня он понемногу оживал да так, что к пяти часам буквально впадал в трудовой экстаз, стараясь завершить все порученные ему дела, до которых прежде у него не доходили руки.

Что касается Баркера, то он тоже, был погружен в размышления. Он мерил шагами офис – от письменного стола к окну, от окна к книжным полкам, от полок снова к письменному столу. Внезапно он вышел небольшой внутренний дворик, узнать, холодно ли на улице. Его раздумья увлекали  его невесть куда, поэтому я  не придавал никакого значения его внешнему виду.

В работе с Баркером мне нравилось отсутствие у нас какого-либо ранее назначенного распорядка. В течение нескольких дней мы полностью игнорировали всякую офисную работу; единственным средством общения были телефонные переговоры или письменные донесения Дженкинса. Мы ели когда придется, а нередко и вообще обходились без еды. Посещение театра накануне вечером было частью нашего расследования, а поскольку мы появились дома лишь около полуночи, побывав перед этим в бане, омовение в которой было для Баркера ритуальным мероприятием, то мой рабочий день продлился шестнадцать часов. Поймите, я вовсе не жалуюсь. Наоборот, я безусловно счастлив иметь работодателя, которому нравится проявлять гибкость в распорядке своего дня.

Я взял «Таймс» и приготовился к просмотру дневных новостей. Баркер был убежден в том, что подробное изучение сводки дневных новостей является важной частью нашей работы. Время близилось к полудню, и мой работодатель, закончив описывать шагами круги по офису, снова сидел за своим письменным столом. Дженкинс лениво слонялся по комнате, появляясь то тут, то там; при этом он напевал что-то и это его пение напоминало гудение, попавшей на липучку, мясной мухи. Я, закончив свой отчет, положил его на стол перед Баркером и он сразу же приступил к его чтению. Честно говоря, мне стало немного скучно, такое безделье было для меня непереносимым, но я надеялся, что после обеда мы возможно отправимся в Сити. Поглощенный своими мыслями, я развернул газеты и взглянул на дату: двадцатое марта.

Я вскочил на ноги, мой стул на колесиках покатился по офису, со скоростью чистокровной лошади в Эскоте144 , и хотя я, чтобы не упасть, ухватился за стол, я не чувствовал под пальцами дерева.

–– Господи, да что это с тобой? –– в недоумении спросил Баркер. –– В чем дело?

Сейчас он походил на своего пекинеса, когда тот чувствовал, что кто-то покушается на его достоинства и репутацию.

–– Я …  я … я, –– начал я, но не смог продолжить своего объяснения. –– Я должен уйти, сэр. Прошу разрешить мне отсутствовать до конца дня.

–– Разрешить что?

–– Я должен уйти, сэр. И немедленно! Простите меня. Боже мой!

Я как раз вовремя проскочил мимо Дженкинса, который снова бродил по офису. Попытайся Баркер остановить меня, этот нерадивый служака в момент закрыл бы своим грузным телом дверной проем. Я с грохотом спустился по ступеням лестницы; то что надо надеть шапку и взять трость, мне и голову не пришло. Почти задыхаясь от бега, я понесся по Уайтхолл в сторону Чаринг Кросс. Мне было все равно, что могут подумать обо мне люди, мимо которых я пробегал. Моя голова была занята более важными мыслями.

Добежав до моста Ватерлоо и почувствовав, что сил бежать дальше у меня уже нет, я остановился и посмотрел вниз на холодные серые волны Темзы. В моем мозгу постоянно повторялась фраза: двадцатое марта, двадцатое марта, двадцатое марта.

Ровно год прошел с того дня, как моей жены не стало. Ее  смерть, ее болезнь, ставшие причиной моего ареста и суда, приговорившего меня к восьми месяцам тюремного заключения … Ну как я мог вплоть до сегодняшнего дня не вспомнить об этой дате? Каким негодным супругом я оказался, если даже не вспомнил о первой годовщине смерти моей жены? Пусть это правда, что после того, как меня наняли на эту работу, я перестал быть хозяином своего времени – все равно, я ощущал, как тяжкий груз вины давит мне на сердце.

Я заплатил два пенса ­– плату за проход по мосту – и машинально побрел по нему. Ее звали Дженни. В моей памяти возникло ее лицо, ее мягкие каштановые волосы, ее большие карие глаза. Я любил ее маленькие уши, любил завитки волос, спадавших на них. Я любил в ней все. Мы прожили в браке менее трех месяцев. Ко мне снова вернулась прежняя утрата; та самая утрата, от которой я выл в своей тюремной камере; та самая утрата, которая превратила мальчика, только что встретившего свою двадцатую весну, в старика.

Постепенно, после многих часов бесцельных скитаний, я в своем все еще взбудораженном сознании осознал всю необдуманность и ненормальность своего, совершенного в порыве отчаяния, поступка. Я ни с того, ни с сего бросил работу, и это после всего, что Баркер сделал для меня. А ведь он купил мне дорогую одежду, предоставил комнату, хорошую еду. Я просто неблагодарный человек. Он потратил на меня столько денег, и вот теперь я снова оказался возле той памятной стены без гроша в кармане, без работы, без каких-либо жизненных перспектив. А ведь если бы не он, мое тело наверное все еще плавало бы в Темзе. Теперь я понял, что такое рука судьбы и ее мелкие, но жестокие шутки.

В конце концов, поняв, что идти мне некуда, я вернулся домой. Пройдя мимо удивленного Мака, я поднялся к себе. Со стоическим вздохом я залез под кровать и извлек из-под нее мой старый картонный чемодан, который Баркер вытащил из мусорного контейнера. Этот чемодан был моим закадычным другом. В нем лежал мой старый заношенный костюм, в котором я явился на свою первую встречу с Баркером. Неужели это было всего неделю назад? Мне казалось, что с того дня прошло намного больше времени. Я снова надел на себя старую одежду. После того щегольского одеяния, самого лучшего из того, что   может быть сшито в Лондоне, я ясно видел, каким убогим выглядит мой старый костюм, на который даже на Петтикот-лэйн  никто бы и не посмотрел. Жаль! Мне бы очень хотелось быть похороненным в красивом костюме.

В дверь постучали. Я был настолько погружен в свои мысли, что не обратил внимания на стук. Постучали вторично. На этот раз стук меня напугал. Ни у кого в этом доме не было привычки стучать. Баркер громким голосом извещал о своем приходе, Маккаби вторгался без всякого предупреждения, а Дюммолар вообще никогда не поднимался наверх. Я подошел к двери и открыл ее. Это был Мак.

–– Мистер Ллуэлин, мистер Баркер просит вас спуститься к нему вниз.

–– Вниз, вы сказали?

–– Да, сэр, в полуподвальный этаж, –– с поклоном пояснил он и вышел.

Итак, дело, видимо, движется к развязке. Внизу мне сообщат о том, что я уволен, если, конечно, он вместо увольнения не решил меня застрелить. Вместо полуподвального этажа, я бы предпочел офис, где все это началось, хотя какая в принципе разница, где тебя выставят с работы, в офисе или в полуподвале.

 Спустившись по лестнице, я открыл дверь. В центре комнаты за маленьким неопределенного возраста деревянным столиком сидел Баркер. На столешнице отсутствовало такое излишество, как скатерть, но она была сплошь заставлена тарелками с хлебом, сыром и копченостями с различными гарнирами.

–– Да, сэр? –– произнес я. –– Вы хотели меня видеть?

Баркер, встав из-за стола, вошел в кладовую для продуктов .

–– Садись. Должен сказать, из-за тебя мне было не по себе, –– сказал он; по звукам, доносившимся из кладовой, я понял, что он ищет там что-то. –– Я поначалу не знал, что послужило причиной. А потом вспомнил. Твоя жена умерла ровно год назад, верно?

–– Да, сэр. А как вы узнали?

––Я съездил  в Оксфорд на второй день твоей работы у меня, пока ты штудировал свои первые книги. Интересное чтение … Я имею ввиду документы твоего уголовного дела. –– Он вышел из кладовой и поставил на стол два стакана. –– Господи, а с чего это ты вырядился в эти лохмотья?

Опустив голову, я посмотрел на свой костюм. Он был прав. В сравнении с одеждой, в которой я ходил всю последнюю неделю, это действительно были лохмотья.

–– Это мой костюм, сэр. Тот самый, в котором вы взяли меня на работу.

Баркер, как мне показалось, разозлился, впрочем, другого я и не ожидал. Неужто он поведет себя по-иному в подобных обстоятельствах?

–– А мне помнится, я велел Маку сжечь это добро. Так а с чего ты все это надел?

–– Они нормально смотрятся на том, кого выгнали с работы, сэр.

–– Выгнали с работы? Кто сказал тебе о том, что тебя выгоняют с работы?

–– Никто, сэр.

Он снова вошел в кладовую.

–– Протоколы в твоем оксфордском деле были весьма нечеткими. Обвинения были предъявлены в краже и разбое, но подробный отчет не был приложен к делу. Я считаю, что для такого города, как Оксфорд, задействованные в нем полицейские силы явно недостаточны, тамошняя полиция скорее подходит для тихого городка в сельской глуши. Приговор явно слишком строг за такое незначительное преступление. Согласно протоколу общая стоимость похищенного имущества в точности равнялась одному соверену145 …  Наконец-то, так вот он где! –– Баркер вышел из кладовой, держа в руках небольшой бочонок, покрытый пылью и паутиной. ––  Помоги-ка мне дружок.

Я держал бочонок, пока он вытаскивал затычку, закрывавшую отверстие в нем. Коричневая жидкость наполнила стакан, над верхним краем поднялась рыжеватая пенная шапка. Это был портер146 . Он поднес стакан ко рту, погрузив усы в пену.

–– Свидетельствую, что готово к употреблению, –– торжественно изрек он и наполнил мой стакан.

–– Что мы делаем, сэр?

–– Разве не ясно? Мы готовимся к тому, чтобы выпить и послушать историю твоей жизни. На чем я остановился? Ах, да … ты ведь не из тех, кто,  будучи нужным, вдруг сбегает с работы. Что-то сугубо личное и важное вынудило тебя внезапно исчезнуть из офиса. Очевидно, это было нечто такое, что произошло еще до того, как ты начал работать со мной, если, конечно, причиной были не мои бесчисленные мелкие слабости, которые, в конце концов, стали слишком большими. Ну, что дружок, начнем? Выпьем и поговорим. Исповедь приятна для души.

–– Но сэр, –– возразил я. –– Я же видел как вы недавно пили в пабе крепкий портер. Было ясно, что он вам не нравится.

–– Ну вот, опять Ллуэлин вы делаете выводы, не обладая достаточным набором улик. То, что вы приняли за нелюбовь, на самом деле является выражением высшей степени обожания. Я мог бы влить в себя целый галлон147 этой жидкости, и я в действительности занимался этим в далекие, бурные дни. Но теперь мне следует быть воздержанным и позволять себе выходить из рамок по особым случаям, подобным этому. Сегодня мы с тобой напьемся до зеленого змея, а завтра утром снова будем вести себя, как ярые трезвенники, а сегодняшнее событие мы навсегда предадим забвению. Так что, друг мой, давай рассказывай, но без всхлипываний и рыданий. Я могу принять все, кроме всхлипываний. А хороший портер, верно?

–– Да, сэр. Отличный.

–– Мак сам его делает. Никогда не доверяй домоправителю, который не умеет делать превосходные алкогольные напитки.

–– Запомню ваш совет.

Я пытался собрать воедино все разрозненные мысли, теснившиеся в моей голове, для того чтобы моя речь была понятной и вразумительной. Я собирался рассказать о том, о чем прежде никому  не рассказывал. И я хотел сделать это хорошо и правильно.

–– Итак, сэр, впервые я встретился со своей женой …

–– Нет, нет, –– сразу же прервал меня Баркер. –– Ты сразу же превращаешь свой рассказ в мешанину. Давай с самого начала, Томас. Расскажи о своей семье и о деревне, в которой ты жил.

Я отпил немного портера, затем сделал большой глоток. Я ни разу в своей жизни не испытывал такого блаженства, которое ощущаешь, когда напиваешься допьяна, но ведь и в таком состоянии чувствуешь себя не хуже, чем в любом другом.

 

 

 

21

 

 

–– Родился я в Кумбране, в графстве Гвент, и был шестым ребенком и четвертым сыном в своей семье. Мой отец был шахтером, мать занималась стиркой, чтобы хоть как-то помочь свести концы с концами, хотя родителям так никогда и не удавалось этого сделать. С нами жил еще и дедушка, мамин отец, который, после того, как провел практически всю жизнь под землей,  вышел на пенсию. Он часто водил нас на долгие прогулки вокруг холмов, считая, что это помогает ему откашлять угольную пыль, осевшую за пятьдесят лет на его легких. Годы, проведенные им в шахте, были как бы фоном в его сознании, а главным было то, что он был бардом. Причем, это было главным не только для него, но и для города. Старый рабочий Ллуэлин был гордостью городских жителей, потому что его объявляли победителем на нескольких ежегодных фестивалях бардов, на состязаниях рассказчиков, происходивших в самом городе Кардиффе. Во время этих долгих прогулок дедушка любил рассказывать нам детские истории, для того чтобы развлечь нас, а заодно и отточить свое мастерство рассказчика, так что я рос в атмосфере старых сказок о Пуйле, Мате и храброй королеве Рианнон148 . Моих братьев и сестер рассказы дедушки интересовали мало, а для меня они составляли целый мир. Будучи ребенком, я был уверен в том, что все это чистая правда, что именно так все и было на самом деле. Я содрогался от ужаса при одной лишь мысли о темном подземном мире Аннуана149 , которого боялся много больше, чем отблесков адского огня и запаха серы, которыми пугал нас, детей, методистский священник. Но во мне не было ничего особенного, я был шестым в выводке семейства Ллуэлинов, судьба предназначила мне работу в шахте, нашу семью отличало лишь то, что мой дедушка записал нашу фамилию немного иначе, чем требует традиционное написание и фонетические правила, изложенные в словаре.

Я впервые подметил, что немного отличаюсь от своей семьи, а также и от приятелей на пятом году обучения в школе, когда начал ставить в классе инсценировки по некоторым сказкам своего деда. Мой учитель, мистер Уинн, проявлял интерес  к моим постановкам, поскольку и сам в тайне пробовал себя в роли барда. На него гораздо большее впечатление производила моя память, чем мой синтаксис. Он заставил меня наряду с валлийским языком учить и английский и вдалбливал в меня правила грамматики и пунктуации. Помимо этого, он взялся еще и обучать меня искусству красноречия, для чего оставался со мной дважды в неделю на час после окончания занятий. Вместо платы за его труды, я познакомил его с моим дедушкой и рассказал ему о наших занятиях. Оба эти джентльмена, бывшие моими наставниками, стали настоящими друзьями. Мистер Уинн собственноручно записал все сказания моего деда, и в том же году, незадолго до дедушкиной смерти, они были опубликованы в Кардиффе. К тому времени буквально все были убеждены, что я целиком и полностью унаследовал дедушкин дар.

Послушав своего наставника, я выступил на ежегодном фестивале бардов нашего графства, но завоевал всего лишь двенадцатое место. Я не выиграл по вполне понятным причинам: ну кто же решится отдать приз маленькому мальчику из шахтерской семьи, выступавшему под шестым номером? Однако на мое выступление обратил внимание лорд Гленденнинг, которого больше всего впечатлил тот факт, что в его округе проживает такой талант. Не без участия мистера Уинна, его светлость согласился спонсировать мое обучение в средней школе в Кардиффе. Никогда не забуду тот день, когда родители провожали меня на нашей маленькой станции. Я был одет в самое лучшее, что нашлось в нашем семейном платяном шкафу, –– я замолчал и после недолгой паузы спросил: –– Можно мне взять кусочек сыра?

Отрезав толстый ломоть Стилтона150 , Баркер положил его на тарелку с печеньем. Я в очередной раз наполнил из бочонка свой стакан. Длинные рассказы вызывают сухость в горле.

–– В новой школе я держался особняком и насколько возможно избегал участия в каких-либо школьных мероприятиях. Друзей у меня было мало, ведь я был бедным парнем, неизвестно как затесавшимся в компанию купеческих сынков. Все-таки один друг у меня был, хотя и англичанин. Звали его Брайан Пилл. Именно Пилл ввел меня в мир английской литературы, если говорить точно, то он открыл для меня современные литературные журналы: «Блеквуд», «Кассаллис», «Пирсон» и другие. Я, как и он, стал также зачитываться ими. По своей наивности я стал посылать им случайно выбранные образцы своей прозы, поэзии, критические обзоры и прочее. Не придавая никакого значению тому, что я был еще мальчишкой, они приняли и напечатали пару моих творений.

 Однажды утром на последнем году моего обучения в школе меня вызвали в кабинет директора, где находился и лорд Гленденнинг собственной персоной. Считая меня чем-то вроде «вложения своего капитала», он все это время следил за моими успехами. У меня не было сомнений в том, что мистер Уинн сообщил о ему моих работах, увидевших свет в периодических изданиях. Директор также очень одобрительно отозвался о моих успехах в изучении общеобразовательных наук, предусмотренных школьной программой. Результатом этой встречи было то, что его светлость велел мне готовиться к вступительным экзаменам в Оксфорд. Если я поступлю в университет с высокими балами, он сочтет возможным оказать мне скромное финансовое вспомоществование на период обучения в колледже Магдалины. Я, разумеется, сдал вступительные экзамены с очень высокими балами.

–– Молодец, друг мой.

–– Спасибо, сэр, но я никак не ожидал, что в Оксфорде мне уготована такая чудовищная гнусность. Во время, свободное от учебных занятий  и чтения классической литературы, я подрабатывал, выполняя разного рода работы. Я был кем-то вроде денщика у одного старшекурсника: убирал его комнаты, выполнял его поручения, такие условия выдвинул он мне, первокурснику. Этот старшекурсник, достопочтенный Палмистер Клей, был холеным, отвратительным типом, сыном пэра, который тратил деньги на одежду и всевозможные атрибуты беспутной жизни. Он не упускал случая язвительно пройтись по поводу моей одежды, моей речи, моих манер и всего прочего, имевшего отношение ко мне.

А я в это время вел спартанскую и, разумеется, одинокую холостяцкую жизнь. Единственными особами женского пола, с которыми мне довелось до этого общаться, были мои сестры и одноклассницы, а после того, как я перешел в среднюю школу, где учились только мальчики, я вообще вел монашескую жизнь. О любви я знал лишь то, о чем прочитал в цикле романов о короле Артуре и в сказках Ганса Христиана Андерсена. Что и говорить, когда стрела Купидона сразила меня насмерть, я был совершенно не подготовлен к этому.

Однажды вечером, только что закончив занятия с одним студентом, у которого было туго с мозгами, но имелся состоятельный папа, я спешил на одну из своих бесчисленных работ. Я шел быстрой походкой по Холиуэлл-стрит и вдруг заметил впереди на дороге что-то, лежащее на земле. Вечер едва наступил, но уже стемнело, поскольку дело было в октябре, а в этом месяце дни уже стали короткими. Свет газового фонаря с трудом пробивался сквозь осенний смог и, подойдя ближе, я увидел, что лежащий на земле предмет движется. Поняв, что под кучей одежды находится человек, я замедлил шаг. Даже оксфордские улицы могли быть опасными ночью. И тут мои уши уловили звук сдавленных рыданий. Какое-то несчастное создание жалобно рыдало, ребенок из нищего семейства или нечастная старуха, оплакивающая свою судьбу. Звук моих шагов должно быть насторожил ее, поскольку ее лицо сразу же выглянуло из-под шали. В тот момент мне показалось, что это самое красивое лицо, которое я когда-нибудь видел. Ее волосы …

–– Избавь меня от романтических подробностей, дружок, –– прервал меня Баркер. –– Я верю, что она была прекрасна. Давай дальше.

–– Да, сэр. Ее глаза покраснели от слез. Когда она увидела меня, у нее перехватило дыхание.

«Не бойтесь, –– успокоил я ее. –– Вас обидели?»

«Нет, сэр. Я потеряла шестипенсовик», –– рыдая произнесла она.

Она работала несколько часов, следила за детьми одной женщины, которая трудилась на фабрике. За это ей заплатили шесть пенсов и она случайно обронила монету на улице. Без этих денег она боялась идти домой.

«Я помогу вам искать монету», –– ответил я, наклоняясь к земле и принимаясь за поиски.

Я подумал, что возможно она вообще не теряла никаких монет. Это просто трюк, а такие я неоднократно наблюдал раньше. Но она производила впечатление честной девушки и изо всех сил старалась найти монету. Я тщательно осмотрел буквально каждый дюйм вокруг нас, но желание сделать ей приятное становилось все сильнее. Я, зажав в ладони шестипенсовик, сделал вид, что нашел его за пределами освещенного фонарем круга. Мне самому очень нужна была эта монета, но ее улыбка многократно скомпенсировала мне эту финансовую потерю.

Я предложил проводить ее до дому и она своей, легкой, как ласточка, рукой, оперлась о мою руку. Ее звали Дженни Эшби. Она спросила меня, не студент ли я университета, на что получила утвердительный ответ. Мы вели долгую беседу, идя об руку вдоль Холиуэлл-роуд. В конце этого пути я  уже был готов бросить к ее ногам все, чем я обладал тогда, и чем мог бы обладать в будущем.

Обладай я тогда тем опытом, который обрел сейчас, я, возможно, более внимательно присмотрелся к ее одежде, но ведь я и сам вырос практически в обносках. Мы остановились возле дома, в котором она жила – самого отвратительного многоквартирного дома в Оксфорде. Я вырос в бедности, но не в нищете. Я видел на ее лице смущение – показать мне, в каких условиях она живет, было для нее мучительным. Быстро прошептав «доброй ночи», она впорхнула в открытый, без двери, проем в стене. Я побрел домой, в свою комнату; сердце мое колотилось, душу переполняло ранее незнакомое чувство.

Я по нескольку раз на дню бродил возле этого старого дома, не в силах решиться войти в эту зияющую дыру и разыскать эту девушку. Дженни сказала мне, что она живет с матерью, у которой кроме нее еще семеро детей. Ее отец, пристрастившись к пьянству, сбежал от семьи, но миссис Эшби считала себя вдовой. Они зарабатывали на свою скудную, полуголодную жизнь изготовлением бумажных цветов. Дженни была старшим ребенком в семье, ей было шестнадцать лет.

И вот, на третий день я решился, наконец, войти внутрь этого дома. Там все было даже хуже того, что я предполагал. В коридорах стоял запах гниения, смешанный с испарениями немытых человеческих тел. Парень, у которого я спросил о семействе Эшби, ответил мне что-то невразумительное, приняв меня за кредитора. В конце концов, я нашел дверь ее комнаты и постучался. Открыла мне Дженни. Она мгновенно закрыла лицо руками, устыдившись того, что я увидел, как она живет. Мы еще не успели обменяться ни единым словом, как рядом с ней возникла болезненно вида женщина, в лице которой, несмотря на явные свидетельства пристрастия к алкоголю, сразу замечалось сходство с лицом Дженни. Это была ее мать. Вцепившись в мою руку, она втащила меня в комнату, которая выглядела не лучше свинарника: сломанный стол с ворохом гофрированной бумаги, проволоки и различных обрезков и  отходов от изготовления искусственных цветов; огромная, источающая зловонье, куча грязного белья, либо принесенного другими людьми в стирку, либо снятое с себя обитателями этой комнаты. Семеро полуголодных, полуодетых детей носились по комнате или мяукали, как котята, забравшись в сломанные ящики стола. Я спросил у миссис Эшби разрешения пригласить ее старшую дочь выпить со мной чашечку чая с булочкой. Поначалу на ее лице я прочитал категорический отказ, но затем, посмотрев на меня долгим плутовским взглядом, она согласилась. Вспоминая об этом сейчас, я думаю, что ей почудился запах денег. Мои финансовые возможности были более, чем скудными, однако даже они намного превосходили средства, обеспечивавшие существование этой семьи.

–– Твоя теща, похоже, была еще та штучка, –– заметил Баркер, наливая мне очередной стакан портера. ––  Я ознакомился с ее полицейским досье, когда смотрел список лиц, имевших отношение к тебе в момент рассмотрения твоего дела. Кора Эшби. Послужной список у нее довольно длинный: мошенничество, воровство, пьянство в общественных местах, бродяжничество и кое-что похуже. В молодости она была уличной проституткой.

Я поднял глаза на моего работодателя.

–– Я ведь рассказываю все, как было, вы мне верите, сэр?

–– Конечно. Прошу тебя, продолжай.

–– Общепринятые нормы жизни в приличном обществе в корне отличны от экономических реалий английской бедноты. Утонченное коварство мамаши Дженни способствовало к тому, что через три месяца мы сочетались браком, и я вдруг обнаружил, что являюсь единственным кормильцем семьи из девяти душ. Какие либо изменения в наших жизненных укладах были невозможны – я продолжал жить в своей комнате в колледже Магдалины, а Дженни оставалась в своей семье. Свою женитьбу я должен был хранить в строжайшей тайне от своих родных, от соучеников, а так же и от администрации колледжа, поскольку студентам младших  курсов было запрещено вступать в брак. И вот я, наивный девятнадцатилетний юноша, отдал себя на милость этой старой дамы с таким богатым опытом и безо всякого понятия о совести. Она, что называется, взяла меня в оборот. Если я и раньше работал изо всех сил, то теперь стал работать вдвое больше.

В перерывах между лекциями, аудиторными занятиями, подготовкой к семинарам я выполнял еще массу других дел, работая не меньше восемнадцати часов в сутки. Я похудел и осунулся. Все, заработанные  мной, деньги попадали в руки миссис Эшби. К счастью, мое обучение и проживание оплачивались лордом Гленденнингом, и эти деньги проплывали мимо ее рук.

Наше положение могло только ухудшится, так оно в действительности и было. В ту зиму у Дженни появился кашель. Ее мать лечила ее алкоголем и готовыми лекарствами, содержащими морфин, однако, когда однажды утром приступ кашля закончился горловым кровотечением, я понял, что это нечто худшее, чем простуда. Принимая во внимание ее хрупкое телосложение, в ней без труда можно было распознать типичную жертву чахотки, а холодная комната и скудная пища лишь приближали развязку. В течение тех нескольких минут, выкроенных между моими работами и занятиями, которые мне удавалось проводить с ней, я видел, что она увядает подобно срезанной розе.

В то время я продолжал работать у этого ненормального мистера Клея, который буквально закипал от любой мелочи. Он постоянно допекал меня своими упреками в том, что я своим  присутствием в его комнатах якобы действую ему на нервы. Я понимаю, что вид у меня был весьма не презентабельный. Я ходил в потрепанной одежде, а мои волосы требовали немедленной встречи с парикмахером. Но самым мучительным обстоятельством  в моей работе на этого Клея была стопка золотых соверенов, стоявшая на краю каминной доски. Он выиграл их на пари у одного своего приятеля и, чтобы дразнить его напоминаниями о проигрыше, специально выставил соверены на видном месте. Для него они не представляли никакой ценности, поскольку его папаша был одним из самых богатых купцов в Манчестере, а для меня это было несказанным богатством. Будь у меня хотя бы один из этих соверенов, я мог бы пригласить доктора к Дженни. Я никогда и ничего не украл в своей жизни, но эта стопка монет постоянно стояла у меня перед глазами. Я постоянно думал о ней, независимо от того, что я делал в комнатах Клея и кто при этом присутствовал.

 И вот наступил день, когда у меня уже не было сил противостоять искушению. Я протянул руку, намереваясь взять лежавший сверху соверен и как раз в этот момент Клей и два его дружка неожиданно вошли в комнату. Я вздрогнул и поспешно одернул руку, но монета, со звоном упавшая на пол, стала явным подтверждением моей виновности. Я увидел выражение победителя на роже этого достопочтенного болвана. Я попытался проскочить мимо него в дверь, чтобы убежать, но он, встав у меня на пути, вцепился в тонкую материю моего пиджака. В течение многих недель мои нервы были напряжены до крайности. Он не знал, с кем имеет дело. Я нанес сильный удар ему в подбородок, от которого он навзничь свалился на пол. Через пять секунд я уже был вором, совершившим разбойное нападение. Дружки Клея, два здоровых парня, держали меня за руки, пока он со стонами вставал на ноги. Клей был боксером-любителем, но увидев, как он обработал меня, вы легко могли бы принять его за профессионала. Я буквально обвис на руках этих держащих меня парней, из носа и изо рта шла кровь; они вызвали констебля, который заключил меня под стражу.

Я уверен, что вы просмотрели стенограмму суда и судебные отчеты; мне бы не хотелось рассказывать о неприятных для меня эпизодах: беседах с лордом Гледеннингом и моими родителями. Отец Клея, купец, получивший титул пэра, задействовал все свои связи и возможности, чтобы повлиять на исход дела, в результате чего я получил восемь месяцев каторжных работ. Меня бросили на тяжелую однообразную работу; я разбирал на волокна большие кипы пакли, отчего мои руки были в постоянных порезах. Я был вынужден терпеть побои и грубое обращение охраны и сокамерников. Хуже всего было то, что я был разлучен со своей любимой Дженни. Она два раза навещала меня до суда и один раз приходила ко мне в тюрьму. Ну а потом, ее самочувствие ухудшилось настолько, что она уже не могла встать с постели. Туберкулез буквально пожирал ее внутренности. Двадцатого марта она умерла в той самой грязной и запущенной квартире. Похоронили ее в безымянной могиле.

Сразу после своего освобождения, я пытался отыскать семью Дженни, но они съехали с этой съемной квартиры и я так никогда и не нашел их. Волею случая в поисках работы меня занесло в Лондон, поскольку все двери в Оксфорде были навсегда для меня закрыты. Те небольшие деньги, которые у меня оставались, я потратил на еду и жилье. А потом, однажды утром в читальном зале Британского музея я нашел в газете «Таймс» ваше рекламное объявление, помещенное в колонке «Предлагаю работу». Что было дальше, вы знаете.

–– Я знаю даже больше, –– сказал Баркер. –– Ты съехал из комнаты, не заплатив за проживание. А твой чемодан тоже поведал мне многое. Как я подозреваю, ты в тот день решил покончить с собой. Я прочитал это в твоих глазах.

–– А все-таки, сэр, почему вы взяли на работу именно меня? –– спросил я у Баркера, снова наполнявшего мой стакан.

–– Жаль, Томас, что ты не мог тогда посмотреть на себя моими глазами. Я через свое эркерное окно видел все, что с тобой происходило. Ты показался мне самым незаурядным человеком из всех, кого я когда-нибудь видел. Ты как будто хотел слиться с той кирпичной стеной, возле которой стоял. Я ведь поначалу почти не заметил тебя среди более высоких по росту мужчин. Но меня заинтриговало то, что ты бросил чемодан в мусорный контейнер, прямо под моим окном. Потом ты вошел и сообщил мне о своем образовании, полученном в Оксфорде, по крайней мере о том, которое ты там начал. Твой плюс еще и в том, что ты отбыл восьмимесячное заключение в Оксфордской тюрьме, а это по многим параметрам имеет большую образовательную ценность, чем университетский курс.  Потом ты настолько успешно выдержал все тесты, будто готовился к ним в течение многих недель; к тому же ты показал, что способен держать себя в руках. Надо быть по крайней мере идиотом, чтобы сразу же не взять тебя на работу. Известно тебе это или нет, но ты – прирожденный помощник детектива.

–– А я думал, что вообще ни на что не годен.

–– Если ты и вправду так думал, друг мой, –– сказал Баркер, похлопав меня по плечу, –– ты попросту недооценивал себя.

–– Ну хорошо, а почему вы взяли на работу Дженкинса? –– спросил я.

Баркер ответил на мой вопрос коротким смешком.

–– Дженкинса я принял на работу временно, но так и не расстался с ним. Я в любой момент могу уволить его, так же как и он, может оставить эту работу, когда ему заблагорассудится. Он человек со странностями, но я привык к ним.

Я сел и поставил свой стакан на стол. От выпитого пива мой язык совсем развязался.

–– Ну а скажите мне сэр, как шотландский мальчишка мог очутиться в Китае?

Баркер тоже поставил свой стакан на стол. Мы выпили с ним по равному количеству стаканов, но пока выпитое пиво никак не подействовало на него.

–– Мой отец был миссионером из Перта151 . Вскоре после моего рождения он отправился на клипере, перевозившем чай в Фучжоу. Мои родители прожили там несколько лет, создавая конгрегацию европейцев и китайцев. Когда мне было одиннадцать лет, они умерли. Холера.

–– Боже милостивый! –– вырвалось у меня. Я снова ясно почувствовал, как действует на меня выпитый портер. Подняв стакан, я с трудом поднес его к губам. –– Значит, вы вернулись домой?

–– Дружок, такое возможно было бы в Англии, ну может быть еще в Индии, но только не в Китае. Там рассчитывать на чью-то поддержку бессмысленно, так что я должен был полагаться только на себя.

–– Только на себя, сэр? В Китае, в одиннадцать лет? И что вы там делали?

–– Все, что мог, лишь бы выжить. Я был беспризорником, уличным мальчишкой. А потом перебрался на пристань, копался в отходах отыскивая еду, брался за любую работу и изо всех сил учился защищать себя. В конце концов я нанялся юнгой на полуразвалившийся клипер. При этом я выглядел примерно таким же тощим и доведенным до отчаяния, как ты в первый день, когда я тебя увидел.

Я изо всех сил пытался следить за его рассказом, но алкоголь быстро овладевал моим сознанием. Если бы в тот вечер он досказал мне свою историю до конца, практически ничего не осело бы в моей памяти. Через некоторое время я посчитал разумным охладить свой алкогольный жар, приложив горячий пульсирующий висок, на приятную прохладную деревянную столешницу. Это было последним, что осталось в моей памяти от того вечера.

Через несколько часов я проснулся. Когда я спал, моя голова лежала  на тарелке между ломтями хлеба и сыра. В висках стучало, голова болела, плечи ломило. Баркера рядом не было.

 

 

 

22

 

 

На следующее утро я проснулся с таким ощущением, будто голова моя была разрублена топором, которым казнили в Тауэре, а на язык намазан толстый слой холодной смолы. О чем я думал, вливая в свое горло этот пагубный для здоровья напиток? Я даже заподозрил Маккаби в том, что он, готовя его, замышлял против меня интриги или козни. У меня не хватало сил даже на то, чтобы приподнять голову от подушки. Как только Дженкинс умудряется каждый день предаваться этому пагубному пороку и при этом оставаться в живых?

В полупарализованном состоянии я пролежал в постели больше часа, наблюдая за тем как солнечный свет медленно освещает мою комнату. В висках стучало, а головная боль отдавалась даже в скулах. Я решил никогда в будущем не предпринимать никаких подобных попыток самоотравления. Мой организм совершенно не приспособлен к пьянству.

Баркер, здоровый и бодрый, быстрыми шагами вошел ко мне в комнату, застегивая на ходу запонки и приглаживая прическу. На нем не было заметно никаких последствий вчерашнего кутежа, а мой желудок в любой момент грозил проявить такую же активность, как некогда вулкан Кракатау.

–– Доброе утро, друг мой, –– громко произнес он. –– Прекрасный день. Нам пора ехать.

Я по-прежнему пребывал в состоянии агонии, а Баркер, как я без труда понял, пустил в ход свой излюбленный метод подачи бодрящих коротких, словно телеграфные сообщения, команд.

–– Боюсь, сэр, что я слишком слаб для того, чтобы ехать, –– взмолился я.

–– Чепуха. Вставай и пошли. Тебе необходима бодрящая длинная прогулка и хорошее питье, чтобы смыть всю грязь изнутри, но на это у нас нет времени. Покажи своему телу, кто хозяин.

––  Слушаюсь, сэр, –– ответил я, садясь на постели.

В моей голове словно прозвучал залп салюта. Свесив ноги с края кровати, я ждал, что будет дальше. Ничего необычного не произошло.

–– Сэр, я уже почти готов, –– отрапортовал я своему работодателю, все еще стоявшему возле меня в выжидательной позе.

–– Вот и молодец. Этьен приготовит тебе яйца и кофе. Встречаемся в вестибюле у выхода через полчаса.

–– Ой, ради Бога, только не яйца, –– слезно взмолился я после его ухода. –– Что угодно, только не яйца.

Дюммолар настоял на собственном меню, предложив мне какие-то зеленоватые водоросли, выглядевшие так, словно их только что вытащили из канализационного коллектора. Кто знает, может именно оттуда они и попали на кухню. Я сумел отодвинуть их от себя и вместо них проглотил немного кофе и пожевал тост, но яйца … на них я и смотреть не мог. Слегка перекусив, я поплелся по лестнице наверх и сменил свой старый костюм на один из новых, висящих в моем гардеробе. Ведь я все еще числился на работе, несмотря на нервный срыв, случившийся вчера.

–– Так ты готов, дружок? –– спросил  Баркер, когда я, сойдя с лестницы, появился в вестибюле.

Мак помогал ему надеть пальто.

–– Готов, сэр, –– ответил я, куда более уверенно, чем чувствовал себя на самом деле.

Я сам надел пальто. Видеть Мака рядом с собой мне не хотелось. Не понимаю, как отравителей можно нанимать слугами.

Я со стоном забрался в кэб и, сев, вытянул голову вперед  на случай, если из-за тряски по мостовой меня начнет вдруг тошнить. Джон Ракет нахмурившись смотрел на меня из своей кабинки. Пассажира, которого может стошнить, он меньше всего хотел видеть в своем кэбе, а я уверен что цвет моего лица был таким же серым, как небо над головой. Джано тронулась с места и я  сразу облокотился об обитые кожей дверцы.

В офис мы не поехали, а вместо него направились прямиком к Тауэрскому мосту. Через полчаса мы снова сидели в румынском кафе. Баркер с удовольствием потягивал крепкий румынский чай, запивая им бяйли, один вид которых причинял мне смертные муки. Сам я пытался исцелять себя двууглекислой содой.

––Тебе полегчало, дружок?

–– Да, сэр, мне намного лучше, –– соврал я. –– Какие наши планы на утро?

–– Мы уже несколько дней ведем активное расследование и при этом, как говорится, поднимаем муть со дна. А вот сегодня, я решил опуститься  на глубину. Сегодня мы будем наблюдать за евреями и за ритмами их жизни. Существуют ли реальные свидетельства угроз или это плоды их воображения? Была ли смерть Покрцива результатом каких-то его личных дел или это предвестник дальнейшего развития ситуации? Иными словами, нам необходимо получить достоверные данные о степени разогрева ситуации в этом районе.

Мне пришло в голову, что он, похоже, не знает, в каком направлении вести дальнейшее расследование, а поэтому нам необходимо весь день провести в праздности и размышлениях. Однако это была политика, с которой нельзя было не согласиться. В конце концов, я сам в тот момент мог только сидеть и пить содовую воду.

Вопреки только что объявленному плану, беспокойный характер Баркера не позволил ему долго сидеть на одном месте. Через полчаса он объявил, что снова обследует Петтикот-лэйн. Я поддержал его решение. Его энергия не совсем соответствовала тому, что творилось у меня в желудке. Баркер подобно гончей, спущенной с поводка, скрылся в толпе, идущей по Брик-лэйн. И только в ту минуту я почувствовал, что мне вроде бы становится легче.

Двууглекислая сода и отсутствие моего работодателя внезапно начали свое магическое воздействие на мой организм. Через двадцать минут я заказал себе кофе в стеклянной чашке, а еще через десять минут я встал на ноги и дошел до книжной лавки на этой улице. Я купил одну из местных еврейских газет, напечатанную на английском и на иврите – меня больше заинтересовала доселе невиданная форма двуязычной газеты, чем то, о чем в ней было написано. Мне попалась под руку книга Маймонида  «Путеводитель колеблющихся», стоившая всего несколько шиллингов; я подумал, что смогу понять, почему она так нравилась Покрциве. В книге, как оказалось, делалась попытка, предпринятая автором в средние века, примирить еврейскую доктрину с эллинистическими учениями Платона и Аристотеля.

Вернувшись в кафе я заказал вторую чашку кофе и одну бяйли, хотя на то, чтобы решиться откусить от булочки первый кусочек, мне потребовалось несколько минут. После недолгих размышлений, мне пришлось признать, что мой работодатель оказался прав: куда лучше быть на ногах, чем валяться в постели и хныкать в подушку. И вот я сидел в уличном кафе, читая «Джуиш кроникл», попивая кофе с бяйли; рядом на столе лежала книжка Маймонида. Мне и голову не могло придти, что сам я, в черном долгополом пальто, в котелке, надетом на вьющиеся волосы, внешне не отличим от еврея;  мое чтение газеты было внезапно прервано.

Кто-то выбил кончиками пальцев дробь на столешнице моего столика. Я, подняв глаза от газеты, увидел стоящего передо мной незнакомого еврейского парня лет двадцати с небольшим, высокого, крепко сложенного, с серьезным бородатым лицом. Внимательно посмотрев на меня, он сказал:

–– Шолом алейхем.

–– Алейхем шолом, –– ответил я.

Несколько дней назад Баркер ответил таким образом на приветствие Цангвилла, чем привел в немалое изумление этого молодого учителя. Это же сработало и сейчас, поскольку парень доброжелательно кивнул, словно услышал правильный отзыв на свой пароль. Склонившись ко мне, он, подняв подбородок, подал мне знак следовать за ним. Это был как раз тот самый переход к другому методу расследования, о котором говорил Баркер. Бросив на стол шиллинг и прихватив книгу и газету, я поспешил за парнем. Жаль, что у меня не было времени оставить коротенькое сообщение своему работодателю.

Я, следуя за ним, прошел несколько кварталов по Брик-лэйн, затем он вошел в дом, похожий на ночлежку и, выйдя через сквозной проход, очутился на Флауэр энд Дин-стрит. Там мы вошли в небольшой дворик. Куда он привел меня и зачем все эти уловки и обманные повороты?  Пройдя еще некоторое расстояние, я понял, что мы не одиноки. В одном направлении с нами двигались еще несколько молчаливых мужчин. Во дворе я сразу заметил лестницу из нескольких ступеней, ведущих вниз, но не в подземелье, где, как сообщала вывеска размещался «Восточный базар».

Спустившись, мы оказались в полумраке. Я уловил запах пряностей и ладана. Открытая над головами подъемная заслонка в потолке и  дюжина мерцающих свечей создавали слабое освещение. Я увидел мужчин, сидящих на земле на корточках, терпеливо ожидающих покупателей, или играющих в карты. Начищенные до блеска медные котелки были выставлены на продажу, рядом стояли мешки с шафраном, рисом и орешками бетеля152 . На стеллажах рядами стояли книги – среди них  не было ни одной на английском языке. И снова у меня возникло чувство, что я не в Лондоне, а возможно где-то в Каире или в Калькутте. На последней ступени я скорее услышал, чем увидел, что мой спутник свернул влево и пошел в другую строну от лестницы, в дальнюю часть зала, заполненную подземными лавочками. Мы вошли в пивной зал и направились к бару, расположенному в его дальнем конце. Хозяин, не говоря ни слова, приподнял доску прилавка и жестом пригласил нас войти. Мы, пройдя за зеленый суконный занавес очутились в большой комнате. Едва мы вошли, как молодой человек, стоявший на ящике из-под мыла, начал говорить.

–– Приветствую вас благородные господа Сиона. Сегодня я обращаюсь к вам по-английски, потому что вижу перед собой сефардов и ашкенази. Прошу прощения за то, что оторвал вас от повседневных трудов. Сегодня здесь, в Лондоне, ясно ощущается угроза нашей спокойной жизни и благоденствию. Скольким среди вас пришлось на себе испытать грабежи и жестокость по отношению к нам со стороны гоим153 в России и Польше?

Ответом был неясный, но многоголосый гул.

–– Я думаю, что многим. Вы полагаете, что прибыли в спокойное, безопасное место? На этом ваше путешествие закончилось? Луис Покрцива тоже так думал, и вы знаете, куда завели его эти мечты. Будет ли он последним евреем в Лондоне, поплатившимся своей жизнью, или это лишь начало антисемитских проявлений в этой новой для нас стране? Вы, я думаю, понимаете, что мы постоянно будем подвергаться преследованиям до тех пор, пока не вернемся на свою родину в Палестину? Англия проявила великодушие, приютив у себя наших вдов и сирот, но я боюсь, что здесь наша жизнь столь же небезопасна, как в Москве, Киеве или Одессе.

Но я не собираюсь говорить с вами о сионизме. Оставим это на будущее. О чем речь теперь? Господа, наших скрытых врагов вдохновляет наша робость, наша уступчивость. Наш страх придает им смелости. Разумеется не все англичане желают нам зла. Я призываю вас, будьте твердыми! Дороги дальше на Запад для нас нет. Пора, наконец, встретить врага лицом к лицу и бороться с ним.

Вы думаете, равви Бен Лоев снова создаст голема для того, чтобы защитить нас, как он сделал это в Праге триста лет назад? Если вы так думаете, но вы наивные простаки. Ведь сегодня мы даже не знаем, где спрятаны его глиняные останки. А значит, мы должны построить наш собственный голем, для патрулирования наших улиц. Нам нельзя успокаиваться и уповать на то, что столичная полиция защитит наши интересы. Я не могу говорить с каждым из вас; каждый должен решить, что для него важнее: его личные потребности или общественное благо. Я просто хочу сказать вам о том, что пришло время, когда каждый должен отложить в строну свои коммерческие интересы и взять в руки оружие. Те из вас, кто готовы защищать наших людей в Олдгейте, Спиталфилде и Уайтчепеле, пожалуйста, сообщите свои имена и адреса, людям, сидящим у двери. Ваши женщины, ваши младшие братья и сестры, ваши старые родители смотрят на вас, надеясь на вашу поддержку и защиту. Так каков будет ваш ответ, молодые львы Иудеи?

Оратор отступил назад, и в соответствии с ранее согласованным сценарием, газовые фонари загорелись ярче, а шерстяной занавес поднялся. Оглянувшись, я заметил нескольких молодых людей, стоявших возле двери с дощечками и укрепленными на них листами бумаги. Мужчины буквально заставляли их записывать свои имена. Пробираясь к выходу, я заметил несколько пар глаз, пристально глядевших в мою сторону. Мое положение было абсурдным. Не будучи евреем, я все-таки чувствовал, что предаю их, не оставляя своего имени и адреса. Но ведь я уже состоял на службе у человека, нанятого для того, чтобы бороться со злом, о котором только что шла речь, однако я был не в праве открыто объявить об этом. Поэтому я, наклонив низко голову, выскочил из комнаты с необъяснимым чувством вины в душе.

 Стоя на Флауэр энд Дин-стрит, я наблюдал, как люди постепенно расходятся. Волнуясь, что Баркер уже мог вернуться и, не застав меня, обеспокоиться по поводу моего состояния, я быстрым шагом направился на Брик-лэйн и вдруг ощутил на своем плече чью-то руку. Это было так неожиданно, что я отскочил в стону.

––  Ага, где же быть волку, как не среди овец, а? –– с иронической улыбкой обратился ко мне Израиль Цангвилл; на нем было пальто с каракулевым воротником, а на голове шляпа типа «хомбург»154 .

–– Да какие там волки, –– со смехом ответил я. –– В крайнем случае, собака нееврейской породы, пытающаяся охранять овец. Волей случая меня занесло на стрижку овец. Кстати, а ты записался?

–– Конечно, –– ответил низкорослый учитель, сразу став серьезным.

–– Даже не зная планов? Или ты их знаешь?

–– Абсолютно не знаю. Но я полностью доверяю им. Выступавший – Ашер Коэн,  хороший парень. Он помогал в организации нескольких благотворительных столовых для стариков в нашем районе и в центре. У Ашера все получится. Ну а как продвигается расследование?

–– Сказать по правде, понятия не имею. Это мое первое расследование. Я был нанят на работу всего две недели назад. Мистер Баркер из тех, кто предпочитает держать свое мнение при себе.

Цангвилл усмехнулся. Я думал, что своей откровенностью мне удалось расположить его к себе.

–– Вы меня удивляете, мистер Ллуэлин. Ира Московиц убедил нас в том, что вы мастер шпионажа и великий детектив. Я убежден, что вы стали его героем.

Я воспринял эту новость как веселую шутку.

–– Мистер Цангвилл, нет человека менее достойного похвал и поклонения, чем я.

–– Зови меня Израэль. Я не собираюсь рушить фантазии Иры на твой счет. Благодаря им он привел свою комнату хоть в какой-то порядок, хотя наряду с этим, он запустил свои занятия, увлекшись произведениями По и Коллинза155 .

–– Жаль, если я стал причиной его охлаждения к учебе.

–– Он постоянно ищет причину.  Постой, ты должно быть спешишь на встречу со своим таинственным боссом, а может быть у нас есть время, чтобы выпить по чашечке кофе?

Я несколько секунд раздумывал над его предложением. Я не знал, разозлит ли Баркера мое исчезновение из кафе или он где-то занят своими делами и до меня ему нет дела. Естественно, я решил, что мой разговор с Цангвиллом возможно будет полезным – ведь он уже как бы стал одним из важных фигурантов расследования.

–– Давай зайдем на минутку в «Бухарест». Я попробую связаться с мистером Баркером. А кофе я выпью с большим удовольствием.

–– Отлично! –– воскликнул учитель. –– Зайдем туда, а потом я сведу тебя в свой клуб. –– По его лицу расплылась широкая улыбка, которая в сочетании с большим носом делала его похожим на шекспировского Пека156 .

–– Так ты член клуба?

–– Конечно. Ну пойдем.

Мы пошли в западном направлении, держа каждый одну руку в кармане, а второй придерживая поля своих шляп, которые норовил сдуть с наших голов остервеневший северный ветер.

–– Да, –– вспомнил я, –– а что такое голем?

–– Это огромное существо, сделанное из глины, оживленное с помощью волшебства и напоминающее монстра Франкенштейна. Несколько столетий назад один славный раввин оживил его для того, чтобы защитить евреев в Праге – так гласит легенда.

–– А этот парень Коэн, похоже, всерьез намерен построить волшебного голема из глины, верно?

–– А почему нет? Раз мы уже делали такое раньше, сможем сделать и сейчас.

–– Мне трудновато представить себе глиняного человека, шагающего по Ист-Энду, –– признался я.

–– Ну что ж, раз так, мы сделаем его из стали, а двигаться он будет с помощью пара. Ведь сейчас, как-никак, девятнадцатый век.

Ни в одном из заведений на Брик-лэйн следов пребывания Баркера я не обнаружил. Я во все глаза смотрел вокруг, надеясь увидеть знакомую фигуру и даже спрашивал владельцев кафе и пабов, не оставлял ли он каких-либо указаний для меня – и ничего. Мы с Цангвиллом пошли дальше.

На Корнхилл-стрит мой спутник неожиданно свернул в узкий старинный проулок. Старые лавки и склады стояли по обе стороны узкого  проулка так близко друг к другу, что фонари, висевшие над входными дверями горели круглые сутки, хоть как-то разгоняя постоянно царившие в проулке сумерки.

–– Куда мы пришли? –– спросил я.

–– А вы принюхайтесь, мистер детектив. Это аллея Святого Михаила.

Об этом месте я слышал и раньше, хотя раньше бывать здесь мне не доводилось. Это был центр торговли товарами из Вест-Индии. Воздух в этом тесно застроенном переулке был пропитан запахами кофе и табака, которые не только хранились в старых складских помещениях, но и предлагались посетителям бесчисленных кофеен и курительных салонов, выстроившихся по обеим сторонам узкого прохода. Остановившись перед зданием с темными окнами и вывеской «Барбадос», Цангвилл открыл дверь.

–– Мой клуб, –– негромко объявил он, приглашая меня войти внутрь.

Внутри царила непроглядная тьма и приятно пахло кофе и виргинским плиточным табаком. Я с трудом различил ряд темных деревянных лавок, перед которыми стояли столики, и на каждом горело  по несколько маленьких свечек. Мы остановились, и через несколько секунд официант, словно вынырнувший из мрака, подошел к нам и подвел нас к одной из кабинок.

–– Мистер … Цангвилл, я не ошибся? И вы, сэр. Как мне кажется, вы у нас впервые, –– пристально глядя на меня, произнес официант, а может быть это был и сам хозяин заведения. Это был человек лет пятидесяти пяти с надменным лицом и абсолютно лысым черепом.

–– Я хочу рекомендовать этого джентльмена в члены клуба, –– объявил Цангвилл, кладя на стол четырехпенсовую монету.

Услышав это, я смутился. Что это? Тайное собрание или группа заговорщиков? Ничего, похоже, не подтверждало моих подозрений. Владелец принес карточку и попросил меня записать в нее мое имя, адрес и дату рождения. Получив заполненную карточку, он ушел. А мы еще даже и не заказали кофе.

–– «Подгнило что-то в Датском королевстве» –– не без сарказма произнес я.

–– Подожди. Ты увидишь, что присоединился к небольшому кружку избранных за счет некого неимущего учителя.

Хозяин появился перед нами с большим подносом. Он передал Цангвиллу старую глиняную курительную трубку, а новую трубку белого цвета протянул мне. Поставив на стол перо и чернильницу, он попросил меня написать на мундштуке трубки маленькими буквами «Т. Ллуэлин», после чего он снова удалился, оставив нам деревянную чашку, наполненную свежим табаком и фарфоровую подставку со спичками. Набив трубки табаком, мы закурили. Все выглядело довольно смешно, так словно мы играли в какую-то игру, представляя себя Дрейком и Рейли157 , однако мой спутник воспринимал все происходящее довольно серьезно, поэтому было бы невежливо смеяться или отпускать шутки в его адрес. Мне было приятно дружески общаться с ним, покуривая трубки в уединенной кабинке со свечами.

–– Я должен кое в чем тебе признаться, –– обратился ко мне мой компаньон. –– Твой работодатель наводит на меня ужас. Он сам чем-то похож на голема. Мне кажется, я его боюсь.

–– Ну что ты, Баркер абсолютно нормальный человек, –– успокоил его я. –– Ко мне он относится, как к родному, купил мне новую одежду и все необходимое. Я согласен, что в некоторых ситуациях он может и напугать, но между нами говоря, он ходячий арсенал, да и как работодатель он вовсе не плохой. Он учит меня, как надо работать.

–– Это ты называешь работой? –– изумился Цангвилл, присасываясь к длинному мундштуку.

–– Ну, конечно, это работа не из тех работ, о которых я раньше слышал, но ведь я по натуре не бизнесмен.

–– А чем ты занимался до того, как Баркер вас нанял?

–– Отбывал восьмимесячный срок за воровство в Оксфордской тюрьме.

От неожиданности Цангвилл закашлялся так сильно, что чуть не уронил свою хрупкую трубку. В этот момент к нам подошел хозяин и мой друг – если, конечно, он все еще оставался моим другом – сделал заказ для нас обоих. Хозяин ушел, а Цангвилл, повернувшись ко мне,  уставился на меня квадратными глазами.

–– Очень хорошо, Томас, признавайся, как такой маленький книжный червь умудрился совершить такое тяжкое преступление?

Второй раз за последние двадцать четыре часа я рассказал историю своей жизни, хотя с большими сокращениями и, опуская отдельные сугубо личные подробности. Принесли кофе и небольшой десерт, который Цангвилл шутливо назвал «адвокатский торт». Моя история, казалось, привела его в восторг, но ничуть не изменила его отношения ко мне, так что страхи, которые я испытывал во время рассказа, оказались напрасными. За разговорами и курением мы выпили по нескольку чашек крепкого напитка. У меня с самого детства не было ни одного настоящего друга. И сейчас мне доставляло удовольствие сидеть напротив парня, моего ровесника, и говорить с ним обо всем, что пришло мне в голову.

–– Детектив и бывший заключенный с трагическим прошлым. Да, Беки на это клюнет.

–– Кто эта Беки? –– спросил я в недоумении.

–– Ребекка Мокатта. Дочь раввина Мокатта. Они ожидают вас сегодня вечером в своем доме. Разве Баркер тебя не предупредил?

–– Мистер Баркер обожает держать меня в потемках и заставлять танцевать, как куклу-марионетку. Я чувствую себя так, будто всему Лондону известно раньше чем мне, что я буду делать. А как ты об этом узнал?

–– Да понимаешь, Баркер обратился с просьбой к раввину, раввин рассказал об этом своему семейству, а Беки рассказала мне об этом сегодня утром. Тебе предстоит быть в их доме тем, кого мы называем шаббес гой  … –– он взглянул на часы, –– уже, между прочим, через несколько часов.

Я обдумывал только что услышанную новость.

–– Прости мою неосведомленность, но объясни, что такое шаббес гой?

–– Ты должен будешь весь вечер следить за тем, чтобы в их доме горели лампы и огонь в каминах, поскольку евреям запрещено работать в шаббат, то есть в субботу. Ты будешь работать с шести вечера сегодня до шести вечера завтрашнего дня. Целые сутки. Надеюсь, ты хорошо отдохнешь.

Я задумался о том, что меня ожидает сегодня, о пьяном угаре после вчерашнего вечера и вдруг внезапно почувствовал, что головная боль возвращается.

–– Удивительно, –– пробормотал я.

–– Да … миссис Мокатта хорошая стерва, –– продолжал мой друг, –– да и равви, скажу тебе, не подарок, но у тебя все должно получиться хорошо. Работа легкая, обычно они поручают ее ребенку. Но должен тебя предупредить, будь осторожен с Беки. Она очень живая и непоседливая, а они стерегут ее, как величайшее сокровище. Учти, у них всего две дочери, и она младшая и незамужняя. Будь осторожен, Томас!

–– Буду стараться держать себя в руках, –– заверил я его, посмеиваясь в душе над его предостережениями.

Принесли счет и я его оплатил. Хозяин, взяв наши трубки, и они заняли свои места среди нескольких сотен других трубок на стойке, укрепленной над его головой на стене бара. Там они будут находиться, готовые встретить нас покуда мы живы, заверил меня Цангвилл, а когда мы умрем, их разобьют – это будет негромкая, но торжественная церемония. Ну что еще можно потребовать от подобного заведения?

–– Теперь ты и сам можешь рекомендовать кого захочешь в этот клуб, –– сказал мне Цангвилл. –– Но не всякого. Ты должен быть предусмотрительным и прозорливым. И осмотрительным.

–– А где же я найду валлийского детектива, который до этого был осужден? Ведь мы, как тебе известно, на деревьях  не вырастаем.

Цангвилл рассмеялся, похлопал меня по спине и мы расстались.

–– Ты уже начинаешь говорить, как настоящий еврей, –– сказал он на прощание.

Баркер опять сидел за нашим столиком в кафе «Бухарест». Увидев меня, он, сложив в кольцо большой и указательный пальцы и, сунув его под свои щетинистые усы, издал пронзительный свист, отразившийся от соседних домов многократным эхом. Почти тут же послышался цокот копыт, и Джано, а за ней и кэб, в котором сидел Ракет, вывернули из-за угла.

–– Ты с пользой провел сегодняшнее утро? –– спросил Баркер.

–– Я думаю, да.

–– Полезай наверх и рассказывай все, что ты делал.

Мы уселись на свои места и я рассказал своему работодателю все важные детали о той секретной встрече, начиная с молодого человека, постучавшего пальцами по столешнице моего столика в кафе «Бухарест», до ритуала, которым закончилась собрание в «Барбадосе». Я не сказал о том, что Цангвилл посвятил меня в то, что предстоит мне сегодня вечером. Это была моя козырная карта.

–– Я почти ничего не сказал Цангвиллу о наших планах, надеюсь я правильно поступил? Как я понимаю, он пока один из подозреваемых.

–– Все правильно, он имеет отношение практически ко всему. Мы пока не можем выпустить его из поля зрения. Но ты ничего не узнал. Кстати, как твоя голова?

–– Не плохо.

–– Как ты думаешь, мог бы ты поучаствовать кое в каком, не совсем обычном деле?

–– Конечно, сэр. В любом деле.

–– Я хотел бы использовать тебя в качестве шаббес гоя семейства раввина Мокатта на этот вечер и на завтрашний день.

–– Ааа, –– сказал я.

–– Ты ведь знаешь, что такое шаббес гой, или не знаешь?

–– Ну конечно, знаю.

Теперь-то я знал. Он посмотрел на меня в некоторой растерянности.

–– Отлично. Я сказал им, что ты мой недавно нанятый помощник, и я хочу показать тебе типичный еврейский дом, поскольку мы же работаем по договору с Советом депутатов, членом которого является и раввин Мокатта. На самом деле твоей задачей является поговорить наедине с мисс Мокатта. Она, похоже, является единственным близким к Луису Покрцива человеком. Если кому-либо известно что-то о его личной жизни и той девушке, которая писала записки в церкви в Попларе, то только ей.

–– Да, сэр.

–– У тебя была трудная ночь. Ты готов к этой работе?

–– Я уверен, что готов, сэр.

–– Остаток сегодняшнего дня посвяти отдыху. Ты будешь занят на этой работе все двадцать четыре часа и я хочу, чтобы ты не упустил из виду ничего. Как я слышал, эта миссис Мокатта еще та особа.

–– Сделаю все, что прикажете, сэр.

Баркер выглядел слегка раздраженным. Может быть его озадачило то, что у него не возникло необходимости объяснять мне, что входит в обязанности шаббес гоя.

–– Сегодня ты чертовски покладистый. Может быть я чего-либо не знаю?

–– Да нет, сэр.

–– Может быть ты мне чего-нибудь не рассказал?

–– Да нет же, сэр, –– ответил я тоном ни в чем не повинного человека.

Мы подъехали к дому Баркера. Я вылез из кэба.

–– Ракет будет здесь в половине шестого; дорогу к дому раввина он знает.

–– Понял, сэр.

Открывая дверь нашего дома, я услышал цокот копыт и шуршание колес кэба, направляющегося в строну офиса.

 

 

 

23

 

 


    Вопреки наставлениям Баркера в отношении отдыха я после нескольких чашек кофе не ощущал сонливости. Войдя в дом и не обнаружив Мака, я некоторое время раздумывал над тем, что делать дальше: подняться к себе и действовать по инструкции, а может быть почитать что-нибудь в библиотеке? А может заранее помыться в бане?

В холе первого этажа было так тихо, что я слышал тихое бормотание ручья на заднем дворе. Я решил     посидеть в саду, тем более, что пальто все еще было на мне. Я не большой специалист в садовом ландшафте, но сад Баркера казался мне отлично спланированным, а бригада китайских рабочих поддерживала его в прекрасном состоянии. Ростки и всходы разнообразных растений уже пробились сквозь мульчу, покрывавшую землю зимой. Сквозь стеклянные стены небольшой теплицы я заглянул внутрь. Да, Баркер знал, как жить на свете!

Внезапно я услышал какое-то щелканье и несколько негромко сказанных бранных слов и сразу принял оборонительную стойку. Звуки, как я понял, доносились из проулка позади сада. Осторожно ступая, я пошел вперед. Высота ограды была восемь футов, а потому посмотреть, что делается позади нее, можно было лишь, открыв калитку, что я с большой осторожностью и сделал.

В проулке был Этьен Дюммолар, катавший непонятным образом какие-то металлические шары. Я не мог понять, чем он занимается. Время перевалило за полдень, и он должен быть в своем ресторане.

–– Привет, Этьен.

–– Томас! Давай сыграем в boules158 . Я тебя научу. Англичанам не понять всех тонкостей этой игры, но ведь ты же валлиец, а значит кельт, верно?

–– Верно, –– подтвердил я и пошел к нему.

Эта игра, как выяснилось, практически не отличалась от лаун-боулинга159 : сначала один игрок катит небольшой шар, джек, а потом старается подкатить как можно ближе к нему тяжелые стальные шары. Я по некоторым историческим причинам не питаю большой любви к англичанам, зная, что они сотворили в Уэльсе, но я однако не сомневаюсь, что они способны понять простые правила этой игры.

–– Этьен, а почему ты не в ресторане? –– как бы невзначай спросил я.

–– Глупая баба, –– шепотом произнес француз.

–– Кто?

–– Мадам Дюммолар.

–– Твоя жена?

–– Моя погибель! Ты знаешь, что ей сейчас загорелось иметь? Какой-то saucier160 . Saucier! Как будто мои соусы не самое лучшее, что можно сыскать за пределами Франции. «У нас столько дел, Этьен». «Давай я тебе помогу, Этьен», «Saucier высвободит часть твоего времени, Этьен». Хаааа! –– обрадовано закричал он, когда пущенный им боул наткнулся на джека.

Озадаченный его рассказом, я высказал осторожное предположение:

–– Ага, так ты играешь в petanque161   в холодную погоду для того, чтобы досадить ей.

–– Oui162 ! У нее амбиции как у Наполеона. Она не успокоится до тех пор, пока весь Сохо не начнет пользоваться нашим рестораном. Я не знаю, что с ней делать.

–– Нет ничего проще, –– с хитрой улыбкой произнес я. –– Открой ресторан в Ватерлоо.

В гигантском чреве француза зародился слабый хохот, который через секунду с громким шумом извергся из его рта. Своей сильной ладонью он хлопнул меня по плечу.

–– Как хорошо, что ты здесь, Томас. Ты внес струю юмора в этот дом. А знаешь, мне стыдно за себя. Ведь я лишил Лондон своих кулинарных изысков и бросил Мерей одну, а она сейчас крутится не покладая  рук, в этом я не сомневаюсь. Нет, она вполне это заслужила! Saucier! Ну и ну!

 Я помог ему уложить шары в футляр отделанный изнутри выцветшим бархатом, и он поспешно ушел. Убедить его было не трудно. Как мне хотелось, чтобы дело, которое мы расследовали, разрешилось также просто, как проблема, возникшая у Дюммолара с его супругой.

  Закрыв за ним калитку, я медленно пошел по саду. Баркер мог проводить здесь по многу часов,  медитируя в этом тихом замкнутом пространстве, но я не Баркер. Десяти минут пребывания в саду было достаточно, чтобы мой интерес к нему полностью пропал.

Внезапно откуда-то снизу до меня донеслось тихое повизгивание. Харм, стражник сада, стоял, прижавшись к моей лодыжке, наступив передней лапой на маленький резиновый мячик. Я, приветствуя пса, потрепал его по голове. Он все еще проявлял некоторую осторожность, впрочем, я и сам вел бы себя точно также, имей я глаза в пол лица. Я попробовал взять его мячик, но он тут же впился зубами  мне в руку.

–– Ах ты, мелкий скот, –– обругал я его и, взяв мячик, бросил его вдоль аллеи.

–– Подай, –– скомандовал я, показывая псу на мячик, но он не сдвинулся с место и, шумно дыша, смотрел на меня. –– Давай! Принеси мячик!

Он поплелся вслед за мной по газону к тому месту, куда упал мячик. Я показал ему его.

–– Подай! Ну давай, мальчик, подай мне мячик!

Возможно, предположил я, он понимает только по-китайски. Я наклонился, чтобы взять мячик и он, конечно же, снова вцепился мне в руку. Все выглядело так, будто мы, играем каждый в свою игру, и не понимаем друг друга. Я играю в игру «подай мячик», а он в игру «кусай помощника». С меня хватит, решил я. Не обращая внимания на его лай, призывающий меня снова подойти к нему и попытаться взять мячик, я пошел в дом. Вздорные французы и необученные собаки. Чем я заслужил такую участь?

Придя в свою комнату, я стал просматривать книгу о еврейских обычаях, положенную Баркером на мой письменный стол в начале расследования. Шаббес гой должен в течение двадцати четырех часов шаббата поддерживать огонь в каминах и следить за тем, чтобы горели свечи. В соответствии с обычаями ортодоксальных евреев зажигать в шаббат спички запрещается, поскольку это  считается «работой». Мне также придется постоянно быть готовым к выполнению сотни других лакейских услуг, запрещенных на это время истинно верующим евреям, от открывания флаконов с лекарствами до приготовления пищи. Хотя Мокатта и держал свою дочь в строгости, мне было необходимо выкроить хоть какое-то время, чтобы по возможности поговорить с нею по делу Баркера, а может и по своему – ведь от этого может зависеть успех или неуспех нашего расследования.

Ровно в пять прибыл Ракет, чтобы отвезти меня в СентДжонс-вуд.

–– Ты должно быть разбогател не хуже Ротшильда, –– подшутил я над ним.

––  Моя благоверная найдет применение любым деньгам, –– ответил он на мой подкол.

Вопреки словам Цангвилла относительно «еврейского гетто», некоторые евреи уже переместились за границы Ист-Энда и обосновались в процветающем и безопасном Уэст-Энде. Семейство Мокатта обитало в небольшом, стоявшем на некотором расстоянии от дороги, добротном трехэтажном доме; его сложенные из красного кирпича стены были почти сплошь увиты плющом. И только мезуза у двери указывала на то, что это дом особый.

Я был уже готов постучаться в дверь парадного входа, но что-то – возможно инстинкт, присущий сыскному агенту – подсказало мне, что лучше обойти дом и воспользоваться черным ходом. Ведь мне предстояло быть всего лишь  слугой. Меня провели в заполненную людьми кухню, в которой размещался штаб, наблюдающий за исполнением всех дел, запланированных на шаббат. Все слуги были неевреями. Повариха, миссис Стал, обладала всеми атрибутами типичной английской поварихи: это была пышущая здоровьем, деловая женщина, которая предпочла бы умереть, но только не подать к столу недоваренное мясо или горох. Кухонная прислуга должна была поддерживать огонь в плите, в то время как я должен был следить за всеми печами в доме. Все знали, что шаббат начнется ровно в 5 часов 47 минут.

Молодой человек с затрудненным из-за аденоидов дыханием, по виду ливрейный лакей, торжественно представил меня женщинам этого дома. Миссис Мокатта была именно такой, какой я ее себе представлял: воинствующего вида дама с строгой прической и еще более строгим ястребиным выражением лица. Глядя на нее, я ожидал, что она вот-вот поднимет, как крылья, свою черную шаль и, впившись в меня когтями, утащит на далекую горную вершину, чтобы покормить своих птенцов. Стоило ей в первый раз обратиться ко мне, как я сразу понял, какими будут наши отношения.

–– Мальчик! –– сказала она. –– Подойди сюда, мальчик. Дай-ка на тебя посмотреть. –– Ей еще не было пятидесяти и в ее прекрасных черных волосах я заметил всего несколько серебряных нитей, но ее раздражительность и вспыльчивый характер больше подходили женщине, старшей на двадцать, а то и тридцать лет. –– Не знаю, о чем думал мистер Мокатта. Ты знаешь, мальчик, зачем ты здесь? Ты знаешь свои обязанности?

–– Уверен, что знаю, мадам.

–– Надеюсь, что ни одна из печей не погаснет в течение ночи. Но с другой стороны, я также надеюсь и на то, что ты не будешь расточительно расходовать уголь. Я не переношу расточителей и транжир. После того, как мы отобедаем, камин в гостиной должен быть погашен и оставаться таким до утра; то же самое и с камином в библиотеке, но после того, как мы ляжем спать. Ты можешь поддерживать огонь в камине малой гостиной, чтобы тебе там было не холодно, но напоминаю: уголь необходимо беречь; для такого мальчика как ты достаточно будет и одной лопаты, чтобы быть в тепле. В спальнях наверху камины должны быть заполнены углем и возле каждого должен быть запас, но после того, как мы уйдем спать, ты не должен будешь заходить в спальни. Служанка, как только придет утром на работу, первым делом зайдет в спальни; после того, как мы оденемся камины в них перейдут в твое распоряжение.

–– А сколько каминов наверху, мадам?

–– Три. Один в нашей с мистером Мокатта спальне, один в спальне нашей старшей дочери и ее мужа и один в спальне нашей младшей дочери.

–– А какие лекарства я должен буду держать наготове для всех членов вашего семейства? –– спросил я, стараясь показать осведомленность в отношении своих обязанностей.

–– Мистер Мокатта принимает таблетки от печени, мисс Мокатта пьет по утрам солодовый экстракт и миссис Вальдман, наша старшая дочь, принимает какие-то свои средства. Но она предпочитает принимать их без посторонней помощи.

–– Очень хорошо, мадам. А какое освещение должно быть включено ночью?

–– Лампы в гостиной, в малой гостиной и в коридорах обоих этажах должны гореть, но очень слабо. Цены на газ стали буквально грабительскими. Ну что ты стоишь, мальчик. У тебя же полно работы.

Я согласно кивнул и принялся за камины. Еще одним ремеслом, в котором я был не менее искусен, чем в рассказывании мифов и преданий, было отопление углем. А этот дом отапливали уэльским углем, а не дешевым английским, который, как ни клади его в камин, не знаешь, обеспечит ли он нужное тепло. Я хорошо, но в меру, заправил камины, помня, что, положи я хоть один лишний кусок, и миссис Мокатта тут же вцепится когтями мне в спину. То же самое я проделал с каминами в библиотеке и малой гостиной. Дом был обставлен хорошей мебелью, что свидетельствовало о благосостоянии живущего в нем семейства, но сидения всех кресел были набиты столь плотно, что сидящему казалось, будто он сидит на камне. Не думаю, чтобы во всем доме сыскалось хоть одно место, на котором можно было бы посидеть с комфортом.

Поднявшись наверх, я поприветствовал сидевшего за столом равви Мокатта, плечи которого были покрыты расшитой молитвенной шалью, и спросил, где его лекарства. Я открыл коробочку с пилюлями и чуть подправил огонь в камине. Супруги Вальдманы еще не приехали и я, растопив их камин, направился в комнату младшей дочери. Ее тоже не было дома. Войдя в ее комнату, я быстро огляделся вокруг. Я чувствовал некоторое смущение от того, что находился сейчас в комнате девушки. Я прошел рядом с ее небольшим секретером, на котором лежало недописанное письмо к подруге. Я уверен, что спроси меня Баркер, тот ли это почерк, которым были сделаны записи на листочке, найденном в Библии Покрцива, я не мог бы дать на этот вопрос сколько-нибудь вразумительного ответа. Подойдя к камину, я начал растапливать его. В комнате все говорило о том, что ее хозяйка женщина: шторы из чинтса163 , кресла под чехлами из красивой ткани. Я почти уже год не разговаривал с девушкой моего возраста. Я жил в мужском мире, со всеми его жестокими реалиями. Эта комната с кружевами, фарфоровыми вещами и прозрачными шелковыми тканями казалась мне просто волшебной страной.

–– Добрый вечер, мистер Ллуэлин.

Я встал с корточек и оглянулся. В дверном проеме стояла Ребекка.

–– Мисс Мокатта, –– произнес я, кланяясь.

–– Вообще не принято девушке обнаруживать джентльмена в своем будуаре.

В ее голосе я уловил легкую игривую иронию.

–– Не джентльмена, а всего лишь скромного шаббес гоя, –– уточнил я.

Я понимал, что это неприлично, не отрываясь, смотреть на нее, но не мог оторвать от нее своего взгляда. Она была видением. Хотя она все еще ходила в черном, эта одежда еще явственнее подчеркивала ее изящную талию и прекрасную фигуру. Ее темные волосы, были сколоты на затылке гребнем и прикрыты ниспадающей на плечи вуалью из черного шелка.

–– Я помню, что должен подготовить для вас солодовый экстракт, –– продолжал я.

–– Не стоит беспокоиться, –– ответила она с улыбкой на прелестных губах. ––  Сказать по правде, я притворяюсь, что пью его, а то мама волнуется. У этого экстракта ужасный вкус. А вам вообще не следует выполнять по отношению ко мне обязанности слуги. Я ведь знаю, кто вы на самом деле. Вы хотите поговорить со мной о Луисе.

–– Признаюсь, что это так, –– сказал я, думая о том, что с удовольствием поговорил бы с нею о ценах на зерно и на любую другую тему, какую можно отыскать в нашем подлунном мире. Перед моими глазами, да и в моем сознании была только она. Разве не вчера, в день  первой годовщины смерти моей жены я испытывал невыносимые страдания?

––  Сейчас нам не поговорить, –– торопливо произнесла она. –– Я постараюсь выбрать время.

–– Как прикажете, –– с поклоном ответил я. –– Я в ваших руках.

–– Это опасное место, –– с шутливым предостережением ответила она. –– Я ведь могу вас уронить.

На секунду я представил себе, с какой легкостью она могла бы исполнить свое предостережение.

Пока семейство совершало благословения и зажигание свечей над традиционной субботней пищей, я сидел в уголке и наблюдал за каминами, привлекая к себе столько же внимания, сколько привлекала невидимая за плотными шторами далекая луна. Сидящие за столом не смотрели в мою сторону, все, кроме Ребекки Мокатта, которая каждые полчаса одаривала меня своим взглядом. Я считал минуты, остающиеся до того мгновения, когда наши глаза встретятся. Однако и в эти мгновения мы не могли подать друг другу знак, поскольку миссис Мокатта, сидевшая за столом в центре комнаты, не сводила с меня глаз, следя за тем, чтобы я не сидел без дела. Даже при том, что в комнате была Ребекка, субботняя трапеза казалась мне каким-то затянувшимся  действом, перегруженным обрядовыми процедурами, которые связывали современного, живущего в Англии еврея с его древним прошлым. А я должен был уделять больше внимания тому, чтобы в комнате не произошло чего-нибудь, что могло бы отвлечь внимание присутствующих.

Я надеялся, что в течение вечера наступит какой-либо спокойный момент, и я смогу снова поговорить с ней, но мои ожидания были напрасными. Семейство вышло из-за стола, чтобы помолиться, потом они вернулись, потом принялись играть в карты, потом завели беседу. Их можно было бы принять за обычное английское семейство, собравшееся в пятничный вечер, если не обращать внимания на то, о чем они упоминали в разговорах и на присущие евреям особенности построения фраз. Наконец, субботняя трапеза стала подходить к завершению, а значит мне надо было приниматься за разжигание каминов в спальнях наверху. Миссис Мокатта неотступно следовала за мной, опасаясь, по всей вероятности, что я стащу что-нибудь из серебряных столовых приборов. К своему большому огорчению, она не могла ни в чем упрекнуть меня.

В конце концов, все отправились спать и я занялся каминами первого этажа. Слуги разошлись по домам или пошли спать в свои комнаты в хозяйском доме. К одиннадцати часам камин в малой гостиной  спокойно горел, часы на каминной доске едва слышно тикали ­ – лучшего места для нас и не придумаешь. Повариха оставила мне еду и полный кофейник свежего кофе. Я сидел в этой чужой кухне и ел чужой хлеб.

После еды я почувствовал себя бодрее. Я что если поискать какую-либо книгу в библиотеке. Я зажег маленькую лампу. К моему великому огорчению, большинство книг было на иврите, но я упорно продолжал обследовать полки. На одной из них, расположенной в правом углу я обнаружил несколько английских романов; очевидно кто-то, конечно же не раввин, подбирал для себя эти книги. Большинство из них я уже прочел, но среди них был томик с романом Томаса Гарди «Вдали от обезумевшей толпы», который я не читал. Сняв книгу с полки, я бегло просмотрел ее. Чашка кофе и роман казались мне хорошими помощниками, чтобы скоротать время. Я повернулся, чтобы выйти из библиотеки.

Я услышал шелест ткани ­– это она, Ребекка Мокатта, в своем ночном одеянии. Если уж говорить правду, то оно скрывало ее тело, так же, как и дневная одежда, если не строже. Но одна мысль о том, что она уже сняла корсет и приготовилась ко сну, а сейчас находится рядом со мной, буквально сводила меня с ума.

–– Не смотрите! –– начала она, положив руку поверх широкой ленты, которой была оторочена грудь ночной сорочки. –– Вам незачем смотреть на меня, ведь я хочу помочь вам выяснить, кто убил Луиса. Я боюсь, что другого способа встретиться у нас не будет. Мама не спускает с меня глаз всю ночь, и без сомнения продолжит следить за мной  и завтра.

–– Боюсь, что должен буду смотреть только в ваши глаза, мисс Мокатта. Вам известно, что я обучен распознавать по глазам, правду мне говорят или нет.

–– Ну хорошо, раз вы должны смотреть в глаза, смотрите.

–– Я вообще-то думал обратиться к вашему отцу за формальным разрешением поговорить с вами.

–– Мама бы ответила отказом. Она придерживается строгих правил относительно пристойности поведения и не доверяет неевреям. Если бы она застала меня сейчас здесь, через две недели меня бы выдали замуж за человека, с которым я даже не знакома.

–– Вот и отлично, –– выпалил я, не подумав о том, что говорю. ––  Ведь со мной вы фактически и не знакомы.

Периферийным зрением я заметил ее улыбку.

–– Я не думаю, дерзкий юноша,  что вы присутствуете в мамином списке. Но давайте перейдем к делу! Я хочу помочь вам найти убийц Луиса. Что я могу сделать? Задавайте ваши вопросы, но, умоляю вас, поторопитесь.

Она села на край канапе и накрыла одетые в шлепанцы ступни ног полой своей широкой ночной рубашки.

–– Насколько я знаю, вы и мистер Покрцива были близкими друзьями. Скажите, вы действительно понимали друг друга?

–– Я и Луис? Нет. Совершенно нет. Луис был мягким интеллигентным молодым человеком, но он был чужд каким-либо романтическим привязанностям. Мы просто были друзьями. Я была его наставницей. Он мало знал о том, что происходит меду матерями и дочерями в семьях, с которыми он был знаком, и он в открытую просил меня найти для него подходящую партию. Но, как оказалось, он и не нуждался ни в какой помощи.

–– И как это получилось?

–– Он влюбился, вот и все.

Я смотрел, как его гладкая рука разглаживает ткань ночной рубашки.

–– В кого?

–– Он мне не сказал. Я спрашивала его, называла его неблагодарным, черствым человеком. Ее имя Мириам и она еврейка, и это все, что он мне сказал. Ведь в Ист-Энде можно насчитать не одну тысячу Мириам. Я полагаю, что она девушка из низов, и живет где-нибудь поблизости в восточной стороне.

–– Почему вы так думаете?

–– Будь она девушкой нашего круга, он бы без колебаний сказал, кто она. Я боюсь, он влюбился в простую женщину. Как вы думаете, я виновата в том, что ободряла его? Ведь он прошел почти половину Европы, но при всем этом, почти не разбирался в том, что происходит в мире.

–– Нельзя помочь тому, кто кого-то любит.

Я думаю, что верил этому, пытаясь всеми силами не смотреть на ее распущенные по плечам волосы и на ее щеки, освещенные слабым светом лампы.

–– Мириам, –– пробормотал я, как бы про себя.

–– Боюсь, это все, что я знаю, –– сказала она.

–– Мне кажется, что не все. Можно мне продолжить?

–– Да, но поторопитесь!

–– Луис Покрцива когда-нибудь говорил с вами о христианстве?

–– Да! Он сказал, что посетил церковь для евреев, которые перешли в христианство. Я дала ему нагоняй. Я назвала его мараном и спрашивала не собирается ли он перейти в христианство, ради того, чтобы сделать карьеру в политике, подобно мистеру Дизраэли.

–– Я уже не совсем понимаю, о чем речь. Что такое мараны164 ?

–– Так вы не знаете еврейскую историю, мистер Ллуэлин? Мараны – это испанские и португальские евреи, которые под угрозой пыток в застенках вашей инквизиции были обращены в христианство.

––  Уверяю вас, это была не моя инквизиция. Я – валлиец, мисс Мокатта и нонконформист. Я не верю, что кто-либо из моих предков был в это время в Испании.

Она улыбнулась.

–– Ладно, мистер Ллуэлин, не обижайтесь, я просто хотела пошутить. Не думала, что вы такой серьезный молодой человек.

–– А что вы вообще обо мне знаете? –– спросил я, хотя мой вопрос был явно риторическим.

–– Только то, что рассказал мне мистер Цангвилл.

–– Так вы сначала направили ко мне своих шпионов.

–– Это единственное, что было в моих силах, –– вздохнула она.

–– У вас намного больше сил, чем вы думаете, –– ответил я, не в силах скрыть улыбку.

–– Вы вводите меня в краску. Все детективы такие напористые?

Как минимум полдюжины ответов, и шутливых, и с намеками, вертелись на кончике моего языка, но я сдержался и продолжил дальнейшие расспросы.

–– А скажите, Луис за то время, что вы были знакомы, говорил, что ему угрожают?

–– Нет.

–– Но он же был скрытным.

–– Таким он стал под конец, когда он говорил о Мириам. Ой, ненавижу эти слова – «под конец». Поймите, он ведь ни сном, ни духом не чаял, что его жизнь идет к концу,  ––  с горечью произнесла она, сжимая кружевную оторочку ночной рубашки.

–– Когда он впервые сказал вам о ней?

–– Меньше, чем за месяц до своей смерти.

–– А он когда-нибудь …

Половицы наверху заскрипели. я погасил лампу и стремглав выскочил из комнаты в коридор. Осторожно ступая по ковру, я вошел в малую гостиную, и вошел как раз вовремя. Я мешал кочергой угли в камине, когда вошла ее мать.

На ней был халат из такой толстой материи, что я принял ее за ковер; ее черные волосы были заплетены в похожую на толстый канат косу, которая свешивалась ниже талии. Ее отношение ко мне не изменилось – она все также строго смотрела на меня.

–– Ты не кладешь лишений уголь, отвечай? –– требовательным тоном спросила она.

––  Наоборот, мадам, стараюсь его экономить. Но я могу подкладывать еще меньше, если хотите. А равви Мокатта доволен тем, как греет камин наверху?

–– Там как в печке, но это как раз то, что ему нравится.

–– А как в комнатах ваших дочерей, они довольны?

–– Да, да.

–– Может быть есть еще какие-либо работы по дому, кроме наблюдения за лампами и каминами, которые я мог бы выполнить?

–– Для этого у нас есть слуги, так что спасибо. Утром тебе предстоят кое-какие дела, а пока ничего не надо.

–– Как прикажете, мадам.

–– Назови-ка снова свое имя?

–– Томас Ллуэлин.

–– А мистер Мокатта говорит, что ты … как это …ну.  что-то вроде детектива.

–– Помощник Сайруса Баркера, частного сыскного агента. Мы работает по контракту с Советом депутатов и по личной просьбе сэра Мозеса Монтефиори.

–– Хммм, –– хрипло выдохнула она. Этот вздох возможно означал ее раздосадованность тем, что ко мне не за что придраться. –– Только смотри, не засни и не выстуди комнаты.

–– Ваша повариха оставила мне полный кофейник с кофе ну и еще харч. –– Я был очень рад использовать это словечко, бывшее в ходу у прислуги. Сам я едва ли когда-нибудь употреблял слов «харч» в своей речи.

–– Ну и прекрасно. Доброй ночи, мистер Ллуэлин.

–– Доброй ночи, мадам. Надеюсь, вы и вся ваша семья будете спать спокойно.

 

 

 

24

 

 

После того, как она ушла, я, выждав некоторое время, вышел в коридор и, постояв несколько секунд возле ведущей наверх лестницы, снова пробрался в библиотеку. Дом казался пустым. Ребекка Мокатта наверняка проскочила к себе наверх, пока я беседовал с ее матерью. Я почти сделал то, что поручил мне Баркер, оставалось совсем-совсем немного, но сейчас я чувствовал полное разочарование – ведь поговорить с ней снова мне уже не придется. Большего разочарования и не представить.

На следующее утро, когда начали приходить на работу слуги, я намного ближе познакомился с Томасом Гарди, героиня которого Батшеба, своенравная, черноволосая красавица, опасная для всех мужчин, ясно и прямо напоминала мне мою новую знакомую. Я помог развести огонь в большой чугунной плите и в меру своих сил помогал во всех работах на кухне, со всеми работниками которой у меня сложились прекрасные отношения.

В суете шаббатного утра мне лишь мельком удалось увидеть Ребекку. Равви в этот день должен был вести службу в одной из малых синагог в пригороде. Я понял, что он охотно принимает приглашения заменить раввина там, куда его зовут. В его доме постоянно царила атмосфера суеты. Возможно он постоянно обдумывал то, о чем написано в священных книгах. Казалось, он одной ногой стоит на земле, а другой в раю. Его супруга была более прагматичной. Обеими ногами она твердо стояла на земле, и будь это не в ее интересах, равви не смог бы и шагу сделать из дома ни в одно субботнее утро.

Выполняя обязанности слуги, я принес воду в комнаты равви и его зятя, безликого тучного молодого человека с бакенбардами как у принца Уэльского, а также по просьбе раввина Мокатта добавил несколько слов в его записи, поскольку ему запрещалось брать в руки карандаш.

В соответствии с предписанным порядком на боковой приставке к столу были расставлены субботние блюда и семейство приступило к трапезе. Я в это время выгреб золу из камина в гостиной разжег его заново. Потом я помог раввину надеть пальто и все семейство отправилось на службу, а я после их ухода едва не валился с ног от усталости – ведь за последние пятьдесят часов мне едва ли удалось поспать четыре.

Слуги убирали посуду в столовой, а я в это время поднялся наверх, чтобы очистить камины от золы и снова загрузить в них уголь. Я подрезал обгоревшие фитили в лампах, пока горничная прибирала спальни и меняла постельное белье. Проделать все это даже для одной семьи казалось мне непосильной работой, и я вспомнил Якоба Маккаби. Все это он проделывал один, причем делал это так, что я и не замечал этой его работы. Уж не думал ли я, что свежие простыни падают мне на кровать, как манна с неба, или еда, которую готовит Дюммолар, вечером разогревается сама собой? Из-за моего отношения к нему я даже почувствовал некоторую неловкость, правда небольшую, даже очень небольшую. Ведь, в конце концов, это был Мак.

Когда с блюдами для завтрака было покончено, повариха и кухонная прислуга сразу же принялись готовить обед, состоявший из консоме165 из фазанов, ростбифа с картофельным пюре с брюссельской капустой и морковью. На десерт был абрикосовый торт, который предполагалось подавать с каберне и кофе. Не знаю почему, но мне вспомнился маленький местечковый ребе Шломо, таинственный ребе Покрцива. Его трапеза наверняка была менее изысканной, но без сомнения она была более экзотической: борщ со сметаной, возможно и с пирожками, гифелте фиш166 и ржаной хлеб домашней выпечки; обед наверное завершался крепким чаем из неразлучного спутника самовара. Новоприбывшие евреи были убеждены в том, что сефарды, так долго живущие среди англичан, утратили многое из своего наследия.

Но вот, семейство снова шумно вошло в дом; их лица раскраснелись от ходьбы и свежего воздуха. Повариха проявила заботу и обо мне, поставив для меня на кухне тарелку с едой. То, что я уже успел посидеть за обеденным столом в доме Баркера, меня избаловало. По вкусу субботняя еда мало чем отличалась от кулинарных экспериментов Дюммолара, но семейство, казалось, не обратило на это никакого внимания, и всем блюдам, выставленным на стол, было дано благословение раввина, после чего они были съедены.

Я вышел из кухни как раз в тот момент когда Ребекка Мокатта проходила мимо. Она шла, наклонив голову, но я уверен, что видел улыбку на ее лице. Слабый аромат гардении невидимым шлейфом тянулся за ней. Ее черное платье в форме колокола колыхалось в такт ее походке, но звон его слышался только в моем сердце. С лестницы спустился раввин, одетый поверх рубашки с галстуком в старый, заношенный донельзя свитер; шерстяная пряжа на его локтях выглядела, как редкая мешковина.

–– Вы не выйдите со мной в сад, мистер Ллуэлин?

Разумеется, я согласился. Небольшой задний двор дома Мокатта представлял собой просто заросший травой квадратный газон, возвращающийся к жизни после зимней спячки под снегом. Со всех сторон он был окружен невысоким, по плечи, забором из красного кирпича. У растений, всю зиму боровшихся за выживание, начали набухать первые робкие почки. В центре газона одиноко стоял ясень высотой примерно в двадцать футов; листьев на нем не было, но было ясно, что когда придет время, они непременно появятся.

Мокатта подал мне знак остановиться на небольшом порожке черного хода.

–– Мейбел не разрешает мне побаловать себя в доме, а мне до смерти хочется курить. А вы, юноша, такой же искусник в разжигании трубки, как и в растопке каминов?

Я вспомнил Баркера. Ведь я не один десяток раз видел, как он это делает.

–– Я думаю, даже больший. Где ваш табак?

Он вытащил из кармана трубку. Я ожидал увидеть Данхилл или, по меньшей мере, Комойс, но трубка в руке раввина была почти такой же дешевой и непрезентабельной, как трубка ребе Шломо. Я посмотрел на его свитер, на его трубку …и понял, что вся роскошь этого мира достается его семье.

Он подал мне маленькую жестянку с табаком «Аркадия», которую принес с собой. Я набил его трубку, большим пальцем утрамбовал табак, после чего набил трубку снова. Когда раввин зажал ее между зубами, я чиркнул спичку и стал описывать ее горящей головкой маленькие круги, как это делал Баркер, а Мокатта в это время затягивался, а затем выдыхал дым, который уносил утренний весенний ветерок. Я не испытывал ни малейшей зависти к раввину из-за того, что он может курить на свежем воздухе, но его мое мнение совершенно не интересовало. Он удовлетворенно хмыкнул и медленно описывая круги, пошел по саду, очевидно обдумывая при этом какие-либо абстрактные вопросы из Торы. Я наблюдал за ним, по-прежнему стоя на порожке, и вдруг понял, что он напоминает мне одного из моих сокамерников в Оксфордской тюрьме, мужчин, намного старших, чем я и приговоренных к длительным срокам; они дышали воздухом в маленьких, охраняемых закутках тюремного двора, куда разрешалось проносить только свои старые курительные трубки для создания видимости комфортной обстановки.

Раввин подошел к дереву, обошел вокруг него, погладил ладонью ствол.

–– Вы видите этот пенек? –– спросил он, указывая на чуть выступающий над газоном остаток прежнего ствола. Прежде я его не заметил. –– Здесь росло дерево Лии. Я посадил его в тот день, когда она родилась, и спилил его за несколько дней до ее свадьбы. Мы использовали это дерево вместе с деревом, которое отец ее мужа посадил в день его рождения; из этих деревьев сделали хупу167 , под которой прошло бракосочетание. А теперь здесь растет только одно дерево, дерево Ребекки. Не знаю, какое дерево будет этому дереву парой.

Он выбил трубку о ствол,  вытряс пепел на корни. Затем с отсутствующим видом потрепал меня по плечу и повел в дом.

Даже самая злобная брань мадам Мокатта, не могла бы стать таким ледяным душем на мои мечты, каким были ласковые слова раввина. В тот день, когда я родился, никто не посадил дерева. Тем более, что у нас не было и клочка земли, чтобы его вырастить. У нашей семьи не было нормального дома, а уж про хупу мы вообще никогда не слышали. Вода в ванне была серой от угольной пыли, когда мой отец вечером вылезал из нее, а вера моей матери в Иисуса Христа и Джона Уэсли168 была единственным, что поддерживало ее в трудные времена, которые случались часто. Только сейчас я понял, что у меня столько же шансов в отношении Ребекки Мокатта, сколько было бы, будь она принцессой народа, обитающего на Венере. Все, что я изучил и чему набрался у тех, с кем встречался в жизни, приблизило меня к этой чуждой расе, не больше, чем к драгоценным камням короны, на которые я, когда был в Тауэре, смотрел через решетку. Да … я всегда и во всем посторонний.

А как он узнал об этом? Ведь мы с Ребеккой не обменялись ни одним словом в его присутствии. Возможно это было просто совпадением или заранее составленной речью, рассчитанной на то, чтобы лишить надежды недостойного искателя? Нет, на него это не похоже. Парню, выросшему среди твердых методистов, такие раввины кажутся слишком божественными и неземными. Мне казалось, что они почти читают мои мысли. Ну хотя бы, что тогда имел ввиду ребе Шломо, говоря о подъемных заслонках? Пройдя через кухню, я вошел в коридор и первым, кого увидел, была Ребекка с взволнованным выражением лица. Неужели она уже знает, о чем ее отец говорил со мной? Или они все ясновидящие? Тут было, над чем задуматься. По ее взгляду я понял, что вовсе не отец является причиной ее волнений. Я увидел в коридоре высокую, во всем черном, фигуру, похожую на смерть на фоне белой входной двери. Это был Баркер.

Я взглянул на циферблат часов в гостиной. Было почти четыре. Он приехал раньше; мне оставалось работать почти два часа. Он, не обращая никакого внимания на меня, направился к раввину и стал что-то говорить ему в полголоса. Я напряг слух, но уловил только два слова, «возьму его». Мокатта кивком подтвердил свое согласие.

–– Собирайся, дружок, –– обратился ко мне работодатель. –– Бери шляпу, пальто. Нам надо спешить.

Я собрал на кухне свои вещи. Когда вышел оттуда, вся семья была уже собралась в вестибюле, чтобы посмотреть, в чем я не сомневаюсь, кто такой Сайрус Баркер, сыскной агент. Я не мог удержаться от прощального взгляда на миссис Мокатта и громко объявил ей:

–– Боюсь, мадам, что мы должны покинуть вас раньше назначенного времени, но заверяю вас, что я получил истинное удовольствие, оказывая услуги вашему семейству. Благодарю вас за приглашение в ваш прекрасный дом. Всего хорошего.

Чем она могла ответить на это? Она стояла и молчала, но вдруг издала высокий пронзительный звук, словно жемчужное ожерелье на ее шее вдруг стало тесным, а  когда я пожимал ее ледяную руку, она  лишь слегка кивнула мне головой. Повернувшись к двери и надев на голову котелок, я набрался смелости и, на секунду заглянув в глаза Ребекки, поправил шляпу, придав ей щегольской вид, и следом за своим работодателем направился к двери.

–– Что все это значит? –– негромко спросил меня Баркер, когда мы садились в кэб Ракета; он замечал все.

–– Что вы имеете ввиду? –– попробовал уточнить я.

–– Томас, не заводи снова всю эту музыку. Не прикидывайся невинно-неосведомленным. Я ведь вижу. Давай рассказывай все с того момента, как ты переступил порог их дома.

Так я и сделал. Я надеялся умолчать о романтическом аспекте моей службы, но он, этот аспект, так или иначе, присутствовал во всем. Самое лучшее, что я мог придумать – это сократить свой рассказ. Я подумал, что если бы не отважился на тот прощальный взгляд и надел бы свой котелок нормально, мне все сошло бы с рук. Но я упусти из виду одно обстоятельство: Баркер сквозь свои черные очки видел абсолютно все.

–– Я не одобрил бы улики и свидетельские показания, добытые романтическим способом, ––объявил он, ––  если бы не мой приказ. Но, когда ты сидел несколько месяцев в тюрьме, я полагаю, ты и там вел себя, как человек. Никогда не теряй лицо, Томас.

–– Да, сэр, –– ответил я.

Сев на заднюю скамью салона, я, как и Баркер, стал смотреть вперед. Мы снова ехали на северо-восток по направлению к Сити.

–– Вы приехали раньше назначенного времени, –– заметил я, внезапно вспомнив строку из шекспировского «Макбета»: «Палец у меня зудит, что-то злое к нам спешит».

–– Да, ответил Баркер. –– Произошло еще одно убийство.

 

 

 

25

 

 

Баркер был чем-то расстроен и возбужден –по тому, как он сидел в кэбе, я сразу понял это. В нем не было заметно сейчас той, присущей ему манеры поведения, к которой я уже успел привыкнуть. Сейчас он не мог найти себе места, беспрерывно ерзая по дивану, и я слышал, как протестующее реагируют на это пружины. Я и сам едва сдерживался от того, чтобы тоже не запротестовать.

–– Не нравится мне все это! –– вдруг закричал Бартер, и, как раздражительный ребенок ударил себя по коленке. –– Пусть я тщеславный, но мне нравится думать, что преступники, узнав, что именно я занимаюсь расследованием совершенного ими преступления, бледнеют от страха или, по крайней мере, меняют свои планы. А это расследование продвигается так, словно мои действия лишены какой-либо логики, а это публично унижает мои способности. Говоря языком Шейлока, «Я должен получить свой фунт мяса».

–– Они распяли еще одного еврея?

Баркер, казалось, не слышал моего вопроса, но все же через несколько секунд повернулся ко мне.

–– Что?... Ой, прости меня, друг мой. Я еще не рассказал тебе о том, что произошло.  На подъездной ветке возле станции Олдгейт, в  вагоне, который обслуживает каменоломню  было обнаружено тело. Оно было засыпано бутовым камнем. И еще одно послание от Лиги антисемитов было нацарапано на стене, возле которой стоял вагон с телом. А стоял он в коротком туннеле под землей, поэтому тело и обнаружили не сразу. Я пока еще ничего не видел. Инспектор Пул прислал мне сообщение.

–– Так на этот раз обошлось без распятия? –– спросил я. –– А как он был убит?

–– Ударом камня. Еще один вид библейского наказания. Но это не «он». Жертвой преступления является женщина.

–– Женщина? Они убили женщину? Как это можно убить женщину? Это же чудовищно!

–– Согласен.

Невероятная гнусность такого преступления потрясли меня. Я мысленно представил себе шайку бешенных английских выродков, до смерти забивающих камнями несчастную еврейку. От этого моя кровь буквально закипела. В моем представлении слабый пол представлял собой некую общечеловеческую ценность, которую нельзя ни повредить, ни осквернить. Разве я только что не разделил несколько кратких, но сладких мгновений с дочерью Сиона? А ведь где-то уже сейчас люди, любящую эту несчастную мертвую женщину, в отчаянии заламывали руки, гадая, что могло произойти с ней.

Оставшуюся часть пути мы проехали молча. Баркер выглядел раздраженным, а я не собирался предоставлять ему возможность сорвать свое раздражение на мне. Мой мозг сверлил один навязчивый вопрос, тот самый, что вдруг пришел мне в голову в процессе проводимого расследования: что будет, если мы не справимся с порученным заданием?

Что будет, если мы не справимся с порученным заданием? Мы взялись за работу, которая кажется невыполнимой: выследить банду убийц, хорошо законспирированную банду, к тому же в таком городе, как Лондон, имея лишь несколько смутных предположений и надежду на успех. Что может случится, если эта лига перехитрит нас в деле конспирации своих членов? Детективное расследование это совсем не портновское ремесло: ведь нанятый вами портной не должен действовать по слепому наитию, предполагая найти где-нибудь в городе ткань нужного цвета и в количестве, которого хватит на пошив для вас сюртука и брюк. А мы, детективы, мыкаемся, как неприкаянные, набивая карманы кэбменов; задаем бесчисленные вопросы, за которые нас часто выталкивают из жилищ и присутственных мест; и при этом надеемся, что по окончании расследования, мы не будем выглядеть подобострастными дураками. А что можно сказать по прошествии месяца нанявшему тебя клиенту? «Прости, старик, но мне не удалось найти этого проклятого типа?» Пара таких случаев и ничего не останется, как снямать с входной двери свою медную табличку и выяснять, не нужен ли кому-нибудь из адвокатов в "Миддл темпл"169 бывший детектив, согласный исполнять обязанности клерка и курьера.

Станция Олдгейт была самой восточной на железнодорожной линии Метрополитен-лайн, связывающей Лондон, Мидленд и железнодорожную сеть Шотландии. Войдя в здание станции, мы спустились по лестнице на нижний этаж, а дальше просто пошли вдоль линии полисменов, выстроившихся вдоль железнодорожного пути. К слову сказать, на деле это было вовсе не просто, потому что каждый констебль требовал полного представления по всей форме и объяснения цели прохода по путям. Первому, остановившему нас констеблю, Баркер со всей любезностью сообщил необходимые данные, со вторым он был менее любезен, третьему от отвечал с холодным металлом в голосе. Наконец, мы, подойдя к кучке констеблей в синих шлемах, толпящихся у зева тоннеля, увидели в ее центре окантованное густыми бакенбардами лицо инспектора Пула, выражавшее потрясение и растерянность.

–– Тело уже вынули? –– прорычал Баркер.

–– Не спеши, Сайрус, –– ответил Пул, приглаживая рукой свои редеющие рыжие волосы. –– Мы угодили в центр юрисдикционного кошмара. Скотланд-Ярд утверждает, что это преступление подпадает под уже ведущееся расследование, городская полиция настаивает на том, что убийство произошло в Олдгейте и, следовательно, расследовать его должны они; железнодорожная полиция объявила, что жертва была обнаружена в вагоне, являющемся собственностью железной дороги, а потому отказывается выдавать тело. Мы ждем наше руководство, которое должно прибыть с минуты на минуту и распутать эту проблему. Может быть потребуется вмешательство самого лорд-мэра170 , если до конца дня не удастся договориться.  А пока, я думаю, мне стоит подойти поближе, чтобы произвести хотя бы беглый осмотр.

Тело лежало рядом с вереницей вагонов, стоящих на объездном пути рядом с зевом тоннеля. Свет был каким-то тусклым, но все можно было рассмотреть, поскольку короткий тоннель со стороны станции освещался газовыми фонарями, а через противоположный зев проникал солнечный свет. В добавок к этому, над телом горела одна газовая лампа, и ее свет, подобно свету театральной рампы, создавал какую-то странную погребальную атмосферу вокруг всего происходящего. Передо мной лежало скорбное тело, бывшее ранее невысокой женщиной неопределенного возраста; выражение ее обезображенного кровоподтеками лица выглядело еще более неестественным в сочетании с обритой наголо головой. Пул, опустившись рядом с ней, поднял то, что я при первом взгляде принял за скальп.

–– Это парик, –– пояснил Баркер. –– По традиции замужние еврейские женщины стригли волосы и носили парики, как средство против суеты и тщеславия. Какие-либо документы при ней есть?

–– Сумочки при ней нет, но в кармане обнаружена залоговая квитанция.

Оба детектива пустились в обсуждение перспектив расследования, а я тем временем, опустившись на одно колено, рассматривал жертву вблизи. Несмотря на мертвенную бледность и ушибы, черты ее лица были правильными и при жизни она могла быть очень привлекательной. Женщиной не была молодой – ей было примерно тридцать лет . Веки были полуопущены и ее глаза при жизни карие, были сейчас кроваво красными. Склонившись ниже, я закрыл ее глаза. Веки были холодными и гладкими. Я  смотрел на ее простое синее платье, на крепкие, удобные в носке туфли. Последнее, что я заметил, вставая с колена, была светлая полоска на ее безымянном пальце – след, оставленный обручальным кольцом.

–– Подержи-ка лампу, дружок, –– велел Баркер.

Я, взяв у него лампу, поднял ее, как можно выше.

––  А от чего она умерла? –– спросил я.

–– У нее разбита затылочная область головы. Кто-то нанес ей мощный удар камнем или чем-то вроде этого. Может быть даже и не один удар, но нам лучше дождаться коронера, но я сомневаюсь, что он будет здесь проводить подробный осмотр тела.

Сама мысль о том, что коронер может решиться подвергнуть тело этой несчастной женщины такому унижению, показалась мне отвратительной.

–– Повыше, повыше дружок. Подними же лампу повыше, –– настоятельно требовал работодатель. –– Я хочу посмотреть на надпись!

–– Простите сэр!

Я совсем позабыл про эту надпись. Отступив немного от стены, я снова поднял лампу. На покрытой сажей кирпичной стене мелом четким почерком было написано «Лев. 20:10  Лига антисемитов

–– Левит, глава 20, стих 10, –– прочитал я.

–– Ну что скажешь, Сайрус? Принимаешь это вызов? –– спросил Пул.

Баркер некоторое время стоял молча, перебирая в памяти главы и стихи. Я всегда преклонялся перед людьми, способными запоминать длинные пассажи Священного Писания, но чтобы сходу извлечь из памяти конкретную строчку, такая  задача казалась практически невыполнимой. Наконец Баркер заговорил:

––  Если кто будет прелюбодействовать  с женой замужнею; если кто будет прелюбодействовать с женой ближнего своего: да будут преданы смерти и прелюбодей и прелюбодейка.

Некоторое время мы все стояли молча, вникая в смысл прочитанного стиха. Молчаливую паузы прервал поток ругательств, которыми внезапно разразился Пул :

––  Лига антисемитов. Да откуда ей, черт возьми, взяться! Это просто одиночка, одержимый злобой. Покрцива отбил у этого старика жену, а тот загадал нам шараду, чтобы завлечь нас в погоню за призрачными охотниками на евреев. Надо узнать имя этой женщины, а затем мы возьмем в оборот ее мужа и выбьем из него признание. Черт возьми, сотни часов потрачено на патрулирование Олдгейта,  на защиту евреев от нападений, которые никогда не произойдут!

–– Я думаю, Терри, что здесь дело не только в этом, –– возразил Баркер. –– Ист-Энд – это очаг напряженности, к которому, чтобы вызвать взрыв, достаточно поднести спичку, а этой спичкой и является этот мерзкий тип. Он стрелял в Томаса. Я думаю, что евреи бесят его потому, что существовали реальные или надуманные им отношения между Покрцивой и этой несчастной женщиной. Он достаточно умен и обладает соответствующими ресурсами, для того чтобы вызвать смятение в Совете депутатов и ускользнуть из расставленной нами ловушки.

–– Обладает он ресурсами или не обладает, –– возразил Пул, доставая из кармана записную книжку, –– он всего лишь одиночка. Я предлагаю руководству поменять план операции и перейти к охоте на одного человека. Хой! Давай сюда!

Молодой констебль вышел из строя и почти бегом направился к нам. Он прижал бумажный лоскуток к руке инспектора. Пол взглянул на него и с деланным равнодушием сунул в карман.

–– Уверен, что здесь мы не увидим больше ничего интересного, –– внезапно поменяв тон, произнес он. ––  Железнодорожная полиция появится здесь, чтобы наложить на все свою лапу, поскольку это место не в нашей юрисдикции. Нам придется уйти, оставив им тело.  Ну так что, джентльмены, пошли? –– Пол зашагал прочь с видом  будто в этот момент он представлял собой живое олицетворение Департамента уголовного розыска лондонской полиции. Мы с Баркером последовали за ним, но более медленным шагом, мы шли так, как если бы вынуждены были идти в том же направлении.  Выйдя на улицу, мы снова встретились с ним.

–– Как ее имя? –– спросил Барке и, ожидая ответа, смотрел на Пула, как голодный пес, привлеченный  вкусным запахом.

–– Мириам Смит

–– Ну, Томас,  вот и нашлась твоя Мириам. Та самая, о которой говорила мисс Мокатта. А ее адрес?

–– Ориент-стрит, дом 327.

–– Поплар. Недалеко от церкви. Терри, тебя уже ждет какое-нибудь транспортное средство? Нет? Тогда берем тарантас. Похоже Ракет сейчас везет другого пассажира.

Мы наняли большой тарантас и Пул обещал приплатить вознице полкроны, если он доставит нас по адресу за двадцать минут. Когда мы отъезжали, я заметил нескольких дородных полицейских офицеров в фуражках; кэб, в котором они сидели, на большой скорости подъезжал к станционной стоянке экипажей. На информационном поле Пул переиграл городскую и железнодорожную полиции. Он так и светился от радости и самодовольства.

–– Итак, мистер Ллуэлин, –– приказным голосом обратился ко мне он, –– как вам стало известно имя Мириам?

Я посмотрел на своего работодателя.

–– Эта информация была получена при опросах людей, знавших Покрцива, –– ответил за меня Баркер.

–– Как я полагаю, спрашивать вас о том, какую информацию вы добыли в результате проводимого расследования, бессмысленно.

Баркер нахмурился, а может быть мне это показалось – ведь его глаза были под темными стеклами очков.

––  Вы же знаете, что я не отвечаю на вопросы, не получив предварительного разрешения своих клиентов.

–– Но мы могли бы сравнить наши записи, –– произнес инспектор с надеждой в голосе.

–– И тем самым со всей готовностью показать, какими скудными сведениями вы обладаете.

–– Я ведь могу доставить вас в участок и расколоть по полной, –– предостерег Пул.

–– Ну что ж, попробуйте, –– пожал плечами Баркер.

Их перепалка продолжалась почти всю поездку. Эти двое мужчин явно были друзьями, но в том, что касалось работы, они были соперниками. Несколько раз Пул оборачивался к нам, делая всякий раз новые предложения в надежде выманить у Баркера хоть какую-то информацию, но мой работодатель, вел себя, как двустворчатый моллюск, накрепко сомкнувший свои створки. Он не поделился с Пулом даже и такой информацией, которая по нашему обоюдному убеждению была совершенно бесполезной.

–– Ну а вы как поживаете, молодой человек? –– спросил Пул, поворачиваясь ко мне. –– Нам ведь  известно о вашей кратковременной отсидке в Оксфордской тюрьме. У нас может возникнуть необходимость задать вам кое-какие вопросы, касающиеся недавних событий, может быть даже вам придется провести ночь в отделении «А» за счет ее величества.

Это была серьезная угроза, но я был не из тех, кого легко запугать.

–– Вы  же знаете, где меня найти, сэр.

–– Конечно, знаю! –– со смехом подтвердил Пул. –– Я могу кинуть сэндвич из своего окна в Скотланд-Ярде и он упадет на крышу вашего офиса!

Инспектор предпринял еще несколько безуспешных попыток выудить у нас информацию и решил утешиться своим скромным триумфом. Баркер уперся словно упрямый бык, а я прижавшись щекой  к холодному стеклу окна, думал о несчастном создании, которого еще недавно звали Мириам Смит. Подумать только, ведь еще несколько дней назад эта женщина была достаточно симпатичной для того, чтобы влюбить в себя молодого ученого-богослова, человека, о котором мечтало множество молодых женщин в Сити. Я рисовал в своем сознании ее жестокого мужа, убивавшего ее каким-то тупым предметом, проломившего череп женщине, которую он дал обещание охранять и защищать всю свою жизнь. Кто он, этот негодяй? Я уже видел два тела людей погибших от его рук. Очевидно, этот мерзавец думает, что он в праве совершить эти убийства в наказание за их прелюбодеяние.

Как только мы подъехали к Ориент-стрит, Пул выскочил из тарантаса, прежде чем тот остановился. Вероятно он намеревался взять убийцу дома. Улица выглядела респектабельной, если закрыть глаза на то, что расположенные на ней дома и все прочее выглядело старым и обветшалым. Дом номер 327 был построен, как частный индивидуальный дом, но затем был перестроен в многосемейный. Наш стук в квартиру Смитов послужил сигналом к тому, что многие обитатели дома высыпали в вестибюль.

–– Кто-нибудь видел в последнее время Мириам Смит? –– начальственным тоном спросил Пул.

–– Несколько дней назад она поехала проведать свою мамашу, –– ответила дородная женщина.

–– И вы сами видели, как она выходила? –– спросил Пул.

–– Нет. Ее старик сказал мне об этом во вторник. А зачем она вам?

–– Миссис Смит сегодня утром была обнаружена мертвой на станции Олдгейт! –– ответил Пул. Казалось, он наслаждался сенсацией, произведенной его словами. –– А как имя мистера Смита?

–– Джон! –– хором ответили собравшиеся.

–– Не очень-то оригинальная кликуха, –– прошептал мне на ухо Баркер. –– Ты не раз столкнешься в Ист-Энде с тем, что люди здесь меняют свои имена так же легко, как мы меняем костюмы. Вполне возможно, что миссис Смит даже и не была его законной женой. Мы сейчас как раз в центре англо-еврейской диаспоры, где евреи сожительствуют с неевреями и где некоторые падшие еврейские женщины занимаются своим ремеслом.

–– А когда кто-либо из вас в последний раз видел Джона Смита?

Все заговорили одновременно; наконец, из гула голосов прозвучал четкий, но болезненный голос вышедшего вперед старика:

–– Примерно три дня назад.

–– Кем работал мистер Смит? –– тем же начальственным тоном спросил Пул.

В ответ снова гул голосов, сопровождаемый пожиманием многих плеч, но ни одного ясно произнесенного слова.

–– Ну?

–– Мы не знаем, сэр, –– ответил тот же самый болезненный старик. –– Он говорил мне, будто занимался торговлей сахаром, сэр, а Джаспер говорит, что Смит якобы служит конюхом. Должно быть он часто меняет работу, ведь так делают люди повсюду.

–– Ну а что вообще представляло собой семейство Смитов? –– спросил Баркер.

–– Жили замкнуто, –– ответила полная женщина. –– Но, должна сказать, на широкую ногу. Я считаю, что они были евреями, по крайнем мере она. Последнее время ругались. Несколько раз по ночам кричали. Я думаю, она сложила пожитки и подалась домой к мамаше. Похоже, это он ее укокошил, с него станет.

–– В этой квартире живет еще кто-нибудь, кроме Смитов? –– продолжал расспросы Пул.

–– Нет, Сэр.

–– Стало быть, они отсутствуют уже три дня?

Все подтвердили, что все это время в квартире никого не было.

–– В таком случае я объявляю эту квартиру брошенной. Хозяин дома здесь?

–– Нет, его сейчас нет, –– прохрипел старик. –– Он здесь и не бывает, приходит только в дни платежа.

–– Отлично! –– объявил Пул.

Повернувшись лицом к двери квартиры, он поднял ногу и со всей силы толкнул ее в дверь. Баркер не зря потратил время на его тренировочные занятия. Часть бруса дверной коробки, в котором был паз для замка раскололась, дверь распахнулась, с грохотом ударив по стене. Инспектор вошел внутрь, мы последовали за ним; жильцы дома 327 по Ориент-стрит, столпившись у дверного проема, заглядывали в квартиру.

Это была скромная небольшая квартира для представителей рабочего класса, однако по сравнению с моим прежним жильем она казалась роскошной. Спинки стульев, обитые выцветшей материей, были закрыты чехлами; на стенах висели вставленные в рамки картинки, вырезанные из журналов. Мириам Смит здорово потрудилась, чтобы сделать это убогое обшарпанное жилище удобным для проживания. Все свидетельствовало о спартанском образе жизни, но везде была чистота. Несмотря на все произошедшее, квартира казалась неестественно спокойной, и я поневоле должен был согласиться с вердиктом  инспектора Пула о том, что она является покинутой.

Комната была разделена ширмой в виде свисавшего с потолка одеяла. Мы вошли в заднюю половину.

–– Следов крови не видно, –– отметил Баркер, поведя глазами вокруг. –– Убили ее не здесь, если, конечно, Смит не уничтожил затем все следы убийства.

–– Давайте посмотрим в ящиках, –– предложил Пул и мы сразу же приступили к делу.

Большинство носильных вещей убитой женщины было на месте; они были неновыми, заношенными, но тщательно зашиты и заштопаны. Вещей подозреваемого не было, так же как и не было ничего, что вообще могло бы выдать его присутствие, кроме висевшего на стене свидетельства о браке, оформленного в одной из церквей Брайтона. Не было никаких фотографий и ничто не указывало на то, куда этот Смит мог подеваться.

–– Беглый осмотр можно считать проведенным, –– объявил Пул. –– Утром мои парни осмотрят здесь все самым тщательным образом, вплоть до поднятия всех половиц пола, а сейчас не будем терять драгоценного времени. –– Повернувшись к столпившимся у двери жителям, он спросил: –– Кто-нибудь может описать Джона Смита?

Из гущи толпящихся у двери жителей пробился нерешительного вида юноша с типично еврейским лицом, длинными завитыми локонами, спадающими с висков и кепкой, зажатой в постоянно дергающейся руке.

–– Сэр, –– спокойно-рассудительным тоном произнес он, обращаясь к инспектору, при этом его пальцы с таким усердием крутили кепку, что она стала походить на халу. –– Сэр, я уличный художник. Если вы позволите мне сходить за угольным карандашом и листом бумаги, я в течение нескольких минут нарисую вам его портрет.

–– Конечно, несите скорей все, что вам нужно, –– согласился Пул.

Парень побежал вниз и почти сразу появился с листом крафтовой бумаги171 и угольным карандашом. Мы посадили его за обеденный стол на один из продавленных стульев и он начал по памяти воссоздавать портрет, а сами в это время продолжали осмотр квартиры в поисках возможных улик. Единственной обнаруженной нами вещью, привлекшей наше внимание, была Библия Мириам Смит. В ней не оказалось бюллетеня Попларской церкви, но на форзаце было выведено ее имя и как раз тем почерком, которым были сделаны имеющиеся у нас надписи, так по крайней мере, заявил Баркер. Мириам Смит оказалась именно той женщиной, с которой Луис Покрцива состоял в переписке.

–– Вот, я закончил, –– объявил с триумфом уличный художник.

Мы втроем обступили его и, склонившись над столом, впервые посмотрели на лицо возможного, разыскиваемого нами убийцы. Лицо, принадлежащее человеку примерно сорока лет, было квадратным, гладковыбритым, с родимым пятном на подбородке. Черты лица были типично британскими и указывали на то, что его владелец – человек строгий и серьезный. Это было лицо явно не интеллигентного человека, но в нем ничего не указывало на склонность к жестокости и насильственным действиям. Но самое главное заключалось в том, что я, хотя и не узнал этого человека, но у меня сразу возникло чувство, что я видел его совсем недавно, но вот никак не мог вспомнить, где.

–– А он вполне подходит под описание человека в парке, который по словам Да Сильва, агитировал против евреев, –– сказал Баркер, поворачиваясь к Пулу. –– Я думаю, в этом и есть ответ на твой вопрос, Терри. Независимо от того, были ли эти смерти связаны с личными мотивами или нет, у этого парня, по всей вероятности, имеются какие-то тайные планы в отношении евреев. Я почти уверен, что он попытается при возможности, организовать погром.

Было почти шесть часов, когда мы вышли из дома. Пул торопился доставить портрет в Скотланд-Ярд, мы с Баркером были смертельно голодны, поскольку после завтрака не съели ни крошки. Мы распрощались с Пулом и пошли к стоянке, где рассчитывали поймать освободившийся кэб. Стоило нам подняться в салон и сесть на диван, как я немедленно уснул и буквально отключился от всего до тех пор, пока рука Баркера бесцеремонно растормошила меня  и он объявил, что мы уже приехали на улицу «Слон и Замок». Мы, двое усталых и голодных мужчин, пошли по проезду к дому Баркера и уже почти дошли до калитки, ведущей на задний двор; все мои мечты были лишь о сытном ужине и теплой постели. Я мог ожидать чего угодно, но только не засаду, поджидавшую нас в нашем проезде.

 

 

 

26

 

 

По меньшей мере дюжина мужчин бросилась на нас из мрака, окутавшего  проезд; в руках у них были палки, топорища и другое наспех взятое оружие. Никого из нападавших я раньше не видел. Что вообще происходит, спрашивал я себя? Может быть на нас, в конце концов, и напала эта самая Лига антисемитов?  Баркер со всего маху втолкнул меня в калитку и сам поспешил следом. Своим громадным кулачищем он со всего маху ударил по небольшому медному гонгу, висевшему рядом со входом. Его звук прозвучал многократным эхом в небольшой огороженном забором пространстве. Из дальнего конца сада донесся ужасающий визг. Это Харм свои голосом подал сигнал тревоги. Ни на секунду не умолкая и не снижая громкости производимой им какофонии, пес буквально перелетел через газон и вцепился в первого попавшегося ему незваного гостя. Пекинесы, как я выяснил, проявляют абсолютное бесстрашие, когда они чувствуют необходимость защитить свою собственность от посягательств и вторжений.

Харм вонзил свои острые, как бритвы, зубы в лодыжку ближнего к нему человека, который завопил от боли.  Он не успел укусить своего врага еще больнее – один из дружков укушенного, ударил со всей силы ногой маленького пса под ребра; этот жестокий беспощадный удар оторвал Харма от ноги вторженца и  отбросил завывшее от боли животное на несколько футов в кусты.

Я не сомневался, что бедный пес был ранен. Я просто обезумел от злости. С чего этим мерзавцам, кем бы они не были, вздумалось, что они могут безнаказанно вторгаться на нашу территорию и пинать ногами нашу собаку? Этот мерзавец все еще стоял, задрав ногу, на прежнем месте. Разве могли быть у меня хоть секундные колебания перед тем, как схватить обеими руками эту проклятую ногу и со всего маху, всем телом нанести обидчику пекинеса удар в живот?

Другой негодяй, ухватив меня за лацканы, занес палку, намереваясь огреть меня по голове. Ситуация была практически такой же, как на тренировочных занятиях Баркера. Я заблокировал его руку своей рукой, отступил на шаг назад и, подняв свою вторую руку, нанес ею удар по его локтевому суставу. Я скорее почувствовал, чем услышал, как хрустнула кость, и парень поддерживая сломанную руку здоровой рукой сел на землю. Я, получив от других нападавших два удара палками, попытался ответить на них, используя другой прием, показанный Баркером: пустился наутек, видя численное превосходство противника.

Пробегая мимо Баркера, я заметил, как обстоят дела на его фронте. Он буквально косил нападавших, словно перед ним были не люди, а кегли. На моих глазах он поднял одного вторженца и бросил его тело на двух других. Затем, ухватив одного из них за запястье, он закрутил им в воздухе так быстро, что тот заехал ногой в челюсть своему собрату. Для моего работодателя все происходящее было просто небольшим вечерним развлечением, а вот у меня гудело в голове, саднило плечо и больше всего мне хотелось в тот момент опереться спиной о стену, чтобы не упасть.

Я почти уже подбежал к дому, когда дверь черного хода открылась и из нее во двор выскочил Маккаби. Захлопнув дверь и прислонившись к ней спиной, он поднял зажатый в руке дробовик. Я едва успел распластаться на земле, как оба ствола грохнули одновременно, осыпал толку нападавших дробью. Ответом были дружные истошные вопли.

Я, сидя на земле, повернулся и увидел, что Баркер собирается тоже пустить в ход оружие против толпы, бегущей на нас. Обе руки он держал в карманах пальто и, не добежав до меня, он вдруг остановился и повернулся назад. В одно мгновение его руки взметнулись из карманов и в воздухе замелькали пенсы; десятки монет засверкали в полосе света, льющегося из окна кухни. Монеты, летевшие в строну нападавших, врезались либо в стволы деревьев либо в телесную плоть. Нападавшие остановились, поскольку у многих их них оказались либо раненые конечности, либо рассеченные головы. Один несчастный вертелся волчком, пытаясь вытащить монету, вонзившуюся ему между лопаток. Гости решили, что с них довольно, и один за другим начали оставлять строй и покидать поле боя. Баркер выпустил еще какую-то часть своего боезапаса вслед убегающим, а я собрав все силы побежал закрывать за ними калитку. Через мгновение замок с лязгом закрылся за последним из нападавших, после чего мы только слышали, как они бежали по проезду. Все кончилось так же быстро, как и началось.

––  Ты ранен, дружок? –– спросил Баркер.

Мы оба, еще не отдышавшись, стояли возле калитки.

–– Нет, сэр, –– ответил я, и это была правда.

Я получил два удара дубинкой, отчего у меня наверняка появились кровоподтеки, но чувствовал я себя в общем-то хорошо.

–– Что получил, то и вернул?

–– Сломал руку одному типу, сэр, –– сказал я таким тоном, словно сообщал о достойном награды подвиге. –– А второго крепко двинул в живот.

–– Мак? –– закричал Баркер.

Домоправитель, переломив дробовик, извлекал из стволов гильзы. Он делал это настолько сосредоточено, что глядя на него, невольно возникал вопрос, не является ли эта работа, занятием, обычным для субботнего вечера.

–– Я в порядке, сэр.

–– Харм? –– позвал Баркер. –– Харм?

Впервые мне довелось увидеть своего работодателя по-настоящему испуганным. Он отошел от калитки, продолжая звать свою маленькую собаку. Поначалу мне показалось бы глупостью, что такой большой и мощный человек так любит свою маленькую комнатную собачку, но сейчас меня и самого тревожила судьба этого животного. Я не видел этого малыша с того момента, как бандит, нанес ему удар ногой по ребрам. Я опасался, что произошло самое худшее.

–– Он здесь, в кустах, сэр, –– сказал я, показывая рукой налево.

Мы оба бросились к кустам и Баркер стал раздвигать руками ветви. И точно, Харм недвижно лежал на земле, но его голова была поднята; из разинутой пасти вырывалось тяжелое прерывистое дыхание.

–– Ой, Харм, что они с тобой сделали? –– склонившись над собакой, произнес Баркер.

–– Возможно у него сломано ребро, а то и два, –– предположил я. –– Ведь он получил очень сильный удар.

–– Мак! Принеси большую подушку!

Домоправитель кивнул головой и поспешил в дом.

–– Тебе больно, мальчик? –– приговаривал Баркер, гладя своего маленького питомца по голове.

Пес ответил коротким слабым лаем, больше похожим на кашель. Когда Мак вернулся, мы бережно переложили Харма на подушку, но несмотря на наши старания действовать как можно осторожнее, он взвизгнул от боли. Я совершенно не разбирался в анатомии собак, но опасался, что сломанное ребро может пронзить его легкое. Уверен, что того же опасался и Баркер. Наконец, мы осторожно переместили Харма на подушку и Мак отнес его в дом.

Внезапно Баркер обернулся и взял меня за плечо.

–– В чем дело, сэр?

–– Ты ничего не слышал?

Мысль о том, что они могут вернуться с подмогой не приходила мне в голову. В таком случае мы можем и не выстоять. Мы прислушались, но не услышали ничего, кроме журчания ручья и цокота лошадиных копыт, доносившегося с улицы. И вдруг я услышал стон.

–– Кто-то остался здесь! –– закричал я.

–– Точно, он там, за банным домиком. Быстро туда, дружок!

Я со всех ног бросился к дальнему концу стоящей отдельно надворной постройки; на бегу я поднял руки, готовясь при необходимости к обороне. На земле лежал мужчина и негромко стонал. Я сразу почувствовал, что он ранен. Подбежал Баркер и, стоя рядом со мной, стал внимательно разглядывать лежащего мужчину.

–– Мак! –– закричал он. –– Неси лампу!

Домоправитель появился в саду с керосиновой лампой в руке и с таким безмятежно спокойным выражением лица, словно он подавал хозяину утренний выпуск «Таймс». Если он не поспешит к нам с лампой, подумал я, придется мне добежать до него и взять ее у него из рук. Наконец, он подошел и, стоя рядом с нами, поднял лампу вверх. Мужчина, лежащий возле банного домика, по виду походил на поденщика: старый костюм, матерчатая кепка, разбитые башмаки. Я называю его мужчиной, хотя по возрасту он должно был не намного старше меня; ему наверное было года двадцать два. Но вот он повернул голову и сощурился от яркого света лампы, тут я узнал его.

–– Так это тот самый, что лягнул Харма, сэр, –– объявил я. –– Тот самый, которому я заехал в живот.

–– Глядя на него, Томас, могу сказать, что попасть ему в живот не составило для тебя большого труда. Он наклонился, и взяв парня за лацкана его тонкого куцего пиджачишки, приподнял его. –– Так ты и есть тот самый тип, который лягает бедных, беззащитных маленьких собачек. Кто тебя послал?

–– Да пошел ты, –– огрызнулся молодой парень, проявляя показную храбрость.

Я видел, как Баркер уже занес кулак, намереваясь ударом послать парня обратно на землю, но вдруг передумал.

–– Мак, Томас, тащите-ка этого недоумка в погреб и привяжите его там к стулу. Пусть посидит там некоторое время. А потом Мак, прошу тебя соорудить для нас легкий ужин. Кстати, а баня готова?

–– Да, сэр.

–– Отлично. У нас нет причины изменять заведенному распорядку. А с этим типом мы побеседуем позже. А сейчас мне необходимо сделать телефонный звонок. Даже несколько. Ну так берите его, джентльмены.

Мы с Маком исполнили то, что велел Баркер. Я применил разученный на тренировках токийских захват. Этот мужчина, которого мы вели по лестнице был тяжелее каждого из нас примерно на три стоуна, но его состояние было таким, что ему было не до сопротивления. Мак принес из кладовой плетенный стул и кусок веревки. Общими усилиями мы связали его и крепко привязали к стулу, после чего, следуя указанию Баркера, заперли его в погребе. Для его же пользы, подумал я, ведь вот-вот нагрянет полиция. Вид у пленника был поистине жалкий.

Когда мы вошли в вестибюль, Баркер все еще говорил по телефону, висевшему у входной двери. Наверняка звонил он не в Скотланд-Ярд, потому что быстро говорил по-китайски. Наконец, он повесил трубку на рычаг.

–– Они будут здесь в течение часа, –– сказал он.

–– Скотланд-Ярд?

–– Нет, бригада садовых рабочих. Мой сад в бедственном состоянии! Не один месяц уйдет на то, чтобы привести его в прежний вид. И еще я жду, что приедут за Хармом, поэтому прошу тебя вынести его и передать тому, кто за ним приедет. Это будет черный экипаж. Вынеси его вместе с подушкой.

–– Слушаюсь, сэр, –– ответил я. –– А когда люди из Скотланд-Ярда прибудут, чтобы забрать того парня, что сидит в подвале.

–– Я пока еще не обращался в Скотланд-Ярд, –– объявил Баркер. –– Я хочу для начала сам побеседовать с ним.

Лицо Баркера изменилось и стало неприятным. Если до этого его выражение было просто  непроницаемым, то сейчас оно казалось высеченным из гранита.

–– Но, сэр, разве это не противозаконно, удерживать человека против его воли?

–– Мистер Ллуэлин, –– официальным голосом объявил Баркер, –– я не понимаю, что вы имеете ввиду. Этот человек – наш гость.

Прошло несколько часов, прежде чем мы занялись нашим «гостем». Мы поужинали французскими колбасками, сыром и яйцами, сваренными вкрутую. После ужина Баркер отправился в баню; иными словами весь наш распорядок был таким, как в обычный вечер. Я сидел в ближней ко входу комнате, держа на коленях подушку с Хармом и ждал, когда за ним приедет экипаж.

Почти через час после звонка Баркера, как мне и было сказано, перед входной дверью остановился закрытый черный экипаж. Никто не вышел из него, чтобы нажать на кнопку звонка. Я сам открыл дверь и вынес подушку с Хармом. Возница слез с сидения и открыл дверь; я лишь успел заметить женский силуэт в черном и под непроницаемой вуалью. Женщина взяла подушку с лежащей на ней собакой и устроила ее на своих коленях. Я не успел сказать ни слова, прежде чем возница закрыл дверь и экипаж уехал. Баркер знает, что делает, подумал я, доверяя здоровье Хармса этим таинственным личностям.

Когда я пришел в сад, чтобы доложиться Баркеру, бригада садовых рабочих уже прибыла. Их было не меньше двадцати и они привезли с собой бумажные фонарики на длинных шестах. Рассыпавшись по саду, они принялись подметать, выпрямлять и скреплять погнутые и сломанные ветви, окапывать и пересаживать растения, а Баркер, засучив рукава рубашки, ходил по саду, проверяя все, что делали рабочие. Я помог собирать пенсовые монеты. Они были повсюду: на дорожке, на газоне, торчали из задней стены. По всей вероятности, значительную их часть нападавшие унесли на своих телах в качестве сувениров.

  Я отдал Баркеру собранные монеты и рассказал об экипаже, увезшем Харма. Он лишь кивнул головой, не сказав ни слова и стал еще выше закатывать рукава рубашки. Я заметил, как занервничали китайские рабочие, увидев знаки на его предплечьях. Очевидно, эти эмблемы, обладали каким-то известным им смыслом. Мой работодатель высказал недовольство тем, как один из рабочих укладывал камни, и стал сам делать это вместо него до тех пор, пока результаты проделанной им работы его полностью не удовлетворили.

Наконец, ближе к полуночи, китайцы закончили работу и погрузили инструмент в запряженную волом телегу. К этому времени сад принял свой обычный облик, по крайней мере так казалось мне, полному дилетанту в подобных делах. Баркер вымыл руки под струей из маленького насоса, приводимого в движение водяной мельницей на ручье, и снова облачился в свой как обычно безукоризненно чистый пиджак.

–– Ну пойдем, поговорим с гостем, –– сказал мой работодатель. –– Сейчас он должен быть уже в нужной кондиции.

Наш «гость», без сомнения бывший все это время начеку, подозрительно смотрел на нас, когда мы входили в погреб. Он выглядел испуганным, и на это были причины. Многочасовое сидение в одиночестве, неуверенность в собственной судьбе, несомненно беспокоили его. Я заметил, что его запястья припухли от усилий освободить руки. Баркер, взяв еще один стул, и, повернув его вперед спинкой, сел, положив  руки на ее верхнюю перекладину.

–– Итак, –– начал он, –– что же нам с тобой делать?

–– Я не собираюсь выдавать своих друзей, –– смело заявил несчастный. –– Это мое слово.

–– Ой, да ты запоешь, как соловей, до еще того, как я разделаюсь с тобой. Я ведь, как ты знаешь, не инспектор Скотланд-Ярда, а по этому не должен играть по правилам. Я ведь могу держать тебя здесь сколь угодно долго. Твои, как ты их называешь, друзья давно смылись. Они наверняка списали тебя со счета. Ведь они думают, что здесь полно констеблей. А я могу держать тебя здесь много дней. Даже недель. И никто даже и не подумает выручать тебя отсюда. Весьма вероятно, что в одну из ночей ты попросту исчезнешь с лица земли.

Несчастный снова напряг все свои силы, стараясь освободиться от веревок и посылая в наш адрес все известные ему проклятия. Усилия его оказались тщетными. Баркер бесстрастно наблюдал за ним. В конце концов, мужчина, выбившись из сил, прекратил какое-либо сопротивление и сник.

–– Как тебя зовут? –– спросил мой работодатель.

–– Джим Браун.

Баркер, подняв ногу, со всего маху двинул ею по дну сидения стула, на котором сидел пленник. Парня подбросило вверх и его лицо исказила гримаса. Он должно быть еще не оправился и после нанесенного мной удара.

–– Так какое твое настоящее имя?

–– Макелрой, сэр, –– ответил он. –– Алберт Макелрой.

–– Отлично, Алберт. Теперь давай сыграем с тобой в одну игру. Я буду задавать тебе вопросы, а ты будешь отвечать на них, если захочешь. Разумеется, все будет строго добровольно. Ну, что скажешь?

–– Да делай ты что хочешь, полицейская морда. Тебе меня не запугать.

Баркер снова взмахнул ногой, и на этот раз стул вместе с сидящим на нем Макелроем поднялись в воздух. Все четыре ножки стула оторвались от пола, после чего он, врезавшись в противоположную стену, рассыпался на составные части, которые, словно спички из коробка, разлетелись по всему полу. Наш гость упал на пол, сильно ударившись о мат; вокруг него валялись обломки стула.

–– Мистер Баркер! –– протестующим голосом выкрикнул я.

–– Мистер Ллуэлин, с нашим гостем, кажется, случилась небольшая неприятность. Будьте так добры, принесите для него новый стул. Я не думаю, что нам следует снова привязывать его. Теперь он будет более покладистым, не так ли мистер Макелрой?

Когда я пересаживал пленника на другой стул, он стонал. Сам я был настороже. Мистер Баркер вел себя слишком грубо. Неужели он так разозлился из-за Харма? Я опасался, что он на этом не остановится, хотя в тайне очень надеялся, что он уже исчерпал весь свой арсенал.

–– А теперь, –– продолжал Баркер, –– мы можем начать нашу игру. Или у вас есть возражения, Алберт? Нет? Прекрасно. Вопрос первый: вы входите в какую-либо организацию?

–– Да, сэр.

–– И в какую же организацию вы входите?

–– Мне необходимо отвечать, сэр? Разве вы не сказали, что все ответы будут добровольными?

–– Именно так я и сказал.

–– Тогда я лучше не буду отвечать.

Баркер полез в карман и Макелрой весь напрягся, без сомнения он ожидал, что из кармана появится пистолет или, по меньшей мере, кастет. Однако Баркер вытащил трубку, набил ее табаком из кисета, сшитого из тюленей кожи.

–– Ну что ж, хорошо. Тогда я перефразирую свой вопрос. Состоите ли вы в какой-либо организации, которая действует на благо и в поддержку ирландского народа?

–– Нет, сэр, не состою.

––  Значит вы не состоите в какой-либо организации, целью которой является навредить евреям Лондона или добиться их выдворения из этого города.

–– Нет, сэр.

–– А слышали ли когда-нибудь о группе людей, называющих себя Лигой антисемитов?

–– Нет, сэр. Не могу припомнить какой-либо подобной группы.

–– Чем ты зарабатываешь на жизнь, Макелрой?

–– Я плотник, по крайней мере, был им, сэр;  до того, как приехали эти евреи и захватили наши рабочие места.

–– Могу ли я предположить, что ты теперь проводишь все дни с такими же парнями, как ты сам, вы занимаетесь армрестлингом и ведете разговоры о жизни в таком месте, которое можно назвать общественным клубом?

–– Общественный клуб! Отличное название, сэр. Да, ближе к вечеру мы собираемся в  пабе «Крук энд Харп» и философствуем.

–– О, добрый  «Крук энд Харп». Отлично знаю это место. Прекрасно. А теперь, Алберт, я хочу просить тебя назвать имя любого из твоих дружков. Но учти, мелкая рыбешка меня не интересует, а только крупная. Кто-нибудь приходил и агитировал вас, кто-нибудь обвинял во всех ваших нынешних неприятностях евреев? Я не говорю о постоянных посетителях, я имею ввиду кого-то нового, со стороны? Кого-нибудь помимо вашей компании?

–– Да, сэр, он приходил. Говорил, что им не будет конца и что они вытеснят нас из Англии. Говорил, что знает, как тяжело нам пришлось работать, начиная новую жизнь, после того как нас выгнали из Ирландии. Говорил, что их нужно как следует проучить.  Задать им хороший урок. Вот сэр, если вас интересует мое мнение.

––   Вы проявили горячую готовность помощь нам, мистер Макелрой. Послушайте, а ведь такая работа возбуждает жажду. Я уверен, что у нас в кладовой еще сохранился некоторый запас домашнего портера. Мистер Ллуэлин, будьте любезны, принесите нашему новому другу бокал этого напитка?

 Не прошло и минуты, как наш ирландец уже сидел за столом с бокалом в руке. Макелрой явно чувствовал облегчение, однако нет-нет да и бросал взгляд своих блестевших глаз в сторону Баркера, опасаясь, что его переменчивое настроение вдруг снова станет прежним.

–– Спасибо, сэр, –– поблагодарил он Баркера.

–– Не за что. Пожалуйста, продолжай. А что твои приятели говорили, когда он высказывал вам свои предложения?

–– Ой, да они все были за это. Они уже надавали нескольким людям по головам за прошедшие месяцы, но не знали, как приняться за это по-настоящему. Этот парень сказал, что снаружи его ждет экипаж, готовый отвезти любого достаточно взрослого парня туда, где он сможет преподать хороший урок еврейским молодым парням и добраться до тех, кто занял наши рабочие места.

–– И это было …?

–– Да, сэр.

–– Так я и думал, –– объявил Баркер и из его горла донеслось фырканье, которое следовало воспринимать, как кашель. –– Может быть тебе интересно будет узнать, но ведь никто из нас не является евреем.

–– А он не говорил об этом, сэр, и ни слова не сказал о том, что вы деретесь, как Скибберинский172 мул.

–– Алберт, а как он выглядит, этот тип, который говорил тебе о том, что надо придти с товарищами сюда?

–– Да ничего необычного, сэр. Примерно тридцать пять лет. Чисто выбрит. Красная родинка на подбородке. Одет хорошо, но не с шиком. Но он не из благородных, говорил, будто он один из нас.

Баркер обернулся ко мне.

–– Джон Смит.

–– Похоже, что так, сэр.

–– А этот тип давал понять, что могут быть и более серьезные «действия», чем нынешний веселый вечерок, что возможно придется преподать урок всем евреям? –– спросил Баркер ирландца.

–– Да, сэр, он так и говорил. Я не могу припомнить все, что он сказал, поскольку принял уже пинту, а может даже и три. Но мне показалось, что он ходит от одного паба к другому и выискивает парней, у которых есть обиды на евреев. Завтра утром это все и начнется, сэр, на Петтикот-лэйн.

  –– Спасибо вам мистер Макелрой. Вы просто кладезь информации. Выражаю вам свое сожаление по поводу злополучного инцидента со стулом.

–– Да я и не в обиде, сэр. Мне жаль, что я ударил вашего песика. Я сильно разозлился. Надеюсь, ваш малыш в порядке.

–– Ллуэлин, посмотрите, возможно ли в этот час поймать кэб для Алберта.

Выйдя из дома, я увидел Ракета на его обычном месте на другой стороне улицы. Он подкатил ко мне и рукоятью кнута приподнял цилиндр. После всего произошедшего, Макелрой выглядел усталым и я помог ему взобраться в кэб и сесть на диван. Кэбмен  отвел меня в сторону.

–– У вас вечером была какая-то возня? –– спросил Ракет, поглаживая пышную бороду. –– Нужна будет помощь, я к вашим услугам.

–– Нет ничего, с чем бы мы не справились, –– гордо ответил я. –– Группа каких-то  потерявших разум мужланов дошла до такой глупости, что напала на Баркера в его саду.

–– Жаль, я не видел этого веселого представления. Нашли с кем связаться, твой хозяин еще хоть куда, верно?

Я припомнил, как Баркер пробивался сквозь толпу этих вооруженных негодяев так же легко, как будто он вел тренировочные занятия в гимнастическом зале.

–– Да, он такой.

Ракет чуть тронул вожжи и Джано, подняв голову, начала движение. Алберт Макелрой на прощание помахал мне рукой, когда кэб катился по улице прочь от нашего дома.

Я вошел в дом и как раз в тот момент в вестибюле появился Баркер.

–– Давай немного поспим, дружок, только ложись спать одетым. Возможно ты мне понадобишься. Завтра утром у нас очень ранний подъем.

 

 

 

27

 

 

Прошло совсем немного времени и рука Баркера легла на мое плечо и стала трясти меня, стараясь разбудить.

–– Вставай и будь готов, –– сказал он. –– На этот раз возьми с собой револьвер. Нам надо быть на Лэйн в течение часа.

Я быстро встал и зарядил свой «Уэбли». Когда я спустился в холл, Баркер был уже там. Мак принес нам кофе и круассаны  с джемом из крыжовника. Кто знает, когда нам доведется поесть снова.

–– Вы думаете, Макелрой говорил правду, рассказывая о том, что у них намечено на сегодняшнее утро? –– спросил я.

–– Прошлым вечером была просто пробная пристрелка. А вот сегодня будет конфликт более крупного масштаба, учти это. Какой смысл собирать армию, которая будет просто сидеть и ничего не делать, такого не может быть, если во главе армии стоит компетентный генерал.

–– Вы думаете, что этот генерал был среди нападавших на нас прошлым вечером? Я не видел среди них ни одного знакомого лица.

–– Нет, я так не думаю, но уверен, что мы узнали бы его, покажи он нам свое лицо. Следовательно, он должен его прятать. Это тот самый единственный лидер, который не должен быть во главе своей армии.

–– И вы знаете, кто он?

–– Кое-какие предположения у меня есть.

–– А вы предупредили евреев?

–– Час назад я послал письмо сэру Мозесу. Ну, ты готов? Пошли.

Когда мы вышли из дому, было еще темно и слишком рано, чтобы Джано и Ракет ждали нас. Интересно, сколько было времени.

–– Который час? –– спросил я.

–– Пять с минутами. Нам во что бы то ни стало надо быть на Петтикот-лэйн до открытия базара. Хорошо бы поймать кэб на «Слоне и замке». Кстати, о времени, напомни мне купить для тебя карманные часы. Нельзя же постоянно спрашивать у всех, который час. Это ставит под сомнение компетентность нашего агентства.

Когда мы добрались до Миддлсекс-стрит, она была почти пустынной и только несколько уличных торговцев катили свои тачки, нагруженные старой одеждой.  А в ту ночь, когда Лига антисемитов

прибыла сюда со своей скорбной ношей, эта улица наверняка была еще более пустынной. Предпримут ли они сегодня попытку учинить погром? Сейчас мне это казалось нереальным. Если бы не события вчерашнего вечера, я бы посчитал это слухами, фантазиями.

Солнце лениво ползло вверх по небосводу. Подходили уличные торговцы и начинали расставлять свои киоски и палатки. Еврейки развешивали поношенные, но выстиранные и выглаженные носильные вещи на веревках и самодельных штативах. Продавцы съестного жарили картошку и кипятили молоко для какао. Какой-то предприимчивый парень наладил самовар и уже приступил к продаже чая; нам с Баркером повезло оказаться в начале очереди. Я начал было сомневаться относительно планов моего работодателя. На Лэйн кипела обычная для таких дней деловая активность. Возможно, запланированная афера выдохлась и перечеркнула сама себя вчера вечером.

Они нагрянули с Уайтчепеля, после того, как собрались в назначенном месте, выйдя из своих перенаселенных жилищ, ночлежек, питейных заведений,. Их численность приближалась к сотне, это была грязная пена района: грабители, мордовороты-громилы, скандалисты-неврастеники, отупевшие от ночной пьянки; их желтые свинячьи глаза пылали ненавистью и жестокостью. Так же как и бандиты, ворвавшиеся в наш сад, они были вооружены тем, что попало им под руку, начиная от досок, вырванных по пути из заборов, до гаечных ключей для крепления вагонных колес. Это была отвратительная толпа одинаковых по своей сути мерзавцев, ничем не отличающихся от тех, кто убивал мужчин, насиловал женщин, пугал до смерти детей в Восточной Европе … однако с одним различием: Эти мерзавцы были англичанами; они были представителями расы, которая гордится тем, что своей благопристойностью и здравомыслием превосходит все другие народы мира.

Продолжительный крик одного из торговцев ознаменовал начало тому, что должно было случиться. Я расслышал, как стоявший рядом со мной еврей из России пролепетал «Казаки». В короткое время толпа кровожадных погромщиков сформировалась в створе ОлдгейтХай-стрит, и уже оттуда устремилась вперед. Они разодрали на части первую палатку, попавшуюся на их пути. Я поначалу подумал о взрыве, когда оттуда, где я стоял, увидел взлетевшие вверх обломки деревянных конструкций и предметов одежды. Слышались треск раздираемых на куски тканей и стук топоров. Сам торговец, после удара по голове морским кофель-нагелем173 , лежал на земле, обливаясь кровью. Его толстая жена с пронзительными криками на идише бежала по улице. Следующие три палатки постигла та же участь. Удары по головам наносились так же бездумно, словно это были не головы, а арбузы; евреи и неевреи боролись на земле и на покрытой мусором мостовой.

 –– Я думал, вы обратились к сэру Мозесу, –– закричал я. –– Где же полиция?

–– Никакой полиции, дружок. Евреи справятся с этим сами, –– ответил Баркер, наклонившись к моему уху. –– Будь начеку и понимай, что к чему. Помни, чему я учил тебя. Не пускай в ход свой пистолет, если нет прямой угрозы твоей жизни.

Какой-то парень, выскочив у меня из-за спины, толкнул меня в плечо. Это был молодой еврей с длинной доской в руках. Добежав до первой шеренги членов лиги, парень нанес одному из них сильный удар по голове.  Цепкие руки схватили его и внезапно подняли над головами, посреди бушующего моря грубых лап и злобных рож; за его храбрость его били и пинали. Но это был не единственный смелый еврей. Многие спешили ему на выручку, не желая больше безучастно ждать, когда их выгонят вон и из этой страны; они были готовы сражаться за себя, за свой народ и за свой постоянный дом здесь. Cо всех сторон с криками  бежали мужчины и вскоре волны противоборствующих столкнулись, что называется, над моей головой, а сам я оказался в самой гуще дерущихся.

Слабые места … как говорил Баркер, это было именно то, что необходимо знать такому неопытному рукопашному бойцу, как я. Надо быть полным идиотом, чтобы, нападая на человека, ростом выше вас, пытаться ударить его в живот или в голову. А как насчет горла? Я уклонился от крикетной биты, которую шестифутовый громила собирался с размаху опустить на мою голову, и нанес ему крепкий проникающий удар в горло, чуть выше воротника. Нападавший рухнул, как подкошенный и стал судорожно ловить ртом воздух. Второй нападавший грубо схватил меня за лацканы, пытаясь сбить с ног. Я, как меня учили на тренировочных занятиях, со всего размаху треснул его раскрытыми ладонями по ушам. От внезапного скачка давления у нападавшего произошел разрыв барабанных перепонок и он, потеряв равновесие, стал кататься по земле, явно не собираясь принимать дальнейшего участия в сражении. Третий замахнулся колом ограды, намереваясь раскроить мне череп, но я, проигнорировав  «Правила Куинзберри»174 , ударил его в колено. Он свалился под ноги своих собратьев, сжимая обоими руками поврежденную конечность.

Как раз в это момент я получил сильный удар в затылочную часть головы, от которого свалился на землю, потеряв на несколько секунд ориентацию, но быстро придя в себя и встав на ноги, я, сжав кулаки, снова ринулся в гущу драки. Но теперь рядом с собой я увидел лишь преподобного Эндрю Mаклейна. Он стоял рядом со мной, держа в каждой руке по одному бойцу Лиги антисемитов и встряхивая их так, как крысолов встряхивает двух крыс перед тем, как ударить их головами друг о друга.

–– Привет Томми, мальчик мой! ––с искренней радостью прорычал он. –– Знатная получилась сегодня потасовка, согласен?

Он схватил еще одного парня, но я знал, что сильной боли он ему не причинит. Когда я видел его в последний раз, он расхаживал среди дерущихся, распевая какой-то церковный гимн.

Баркера нигде не было видно. Я влез на выступ столба газового фонаря и стал всматриваться в море людей, колошмативших друг друга безо всякой на то причины. Это было похоже на настоящие боевое столкновение, но с примитивным вооружением. В воздух взлетали бутылки, слышался треск досок, удары локтями лишали людей зубов, однако до фатальных исходов дело не доходило. Я не мог сказать, какая из сторон одерживает верх, как и не мог найти нигде своего работодателя.

И тут какой-то мощный с виду парень, схватив меня за ногу, стащил со столба, намереваясь разобраться со мной. Падая на него, я схватил его за нос, а затем большим пальцем нажал на глазную впадину. Как учил Баркер, глаз – это наиболее чувствительный из всех органов человека. Парень, стащивший меня со столба, очевидно был согласен с Баркером, или, вернее сказать был бы, поскольку в этот момент ему было не до этого – он, прикрывая обоими руками лицо, оглашал воздух громкими проклятиями. На этом мое везение кончилось. Следующий нападавший оказался достойным соперником. Он действовал более осмотрительно и у него был мощный хук справа. Мы, меняя позы, обменивались ударами, которые, по большей части, лишь сотрясали воздух, но тут вдруг раздался ужасающий гул и грохот.

Поначалу я подумал, что это слоны, целое стадо слонов прорвалось сюда неведомо откуда. Это нашествие наверняка обратит в бегство членов Лиги Антисемитов, а с ними и всех остальных. Слоны ведь не различают, кто есть кто. Мы с противником сразу перестали махать кулаками и повернули шеи, надеясь узнать, что нас ожидает. А все происходящее походило на конец света. Я видел, как что-то огромное и серое начало разворачиваться над толпой; но это не были слон. Это существо имело человеческий облик. Я невольно вспомнил легенду о Големе, рассказанную мне Израэлем. Неужто он каким-то чудным образом воскрес? Он воскрес, но не так, как я ожидал. В угрожающей позе он был нарисован на огромном, укрепленном на длинном шесте и очень высоко поднятом, стяге. Толпа начала рассеиваться; многие устремились к дальнему створу Миддлсекс,  под напором колоны евреев, одетых в толстые черные пальто и мягкие фетровые шляпы; это была колона глубиной десять рядов, по четыре человека в ряду. Мужчины, шедшие в первом ряду приложили к губам шофары, витые рога баранов, служившие музыкальными инструментами в древнем Израиле. Извлекаемые из них звуки были таинственными и загадочными. Они действовали на сознание подобно призыву клариона175 , требующего всеобщего внимания. Толпа – евреи и неевреи – остановилась, как вкопанная; у решительно настроенных мужчин с бородами и пейсами, стоявшими друг против друга, от удивления отвисли челюсти. У всех в глазах застыл немой вопрос: «Что будет дальше?» Какой-то уайтчепельский шутник пытался острить по поводу увиденного, но острота застыла у него на губах во внезапно наступившей тишине. Я узнал в колоне нескольких мужчин, которых несколько дней назад видел на том странном собрании. Среди них был тот охваченный страстью зилот Ашер Коэн, который так красноречиво убеждал собравшихся. Это и  была рать Голема.

Молодой оратор громко говорил на своем языке и каждый, кто его слышал сразу останавливался. Он снова заговорил и они, словно хорошо вымуштрованный полк, ответили ему в унисон. Он вновь заговорил, на этот раз по-английски, возможно, чтобы быть понятым всеми.

–– Поднимем меч во славу Всевышнего! –– прокричал он и они соответствующим образом    ответили на этот призыв: каждый из мужчин, сунув руку под пальто, вытащил из-под него настоящий меч: двадцать четыре дюйма новехонькой стали, впечатляюще заблестевшей в лучах утреннего солнца. На лезвии витыми ивритскими буквами было выгравировано слово, которое я заметил на лозунге на том самом собрании – это было слово «Голлем». Так вот оно что, это была их защита от погрома. Эти люди, не боясь смерти, были готовы защищать свои дома здесь. Снова затрубили шофары, и я почувствовал, как по моей спине пробежало нечто, похожее на священный трепет. Звуки шофаров словно открыли окна. Могли ли эти старые городские строения устоять перед тем, что в свое время поставило на колени Иерихон176 ?

    С диким криком вновь прибывшее войско, размахивая мечами, ринулось в бой. Видя, что они побежали, мой противник возобновил драку и нанес мне удар в челюсть, от которого у меня зазвенело в ушах, но тут я увидел знакомое лицо. Оно было искажено воинственным криком и гримасой решимости, но, несмотря на это, я его узнал. Это был мой новый друг, Израэль Цангвилл в своем пальто и шляпе и с мечом в руке, устремившийся в гущу рукопашной схватки. Можете считать меня кем угодно, но я клянусь, что на мгновение встретился глазами с Якобом Маккаби, бежавшим следом за ним.

Так оно и было. Одерживать верх в сражении вместе с учителем на журавлиных ногах и привередливым домоправителем не входило в мои планы. Вместо этого, я наклонился, поднял лежавшую на земле крикетную биту и вновь налетел на своего противника, который должно быть стащил свою биту на  «Лордзе»177 . Он поднял руку, намереваясь смягчить удар или как-то противодействовать ему, но после моего удара оставил поле боя, а если быть точным, то рухнул на него.

Почувствовав на своем  плече чью-то руку, я замахнулся битой, но это был всего лишь Ракет, в своем долгополом пальто и кучерском цилиндре.

–– Не надо сокрушать мою голову, мистер Л.! –– сказал он, поднимая руки. –– Я на вашей стороне. Ваш хозяин сейчас вовсю преследует зачинщика; он велел мне доставить вас в то место, где он его устроил для него ловушку.

Мы с Ракетом начали пробираться сквозь толпу. Мечи сверкали на солнце, крики и проклятия на нескольких языках неслись отовсюду. Вот меч со всего маху опустился на плечи рослого детины … и тут я кое-что заметил: мечи не были заточены! Их использовали для того, чтобы напугать и сбить с толку нападавших. Мне на память пришла библейская легенда о Гедеоне178 , о том как он с помощью факелов, глиняных горшков, мечей и шофаров обратил в бегство войско, намного более многочисленное, чем его собственное. И здесь я наблюдал нечто похожее: мужчины по двое, по трое. бежали назад, в Уайтчепел перевязывать свои кровоточащие раны на головах и накладывать гипс на сломанные кости; древний, описанный в Библии трюк вновь принес победу, и я видел это своими собственными глазами. Этот погром, в отличие от других погромов, произошедших в Европе, провалился. Никогда нельзя вступать в бой с существом, прижатым к стене.

 Мы с Ракетом вскоре свернули за угол и вскарабкались в кэб. Ну и денек! Моя голова была в крови, в ушах стоял звон, костяшки пальцев на руках были ободраны, но никогда в жизни я не чувствовал себя так хорошо, как сегодня.

Ракет взмахнул кнутом над головой Джано и ее подкованные копыта погрузились в грязь, толстым слоем покрывавшую  дорогу. Кэб быстро катился по Олдгейт Хай-стрит. Баркер и впрямь здорово поработал, добравшись до этого места и преследуя дальше этого злополучного зачинщика. Я был не очень доволен тем, что он не нашел для меня места в своих планах, но ведь и я был отнюдь не лишним в той небезопасной кутерьме, в которую втянула нас эта распроклятая лига. Теперь нам оставалось лишь поймать эту скользкую скотину, спровоцировавшую все это шоу, а уже после этого мы сможем пойти и получить заработанные деньги. Я не знал, кто это зачинщик, но Баркер, судя по всему, знал.

Вдруг я ощутил веревочную петлю на своей шее. Я вскочил с дивана и посмотрел вверх. Заслонка была открыта, но где знакомые бакенбарды Ракета? … их я не увидел. Ухватившись за веревку на шее, я попытался ослабить ее – она скорее раздражала, чем пугала меня – но петля вдруг затянулась на моем горле еще плотнее. Намного плотнее. Пенька, из которой была сплетена веревка, врезалась мне в горло.

Меня медленно приподняло с дивана – похоже кто-то тянул веревку за второй конец. Мои плечи уперлись в края окна, которое обычно было закрыто заслонкой, но голова прошла через него. На несколько секунд моя голова поднялась над крышей кэба. Я хотел повернуться и посмотреть на того, кто на меня напал, но начал задыхаться, а у моих пальцев не было сил, чтобы ослабить веревку на горле и дать возможность дышать. Я не мог кашлять, не мог открыть рот, чтобы вдохнуть кислорода в мои страдающие легкие. Черные пятна начали мелькать перед глазами, словно кто-то брызгал в них тушью. Последнее, что мне запомнилось, пока я не потерял сознания, был голос духовного наставника Покрцива      забавного местечкового ребе Шломо, говоривший: «И остерегайся подъемных  заслонок!»

 

 

 

28

 

 

Та боль, от которой я потерял сознание, не шла ни в какое сравнение с болью, приведшей меня в чувства. В голове стучало, мышцы тела жгло, как огнем, сердце колотилось в груди. Жгучая боль накатывалась волнами от кончиков пальцев рук и ног, переходила в спину. Мне казалось, что я испытываю эту боль уже несколько часов, а может быть и всю жизнь.

Превозмогая боль, я заставил себя приподнять веки и открыть глаза, но то, что я увидел невозможно было осознать. Я потерял всякую ориентацию. Возможно я пребывал в кошмарном сне. Я находился в какой-то большой  темной комнате; моя голова почти касалась потолка; перед глазами все расплывалось. Что-то быстро перемещалось туда-сюда передо мной, отбрасывая при этом назад мою голову и она ударялась о стоящий позади столб. От этого боль становилась еще сильнее. Я начал раскачиваться вместе со столбом. Где я? Опять начались эти перемещения. Ага, ноги. Я был уверен, что вижу ноги мужчины, но они почему-то расположены вверх ногами. Нет, это я нахожусь в положении вверх ногами. Я каким-то образом свешивался с потолка и был привязан к столбу. Я медленно приподнял голову и постарался рассмотреть свое тело. Я был почти раздет и привязан к столбу, но только это был не столб. Это был крест.

Наконец, мне удалось сосредоточить взгляд на веревках, которыми были перехвачены мои запястья и лодыжки. Они удерживали вес моего тела. В груди у меня все горело, дыхание давалось с трудом. Все суставы казались вывихнутыми. То, что я поначалу принял за потолок, на самом деле оказалось полом, над которым немного возвышалась моя голова. Крест висел на веревке, уходящей куда-то в темноту, и переброшенной через блок, установленный под потолком строения.

–– Ну, ты вроде проснулся? –– донесся из темноты знакомый голос.

Перед моими глазами снова возникли ноги а затем мои глаза, приглядевшись, различили что-то красное. Это была рыжая борода Джона Ракета.

–– Ракет, –– прохрипел я, облизывая сухие растрескавшиеся губы. –– Ракет, освободи меня.

–– А ради чего тогда я затеял всю эту историю с твоим связыванием? Нет, брат. Ты уж лучше позови своего драгоценного мистера Баркера, пусть он тебя освобождает.

–– Почему? –– с трудом произнес я.

–– Я рад, что ты спросил об этом, –– ответил Ракет. –– В последнее время я подолгу корпел над Священным Писанием, отыскивая зрелищный способ твоего убийства. Та пуля, которую я выпустил в собственный кэб, была лишь способом на время отвлечь внимание Баркера. Я подумывал повесить тебя за волосы, как Авессалома, но твои волосы слишком короткие179 ; или поступить с тобой так, как Авраам намеревался поступить с Исааком180 , но не думаю, что кто-либо понял бы смысл моей задумки. Я уже собирался отказаться от своей затеи, но вдруг вспомнил, что Петра распяли на кресте вверх ногами. Так вот, мой друг, в этом и заключается драматический момент. Поистине художественный и в пределах моих скудных возможностей. Я просто оставляю тебя висеть здесь до тех пор, пока тебя не найдет    Баркер, хотя в такой ситуации это может произойти и в следующем столетии. Разумеется, к тому времени, кровь прильет к голове и твои сосуды лопнут. Бедному Баркеру придется снова искать себе помощника.

–– Почему ты так поступаешь? –– с трудом произнес я, после чего моя грудная клетка затряслась в судорогах от боли. У меня в ушах раздавались раскаты громкого колокола, звонившего при каждом затрудненном биении сердца.

–– Я просто сбил со следа нашу маленькую охотничью собачку, –– продолжал Ракет. –– Пойми, евреи украли у меня жену, после того, как мы с ней прожили пять лет в браке. Я ведь не придавал значения тому, что она была еврейкой, раз она перешла в христианство, но для нее с вязаться с другим, таким же как она, после всего, что я для нее сделал, после того, как я сделал ее всеми уважаемой  – это уж слишком. Я знал, что Баркера наймут для расследования этого дела, ведь он дружит с евреями ну и все прочее. Поэтому я и начал заранее. За день до того, как я его убил, я выступил против евреев в Гайд-парке, просто для того, чтобы сбить твоего босса со следа. Я подкараулил возлюбленного Мириам в переулке недалеко от их церкви в Попларе. Это трудно описать: реальное ощущение силы и власти. Минуты две я хлестал его, затем всадил в него нож. Один удар прямо в сердце и ему каюк. Я втащил его в кэб и привез сюда. И все из-за сходства с Христом, хотя сам я тред-юнионист и к тому же неверующий. В одно мгновение я раздел его и прибил гвоздями к доске? Которую оторвал от загородки стойла. Я подумал, а почему бы не повесить  его на Петтикот-лэйн на обозрение всем евреям? Это отпугнет их всех от Мириам. А потом мне в голову пришла гениальная мысль. Я взял кусок мела и написал на планке Лига антисемитов и еще стих, который я выбрал из Библии Мириам. Ей я сказал, что подумываю о том, чтобы начать ходить в церковь. Я бросил его в кэб, доску и все прочее, накрыл старым одеялом, прихватил с собой достаточный кусок веревки. Никто ничего не заметил в густом тумане, а может они были настолько испуганы, что не осмелились поднять визг. На Лэйн было тихо, как на кладбище. Джано совершенно не трогало то, что с ее помощью я подвесил этого еврея на телеграфный столб – она же умная девочка. С того момента, когда я всадил в него нож, и до той минуты, когда он повис на столбе прошло не больше часа, ну может двух.

 Скажу тебе, это было истинное наслаждение наблюдать, как твой босс мечется по городу в поисках группы жидоненавистников, которой не существует. Когда ваши плечи не маячили у меня перед глазами, я ходил по пабам и агитировал против евреев, обвинял их в том. что они отбивают у нас работу и поднимают цены. Просто удивительно, как много может сделать человек в одиночку.

Я снова застонал – мое тело извивалось от очередного спазма. Я был не в силах пошевелить ногами. Они были холодны, как лед, а в груди словно пылал огонь. Я не смогу больше ничего сделать и скоро потеряю сознание, а там и неминуемая смерть. Ракет продолжал хвастливо рассказывать мне о своих злодейских успехах, я молился, готовясь к встрече с Творцом.

–– Мириам была хорошей женой до того, как наставила мне рога. Я должен был рассказать ей о том, что я сделал и как мне стало известно об их делах. Будь она более сообразительной, ей бы следовало молчать в тряпочку и не давать мне повода преподать им этот серьезный урок. Но она начала кричать, вопить, ну и мне сразу стало ясно, что она меня заложит. Я сбил с нее спесь как раз на этом самом месте с помощью молотка резиновой головкой. Раскроил ей череп всего одним ударом. Я выбросил ее через заднюю загрузочную дверь на пути, проходящие снизу, а потом оттащил тело в тоннель и написал мелом другую надпись. У твоего босса не хватило мозгов, чтобы понять, что к чему – пришлось ему слегка намекнуть. Ты любишь стрелять? Никому и в голову не придет, что кэбмен может продырявить свой собственный кэб. Я обернул пистолет своим кашне, чтобы пороховая вспышка  не оставила следов на обшивке, но Баркер и не подумал о том, чтобы проверить это.

     Позже я посадил группу парней из паба «Крук энд Харп» в экипаж и привез их к вашему дому. Ведь я же, черт возьми, знал, что им крепко настучат по головам. Но молодой Макелрой не мог бежать и отстал. А ты знаешь, что он сделал? Он поступил по отношению ко мне, как Иуда. Он рассказал вам все, что было ему известно, верно? Разумеется, ты знаешь, что случилось с Иудой181 , ведь знаешь?

Ракет, положив руку на мой крест, медленно повернул меня. Я увидел перед собой пару висящих ног. Мне не надо было делать усилие, чтобы посмотреть на раздутое, обезображенное лицо – и без этого было понятно, что это висящее тело было раньше Албертом Макелроем.

–– Тупая бестолочь. Будь он хотя бы полоумным, он бы понял, кем в действительности был кэбмен, к которому ты ему посадил, Да и ты сам, со своим образованием, далеко ли от него ушел?  Я ведь привозил тебя сюда в этот каретный сарай и ты смотрел на проходящие снизу пути.

Ну ладно, слушай дальше. Я оставлю тебя на этом самом месте, в позе старого Петра и посмотрю, как Баркер отнесется к потере своего нового помощника. Хотя, должен сказать, что ты не очень похож на Петра.

Он поднес руку к уху и отцепил с лица фальшивые бакенбарды, и сразу стал тем человеком, которого мы разыскивали, с тем самым родимым пятном на подбородке. Он, наклонился ко мне и наклеил мне на лицо фальшивые бакенбарды.

–– Отлично, –– оценил он дело рук своих. –– Чем не работа художника? Ты ведь даже и не подозревал, что вчера вечером отправил Алберта на встречу со смертью, разве я не прав, мой мальчик? Баркер должен был сильно обрадоваться, когда ты рассказал ему, что отправил парня. Боюсь, что его постигнет разочарование, не меньшее, чем полицейских. Я ведь гримировался только тогда, когда делал то, что задумал. А это твоему боссу никогда не приходило в голову.

Я чувствовал, что теряю сознание. Мое тело похолодело, дышать стало невмоготу. У меня начинались галлюцинации. Мне показалось, что я слышу голос своего работодателя.

–– Я бы так не сказал, мистер Ракет. Я уже некоторое время наблюдал за вами.

Крест описал круг, а когда остановился, я почувствовал, что к моей голове приставлен пистолет. Это был мой револьвер. Я узнал его, несмотря на то, что висел головой вниз. Я закрыл глаза и почувствовал себя комфортно. Я был готов к смерти. Все осталось в прошлом. В тот момент я выбрал бы пулю, а не медленную смерть. Я услышал короткий пронзительный вскрик и открыл глаза. В то же мгновение их потоком залила кровь. Одна из баркеровских заточенных под бритву медных монет впилась в тыльную строну ладони Ракета. Выронив пистолет, он рухнул на меня, отчего проклятый крест вместе со мной начал вращаться описывая широкие круги. Центробежная сила старалась оторвать мое тело от столба, и это вызвало очередной приступ боли.

Внезапно меня потащило вверх, в темноту. Вот ступеньки лестницы, а вот и второй этаж с сеновалом. Над самым ухом вдруг прогремел выстрел и крест начал отвесно падать вниз. Внезапно он остановился и крепкие руки подхватили меня. Я почувствовал такую резкую боль, словно мои мышцы и  сухожилия разрывались на части.

–– Ну вот, я и нашел тебя, дружок, –– произнес Сайрус Баркер; больше я ничего не слышал.


Я вяло и медленно открыл глаза. Теренс Пул приподнимал меня и одновременно прикладывал к моим губам фляжку с бренди. С креста меня уже сняли. Сколько же времени я был без сознания? Я безуспешно пытался сказать что-то и с помощью инспектора, который громко похлопав меня ладонью между лопаток, помог мне по-настоящему откашляться.

–– Спасибо вам, инспектор, –– с трудом произнес я, обретя, наконец, способность говорить.

–– Пустяки, мой юный друг. А ведь ты был на волосок от гибели.

–– А где мистер Баркер? –– спросил я, не видя его среди людей в голубых мундирах – не меньше дюжины констеблей осматривало каретный сарай.

–– Он перед входом занимается телом Ракета.

–– А что произошло?

Деревенское лицо Пола расплылось в улыбке.

–– Я и сам все еще не могу этого понять. Баркер так поспешно обрушил на меня рассказ об этом, что я не разобрал, где начало, а где конец в его рассказе. Вроде того, что Ракет выскочил в дверь зернохранилища наверху, держа в руках веревку, привязанную к твоему кресту. Он полетел вниз, а ты взмыл вверх. Он бы сбежал, предоставив Баркеру спасать тебя, но Баркер оказался слишком умен для него. Он одним выстрелом перебил веревку. Ты вместе с крестом опустился на его расставленные руки, а Ракет упал на землю, выставив напоказ свои мозги. Мало приятная смерть. Но не могу сказать, что сочувствую этому мерзавцу, учитывая тот геморрой, который он причинил Ярду.

Баркер, а с ним еще полдюжины констеблей внесли тело нашего бывшего кэбмена, завернутое в одеяло, возможно то самое, которым он прикрывал тело Луиса Покрцива. Я мог видеть часть его головы под пропитавшимся кровью одеялом. Как только что сказал инспектор Пул, это была мало приятная смерть.

Подойдя ко мне, мой работодатель посмотрел на меня.

–– Ну, Томас, вроде бы ты живой?

–– Рассчитываю выжить, сэр, –– хриплым голосом ответил я.

–– Тебе не стоит говорить.  У тебя веревкой травмировано горло. Я считаю, что тебе надо будет некоторое время провести в больнице.

–– Нет, сэр! –– я не любил больниц, как впрочем и многих других общественных учреждений. –– Разве я не смогу выздороветь в домашних условиях?

–– Ну, а что я тебе говорил, Терри? –– сказал он, поворачиваясь к инспектору.

–– Ты приобрел замечательного молодого терьера, Сайрус, –– ответил тот. Именно так он и сказал, терьера!

–– Тут не подходящие условия для снятия показаний. Я завтра с утра загляну к тебе в офис с подготовленным заявлением. Ты сам расспросишь его через день-два, если тебе это подходит.

–– Жду тебя завтра в офисе для дачи показаний, –– начальственным тоном произнес Пул, –– я думаю, мы можем потерпеть до тех пор, пока он сможет говорить.

–– Договорились. Давай-ка отвезем его домой.

Труп Ракета остался дожидаться коронера Ванделера, который засвидетельствует факт смерти. Одному из констеблей было поручено доставить Баркера и меня в Ньюингтон  в том самом зловещем кэбе, который дважды довозил меня до смертной черты. И в этот раз смертное жало не впилось в меня. После того, как Баркер осторожно перенес меня, все еще обернутого одеялами, в кэб, я лег на спину в углу и сразу погрузился в крепкий сон без сновидений.

 

 

 

29

 

 

Несколько дней я провел словно в опиумном тумане. Олкрофт, личный врач Баркера, человек с лицом, похожим на высохшую сердцевину яблока, держал меня на строгой дозе морфина и малых дозах еще каких-то лекарств. У меня было травмировано не только тело, но и мозг. Доктор Олкрофт опасался воспаления мозга и его опасения были явно обоснованы. Вследствие серьезных  повреждений мягких тканей у меня поднялась температура. Мышечная масса, которую мне удалось набрать благодаря кулинарным изыскам Дюммолара и вкусным блюдам ресторанов, где мы обедали, быстро покинула мое тело. Думаю, я и сам должно быть выглядел, как высохшая сердцевина яблока.

Баркер решил, что наиболее рациональные маршруты по дому могут быть обеспечены за счет преобразования редко посещаемой малой гостиной в палату для выздоравливающего. Они с Максом  перенесли мою кровать вместе с матрацем по лестнице, а большую часть мебели из малой гостиной переместили в кладовую нижнего этажа. Нанятые сиделки круглосуточно наблюдали за мной. Очевидно, мое положение было таким, что кризис мог наступить в любую ночь. У меня было прерывистое сердцебиение и Олкрафт опасался, что возможно травмирована сама сердечная мышца. И все-таки я понемногу выкарабкивался. Позже Баркер спрашивал меня, каково мне было прогуливаться по аллее  в компании теней мертвых. Я напряженно вспоминал яркие сновидения, постоянно сменявшиеся, как картинки в детском калейдоскопе, но все события, виденные мною в этих снах, улетучивались из памяти сразу же после полного пробуждения.

Женское лицо, измученное заботами, но вполне дружеское, осыпанное веселыми веснушками, лицо часто появлялось передо мной.

–– Кто вы? –– хрипел я. В горле у меня пересохло.

–– Так вы уже проснулись, вы правда проснулись? –– спросила она. –– Какое счастье! Как вы себя чувствуете?

–– Так, будто меня распяли.

Горло мое горело.

–– Не принимайте это близко к сердцу, молодой человек. Я ваша сиделка. Мы вызовем к вам доктора. Вы бы знали, сколько людей здесь волнуются о вашем здоровье.

–– Дайте мне пожалуйста воды.

Она чуть приподняла меня, поднесла к губам чашку и тонкая струйка воды потекла по моему горящему горлу. В этот момент я впервые понял, что нахожусь в малой гостиной. Я пытался поднять руки, но понял, что тело мне не подчиняется и я абсолютно неподвижен. Мои плечи и спина подверглись сильному растяжению, и только время и сам Великий Целитель возможно когда-нибудь вылечат их.

–– А который час? –– спросил я.

–– К вашему сведению, три пополудни, –– ответила сиделка. –– У вас что-то назначено и вам необходимо идти?

–– А какой сегодня день?

–– Сегодня четверг.

Четверг, мысленно повторил я. Четыре дня. Все мои мысли еще были заняты расследованием. Оно уже закончилось? А что без меня делал Баркер в течение этих ста часов? Я пытался сесть, чтобы затем встать с кровати. Я совершил много ошибок в жизни, и это определенно была одна из них.

–– Ну и наделали же вы дел, молодой человек, –– заворчала сиделка, укрывая меня; а я лежал стиснув зубы и нестерпимая боль пронизывала каждый мускул моего тела. –– Лежите и не двигайтесь, а иначе мне придется принести бинты и мы привяжем вас к кровати. Я сейчас же вызываю доктора Олкрофта.

В течение часа появился доктор. Он посмотрел мое горло, приподнял веки, пощупал пульс, потыкал мое тело в тысяче точек, каждый раз спрашивая «здесь больно?». Закончив осмотр, он объявил, что я иду на поправку, хотя опасность все еще существует, и отменил все лекарства, кроме уменьшенных доз морфина. Если бы я мог двигаться, я спустил бы его с лестницы парадного входа. А так, я продолжал лежать и лавина снов снова захлестнула мое сознание.

–– Дружок.

Я открыл глаза.

–– Здравствуйте, сэр, –– с трудом шевеля языком, произнес я.

–– Снова возвращаемся к жизни, верно?

–– Вроде бы так. Ну а как расследование?

–– Речь не мальчика, а настоящего помощника. Оно почти закончено. Я сейчас увязываю концы с концами. Нам остается только представить счет, но я не буду этого делать до тех пор, пока ты снова не будешь на ногах.

–– Расскажите мне о расследовании. Как вы …

–– Не сейчас, Томас. Олкрофт серьезный человек. Он скоро поставит тебя на ноги. Сейчас тебе нужен отдых. У нас еще будет масса времени для того, чтобы обсудить это расследование.

Я расслабился и очки шефа канули куда-то в небытие.

Это случилось утром, вероятнее всего утром в пятницу, хотя я в этом не уверен. Мак раздвигал шторы.

–– Доброе утро, мистер Ллуэлин, –– приветствовал меня он. –– Думаю, вы хорошо спали. –– Он обошел вокруг кровати и поправил мне подушку. –– Как это не жаль, но сиделок отпустили.

–– Жаль, мне скучно без них, –– прохрипел я.

–– Вы наверно хотите поесть?

–– Умираю с голода, –– подтвердил я.

–– Босс отдал распоряжение повару подкормить вас, чтобы вы хоть немного поправились. Полчаса назад, я  сам это видел, Дюммолар принес пирог с гусиной печенкой. Я скажу на кухне. Что вы уже проснулись.

Он бесшумно вышел, а я снова закрыл глаза. Я находился в довольно завидном положении – разве мог хоть кто-нибудь хотя бы на одно мгновение забыть, что я не в силах пошевелить руками. Мне не оставалось ничего другого, как лежать в постели и гадать, что этот первоклассный повар готовит мне на завтрак. Оказалось, тонкие блинчики с жирными сливками и клубникой. Клубника хранилась в банке, наполненной «Кирш бренди»182 . Вместе с этим блюдом мне принесли ячменный питательный отвар с горячим медом, лимоном и небольшим количеством односолодового виски.

–– Я полагаю, вы не можете поднять руки.

–– Ни на один дюйм.

Мак с недовольным ворчанием разрезал первый блинчик на четыре части. Я открыл рот как раз вовремя, иначе он размазал бы сливки по моему лицу. Сливки были очень густыми. С такой едой я быстро наберу прежний вес.

–– Пить! –– сказал я, стараясь протолкнуть комок сливок, застрявший у меня в горле.

–– Я думаю, если так пойдет и дальше, мое терпение скоро лопнет, –– недовольным тоном произнес Маккаби, поднося чашку к моим губам.

–– Я хочу напомнить тебе, что пострадал, спасая твой народ, –– ответил я ему, когда смог справиться с дыханием.

–– Мы навечно у вас в долгу, –– с лукавством в голосе произнес он, заталкивая очередной кусок блинчика в мой рот. Сочетание сливок с напитком, в котором хранилась клубника, было восхитительным, но все портило то, что глотать мне было очень трудно. К счастью, кормление длилось не долго. Мак, поставив пустую тарелку и чашку на серебряный поднос, направился к двери.

–– Да, еще один гость дожидается встречи с вами.

Неужели Ребекка, а может быть Цангвилл? Наверное, гость  – это Ира Московиц. За последние две недели у меня появилось больше друзей, чем за все предшествующее пребывание в Лондоне.

Мак открыл дверь и будто снаряд из черного меха пролетел по комнате. Харм вскочил на кровать, прошелся по моей груди. Маленький песик снова стал таким, как прежде. Повернув голову набок, он с минуту рассматривал меня насмешливым взглядом, а потом прошел мимо моей головы и свернулся калачиком на подушке рядом с нею.

–– Ну все, пес, –– обратился к нему Мак. –– Даже и не думай. Давай-ка отсюда.

Харм ответил ему глухим рычанием.

–– Ах ты шелудивый хам! Ладно, оставайся, если тебе нравится, но учти, я при первой же возможности выставлю тебя за дверь.

–– Это относится к собаке или ко мне? –– поинтересовался я.

–– Не смейтесь надо мной, –– ответил Мак и, держа в руках поднос, вышел из комнаты.

Мы с Хармом удобно расположились на подушке и вскоре почти одновременно погрузились в сон.

Вскоре после полудня инспектор Пул в сопровождении констебля пришел, чтобы оформить мое заявление. Пул желал убедиться в  том, что мы с Баркером не сверяли наши заявления, и я со своей стороны мог абсолютно честно сказать, что мы с того самого дня сказали друг другу не более нескольких фраз. В соответствии с правилами Скотланд-Ярда дело было официально закрыто, однако им очень хотелось узнать имена евреев, вооруженных мечами. Странно, но в моей памяти практически не сохранилось интересующих полицию сведений. Что касается прессы, газеты в течение нескольких недель писали о других аспектах произошедших событий, но рать Голема канула в Лету, не оставив следа.

После ломтика пирога с гусиной печенкой, которым Мак меня попотчевал, нагрянул с коротким визитом доктор Олкрофт и объявил, что мое выздоровление успешно и быстро продвигается.  Перед тем, как попрощаться, он назначил мне вместо морфина зеленый сироп на основе ланданума183 , который на вкус оказался просто омерзительным. Вкус лакричной конфеты невольно напомнил мне детство. Когда доктор ушел, Баркер и Мак привели невысокого паренька с восточной внешностью, который сделал мне полный массаж. Сам процесс массирования моего тела больше походил на пытку, но когда он закончил, я почувствовал себя немного лучше, чем прежде. Он оставил мне изготовленный им китайский тонизирующий напиток в голубой бутылке, которую поставил рядом с сиропом из ланданума. Но у меня не было желания принимать и это питье.

Сразу после шести часов Баркер и Мак вошли в мою комнату с обеденным подносом. Баркер, приладив у меня на груди салфетку, приготовился  приступить к кормлению . Я никогда не думал, что он может выглядеть и вести себя столь по-домашнему. Мак вернулся к своим непосредственным обязанностям.

–– Я думаю, вы слишком поспешно избавились от сиделок, –– сказал я ему.

–– Это было необходимо, –– ответил он, разрезая на прикроватном столике ростбиф на маленькие кусочки. –– Еще несколько ночей и между Маком и одной из сиделок возникли бы особые отношения. А может и с обеими, прояви он настойчивость. Открывай.

Я открыл рот. Это была говядина, приготовленная в каком-то особом винном соусе. Несомненно, он имел свое особое название во французской кухне. Дюммолар превзошел самого себя, но мне не давали покоя совсем другие проблемы.

–– Мы можем сейчас поговорить об этом деле?

–– Конечно,  –– с готовностью согласился он. –– Что именно ты хочешь узнать?

–– Абсолютно все.

Он снова загрузил мой рот едой.

–– Абсолютно все? Это будет не так просто. Тебе лучше спрашивать о чем-то более конкретном.

–– Очень хорошо, –– ответил я проглотив мясо. –– Когда вы впервые заподозрили Ракета?

–– Я с самого начала обратил на него внимание. Раньше я раз или два пользовался его кэбом, но это было случайно. Его неожиданная внимательность проявилась как раз в начале нового расследования, она-то меня и насторожила. Однако в тот период он был одной из нескольких проблем, достойных размышления. Более серьезное внимание я обратил на него после того выстрела. Позднее он сам предоставил нам информацию, которая перевела его в разряд подозреваемых. Я знал, что в тебя стрелял не Серафино и был убежден, что это дело рук какого-то другого бандита, не соответствующего его описаниям, рассчитанным на мою легковерность.

После этого он стал для меня главным подозреваемым, но я не был уверен в том, что он работает в одиночку, пока мы не обнаружили тело несчастной Мириам Смит. Та цитата из Библии, которой он воспользовался, убедила меня в том, что единственный виновный это он. Я уверен,  он хотел, чтобы я узнал об этом. Останься это дело нераскрытым, никто не узнал бы, насколько он умен.

–– А как далеко вы находились, когда я ехал в кэбе с Ракетом?

–– Я видел, как ты садился в кэб, но между тобой и мной было три десятка мужчин, проливающих кровь друг друга. Я также вычислил нескольких особенно здоровых громил, которым Ракет поручил разделаться со мной. Мне потребовалось несколько секунд, чтобы пробиться сквозь толпу, но к этому моменту кэб проехал уже половину улицы и двигался вперед ускоренным темпом. Чтобы не потерять вас из виду, я должен был пять или шесть кварталов нестись, как черт. Разумеется, мне и в голову не пришло, что он душит тебя, когда вы приехали в его сарай. Это моя вина, дружок.

Я улыбнулся.

–– В чем дело? –– сурово насупившись, спросил Баркер. Я почувствовал облегчение, когда за огромными линзами его очков увидел выражение его глаз.

––  Сопряжено с опасностями, –– процитировал я.  –– И часто случаются такие опасности?

–– Не часто, –– ответил мой работодатель. –– Только иногда. Не буду говорить тебе неправду. Мне очень жаль, что ты так сильно пострадал, а я не смог остановить Ракета, а ведь он почти убил тебя. Я же не могу держать под контролем каждую ситуацию. Я смогу понять твое желание прекратить работать со мной. Я достойно заплачу тебе за службу и дам отличные рекомендации.

На какой-то момент я действительно задумался над его предложениями. Весьма вероятно, я смог бы подыскать более нормальную должность, ну что вроде безопасной спокойной канцелярской работы у какого-нибудь адвоката. Но смогу ли я изо дня в день сидеть в офисе, переписывая бумаги и перекладывая их из одной папки в другую? Смогу ли я проживать в многоквартирном доме, постоянно думая о том, чем в эту минуту занят Баркер или чувствует ли Дюммолар себя обиженным, и мне уже никогда не увидеть Мака с сеточкой на волосах? Смогу ли я заснуть, не слыша, как Харм похрапывает, устроившись в ногах на моей кровати? И главное, смогу ли я вообще жить, зная, что кто-то другой занимает мою комнату, спит на моей кровати, сидит за моим письменным столом потому, что я ушел от Сайруса Баркера, не оправдав возложенных на меня надежд?

–– Нет, сэр, –– сказал я, вернувшись в реальность. –– Я хотел бы работать в этой должности постоянно, если, конечно, вы меня берете.

Баркер потрепал меня по плечу и улыбнулся.

–– Ну и отлично, дружок. Просто отлично.

–– Но я вас устраиваю, сэр? У меня такое ощущение, будто я самым бездарным образом завалил все дело.

–– Ты все делал правильно, –– ответил Баркер. –– Ты выжил в такой опасной ситуации, а это уже само по себе достижение. Я привлек тебя к делу неподготовленным, но ты адаптировался сам и работал, изо всех сил, хотя твоя жизнь находилась под угрозой. У меня нет и не может быть к тебе никаких претензий.

Признаюсь, после таких слов у меня поднялось настроение.

–– Ну в что произошло в каретном сарае Ракета? –– спросил я, возвращаясь к прерванному разговору. –– Когда вы появились там, я был уже связан?

–– Да, –– подтвердил Баркер. –– Он должно быть спланировал все заранее, потому что крест для тебя был уже готов. Он поднял тебя на блоке, а другой конец веревки привязал к крюку, который использовал для подъема кип сена с улицы. Ракет должно быть считал свое положение безнадежным, раз решился использовать таким образом свой каретный сарай. А может он планировал бежать на континент. Некоторых подробностей нам уже никогда не узнать.

–– Я помню его насмешки и издевки. Он говорил, что ему очень нравится наблюдать, как мы в своем расследовании постоянно идем то по одному, то по другому неверному пути.

–– Как я прежде говорил, должен всегда соблюдать терпение. Необходимо со всей серьезностью прорабатывать каждую версию. Другого способа определить, приведет ли та или другая версия к правильному выводу просто не существует.

–– Так значит вы разрабатывали его?

–– Конечно. Я не могу описать тебе, как трогательно ты выглядел, подвешенный за ноги, как святой Петр. Я подумал, что потерял тебя так же, как Квона. Но ты оказался мужественным парнем и к тому же стойким. Ты выжил, пройдя через все.

––  Ну а что произошло потом? –– спросил я. –– Признаюсь, у меня в голове все смешалось после того, как вы нейтрализовали Ракета заточенной монетой. Кстати, это был невероятный бросок.

Баркер пожал плечами.

–– Я же рассказывал тебе, как долго я тренировался. После того, как револьвер выпал у него из руки, он толкнул крест и тот стал вращаться, а сам бросился к лестнице, ведущей на чердак. Он бежал так, чтобы ты все время был между нами, поскольку я уже вытащил свой пистолет. Я,  подбежав к тебе, схватился рукой за крест, но вдруг ты неожиданно выскользнул из-под моей руки. Оказалось, что Ракет схватился за крюк и раскачивался на нем, готовясь к прыжку, чтобы убежать. Получалось, что когда он полетит вниз, ты по спирали взлетишь вверх.

–– Ну, а потом? –– спросил я, все еще пребывая в недоумении.

–– Я выстрелил и пуля перебила веревку на середине, в результате чего ты попал прямо в подставленные мной руки. Кстати сказать, дружок, ты набрал фунт, а то и два избыточного веса, вопреки  моим наставлениям. Ракет спустился на улицу, правда с несколько большей скоростью, чем та, на которую он рассчитывал. Я не намеревался убивать его, просто хотел спустить его вниз, чтобы взять, но,   я не думаю, что буду страдать бессонницей из-за его смерти. Так же как и ты, я все еще помню о страшной кончине Луиса Покрцива и Мириам Смит.

Я покачал головой.

–– Невероятно. Всего лишь один дюйм туда или сюда, и все могло быть совсем иначе.

Он пожал плечами, как будто хотел сказать, что в его искусстве меткой стрельбы не было ничего необычного.

–– Это своего рода профессия, мистер Баркер, –– задумчиво произнес я.

–– А я убежден в том, что это всего лишь род занятий.

–– Возможно я тупица, сэр, но что заставило вас подозревать Ракета, а не Пейнсли или еще кого-либо? Почему вы не верили, что это лига реально существует?

–– У каждого подозреваемого были на то свои причины. Давай начнем по порядку.

–– Давайте начнем с Пейнсли.

Баркер отодвинул в сторону поднос. Мы оба забыли о еде, к тому же я еще не проголодался по-настоящему.

–– Я не верю, что в убийстве Покрцива он усматривал для себя какие-либо преимущества. Если бы нападению подверглись все евреи, это вызвало бы сочувствие к ним, а по утрам в воскресения его церковь оказалось бы пустой. Пейнсли был очень заинтересован в притоке  евреев из Европы, поскольку их судьба вызывала тревогу в обществе, а это в свою очередь пополняло его денежный сундук. Кроме того, для него было бы слишком рискованным показать себя всему миру во главе толпы. Но как я сказал, я буду следить за этим парнем.

 –– А Бранхоф, тот  самый англо-израэлит?

Баркер хмыкнул.

–– Бранхофу не набрать и горстки сторонников даже за дармовой обед в Бетнал Грин184 . У него сердечности и личного обаяния столько же, сколько у раненного барсука. Даже сама мысль о том, что он способен собрать банду своих сторонников, готовых ради него сесть в тюрьму или получить увечья, является абсурдной. А кстати, он так и не прислал мне подтверждение своего алиби. Я думаю, нам следует оставить его в покое … по крайней мере, пока.

На лице моего работодателя появилось знакомое мне выражение, а рука ощупала карман.

–– Курите, пожалуйста, курите, –– ободрил я его. –– А как на счет моего бывшего наставника, Рашфорда?

Баркер сунул руку в карман.

–– Из всех подозреваемых я посчитал бы его наиболее вероятным. Он ведь евгеник и недавний обитатель психбольницы в Барберри. Однако я считаю его слишком привередливым и брезгливым для того, чтобы ходить по пабам Уайтчепеля и вербовать людей, к тому же весьма сомнительно, что люди пойдут за ним, ну разве что за плату. Я подозреваю, что Рашфорд сейчас и сам сильно нуждается в деньгах ­– ведь он уже не на прежней работе, а доходы от публикации его книг более сем скромные. Если он и завербовал кого-либо, так только своих приспешников в Челси, но я не могу представить себе разгневанную толпу, состоящую из этих денди, ну разве только если в «Гросвенор галлери»185 одно из полотен мистера Уистлера вывесят вверх ногами.

–– Да, черт возьми, –– с грустью заметил я. –– Значит нам никак не связать его с этим делом?

–– К сожалению, никак, друг мой, –– ответил Баркер, понимая, что я шучу.

–– Ну а что на счет мистера Найтуайна, вы ведь его считали подозреваемым?

Баркер чиркнул спичкой и поднес ее к трубке, зажатой между зубами.

–– Ах да, Найтуайн. Я некоторое время считал эту версию правдоподобной. Распятие еврея на Петтикот-лэйн могло быть его жестоким посланием Совету депутатов с целью запугать их, если это возможно, а для того, чтобы собрать и зарядить толпу, ему следовало лишь раскрыть кошелек. Я думал, может он предпринимал попытку монопольно и со спекулятивной целью скупать золото и бриллианты на лондонских рынках, получая за это долю с рыночных дилеров или с ростовщиков, которые, несмотря на то, что это еще сильнее унизило их, все-таки сохранили прибыльность своего бизнеса. Я считал, Найтуайн – единственный человек в Лондоне, способный таким образом послать угрозу евреям. И, как видишь, эта моя версия оказалась ошибочной.

–– Так значит вы вообще не принимаете его в расчет?

–– На данный момент нет ничего, что связывало бы его с делом Покрцива. Найтуайн выбрал бы в качестве своей жертвы ювелира или ростовщика, но никак не бедного никому не известного учителя. Я думаю, Найтуайн не испытывает никакой личной неприязни к евреям, ставя им в вину лишь создание двух религий, которые он презирает. Как он сам говорил, он уверен, что они побежденная раса.

Мой список подозреваемых был практически исчерпан.

–– А  Джильотти, Серафини?

–– Евреи не сделали итальянцами ничего, за что можно было бы заслужить распятие, даже в качестве назидательного примера. Каморра имеет строго установленный порядок действий. Сначала состоялась бы частная встреча с кем-то уровня сэра Мозеса и обсуждение их жалоб и претензий. Потом они сломали бы несколько коленных чашечек, чтобы сделать свои жалобы и претензии более доходчивыми. Но примерный католик не осмелится распять еврея, а ведь, несмотря на их кривую логику, они все добрые католики.

–– Ну уж только не Серафини, –– возразил я. –– Он бандит.

–– Это верно, но Серафини бережет патроны для более «достойных» мишеней: политиков, дипломатов и королей. В известном смысле у него есть собственные принципы. Он никогда не будет стрелять в рабочего парня.

Порывшись в памяти, я спросил:

–– Ну а ирландцы? Почему они вне подозрений? Ведь тот же Макелрой ведь ирландец?

–– Все их усилия в настоящее время сосредоточены на гомруле186 . После взрыва бомбы на Тауэрском мосту в ноябре прошлого года, их лидер, Парнелл, принял меры к тому, чтобы они не ввязывались в сомнительные дела.

Я сделал последнюю отчаянную попытку.

–– Возможно, я покажусь вам безнадежным тупицей, но откуда у вас появилась уверенность в том, что в деле не замешан кто-то, о ком мы не знаем, кто-то, залегший на дно?

Баркер попыхал трубкой. Он, расслабившись, расположился в кресле, сложив руки на животе и поставив ноги на мою кровать.

–– Я доверяю своим осведомителям, –– неожиданно просто произнес он. –– Понимаешь, я стараюсь раскинуть паутину по всему Лондону и, как паук сидеть в ее центре, держа каждую нить в пальцах и находясь в полной готовности уловить самые слабые колебания. Когда мы ездили в кэбе, я внимательно смотрел перед собой, замечая все, что происходило на улицах, в моей памяти запечатлевались сотни картин. Я видел и преступников и своих друзей, и таким образом знал, кто находится в городе. Я обращал внимание на изменения, произошедшие в классовом и национальном составе в том или ином районе.  Я подмечал открытие нового бизнеса и исчезновение прежнего. Я наблюдаю, как город постоянно преображается и хорошеет.

Все темы для спора были исчерпаны, но у меня оставался еще ряд вопросов.

–– А что вы думаете насчет Покрцива, сэр? Прежде всего, почему у него возникли отношения с Мириам Смит ? Ведь она явно проигрывает в сравнении с такими красавицами, как, к примеру, мисс Мокатта.

–– Здесь я могу только предполагать. Они были примерно одного возраста, и, если ты помнишь, она прибыла сюда из Голландии. А нам известно, что перед тем, как приехать в Лондон, он провел некоторое время в Амстердаме. Я думаю, там они и познакомились. Через несколько лет он встретил ее на Петтикот-стрит уже замужем за Ракетом, вернее за Смитом. Брак этот не мог быть счастливым. Она нуждалась в помощи. Вспомни, фразу мистера Московица о том, что Луис был рыцарем, ищущим даму, оказавшуюся в бедственном положении? И он нашел ее в лице Мириам Смит. Всю свою скудную энергию он направил на то, чтобы любить и защищать ее, и тем самым навлек на себя смерть. Бедный парень. Ведь даже мудрецов любовь  может сделать дураками.

Я насторожился: уж не содержится ли в этой фразе  Баркера завуалированный намек на эмоциональные всплески, проявленные мною в процессе расследования, однако предпочел за лучшее не уточнять.

––  Еще один вопрос, сэр. Кем  он был на самом деле, Джоном Ракетом, или Джоном Смитом?

–– Я думаю, ни тем и не другим. Скотланд-Ярд не имеет сведений о первом, зато имеет очень много сведений о втором. Все, что мы имеем, это свидетельство о браке и его лицензия кэбмена, но я подозреваю, что и в том и другом документах он не указал своего подлинного имени. Но я точно знаю, что имя Джон Смит наиболее часто выбирают для себя бывшие преступники.

–– Не могу понять, как мы купились на его фальшивую бороду, –– посетовал я.

–– Самое важное это то, что  мы взяли убийцу и предотвратили готовившийся погром, а это и было нашей целью.

–– Должен сказать вам откровенно, сэр, –– признался я, –– что я немного сомневался в вас. Я не понимал, как один человек, кем бы он ни был, может найти в Лондоне убийцу Покрцива – один человек в скопище трех миллионов людей. Но вы с этим справились. Вы одержали полную победу.

Баркер подвинул кресло на прежнее место и повернулся, чтобы уйти.

–– Не думаю, Томас, что родители Алберта Макелроя согласятся с тобой. Я должен был спросить тебя, посадил ли ты его в кэб Ракета,  но я чувствовал себя усталым и был поглощен собственными мыслями, –– сказал он с грустью в голосе.

Это, после его ухода,  дало мне новую пищу для размышлений.

 

 

 

30

 

 

Спустя неделю, я, наконец, смог снова перебраться в свою комнату. Хотя Мак и Баркер сделали все от них зависящее для того, чтобы создать на первом этаже комфортные условия для моего проживания в период выздоровления, я очень хотел вновь оказаться в своей комнате, простой и по-спартански скромной. Я медленно побрился и надел свой самый новый костюм, состоящий из однобортного бледно-серо-голубого сюртука, подходящих по цвету полосатых брюк и красного шелкового галстука. Однако эффект такого наряда был изрядно подпорчен поддерживающими повязками для обеих рук, сделанных Максом по настоянию нашего работодателя. С галстуком тоже возникли проблемы: мои пальцы беспомощно теребили концы, а мои руки могли находиться в поднятом положении не дольше нескольких секунд. Я сдался и пошел наверх, надеясь, что кто-либо поможет мне.

Эта обязанность досталась Дюммолару: он завязал галстук, а потом приладил его на моей шее. Зеркалом служило начищенное дно одной из его медных кастрюль. Половина пепла с его сигареты просыпалась мне за воротник. Повар, казалось, пребывал в одном из своих настроений и мои опасения подтвердились, когда он поставил передо мной тарелку с моим завтраком.

–– Омлет из двух яиц для месье, –– произнес он безразличным тоном.

–– Не из трех?

–– Non.

–– C champignons?

–– Non.

–– Ну хотя бы с тостом и джемом?

–– Non.

Я копался в памяти в поисках причины такого ко мне отношения.

–– Может Баркер дал тебе какие-либо указания относительн