Book: Кошка колдуна



Людмила Астахова, Яна Горшкова

Кошка колдуна

Купить книгу "Кошка колдуна" Астахова Людмила + Горшкова Яна

Посвящается Екатерине Зайцевой

…и ты попала

к настоящему колдуну.

Группа «Король и шут»

Глава 1

«Знакомься, Алиса, это – пудинг»

Екатерина Говорова

С самого утра я чувствовала себя Белым Кроликом. Все признаки налицо: глаза красные от хронического недосыпа, суетливость в движениях и постоянная оглядка на время. Один в один кэрролловский персонаж, не хватает только белой шубки. Когда за окном плюс десять – самое оно. Последний день весны называется. Конечно, одна большая чашка кофе спасла бы «мать российского этнотуризма», но как назло кофе закончился вчера, а Данька был в отъезде.

По мере продвижения к входной двери хаос нарастал, как снежный ком.

«Только не забыть ключи от Ласточки! Только не забыть ключи…» – думала я, втискивая ноги в кроссовки.

– Где они?!

Мой вопль сотряс старенькую хрущевку, как громовой раскат. Я же положила их на полочку перед зеркалом в прихожей! Вот черт! Отчаянные метания по квартире ни к чему не привели, и, когда я уже плюнула на это безнадежное дело, ключи сами нашлись в кармане куртки. И так всегда!

По лестнице я катилась почти кубарем, одновременно застегивая сумочку, пересчитывая папки с документами (поработать дома вечерком, уже засыпая на ходу, – похвальная, но совершенно невыполнимая задача), проверяя входящие звонки и… Я по привычке мельком глянула на почтовый ящик. Внутри что-то лежало, но так лень было лезть опять в сумку за ключами… Короче, знакомство с входящей корреспонденцией я отложила на вечер. Если не забуду и снова не пробегу мимо. Или на следующее утро. Одним словом, когда дверь подъезда захлопнулась за моей спиной, я и думать забыла о письмах. Мне предстояло маленькое, но нервозатратное сражение с Ласточкой – древней, как египетские боги, и такой же капризной и злопамятной жигуленкой-«четверкой», которая в миру – ВАЗ-2104. Собственно, Ласточкой ее называл предыдущий хозяин. В качестве тонкой издевки над продуктом советского автопрома, надо полагать. Ласточка по натуре своей была эксгибиционисткой, более всего жаждая обнажиться перед брутальными механиками. Она ломалась, ломалась и ломалась, а я ее чинила, чинила и чинила. Но все это случалось исключительно в городской черте, а стоило нам с ней оказаться в местах диких, напрочь лишенных признаков автосервиса, как в Ласточке пробуждалась какая-то исконная российская стойкость. Красная «четверка» волшебным образом преображалась в легендарную «тридцатьчетверку» и в этом измененном состоянии души преодолевала все тяготы и лишения… хм… так называемых дорог Новгородской области. Ради этой способности я и терпела все Ласточкины выходки.

– Здравствуй, дорогая. Как спалось? – С ней надо было разговаривать ласково, практически лебезить, иначе она обязательно зальет свечи. Проверено сто раз. – Уверена, ты отдохнула гораздо лучше меня. Моя девочка, моя раскрасавица…

В салоне одуряюще воняло освежителем. Моя Ласточка, словно какая-нибудь крутобедрая звезда сераля, обожала парфюм в смертельной дозировке. Смешно сказать, но без «елочки», повешенной на зеркало заднего вида, эта… милая добрая машинка просто не заводилась. Фантастика, да?

Но утром тридцать первого мая две тысячи двенадцатого года жигуленка проявила милосердие, достойное Флоренс Найтингейл, а я – знаменитую русскую терпеливость, и мы поехали практически сразу. Это был знак! Только я еще не знала, какой именно, а жаль.


Офис мой гордо раскинул все свои двадцать семь квадратных метров в историческом центре, на набережной реки Фонтанки. И мог бы служить наглядным примером жизненности высказывания «Петербург – город контрастов». За желто-белыми фасадами, налево от Сенной площади, мы с Ласточкой нырнули под арку и перенеслись в какую-то сплошь эклектичную локацию, где совершенно европейского вида чистенькая, только что после реконструкции, гостиница соседствовала с чисто советским двориком, а тополя почти полностью перекрывали доступ света в окна двухэтажного здания, помнившего еще царя-батюшку. Если не Петра Алексеевича, то Николая Павловича точно. Престижным тут было только местоположение – центр все-таки, метро близко, что для меня, учитывая характер Ласточки, весьма актуально. А еще – волшебные пышки из пышечной на углу Гороховой, спасавшие не только меня, но и всех моих товарищей по аренде.

Когда я только-только присмотрела это место, здание наше выглядело удручающе. Но после того, как второй этаж заняла строительно-монтажная фирма с непроизносимой аббревиатурой вместо названия, жить и работать стало гораздо веселее. Кровля засверкала, словно из ниоткуда материализовались водосточные трубы, отливы и даже перила на парадной лестнице, а вместо консервной банки и перевернутого ящика в углу за гаражами возникла цивилизованная курилка. С урной. Но самое главное – исчезли плесень и грибок, этот бич старого фонда. Прочие нововведения богатых строителей на бытие обитателей полуподвального этажа практически не отразились.

Когда-то это была огромная коммуналка, комнат на пятнадцать, а еще раньше, вероятно, здесь обитали слуги какого-нибудь графа. Во всяком случае, мой офис в девичестве вполне мог быть графской кладовкой. От царских времен здесь сохранились остатки лепнины, от советских – угрожающе длинный коридор и внезапные перегородки. «Лихие девяностые» оставили в наследство фирму по установке унитазов и центр ведических практик. Оптовый магазин-склад китайских сувениров открылся в «тучные нулевые», а ИП Говорова, то бишь я, заехала последней, всего лишь год назад. А еще у нас имелся дядя Федор, реликт ушедшей эпохи.

Дядя Федор вместе с потрясающей толщины котом Петровичем обитал в комнате, по сравнению с которой моя кладовка тянула на резиденцию князя Монако. Всезнающие дамы из китайских сувениров сумели как-то выяснить, что в эпоху дикого капитализма дядя Федор умудрился вложить все сбережения до копейки в очередную пирамиду, прогорел и закономерно запил. А протрезвев, обнаружил, что, кроме кота, тельняшки и радиолы «Ригонда», имущества никакого не сохранил. Мир не без добрых людей, и дядя Федор с Петровичем прижились в нашей подсобке, удачно совмещая обязанности дворника, завхоза и вахтера. Сердобольные сувенирные дамы кормили и кота, и нашего пенсионера, ведические практики пристрастили дядю Федора к медитациям и индийским благовониям вместо родной «беленькой», а суровые унитазных дел мастера подарили ему телевизор и электрочайник. Чайником он пользовался, а телевизором – нет. Нервы берег.

Мой же вклад в бытие дяди Федора был невелик – я обеспечивала ему досуг. Днем наш на-все-руки-мастер мог в полное свое удовольствие возиться с Ласточкой. Далеко не сразу я, дитя постсоветской эпохи, догадалась, что капризная «четверка» на самом деле – несбывшаяся мечта и счастье всей жизни для бывшего советского инженера. Забегая вперед, признаюсь: как раз дяде Федору Ласточка в итоге и досталась. А ночью, когда обитатель подсобки из завхоза превращался в вахтера, он мог безлимитно нырять во Всемирную паутину прямо из-за моего рабочего стола. Для хорошего человека не жалко. Заодно и на звонки отвечал и вообще всячески рекламировал ИП Говорову редким посетителям.

Тем памятным утром дядя Федор перехватил меня еще на крыльце и, тревожно оглядываясь, предупредил:

– Катерина, там тебя клиент ждет.

Я насторожилась. В голосе человека, который не боялся ни Бога, ни черта, ни пожарного инспектора, явственно звучало беспокойство. А дядя Федор, между прочим, был таким мощным источником позитива и умиротворения, что после двухминутного разговора с ним даже свирепые коллекторы становились ласковыми, словно котята. И чтобы заставить дядю Федора тревожиться… Что ж это за клиент такой?

Этот вопрос я озвучила, рассчитывая, что вахтер, как обычно, в двух-трех фразах даст исчерпывающую и вернейшую характеристику посетителя. Со времен злополучного участия в пирамиде пенсионер отрастил себе потрясающее чутье на мошенников и жуликов. Глянет разок и выносит вердикт: «Мутный!»

– Сама увидишь, – уклончиво отозвался вахтер. – Давай пошустрей, Катерина. Серьезный человек пришел.

– Ты его в офис, что ли, мой впустил?

Я вытаращила глаза. Такую предупредительность по отношению к клиенту я со стороны дяди Федора вообще наблюдала впервые. Воображение тут же нарисовало мне помесь генерала ФСБ с долларовым мультимиллионером, хотя ни бронированного черного автомобиля, ни личного вертолета в пределах видимости не наблюдалось.

– Пришлось впустить, – вздохнул старик.

– Дядя Федя, ты мне чего-то недоговариваешь, да?

Вахтер посмотрел на меня из-под кустистых пегих бровей и вздохнул еще печальнее.

– Иди, иди, не задерживайся. И это… дочка, ты там поосторожней с ним.

Я только плечами пожала, дескать, не вопрос.

Были ли у меня в тот момент предчувствия? Не-а. Ни-ка-ких.


Но этот посетитель мне сразу не понравился. С первого взгляда, с первого слова, с первого… Короче, первое впечатление для меня всегда самое важное и всегда оказывается самым верным. Дело было не в какой-то общей холености, хотя, если разобраться, то ни одежда, ни внешность не выделяли его из толпы. Обычная ветровка, брюки классического покроя, кейс в одной руке, сумка с ноутбуком через плечо. Ни тебе «ролексов», ни выдающих неправедное прошлое татуировок, даже туфли и те не из крокодиловой кожи. Но и на простого смертного клиент не тянул. Хоть вы меня живьем режьте!

– Добрый день! Вы ведь Екатерина Говорова? – спросил незваный гость вкрадчиво, словно примериваясь к прыжку.

– Екатерина Леонидовна, – поправила я на всякий случай. – Кто вы и чем я могу вам помочь?

– Одну секундочку.

Незнакомец белозубо, но не слишком широко улыбнулся в ответ и присел напротив. На стол легла аккуратная визитка некоего общества с ограниченной ответственностью «БТЗ». У моего гостя тоже имелись имя с фамилией.

– Вы и есть Дэ Сидоров? – засомневалась я.

Какой-то он не Сидоров был, честное слово.

– Именно.

Кейс он пристроил возле левой ноги, а ноутбук достал из сумки, включил, и минуты две-три что-то набирал, бесшумно касаясь длинными пальцами клавиатуры.

– Вот! Взгляните сюда, пожалуйста, Екатерина… э-э… Леонидовна.

Платежка клиент-банка была заполнена абсолютно правильно: реквизиты ООО «БТЗ», мои банковские реквизиты и сумма, до копейки совпадающая с той, которую я недавно взяла в кредит на развитие бизнеса.

– Что это значит? – спросила я строго. Чудесным образом мой голос не дрогнул от накатившего откуда ни возьмись утробного страха не столько перед незнакомцем, сколько перед чужими и очень внезапными деньгами.

– Все просто. Я перевожу эту сумму на ваш счет, вы расплачиваетесь с банком и далее развиваете ваш… хм… перспективный бизнес, но уже не на таких кабальных условиях. А взамен…

– А взамен?

– Вы оказываете мне профильную услугу. Все по закону, никаких неопознанных сумм, с которых придется платить налоги, акт выполненных работ, печати-подписи и что там еще нужно для вашей отчетности.

– Это какую такую услугу? – оторопела я.

– Этнотуристическую, разумеется, – этак снисходительно улыбнулся мой визави. – Примерно в тех самых местах.

Он ткнул пальцем в направлении яркого постера, висевшего за моей спиной. На Новгородчине таких пейзажей хоть завались – чтобы и березы, и ели, и речка, и луг, прямо как в русских народных сказках. Избушек на курьих ножках, кстати, тоже хватает, не говоря уж о Бабах-ягах.

– Мы еще не готовы принять туристов, инфраструктура подкачала, – честно призналась я, а затем все же нагло соврала: – Мы планировали открыть сезон с первого июля.

Да, земля уже была куплена, и я договорилась с ребятами, готовыми несколько лет своей жизни посвятить воссозданию всамделишного русского поселения, но заработать моя идея должна была в лучшем случае к Новому году. Я вообще-то большая оптимистка.

– Не имеет значения, Екатерина… э-э… Леонидовна. Мне нужны вы, и нужны в самое ближайшее время. Начиная с завтрашнего дня.

– А иначе что? – Я решила сразу пойти ва-банк. – Вы же понимаете, что ни один нормальный человек, тем паче женщина, на такое сомнительное предложение не согласится. А вдруг вы маньяк-убийца? Бесплатный сыр, сами знаете, где бывает.

Но упрямый Дэ Сидоров не собирался так просто сдаваться.

– Ваши кулинарно-зоологические аргументы совершенно неуместны. Где вы разглядели мышеловку? Я плачу за уникальную в своем роде услугу, вы избавляетесь от банковских оков – все довольны. В чем вы подозреваете подвох?

«Да он идиот!» – мысленно взвыла я.

– Например, вы или ваши сообщники могут в любой момент отозвать перевод.

– Сообщники? – изумился Сидоров. – Однако! Я обещаю, что не сделаю и шага в сторону, пока вы полностью не рассчитаетесь с банком.

– Перевод займет некоторое время. Опять же договор…

– Хорошо! А так вас устроит?

Холеный гость резко захлопнул крышку ноута, а затем сверху на него возложил кейс, открыл его и показал мне содержимое – много наличных в банковских упаковках.

– Ровно один миллион пятьсот тысяч российских рублей – настоящих, вчера полученных в Сбербанке. Если выйдем прямо сейчас, то к вечеру вы будете свободны от всех долговых обязательств. Разве это не прекрасно?

У нас с господином Дэ Сидоровым были разные представления о прекрасном, это уж точно.

– А если я просто сбегу? – дерзко бросила я, пытаясь изобразить на лице врожденное коварство. – Прихватив ваши деньги.

– Вряд ли у вас это получится, – сказал нежданный благодетель без тени улыбки.

Мне стало совсем уж неуютно. И в какой-то момент моя рука под столом сама по себе начала нажимать кнопку быстрого вызова Даньки на телефоне. По идее, он должен был уже подъезжать к Питеру.

«Данечка, пожалуйста! Ну, пожалуйста, ответь!» – умоляла я. Но его телефон молчал.

– А что говорит ваша хваленая интуиция, Екатерина Леонидовна? – спросил вдруг гость. – Неужели внутри ничего не подсказывает, что я – безопасный незнакомец?

«Ох! Мне только булгаковщины тут не хватало!»

Хотя, если присмотреться… Нет, Воланда господин Сидоров напоминал в самую последнюю очередь. Скорее Бегемота, если вообразить себе гладко выбритого, тщательно причесанного, но слегка раздраженного кота с кейсом, полным денег.

– Не-а! Ничего такого я не чувствую. А вот здравый смысл только и делает, что кричит во все свое воронье горло: «Держись от этого человека подальше!»

– Но это же смешно…

– Но при этом очень разумно. Не связываться с незнакомыми людьми, предлагающими сомнительные сделки, – это в высшей степени разумное отношение к жизни. Не находите?

Прозвучало, как мне тогда казалось, очень внушительно.

– Не скажите, давние знакомцы тоже могут преподнести неприятные сюрпризы, ведь никто не безупречен.

– Мне всегда везло на хороших людей.

– Везение? Удача? Разве это не решающий аргумент в пользу моего предложения? – Дэ Сидоров даже повеселел. – Считайте, что вам со мной просто повезло. Человеку с деньгами понадобилась ваша… мм… профессиональная помощь, и он готов платить, причем наличными. Удача же!

Я так не думала, а думала я только о том, как бы спровадить навязчивого благодетеля и при этом обойтись без вызова полиции. Потому что Данька на мои звонки не отвечал, из коридора не доносилось ни звука, вездесущий дядя Федор куда-то пропал, а господин Сидоров уже начинал действовать мне на нервы.

– Нет. Спасибо за предложение, я крайне польщена вашей щедростью, – сказала я самым любезным тоном, на который только была в принципе способна. – Но думаю, моя удача мне не изменит, и я не только выплачу кредит, но и разовью свой приятный маленький бизнес.

Высокий и очень гладкий лоб посетителя прорезала скорбная морщина, словно он только что утратил последнюю веру в человеческую добродетель.

– Хорошо, тогда последний шанс, – пробормотал он себе под нос и достал из внутреннего кармана конверт. В правом нижнем углу было каким-то странно знакомым почерком написано от руки «Екатерине Говоровой». Автоматически я его взяла. На ощупь внутри лежал сложенный вдвое лист плотной бумаги.

– Это для вас. Прочитайте, пожалуйста.

Ничего такого ужасного в просьбе не было. Подумаешь, большое дело! Но я никакими силами не могла заставить себя открыть конверт. А вдруг там что-то такое, о чем лучше не знать?

– Нет.

– Что?

– Я сказала четко и ясно: «Нет».



Это было уже обыкновенное упрямство, помноженное на фамильное нежелание подчиняться чужой воле. Нельзя делать что-то наполовину – например, сначала отказываться брать деньги, а затем идти на уступки. Иногда, чтобы попасть в крупную неприятность, достаточно сделать всего один шаг навстречу.

– Ну что ж, – вздохнул Сидоров. – Единственное, в чем люди во все века были наиболее упорны – это в отстаивании своих искренних заблуждений. Давайте сюда письмо! Хватит с вас подарков судьбы.

Он с силой выдернул конверт из моих пальцев, коснувшись кожи. Затем неторопливо закрыл кейс, аккуратно спрятал ноутбук в сумку, забрал бесполезную визитку и, пожелав мне… нет, не удачи, а «всего самого-самого доброго», удалился.

– И вот что это было? – спросила я у актера Джонатана Рис Майерса в образе Генриха Восьмого из сериала «Тюдоры», глянцевый плакат с которым отлично маскировал неэстетичную трещину в матовом дверном стекле. Английский король-многоженец ничего не ответил, но во взгляде его было столько обреченности…


В этот день Данька не появился, и на следующий день тоже. А еще через несколько очень тревожных и бессонных суток я узнала, что мой практически жених, мужчина, с которым я прожила под одной крышей три года и еще два года до этого встречалась, слился вместе с моими деньгами. И с документами на купленную землю, и с моей кредиткой, которую тут же опустошил. В компании с теми самыми замечательными ребятами – энтузиастами этнотуризма, которым я уже выдала аванс. Исчез в неизвестном направлении. Вот гад!

Его родительница повздыхала за компанию, слезно покаялась в провале своей педагогической методы и в мягких выражениях донесла до меня простую народную мудрость: самадуравиновата. То же самое, но открытым текстом сказал старший брат моего бывшего суженого-ряженого.

– Слишком добрая ты была, не контролировала его от и до, не воспитывала. А тут такое нечеловеческое искушение, – сказал Саша без тени сочувствия. – Ты, Катенька, сама виновата.

В глазах полицейского сержанта эта самая «самадуравиновата» сверкала и переливалась всеми цветами спектра, ярче полярного сияния. Заявление-то приняли и даже пообещали «искать и найти», но как-то вяло, без огонька. Не убили, вот и славно, скажи спасибо, девочка.

А я вплотную занялась разруливанием ситуации. В конце концов, мне же всегда везло и тут должно было. Это у нас, кстати, семейное. Не по-крупному, без миллионных выигрышей в лотерею, без богатых заграничных родственников или каких-то иных глобальных подарков от судьбы, а так – всякие мелочи житейские. Вот, скажем, моя маменька, ей всегда везло с мужчинами. Все они ее любили, холили, лелеяли и всячески помогали, даже когда любовь-морковь заканчивалась. С моим папенькой, человеком непростого характера, она и вовсе умудрилась остаться лучшими друзьями. Вот и сейчас мама благополучно обреталась в немецком городе Дуйсбурге со своим последним супругом – милейшим и добрейшим «дядюшкой Дитрихом». Нет, правда, мой немецкий отчим всем своим существованием опровергал замшелые стереотипы о скупых, скучных и подозрительных немцах. Лет пять назад мама твердо пожелала обрести семейное счастье с европейцем, одновременно зарегистрировалась на сайте знакомств и записалась на языковые курсы, и не успела освоить сакраментальное: «Ich verstehe etwas Deutsch»[1], как подоспел достойный кандидат в мужья. И стоит ли сомневаться, если моя бабушка вместе с прабабушкой выжили в блокаду? Их удача выглядела, как два мешка с горохом и швейная машинка «Зингер», но сути это не меняет.

Мне тоже везло, но по чуть-чуть, и только однажды я не догнала отъезжающую маршрутку, которая потом попала в ужасное ДТП. Хотя, если подумать, удача мне улыбалась гораздо чаще и ласковее, чем остальным людям. Я проскальзывала в очень узкие щелочки вероятностей, успевала там, где другие безнадежно опаздывали, инстинктивно уворачивалась от больших и малых бед и думала, что так будет всегда.

Мой оптимизм и вера в себя не угасали почти до октября две тысячи двенадцатого. Я не сдавалась и не жаловалась, я искала Даньку, я работала как ломовая лошадь на трех работах – дневной, ночной и копирайтером каждую свободную минуту. Я умудрилась продать Ласточку дороже, чем ее купила (и откуда у дяди Федора взялись такие деньжищи? Неудобно-то как!). – Я безропотно перешла на чай, хлеб, доширак и куриную кожу, и, наконец, я съехала с квартиры, чтобы экономить на аренде. Впрочем, несколько недель активного кочевья по друзьям тоже ничего не решили.

Теоретически место жительства у меня имелось, но практически жить там было невозможно.


«Дом-корабль» – звучит красиво, но любой ленинградец-петербуржец знает, что скрывается за таким звучным названием. Шестисотая серия, будь она неладна! Неистребимый запах тухлых яиц, вечно сломанный лифт, мусоропровод с крысами, черная лестница со следами жизнедеятельности люмпенов, низкие потолки, совмещенный санузел, гнилые трубы и батареи, чья температура чуть-чуть выше, чем у коченеющего трупа. А еще – слышимость. О, этот бич обитателя мегаполиса! Никакие евроремонты не спасали. Чем ни обивай стены, какие потолки ни натягивай, а все равно на первом этаже слышно, как чихают на пятом. Нет, ну, может быть, где-то у кого-то и мусоропровод не заварен, и лифт работает, и лестницу регулярно моют, но наше родовое гнездо относилось к категории жилья, которое застыло в восьмидесятых. Продать или обменять такую жилплощадь было практически невозможно. Даже если потенциальных покупателей и не отпугивали дивные виды и чудные звуки трамвайного парка под окнами, количество жильцов на шестьдесят кв. м площади превышало все разумные пределы. Кроме меня, в трехкомнатной квартирке на улице Морской Пехоты были прописаны: тетя Валя – мамина младшая сестра с мужем Сережей, две кузины – Надя и Оля, обе, по счастью, еще незамужние, двоюродный брат Вадик с женой Люсей (на седьмом месяце), а также пес Тузик и черепашка. Когда на пороге появилась я с кошачьей переноской, кроме Тузика радовалась только кузина Ольга, и то по причине феерического пофигизма. Прочие родственники в проявлении родственных чувств предпочли остаться сдержанными. Конечно, нам нашлось место. Раскладное кресло в комнате кузин стало нам с кошкой пристанищем, но надолго бросать якорь на улице Морской Пехоты было просто неразумно. И очень скоро вопрос встал ребром. Аккурат когда Люся разродилась двойней.


В канун весьма почитаемого дядей Сережей праздника – дня Великой Октябрьской социалистической революции тысяча девятьсот семнадцатого года, я созрела податься в бега. Денег на отдачу долга по кредитной карте у меня уже не было, родственники очень вежливо – как-никак культурная столица, – но настойчиво подталкивали к двери, а впереди отчетливо маячила перспектива близкого знакомства с коллекторами – это неотвратимо, как цунами, надвигался срок погашения процентов по моему главному кредиту. Тому самому, который мне так любезно и настойчиво предлагал закрыть господин Дэ Сидоров в последний день весны, а я так беспечно отказалась. Локти от бесплодных сожалений я уже к этому моменту изгрызла до плечевого сустава, но толку-то? Дэ Сидоров испарился без следа, словно и не было никогда ни его, ни ООО «БТЗ», ни кейса с деньгами. Да, разумеется, я его искала с твердым намерением броситься в ноги и оказать любую услугу, хоть экотуристического, хоть эротического плана.

Меж тем папа честно сказал, что не может пустить меня пожить в его квартиру, жена против, а это ее жилплощадь. Но лыжи взаймы дал, спасибо ему большущее. Ожидать, когда по месту прописки окончательно созреет революционная ситуация, я не стала – исчезла на заре, даже не опустошив напоследок хозяйский холодильник. Родне еще долго придется общаться с банком и коллекторами. Впрочем, на этот счет я не слишком беспокоилась. Двоюродный брат Вадик, отслужив на Северном флоте, работал нынче в структуре, которая своих не выдает, и любому коллекторскому агентству способна показать «национальную индейскую избу». Моей порядочности и родственных чувств хватило на то, чтобы прилепить на зеркало стикер с запиской почти предсмертного содержания, дескать, не поминайте лихом, жизнь не удалась, не свидимся мы боле, завещаю кошку Баську вам, дорогие родственники. В случае чего Вадик предъявит мою писульку кому следует, объявят меня в розыск… Это я так себя успокаивала, чего уж там. Но в то, что шансов отбиться от банка у родни всяко побольше, чем у меня, я искренне верила.

А путь мой лежал все в ту же Новгородскую область, в окрестности Чудова, где мне принадлежал никем и никак не учтенный домик в умирающей деревне. Оставила его мне сестра бабушкиного мужа в память о тех летних месяцах, которые я проводила в ее занятном обществе.


Бытие, как говорится, определяет сознание. В оторванной от цивилизации деревеньке, куда добраться можно было лишь на лыжах зимой или на лодке летом, я очень быстро вспомнила, и как топить русскую печку, и как дрова пилить-колоть, и как выживать на подножном корме, почти охотой и собирательством. Охотник из меня был аховый, для собирательства сезон оказался неподходящий, зато рыбацкие ухватки припомнились быстро. Чего тут вдоволь, так это рыбы. Ею немногочисленные местные жители и спасаются. До ближайшей цивилизации – двенадцать километров через лес, единственная власть – егерь, самый подходящий транспорт – лыжи. Средневековье!

Но у меня, едва лишь мой телефон вышел из радиуса приема любых сетей, просто камень с души свалился. Сюда точно никакие коллекторы не доедут. Ни-ко-гда. Даже за полтора миллиона.

Проблема была с едой. Лишний раз показываться на людях мне было не с руки, а прихваченные с собой в рюкзаке припасы, как ни растягивай, а до весны точно кончатся. Но баба Надя (одна из двух обитательниц деревни) пришла мне на выручку. Все-таки тут не только натуральным обменом жили, деньги тоже были в ходу. «До лета полежат, – хозяйственно проверила на просвет и разве что на зуб не попробовала мои последние сто баксов баба Надя. – Лезь, Катька, в подпол, нагребай огурцов, грибов бери из бочки. Муки не дам, и не клянчи, а картошки бери, сколько утащишь». Нагрузив сани припасами, я торила снежную целину, прорываясь сквозь метель к своему пристанищу, и чувствовала себя при этом персонажем поэмы Некрасова. Как минимум.

Умостившись на печи в пятистенке («большую избу» по зиме все равно было не протопить), при лучине (электричества-то нет, а свечи экономить надо), я вгрызалась попеременно то в печеную картофелину, то в соленый огурец, запивала колодезной водой – и ревела белугой. Страшила не перспектива застрять в этом медвежьем углу на неопределенный срок (этнотуризм, а?! Полный этнотуризм!), пугала полнейшая безнадега впереди. Но фамильный оптимизм очень скоро пришел мне на выручку. Я же не в Средневековье оказалась, в самом деле, и не в тайге глухой. Крыша над головой есть, люди тоже рядом – каких-то полкилометра до соседки, сама жива-здорова (нельзя болеть, нельзя). Вот придет весна, и все-все обязательно наладится. Точно. Наверняка. По-другому и быть не может.


Новый год прошел без происшествий, но очень скучно. И если верить примете «Как новый год встретишь, так его и проведешь», то весь следующий год я должна была проспать, словно медведица в берлоге. Не так уж и плохо, если вспомнить, что у косолапых никаких кредиторов не водится, только блохи. День шел за днем, снега насыпало все больше и больше, мороз крепчал, предвещая Крещение. И тут баба Надя, разговевшаяся[2] после окончания Рождественского поста, а потому резко подобревшая, безвозмездно поделилась со мной сливовой наливкой, квашеной капусткой и куском сала. Короче, жизнь налаживалась. Небо вызвездило, молодой месяц плыл серебряной лодочкой над лесом, и вообще весна была не за горами, а там и новые планы. Как там у Жуковского? «Раз в крещенский вечерок девушки гадали»?

В самом деле, отчего бы девушке и не погадать, как велит народная традиция, если больше все равно заняться нечем? Богатый, очень любящий и, главное, готовый к незапланированным расходам жених мне бы сейчас не помешал.

Неистребимый оптимизм тоже своего рода диагноз, – раз положено гадать, значит, так и сделаем, решила я. В бане очень кстати обнаружилось старинное зеркало, словно бы специально предназначенное для таинственных ритуалов. Широкую рамку ручной работы с искусной резьбой давно следовало бы отреставрировать, но как-то руки не доходили очистить благородную древесину от вековых наслоений краски. Зато синеватый оттенок от наводки ртутной амальгамой завораживал своей мнимой глубиной и бездонностью. А еще это зеркало было добрым.

Баба Лида утверждала, что зеркала делятся на злые и добрые. В злом даже потрясающая красавица непременно увидит все свои самые незначительные изъяны, и любая дорогая и стильная одежда покажется уродливой, а стройнейшие ноги – кривыми. Добрые же зеркала неведомым способом скрывают недостатки смотрящих в них людей. Глядя в такое зеркало, дурнушка обязательно узрит привлекательные черты, а толстушка – признаки похудения. Конечно, доброе зеркало не заставит исчезнуть седину или морщинки, но явит их не такими уж и пугающими.

Я повертелась перед находкой, в который раз убеждаясь в баб-Лидиной правоте. И так и этак встала. И вполоборота! Не принцесса, может быть, но определенно королевна. И разве ж такая симпатяга не найдет себе новую хорошую работу? Да запросто! И не только! Она обязательно заработает много-много денег, отдаст все долги и заживет лучше прежнего. А замуж она выйдет за честного человека, а не за предателя и вора!

Моя самооценка медленно, но уверенно взлетала до небес, и даже черная коса, над которой еще не так давно я в приступе самокритики занесла было ножницы, показалась вполне уместной. Тем паче для гадания с зеркалом, чтобы, так сказать, углубить эффект. Народные традиции – это святое. Тишины и темноты, потребных для обряда, в здешних местах полным-полно, банька протоплена, и все сделано, как положено. По обе стороны от зеркала я свечи поставила в майонезных банках вместо отсутствующих подсвечников, второе зеркало, поменьше и поновее, – напротив баб-Лидиного раритета, а сама в старую ночную сорочку нарядилась, никаких поясов и резинок от трусов. Осталось волосы по плечам распустить, и хоть сейчас на иллюстрацию в школьную хрестоматию.

Настраивать зеркальный коридор нужно тщательно, приговаривая: «Суженый, ряженый! Покажись мне в зеркале!» И когда в тусклом мерцающем свете откроется проход в бесконечность, сидеть смирно и ждать, вглядываясь в синеватое дрожащее марево. Сначала чудилось, будто не свечи горят, а трепещут огненными крылышками бабочки, кружатся в лихой пляске и уносятся вдаль, хихикая и перешептываясь. Затем вдруг резко запахло смолой и дегтем. А потом суженый-ряженый возьми да и появись! И не кто-нибудь, не добрый молодец, а лично господин Дэ Сидоров! Стоял, понимаешь, и гнусно усмехался. Я глазам своим не поверила, придвинулась ближе и случайно коснулась зеркальной поверхности, а Дэ Сидоров ка-а-ак схватит меня за руку, как дернет на себя. Я не успела крикнуть ритуальное: «Чур с сего места!» – и утянуло меня доброе зеркало в свои глубины, точно в омут.

Вот вам и крещенский вечерок, девушки!

Глава 2

О дивный новый мир!

Диху, сын Луга, и Иван, Дмитриев сын

из рода Корецких

– Ты закусывай, друже, закусывай! Заедай ее, родимую… Ну-тка, капусткой вон похрусти! Чего рожу скривил? Аль не ладно?

– Лад…но, – с трудом выговорил сид, осторожно вдыхая и выдыхая. Огня из глотки не выдохнул – уже хорошо, хотя казалось, что еще чуть-чуть, и превратится сын Луга в натурального дракона. Каковые твари Народу Холмов родичами никогда не были, к слову.

– Сколько лет вас знаю, а все не привыкну, – послушно похрустев закуской, признался Диху. – Чего только не пил, чего не едал, а чтоб медовуху капустой…

– Это не медовуха. – Товарищ его по застолью бережно поднял стеклянную рюмку, каких и у иных королей не водилось, и ласково полюбовался напитком. – Это – зелено вино! А ежели тебе по-латински привычней, так аква вита, сиречь вода живая. Различать уж должен, чай, не отрок.

И усмехнулся в бороду, лукаво щуря светлые глаза.

Диху, которого почитали покровителем очага и горна столько веков, что у приветливого хозяина пальцев не хватит перечесть, на поддразнивания не обижался. По человеческому счету знаком он был с боярином Корецким уже давно, еще голозадым младенцем в колыбели его видал, а с бабкой его, знаменитой посадницей Марьей, тоже в свое время имел и застолья, и беседы. Доводилось и выручать, как без этого. А теперь вот Иван Дмитриевич должок отдавал: приютил, в бане попарил и аква витой под капустку потчует.



– Эк вызвездило! – Хозяин протопал к двери и приоткрыл ее, впуская в предбанник морозный воздух. – Хороша ночка! Айда в прорубь, гостюшка?

– Дверь прикрой, по полу ведь тянет. – Сид поджал босые ноги и поежился. – Мне ничего, а ты и слечь можешь, друг Айвэн. И охота тебе речных дев будить посреди зимы? Или, как у вас говорят, седина в бороду?

– Это да-а, – поскреб боярин затылок и хмыкнул смущенно. – Есть маленько. Так ведь русалки… – И плавно повел руками, обрисовывая нечто вроде песочных часов. – Справные девки, хоть и нечисть навроде тебя.

– Вытаскивать не стану, – предупредил сид. – Одного раза мне хватило, тогда еще. И уж поверь моему опыту, ежели дева в реке нагишом резвится, то лучше всего отвернуться и там ее и оставить.

– Э, да ты совсем с лица спал! – Вернувшись к столу, Иван Дмитриевич заботливо налил гостю в опустевшую рюмку. – Вспомнил чего? Так расскажи, облегчи душу-то.

– Душу! – Диху, уже не морщась, хлопнул рюмку и занюхал щепотью капусты. – Вот ты, друг мой Айвэн, грамотный, читать обучен, значит, должен знать, что у Народа Холмов души нет. Во всех ваших книгах так написано.

– Так мало ли, кто и где чего пишет. Некоторые и на заборах горазды, что ж теперь, всему верить? – подмигнул новгородец.

Не сказать, чтобы Корецкого так уж сильно интересовали байки его бессмертного гостя, однако ж надо как-то разговор увести от русалок подальше. Сам ляпнул про прорубь, не подумавши, а сид мигом дал понять, что его племя и впрямь ничего не забывает. Хотя и смертный человек не запамятовал бы, если б довелось ему вытаскивать Ивана Дмитриевича, тогда еще юнца безусого, из омута за шкирятник, от водяной нечисти вызволяя. И через двадцать годочков припомнил бы.

В пахнущие тиной объятия речных девок тогдашний Ванька угодил по собственной дурости. Оно ведь как бывает? Соберутся парни, и давай похваляться друг перед дружкой удалью да молодечеством, и за гоготом жеребячьим разве поймешь, кто правду говорит, а кто только прикидывается? По речам да шуточкам выходило, что во всей ватаге только Ванька Корецкий еще девок не щупал. Разве ж боярский сын стерпит насмешки?

Не стерпел, вестимо. Слово за слово, ударили по рукам, и вот уже парень, озираясь да пригибаясь, чтобы бабки, Марьи-посадницы заспинники, не углядели и не словили, утек на реку, да аккурат к Девичьему затону. Накануне Ивана Купалы – самое место, чтобы нецелованным парням гулять, конечно. Девичий затон ведь потому Девичий, что испокон веков там порченые девки топились, чтобы потом выходить на берег по ночам кровожадной нежитью и неосторожных мужиков, врагов своих извечных, на дно утаскивать. Если все так говорят, так что ж не верить?

Поначалу Ванька храбрился: сказывалась гордость задетая, да и чарка, принятая для смелости, тоже помогала. Но как только из прибрежных кустов заметил он, как мелькнули над темной водой белые, полупрозрачные в лунном свете, тонкие руки, как услышал лукавые смешки и тихое девичье шушуканье, так и отпрянул, холодным потом прошибленный. Отпрянул, да не убег. Потому что ноги к влажному песку приросли, когда вышла из воды, раздвигая заросли камыша и рогоза, девка, краше которой на всем свете не сыскать. Повела белыми плечами, упругой грудью качнула, тяжелые волосы за спину откинула – и показалась онемевшему Ваньке вся, от венка на макушке до маленьких пальчиков на ногах.

– Ну что же застыл, глупенький? – мурлыкнула нежить речная и рукой белой поманила: – Иди же ко мне.

И боярский сын Корецкий пошел на зов, себя не помня. И даже когда теплая вода сомкнулась у него над головой, не пожалел ни чуточки…

…Очнулся на песке, от тины отплевываясь и скуля. Грудь горела, горло жгло, в глазах пятнами мельтешило то лицо ее бледное сквозь темную воду, то очи, грустные, будто осенние звезды. Но хуже всего пришлось Ванькиным ушам. Полыхали уши огнем, словно их только что чуть с корнем не вырвали. Потому не сразу расслышал парень страшную ругань матерную, которой его, чуть живого, кто-то от души поливал, а когда расслышал, то и половины слов не понял.

Проморгавшись, Иван рассмотрел, что над ним возвышается смутно знакомый мужик, по виду колдун, а на рожу так чисто ворон. Длинноволосый, глазищи зеленым огнем полыхают, а платье черное, латинского кроя, мокрое насквозь, так что течет с матерщинника ручьями, и даже с кончика носа капает.

– Прочухался, тупое смертное отродье?! – рыкнул он, и в этот миг Ваня узнал непрошеного спасителя. Выволок парня из омута не кто иной, как немец Тихий, бабки Марьи старинный знакомец. А может, и не немец, их поди разбери, инородцев этих. Кто говорил, что посадница с ведуном латинским дружбу свела, а кто – что так и вовсе с нечистью. По правде сказать, на нечистого Тихий походил изрядно, особенно когда вот этак зыркал. Однако ж известно, что нечисть матерного слова не переносит и от крепкой ругани бежмя бежит, а этот, поди ж ты, знай себе поливает Ваню бедного и по-русски, и по-латински, и даже, кажется, татарские словечки вставляет.

– А?

– Значит, живой, – осклабился иноземец и безжалостно наподдал парню под зад ногой в мягком степняцком сапоге. Говорил Тихий, кстати, совсем без акцента. Видать, на людях прикидывался немцем безъязыким, а сам по-русски так и шпарил, будто по писаному. – А раз живой, так и вали отсюда, пока цел. Давай-давай, двигай.

– А как же… – Ваня растерянно оглянулся на реку. Над водой качалось бледное лицо давешней русалки, и темные ее волосы струились по мелким волнам, будто водоросли. – Ты… эта… не обижай ее. Невиноватая она!

Свирепый колдун вдруг подобрел лицом и брови этак вздернул.

– Вот как? Она невиноватая, ты сам пришел? Любопытно… – И улыбнулся кривовато. – Не бойсь, отрок, ничего я ей не сделаю. А с тобой… потом поговорим. Имя мне Диху, сын Луга, и ты у меня в долгу, смертное дитя. А теперь пошел отсюда! И не оглядывайся.

И Ваня пошел. А что делать? Когда так посылают, лучше идти. Но не выдержал, оглянулся уже из кустов, чтобы увидеть, как русалка безбоязненно выходит на берег к ведуну, скромно волосами прикрывшись, а тот приветственно протягивает ей руку и говорит что-то мелодичное, журчащее и совсем-совсем нечеловеческое…


Наутро бабкин гость ни словом не обмолвился о ночных приключениях юноши, но никто из Корецких не любил долго быть в долгу, и поэтому Ваня сам искал случая встретиться с загадочным колдуном. Безуспешно, впрочем. Но когда боярский сын вдруг понадобился Диху-Тихому, тот сам его нашел. Правда, случилось это спустя немало лет, и вышло так, что не Ваня расплатился с сидом, а напротив, еще больше ему задолжал…

А с нечистью из Девичьего затона Иван Дмитриевич с тех пор жил настолько дружно, что как-то лунной ночью одна из русалок даже со смехом рассказала ему, как именно колдун из Народа Холмов расплатился с речными девами за жизнь отрока Ивана. Всю ночь расплачивался, да и еще две прихватил. Да так тем девам расплата запомнилась, что они опосля на смертных пареньков и глядеть не хотели, все по заморскому гостюшке вздыхали.

Конечно, дружба с потусторонними силами боярину Корецкому несколько раз едва не вышла боком. Хотя Диху весьма успешно прикидывался бриттским мудрецом Тихим, а русалки из своего затона почти не показывались, все равно в народе поговаривали, что Иван Дмитриевич с нечистью знается. А уж сколько сплетен заплели острые бабьи язычки, когда померла жена его Степанида, а вдовый боярин стал захаживать к живущей на отшибе молодухе, которая вскорости Прошку понесла! Молва бедную Заренку тут же окрестила и ведьмой, и русалкой, и даже кикиморой. И ворота ей дегтем мазали, и красного петуха подпускали, и вслед плевали, не без этого. Так что когда Бог Зарену прибрал, Иван Дмитриевич озлобился и вызверился, жил бирюк бирюком. Разве что к девкам речным иногда наведывался, но по-солидному, без баловства. А потом все же таки оттаяло сердце, и проросли в нем сыны, Степка-наследник и Прошка-байстрючонок, будто два первоцвета. А там и Диху вдруг нагрянул, словно накликанный…

– Так что у тебя там с бабами-то вышло? – Очнувшись от воспоминаний, встрепенулся боярин и обнаружил, что бессмертный уже штоф с аква витой не то что ополовинил, а на две трети вылакал. Капусту тоже подъел, а теперь уже к сигу копченому подбирается. – Ты закуску-то побереги! Все одно не в коня корм: ваше племя и без закуси не пьянеет.

– Побасенки, – фыркнул сид, кося зеленым глазом на миску с солеными рыжиками. – Кто, по-твоему, научил гойделов пиво варить?

– Не юли, идолище поганое! – шутливо погрозил хозяин пальцем. – Я тебя приютил, накормил, напоил и в баньке попарил. Теперича ты, нечистая сила, мне сказ сказывай.

– От вас, смертные, не отвяжешься. – Диху вздохнул и облокотился о столешницу, голову рукой подперев. – Ну, слушай, коли охота. Было это… давно, короче, было, ваше племя тогда еще с дубинами бегало. Один, в ту пору еще молодой, воин… Ладно, не смотри так! Хорошо, я охотился в холмах, устал и задремал среди вереска. А когда проснулся, увидел, что в реке плещется дева, красоту которой нельзя описать словами. Я… э… поспешил ей на помощь, решив, что несчастная тонет…

Почему-то сын Народа Холмов начал запинаться, то ли от выпитого, то ли еще от чего другого. Его поди пойми, сида этого.

– Слушай, ну ты дал! – хохотнул боярин, заслужив злобный взгляд бессмертного. – Это где ж видано, чтобы ваши – и вдруг тонули?

– А я говорю, что поспешил ей на помощь! – отрезал Диху. – Человек, ты совсем дурак или только прикидываешься?

– Понял-понял! – Тот успокаивающе поднял руки. – Не ярись ты так! Что ж я, сам не мужик? Ясное дело: раз девка в речке барахтается, значит, щаз потонет, и надобно ее вытащить. Потому как баба есть кура безмозглая, и только по дурости своей извечной может в омут сунуться… Дальше-то что было?

– Тебе в подробностях? – ядовито осведомился сид. – Дальше… потом, после того, как я ее… э… изловил, мы возлегли.

– И?

– Что – и? Я заснул, она ушла. Откуда мне было знать, что это была Кайлих, дочь Ллира, сида Неблагого двора?! – взорвался Диху и осекся, рот ладонью прикрыв.

– Ты чего? – насторожился боярин. – Ты чего встрепенулся весь, будто зверь лесной?

– Да чтоб тебя вместе с твоим пойлом, смертный! – прошипел сид, отмахиваясь и вслушиваясь. – Надо же было так по-глупому…

– Боишься, что услышит?

– Боюсь, – помолчав, признался бессмертный. – Мы… нехорошо расстались. Потом. После всего.

– Так ты от нее, что ли, прячешься? От бабы?

– Ты не понимаешь, о чем говоришь, Айвэн. От этой женщины спрятался бы и дракон. Или ты думал, что я застрял здесь, – он скривился и обвел широким жестом баню, подразумевая мир людей, – от большой любви к вашему племени? Мало того, что я нажил себе врагов среди Благого двора, так и весь двор Неблагой алчет моей крови. Уже без малого тысячу ваших лет.

– Ну… – Боярин задумчиво погладил бороду. – Ну, что тут скажешь. Бабы, они мстительные бывают, это да-а… Но ты бы все-таки сначала у ней имя спросил, а потом уже… возлегал.

– А это я теперь уже и без тебя знаю.

– Давай-ка выпьем, друг Тихий, – предложил Иван Дмитриевич. – Теперь-то ясно, чего ты шныряешь по миру, то туда, то сюда.

– Наливай! – махнул рукой сид. – Как вы это говорите… семь бед – один ответ, да?

– Ну, вот это речи воина и мужа! – обрадовался хозяин и только-только потянулся под лавку за новым штофом, как сотрапезник его совсем прямо по-собачьи навострил ухо и палец воздел в знак пущего внимания.

– Ты чего это?

– Погоди, Айвэн! Чую, дело у меня сейчас сладится, ради которого твой покой нарушил. Сейчас вернусь, все расскажу и покажу.

С чутьем сидским кто ж спорить будет? Никто.

Диху на плечи накинул доху и вышел, а Иван Дмитриевич подумал и налил себе еще чуток аква виты. Чтобы скрасить ожидание, не более.


Кайлих, дочь Ллира

Зима года, в Землях-над-Холмами именуемого летом Господним 1484-м, выдалась настолько суровой, что даже в сокрытой от глаз людских Стране Холмов ощущалась ее тяжкая поступь. Глубокие снега укрыли зеленые холмы блаженной Эрин, звезды, острые и яркие, как алмазы, сверкали над горами Альбы, морозный туман оседал толстым слоем инея на каменных стенах британских замков. Королевства по обе стороны Пролива притихли, и казалось, что сама земля замерла на полувздохе, завернувшись в снежный покров, будто в саван.

Тяжелый выдался год. Для смертных, конечно.

Здесь, под надежными сводами бруха Кайлих, дочери Ллира, суровому дыханию зимы мира людей противостояло кое-что посерьезнее древних чар. Кайлих хватало собственного огня, причем с избытком, и при желании сида могла бы устроить оттепель половине Альбы. Впрочем, она не желала. Нынче редким путникам не грозят лавины и камнепады, лишь бы не упоминали даже шепотом имя Кайлих, Синей Старухи с Гор, не тревожили ее слух ни проклятиями, ни мольбами.

Пусть себе живут. Не до них.

Кайлих потерла виски и с едва заметным усилием стерла с клубящейся живой поверхности Дымного зеркала тот облик, в котором изредка шутки ради являлась смертным обитателям гор и долин Альбы. Едва прикрытое растрепанными прядями длинных белых волос костлявое тело с пустыми мешками иссохших грудей, болезненно-выпуклым животом и суставами, распухшими от старческих недугов. Синюшная кожа, желтые искривленные ногти и бородавки конечно же. Ходячие по горным тропам неупокоенные мертвецы, чьей повелительницей считают Синюю Старуху, и те краше. Это если не рассматривать лицо, которое… О! Ни у бриттов, ни у скоттов в языках не найдется слов, чтобы описать его! Даже самые сладкоголосые из Народа Холмов утратили дар речи, когда Кайлих показалась в этом облике на пиру меж кострами Самхайна. Отважная Маха метнулась в поисках копья, грозная Бадб выругалась по-гойдельски, и даже Морриган каркнула что-то неодобрительное. В общем, ни эти вырожденцы, именующие себя Благим двором, ни даже сиды двора Неблагого шутки Кайлих не оценили. Ну и пусть их! Пусть их всех! Все равно того, ради которого дочь Ллира примеряла устрашающий облик Горной Старухи, не было среди блестящего собрания Народа Холмов. Только лишь для наглых глаз Диху, сына Луга предназначался этот наряд, только лишь для него – предателя, отступника, неверного! Чтобы ужаснулся, чтобы устрашился, чтобы, как говорят в Эрине, «иссохли его почки доблести». И все прочие достоинства отсохли тоже! И в тот счастливый день, когда он, обессилевший и беспомощный, окажется в руках Кайлих… Дочь Ллира до крови прикусила тонкую губу и в который уже раз поклялась себе, что в тот день и час Диху Мак Луг познает сполна все, что по его вине выпало на ее долю. Все унижения и пытки, какие только способен измыслить разум женщины, вот уже без малого тысячу земных лет жаждущей мести. И даже сверх того! И Синяя Старуха покажется ему доброй матушкой, ибо в тот день Кайлих будет еще страшнее! А затем, после того, как она выпьет его силу, отберет остатки удачи и оставит трепыхаться беспомощной оболочкой, как высосанная пауком муха… О, тогда! Тогда Диху увидит, что не ему соперничать с Кайлих Семи Битв ни в мести, ни в мудрости, ни в отваге. Пусть поглядит, как именно у нее получится совершить то, в чем он клялся, то, о чем он лгал.

Знал ли объект столь страстных и кровавых грез о планах мстительной сиды? Разумеется, знал. Вот и прятался от ее взора, скрывался и, подобно зайцу, уже который век петлял и путал следы. Спору нет, миры людей год от году становятся все более надежным убежищем для сида, который очень не хочет, чтобы его нашли. Планы бытия расходятся медленно, но верно, и лишь в особенные дни ищущий взгляд Кайлих замечал тень от тени Диху, мелькавшего то тут, то там. Да еще по праздникам, когда ни одному сыну Холмов не скрыться от родичей. Но прошел и Самхайн, и Йоль, а до Имболка оставалось еще столько дней, что дочь Ллира извелась в нетерпении и решила, как и прежде, поискать наудачу. Несколько раз ей почти везло, и она буквально натыкалась на следы колдовства Диху – ему, такому осторожному, все равно приходилось время от времени обращаться к магии. Как иначе сиду выжить среди людей, далеко не всегда дружелюбных?

Но следы добычи – это еще не сама дичь, уже освежеванная и разделанная, верно? И метаться то в Британию, то в какой-нибудь Неаполис, чтоб ухватить лишь воздух, свистнувший из-под пяток изворотливого сына Луга, недостойно Кайлих. Вот если бы он хоть где-нибудь осел надолго, хотя бы на десяток земных лет… Увы, Диху, прекрасно осознающий опасность, на одном месте долго не задерживался и, мелькнув миражом в Аравийской пустыне, вполне мог объявиться затем за Великой стеной царства Мин. Он такой, он прыток весьма и дерзок изрядно. Но ни прыть, ни дерзость не спасет его, нет, не спасет.

Позволив мечтательной улыбке на миг осветить ее сумрачное лицо, Кайлих нетерпеливо прищелкнула пальцами, изгоняя из Дымного зеркала отражение себя истинной, и жадно уставилась в клубящуюся серую мглу.


Прошка

Сначала, когда единокровный братец принялся подговаривать на то, чтобы на пару спрятаться в кладовой и поглазеть на скоморошье представление, Прошка отказался наотрез. Дескать, чего он там не видел и не слышал? Похабных частушек, что ли? Так он и сам такого насочинять может, что у взрослых мужиков уши повянут.

– Ничего, после медовухи самое то будет, – не унимался Степан.

– А ты и запасся уже?

– Не-а, тебя ждал. У тебя всегда сподручнее выходит стянуть, что лежит плохо, – простодушно признался братец. – А я место знаю козырное. Видно и слышно все, а никто не заметит.

Прошка даже не удивился. Оно ведь так и считается, если уродился ты чуток смышленее остальных, стал быть, записной ловкач. Но и ссориться со Степкой не хотелось. Начнешь отказываться, сразу же заподозрит в еще более хитром умысле, и тогда от приставучего отрока уж точно ни спрятаться, ни скрыться.

– Хорошо. Покажи мне, где притаиться надумал, а я, как кувшин сопру, так сразу к тебе приду, – молвил Прохор с видом смиренным и весьма заинтересованным. – Чудить так чудить.

Тот покочевряжился, но быстро сдался и показал свой тайный схрон от зоркого дядькиного ока и крепкой отцовской розги. На уме у Степана Ивановича всегда только гульки были. Ну, а крайний год – еще хмельное и девки.

Но в последний момент паренек спохватился и решил уточнить:

– А не обманешь? Ну-ка, побожись.

– Да вот тебе… – Прохор сделал вид, будто руку занес для знамения, и вдруг делано всполошился: – Ох ты! Дядька Андрей зовет! Будет мне сейчас нагоняй.

И умчался прочь, словно листочек, ветром гонимый.

С конюхом, мрачным и нелюдимым, как сыч лесной, московичом, паренек никогда особо не ладил и по доброй воле сроду бы с ним не заговорил, но сейчас тот появился очень вовремя. И не только от Степкиных выдумок спас, но и от неминуемого клятвопреступления. Потому как на вечер нынешний у Прохора были свои планы, ничего общего с ворованной выпивкой в компании со сводным братом не имевшие. Напротив, замыслам юноши, если и судилось сбыться, то аккурат сегодня. Завтра уже поздно будет. Торговый обоз двинет в Тверь и увезет к великокняжескому двору то единственное, чего Прошке не хватало для проверки своего нового изобретения.

Юноша сильно рисковал. Дознайся родитель, что он хоть пальцем притронулся к зеркалу, из самого Мурана привезенного, шкуру бы вожжами спустил. Но без ростового зеркала никак нельзя, а полированное серебряное блюдо не подходит, хоть убейся. Мнилось, будто так и сгниет хитрый механизмус, не показав Прохору дальних стран, как обещано было в грамотке, которую отцов закадычный друг, бритт Тихий, у венецианца-чаровника в кости выиграл.

Сын далекого заморского острова сразу сказал, что без настоящего зеркала от всей премудрости пшик один выйдет. Но Прошку настолько захватила сама идея дальнего зрения, что он на свой страх и риск построил штуковину, от одного вида которой его самого в дрожь бросало. И не столько от обилия шестерней и валков, сколько от перспективы посредством оных увидеть из Новгорода, скажем, эринский Дублин или даже… Рим. Для того и потребно было драгоценное зеркало.

Оно, зараза, не только красивое, но еще и такое тяжеленное оказалось, что у парня чуть пупок не развязался, пока дотащил его в сарай и установил в правильной позиции – передом строго на закат. Заодно Прохор рассмотрел свое отражение в неизвестных до сих пор подробностях, обнаружив, что веснушки у него почти незаметные, и уши не шибко лопухастые, а глаза и вовсе натурального василькового, столь любимого девками, цвета. Короче, от изделия муранских стекольщиков много пользы должно было получиться.

Но вышло как всегда… Чего-чего, а самоуверенности Прошке занимать не приходилось. Без нее любому механику вообще жить нельзя. Как и без храбрости. Иначе чертежи и замыслы Великого Флорентийца так и остались бы красивыми рисунками и безумными идеями, и никогда не посягнули бы смертные люди-человеки на Силы Природные – Летючие, Плавучие и Зрючие.

Ледяными и чуть подрагивающими от волнения пальцами Прохор завел ключиком машину, а когда та вдруг возьми и заработай – точь-в-точь, как в венецианской грамотке сказано, испуская через медные раструбы яркий свет в разные стороны, – чуть замертво не рухнул. От восторга и гордости, само собой. Еще бы! Лишь в Киев-граде мастер по Зрючей Силе обретается!

И кабы не заплескалось в зеркальных недрах мягкое свечное пламя и не проступил чей-то бледный лик, то утекли бы все Прошкины мысли в собственную блистательную будущность, где звать его будут уважительно Прохором Ивановичем и величать Новгородским Зрючим Мастером. Эх, мечты-мечты!

Двух вещей не предусмотрел будущий Великий Зрец. Во-первых, что видящий луч его чудесной машины угодит прямиком в какую-то глупую девку, а во-вторых, заморскую хитрость батюшкиного немца Тихого. Первая была чистой случайностью, вторая, к сожалению или к счастью, спланированной загодя предопределенностью. Тихий выждал момент, подкрался бесшумно, точно тать ночной, и с нечеловечьей ловкостью выхватил ту девку из зеркала. Прошка видел однажды, как отцов человек, Андрюха-Лютик, рыбу голыми руками в речке ловил. Замрет на несколько мгновений с занесенной рукой, прицелится, а потом – хвать! И вот уже бьется на травке глупый щуренок. Лютик говорил, дело в быстроте. Кто быстрее, тот и сыт бывает.

Вот и у Тихого улыбка была довольная-предовольная, когда он девку зазеркальную изловил.

Так и сказал:

– Попалась!


Катя

Когда ты со всего маху падаешь плашмя с высоты собственного роста, рискуешь здорово ушибиться коленками и локтями. Это нормально и закономерно, и это единственная норма, которая случилось со мной по ту сторону баб-Лидиного зеркала. Остальные события не поддавались никакому логическому объяснению, ибо ничего общего с реальностью не имели. Начать хотя бы с того, что люди сквозь зеркала, точно через двери, не ходят. Но даже если темная конура, наполненная резкими запахами, грохотом и всполохами ярчайшего света, где я очутилась, и называлось Зазеркальем, то какое-то оно было неправильное.

Перво-наперво, господин Дэ Сидоров, без спросу затащивший меня в… Куда?

– А?

– Помолчать можешь пять – десять минут? – спросил он и всем лицом изобразил настоятельную просьбу. – Заткнуться и ни слова не говорить, пока я разберусь с хозяевами.

Я согласно кивнула. Я же не дурочка, чтобы скандалить и качать права. Любое живое существо, попав – уточним, внезапно попав неведомо куда, – первым делом замирает на месте, осматривается, а затем быстро-быстро ищет укрытия. Убежища, если угодно.

Сидоров одобрительно ухмыльнулся, словно бы говоря: «Сейчас я твое единственное убежище».

Молчать всегда полезно. Заодно я оценила световое шоу, устроенное подростком, который был сильно недоволен итогом. Моего появления он не ожидал, это точно. Ах, если бы я еще и понимала, о чем так тревожится абориген! Этот язык хоть и очень походил на русский, но разобрать я сумела лишь отдельные слова и междометия. Кроме того, парнишка одет был как-то очень… этнографично. Длинная рубаха, нательный крест, какие-то былинные сапоги…

«Где я? – ужаснулась я невольной догадке. – Нет! Этого не может быть! Машины времени не существует!»

Меня прямо в жар кинуло. Рядом со мной стоял директор ООО «БТЗ» в дохе и полотняных поношенных штанах, которые я мысленно тут же обозвала «портками».

Рассудок категорически отмел всякую фантастику с машинами времени, настроившись на поиск нормального объяснения всего происходящего. Например, все это просто сон, обыкновенный сон перенервничавшей молодой женщины, которая совсем недавно пережила серьезный стресс…

Господину Сидорову Дэ вдруг стало не до разборок с тинейджером, он протянул руки в сторону зеркала и пропел что-то на редкость немузыкальное на совершенно незнакомом языке. И стоило бросить на зеркальное полотно взгляд, как у меня чуть волосы дыбом не встали. С той стороны, откуда меня совсем недавно извлекли, медленно вращался синевато-сизый водоворот, то и дело вспыхивающий золотыми искрами. Затем гладкая поверхность зеркала пошла мелкими волнами и начала выпячиваться пузырем, грозя разлететься облаком смертельных осколков. Выглядело жутко, но, похоже, только меня одну тревожил неминуемый взрыв. Подросток что-то быстро лопотал на квазирусском наречии, Сидоров производил свои манипуляции без малейших эмоций, словно с ноутбуком работал.

И тут в сарай явился мужчина с правом решающего голоса – здоровяк в исполинской шубе, надетой прямо на голое, распаренное тело. И только теперь, на его фоне, стало ясно, что Дэ Сидоров – поджарый, как гончий пес, узколицый и черноволосый, а потому абсолютно нездешний.

– Ты что ж это здесь учинил, гаденыш? – грозно спросил бородач, на которого мальчишка был, кстати, очень похож. – Ужо я тебя!

Ну, по крайней мере, так я поняла его слова. А и в самом деле, какой еще вопрос мог задать родитель, застав отпрыска за небезопасной для себя и окружающих шкодой?

Бить мальчишку он не бил, но ругал страшно. Тот, в свою очередь, не стушевался, как мог отгавкивался, закрывая на всякий случай собственным телом странный механизм и зеркало.

На меня грозный хозяин только зыркнул бешено и выкрикнул что-то вроде: «Тьфу! Сгинь! Изыди!»

«Тьфу» – это понятно, «сгинь» тоже вполне по-русски. Нехорошие предчувствия крепли во мне с каждым мгновением.

«Сейчас забьют кольями или сожгут, как ведьму! Или у нас не жгли?..»

Память услужливо подсказала, что европейская практика аутодафе на российской почве не прижилась, но от этого не стало легче. Тонуть в проруби с жерновом на шее мне тоже не хотелось.

Никто здесь моему появлению не обрадовался. Кроме полуголого брюнета Сидорова. Тот, напротив, расплылся в радостной ухмылке. Теперь бы еще забыть его возглас «Попалась!», и то, с какой бешеной яростью вспыхнули его зеленые глаза в этот миг.

– Слушайте…

Я вовремя спохватилась, но настойчиво теребить пустой рукав сидоровской дохи не перестала. Пусть хоть на минуту отвлечется от пререканий с бородачом и его отпрыском и вернется к реальности, в которой кое-кому пора бы уж и домой. Либо вернуться, либо проснуться.

Зеркало уже давно перестало пузыриться и выглядело вполне мирно, чтобы…

– Эй! Как я теперь домой попаду?

– Пока никак! – отрезал чертов заклинатель зеркал.

Он ловко накинул на меня свою доху, крепко сжал и поволок куда-то в полнейшую неизвестность.


Диху

Как дракон чует золото, сборщик податей – лишний грош в кубышке обывателя, а муха безошибочно летит на… э… мед, так и сын Холмов, вся суть которого пропитана магией, сумев разглядеть это существо сквозь толщу времен и миров, пренебрег таким скромным препятствием, как стекло, покрытое амальгамой. Настоящая эмбарр, живая, вот прямо здесь – только руку протянуть! Он и протянул. Это ежели поэтично, а если попросту – то его личный амулет на удачу. То, что нужный артефакт, в смысле образец, из плоти и крови, не слишком хорошо, но не так уж существенно. По сравнению с множеством достоинств такой недостаток, как принадлежность артефакта к людскому роду и женскому полу, не стоит даже упоминания. Нюансы всегда есть, равно как и побочные эффекты.

Другое дело, что, будучи живой и весьма своевольной, дева-эмбарр попыталась воспротивиться своей судьбе, но на то ведь и даны Народу Холмов изворотливый ум и ловкие руки, чтобы непослушные артефакты вылавливать из пространственно-временных потоков, что твою форель из ручья, верно? И Диху тоже не оплошал: все подгадал, всех построил и вовремя поймал добычу. Честь ему и хвала!

И ведь не сказать, чтобы этакое сокровище свалилось в загребущие руки сида без труда, одно только окучивание боярского бастарда потребовало и сил, и средств. Мальчишка оказался чересчур смышлен, чтобы действовать напролом. Но вода точит камень, а слово сида – души смертных. К счастью, эти создания жадны сверх всякой меры, сами плывут в сети любопытства. Натура у них такая.

Может быть, именно поэтому девица в первый раз уперлась, подумалось Диху. В любом случае все вышло так, как вышло. И не случись поблизости отягощенного проблемами сида, то в невеликой повести ее жизни очень скоро была бы поставлена финальная точка, и тогда… О таком лучше не думать. Вот Диху и не задумывался о последствиях, когда всей доступной ему силой запечатывал проход между мирами. А задуматься стоило бы. В результате драгоценное зеркало безнадежно испорчено, а эхо от чар изгнанника прогремело не хуже горного обвала, наделав магического шума во всех сопредельных мирах. И если Кайлих услышала, а она весьма чуткая особа, то дева-эмбарр очень скоро ему пригодится.

Что касается мальчишки… Диху почти на полном серьезе присоветовал удрученному родителю оторвать шаловливые руки, подправить немного и приделать в нужное место, а не туда, откуда они растут сейчас. И ничего смешного: среди Народа Холмов имелись умельцы, что и голову могут прирастить умнее прежней, а руки-ноги – это так, рутина…

– И что это было? – вопросил боярин, вваливаясь в баню и сурово меряя взглядом задумчивого сида, который пригорюнился на лавке, предусмотрительно прижав локтем сверток с добычей. В жестких пальцах Ивана Дмитриевича было крепко зажато ухо его отпрыска Прохора, а сам обладатель уха, извиваясь от боли, приплясывал и тихонько скулил.

– Если вкратце, то я только что предотвратил маленький локальный апокалипсис, который чуть не устроил твой младший сын, – вздохнул сид и уточнил: – Понимаешь?

– Вот благодарствую за заботу, – фыркнул хозяин. – Спасибо, мы люди ученые, нам толмач не нужен, чтоб апокалипсисы толковать. – Он моргнул и переспросил: – Чего-чего предотвратил?

– Апокалипсис, – любезно повторил Диху и добавил успокаивающе: – Локальный.

– Ага… – Боярин задумчиво покрутил Прошкино ухо. – Ну, если локальный, тогда ладно. Тогда только выпорю молодца. А вот то, что вещь ценную испортил… Может, татарам тебя продать, а, засранец?

– Батюшка-а…

– Оставь, – поморщился сид. – Не ошибается только мертвец. Парнишка твой неплох для самоучки, а его невежество – это твоя вина, Айвэн.

Иван Дмитриевич насупил брови и заворчал, как разбуженный в неурочный час медведь.

– Что ж его, пащенка, теперь в университет посылать, что ли? В Лютецию али в самый Рим?

– Хотя бы, – усмехнулся Диху. – Могу, кстати, помочь. Взять паренька с собой. Здесь ему все равно теперь придется несладко.

– Это да, это верно, чаровника со свету быстро сживут. – Выпустив многострадальное ухо сына, боярин сел на лавку и с любопытством ткнул пальцем в сверток: – А это чего такое?

– А это, друг мой, – сид по-хозяйски похлопал по добыче, завернутой в доху целиком, так, что не понять, где у нее голова, а где ноги, – такая вещь, что… Что разговоры о ней не для юных ушей, тем паче таких красных! – И зыркнул на Прохора.

– Прошка! А ну, брысь под лавку! – рявкнул родитель юного изобретателя. – И чтоб тихо сидел! А ты не ломайся, нечистый, чай, не красная девка. Рассказывай давай.

Убедившись, что из-под лавки даже Прошкины уши не торчат, Диху нервно сплел вдруг задрожавшие пальцы, глубоко вздохнул и торжественно сдернул шубу со своей скорчившейся добычи. Девица то ли оцепенела от потрясения, то ли притворялась, но сейчас ее состояние было совершенно неважно. Сид бесцеремонно подхватил ее под мышки и поставил на лавку, чтобы нежданный трофей предстал во всей красе. И, не удержавшись от вульгарного тычка пальцем, похвастался скептически сморщившему нос приятелю:

– Гляди какая!


Катя и Диху

Какое-то время я продолжала верить, что все происходящее со мной – страшный сон. Но надежда на скорое пробуждение окончательно задохнулась под тяжестью и запахом шубы довольно быстро, без мучений. Сны, конечно, разные бывают, иногда от яви почти не отличишь, но не зря наука твердит, что мозгам спящего база требуется, откуда черпать впечатления. Увлечение этнографией и средневековой русской историей запросто могло сказаться на мозгах, но не до такой же степени.

И сколько ни тверди мысленно: «Сейчас все кончится. Сейчас я проснусь дома», но против фактов не попрешь. А факты таковы: вид у местных очень уж средневековый, и говорят они на столь диковинной смеси русского и финского, что на слух понять можно лишь одно слово из пяти-шести сказанных. А уж когда Сидоров вытряхнул меня из шубы, как-то совсем не до смеха стало. Не нужно специалистом быть, чтобы представить, как именно поступят два средневековых мужика с ничейной девкой.


Боярин внимательно оглядел чужачку с ног до головы, насупил брови и фыркнул:

– Тьфу, бесстыжая! Это где ж видано, чтобы девки этак заголялись? Гулящая, что ли? Экая рубашонка на ней – срамота!

Следующий его взгляд, впрочем, задержался на жалко съежившейся фигурке уже подольше. Телом чистая, ноги тоже вроде не кривые, сиськи… да разве ж это сиськи? С русалочьими прелестями ни в какое сравнение не идут. Не говоря уж о Марфе-ключнице. Так что даже если свезти приблуду на торг, много за нее не выручишь. Разве что басурманин какой польстится, однако ж цены испорченного зеркала девка не покроет никак.

Сид даже слегка обиделся на пренебрежительное хмыканье друга и нетерпеливо отмахнулся:

– Не на то ты смотришь, Ваня! Ты не на ляжки ей гляди, а дальше, глубже… Помнишь, как я учил? Ну? Видишь?

– Да куды уж глубже… В зубы ейные, что ли, глянуть? Аль в какие другие места? – сверкнул белыми зубами в усмешке хозяин.

Диху покачал головой и вымолвил со вздохом:

– Ох, тяжело мне с вами, смертные… Она – чужая. Совсем. Это и есть чудо.


Натянуть пониже рубашку или грудь руками прикрыть? Вот он, важнейший из выборов. И правильного решения так с ходу и не найти. Прищур у него… ну, пусть будет – боярин… Словом, прищур у него получился уж больно оценивающий. К тому же холодный блеск светло-серых глаз боярских свидетельствовал о немалом опыте в торговых сделках.

Вот и пойми, кого из этих двоих надо бояться больше – то ли боярина, то ли его товарища по банным утехам – господина Дэ Сидорова. Отчего я вдруг поняла, что мой несостоявшийся благодетель иностранец? Да все просто. Не водятся на среднерусских равнинах такие диковинные мужчины с пронзительной заморской зеленью глаз и точеными чертами лица, и не водились никогда. Другая порода, нездешняя. Опять же, волосы – длинные, щеки без признаков щетины, движения плавные. С таким и в цивилизованном двадцать первом веке страшно оставаться наедине в бане. «Боярин», к слову, тоже не производил впечатления обладателя утонченных манер, хоть внешность имел вполне русскую.


– А вообще, – рассудительно отметил Иван Дмитриевич, продолжая разглядывать пришелицу, – на вид вроде ничего так… Коса не стрижена, знать, свободная. Какого ж она племени? Людского али бесовского?

Бородатый дядька подозрительно скривился, будто обнаружил в товаре брак и собрался от души поторговаться. А Сидоров, тот явно хотел от меня странного.

Диху, снова не сдержавшись, погладил девушку по ноге и прижмурился, довольный.

– О! Это вопрос вопросов, верно? Не напрягайся ты так, Айвэн. Это я шучу. Она, несомненно, человек и, опять же без сомнения, не принадлежит ни моему миру, ни твоему.

Заявив это, он посчитал, что смертный его приятель достаточно насмотрелся на девичьи ножки, которые уже от страха пупырышками пошли, и дернул предмет обсуждения за руку, дескать, садись на лавку.

– И кстати, она нас не понимает. Сделать так, чтоб она научилась говорить, как ты считаешь? Или погодим?

Сидоров прикоснулся так, словно по мягкому меху новенькой норковой шубки провел ладонью. Я вжала голову в плечи и постаралась не дышать. А как еще должна вести себя вещь, выставленная на всеобщее обозрение? Качать права и требовать особого отношения? Да-да! В компании с двумя полуголыми мужиками в бане. Много таких умниц отыщется?

– Э… – Боярин поскреб бороду. – Погодим пока. Да тебе ж колдовать нельзя, сам говорил!

Диху расплылся в улыбке, не скрывая блаженства.

– Все можно, если осторожно. Сейчас нельзя, но скоро будет можно. Теперь мы с Кайлих поглядим, кто кого. – Тряхнув головой, он с трудом унял возбужденное дыхание и добавил уже спокойно: – Эта пришелица – мой талисман и знак. Понимаешь, она – то последнее, чего мне не хватало.

Вряд ли Айвэн понимал его до конца, но это и не важно теперь. А вот вопрос права владения следовало решить, и незамедлительно. По всем законам, людским и не только, дичь принадлежит тому, в чьих землях поймана. То бишь безродная чужачка в данный момент – собственность боярина Корецкого.

– Сколько ты за нее хочешь? – не стал скрывать намерений Диху.

«Все. Конец мне!» – догадалась я и отчаянно возжелала упасть в спасительный обморок. Но, видимо, нервная система городских жительниц современной России не настолько хрупка, чтобы терять сознание по такому ничтожному поводу.

Бежать бессмысленно, кричать тоже, и волей-неволей тебя охватывает безразличие к собственной судьбе. Будь что будет, лишь бы все скорее закончилось.

Порадовавшись тому, что разговор наконец-то начал принимать деловой характер, Иван Дмитриевич подбоченился и огладил бороду, начиная торг.

– Ну, что…

Он протянул было к девушке руку, но тут же отдернул, заслышав ревнивое шипение сида. Друг Тихий взъерошился чисто ведьмин кот: глаза зеленющие сощурил, нос сморщил, зубы оскалил и только уши не прижал.

– Ладно-ладно! – успокаивающе выставил ладонь боярин. – Девка справная, хоть и тощая, ну так это откормить можно. Ежели к работе приставить да поглядеть, чего она умеет…

– Да ты на руки ее глянь! – запальчиво возмутился Диху, включаясь в забаву. Почти забаву, потому что для сына Холмов все происходило более чем всерьез. – Какая работа? Видишь, какие нежные? Она ничего тяжелей пера в жизни не держала! – И для убедительности взял товар за руку и перед носом у приятеля повертел: – И от шитья мозолей нет!

– … а то, что безъязыкая, так оно даже лучше. Бабе язык бесами даден, – продолжал искать достоинства в пришелице Корецкий.

А тут еще, очень кстати, из-под лавки высунулась голова Прошки. Боярский байстрюк выказал фамильную сметку, предположив невероятное:

– А может, она грамотная?

– Тьфу! – скривился его родитель. – Еще чего! Зачем девке грамота?

Вообще-то я успела забыть о виновнике всего происшедшего, а он, оказывается, тут как тут. И вроде бы что-то хорошее обо мне говорит. Беспокойство за свою шкуру, оно кого угодно сделает заправским лингвистом. Не нужно быть великим чтецом по губам и лицам, чтобы правильно истолковать слова мальчишки и намерения дядьки-боярина.

– Дяденька, миленький, – взмолилась я. – Пожалуйста-пожалуйста, не обижайте меня. Я хорошая. Я не ведьма.

Понимает он мою речь или нет, значения не имеет. Главное, наглядно показать свою безобидность и желание сотрудничать.


Девичий жалобный лепет, хоть и непонятный, трактоваться мог только как мольба, однако Иван Дмитриевич на всякий случай отступил на шажок. Мало ли в чем там сид уверял, а ну как девка и впрямь ведьмой окажется и теперь наговор какой бормочет?

– А она не блаженная, часом? Глянь, как вылупилась! И эта… креста-то на ней нет!

Терпение Диху дало очередную трещину, грозя рассыпаться грудой осколков. Всякая шутка хороша лишь поначалу, и с боярскими забавами пора было кончать. Улыбка сида стала опасной. Настолько, чтоб напомнить Корецкому, с кем он имеет дело.

– Айвэн, не увлекайся, – ломким от сдерживаемого нетерпения голосом молвил Диху: – Сколько?

– Такой торг портишь, нечистый ты дух! – с сожалением махнул на него рукой боярин. – Ладно… Прошка! – Метким пинком Иван Дмитриевич выгнал из-под лавки отпрыска. – Сгоняй к Марфе, тащи еще вина. Ща сговорим это дело и сразу обмоем.

– И прихвати пшеницы… скажем, горсть, – добавил сид. – Должно хватить. И воды из того колодца, где серебряное кольцо лежит.


Критическим называется момент еще и потому, что ощущается он, точь-в-точь как острый камушек, попавший в туфлю, – болезненно и резко. Внезапно интуиция обостряется до предела. Я не просто вся обратилась в слух, я, должно быть, в жизни своей так не мобилизовала все умственные способности. Из оживленной беседы мужчин уловила одно, зато самое важное – сейчас я перейду в собственность Дэ Сидорова. По неведомой пока причине Екатерина Говорова ему необходима ну просто позарез, и если понадобится, то несостоявшийся благодетель отберет меня у «боярина» силой. И лукавый бородач прекрасно это понимает, просто ему нравится торговаться. Мне же осталось лишь дождаться, чем кончится дело, и тогда уже начинать переговоры с новым… э… хозяином.


Прошка, снова проливая целебный бальзам гордости на отцовское сердце, оказался столь догадлив, что прихватил и пергамент с чернильницей. Все правильно: ежели сторговались, так ведь купчую составить надобно.

А сид хмыкнул, быстро перебрал пшеницу и, покрутив в тонких пальцах три зерна, которые ему чем-то приглянулись, сжал их в ладони.

Чары пришли сами вместе с ветром, что живет в дыхании детей Холмов, легкие и невесомые, как прежде. Как раньше. Волшебство поющего на пустошах вереска, влажный шелест дождя, шипение морской пены, прильнувшей к серым камням, – голос благословенной Эрин и горной Альбы, Британии и Кимри. Пусть пришелица услышит его, пусть запомнит, пусть накрепко затвердит. Чтобы, подобно зерну, голос дальних земель пророс в ней, одаряя драгоценными плодами речи. А теперь – шепот осин, и скрип сосен, и раскаты гроз, и едва различимый влажный вздох подтаявшего снега, сорвавшегося с ветвей где-то далеко в лесу. Февральская перекличка волков, и тявканье лисиц, и гул ярмарок, и колокольный звон, и гудение тетивы охотничьего лука, и треск льда на озерах. Голос родной земли – с ним всегда легче. Тут не выращивать надо золотое зерно, а лишь не мешать ему всходить. Ну, может быть, слегка помочь. Удобрить. И разогнать воронье страхов, слетевшееся на теплую пашню встревоженной души.

А теперь, пожалуй… Он на миг нахмурился, выбирая. Латынь или греческий? Скорее первое. Третье зерно, в котором дремлет литая медь былых побед и гордости, сравнимой с гордостью бессмертных. Размах золотых орлиных крыльев и поступь войск, которые до сих пор помнят дороги бывшей империи и нынешних королевств. Запах тяжелых томов, шорох монашеских одежд, стук деревянных подошв сандалий, мрамор разбитых колонн, увитый плетьми винограда. Солнце, дремлющее на лазури ласкового теплого моря. Блеяние коз, пасущихся на Форуме. Голос трактатов и договоров, голос, благодаря которому люди от Византии до деревянного форта, затерянного в глухих лесах заморского Винланда, могут понимать друг друга. Чаще не понимают, конечно, но ведь могут же. Не помешает и этой пришелице овладеть языком, соединяющим людей.

– Ешь! – Сид бесцеремонно сунул ей под нос ладонь с заклятыми зернами.

А потом, когда эмбарр подчинилась, приказал:

– Пей!

Серебряная вода – неплохой способ закрепить результат. Посев ведь надобно полить, верно?

– А теперь сядь там. – Диху ткнул пальцем, указывая на дальний угол. – Молча!


В человеческом понимании заморский дух богатым не был. Даже пообтеревшись в мире смертных, Диху так до конца и не понял, почему это они придают такое значение блестящим камушкам и золотым кругляшкам, когда земля их одаривает сверх всякой меры вещами по-настоящему прекрасными. Однако в способности бессмертного приятеля уплатить нужную цену Иван Дмитриевич не сомневался. Хотя с Диху сталось бы сотворить деньги буквально из воздуха, но одного из немногих своих смертных друзей сид морочить не станет. Пушной зверь сам пойдет в силки, рыба чуть ли прямо в бочки из воды полезет, а под лесным выворотнем вдруг найдется горшок со старинным кладом. Или же внезапный дальний родич, кстати окочурившись, отпишет боярину Корецкому щедрую долю по торговой части. Да мало ли что может начаровать бессмертный колдун, чтобы не остаться в долгу, верно? До сей поры Иван Дмитриевич еще ни разу внакладе не оставался. Удачу золотом не меряют, бесценна она, удача, а сид отвешивает ее полными горстями, особливо когда колдовать может без опаски. А грехи и отмолить можно.

Боярин налил себе и сиду по рюмке и начал оглашать список своих пожеланий по пунктам.

– Так. Во-первых, друг мой Тихий, ты мне чаровством своим дорогую вещь испортил. Возмести!

Муранское зеркало в полный рост – это вам не чих мышиный, тут рыбкой да куньими шкурками не отделаешься.


И вдруг… Я начала понимать все, о чем говорили мужчины. Мешанина из слов превратилась в нечто абсолютное понятное – слова сложились в предложения, а те, в свою очередь, – в осмысленные фразы. И это был не какой-то там синхронный перевод, а чистое волшебство. Будто я с рождения знала этот чудно́й язык.

Сидоров – то есть Тихий, – кивнул, не споря.

– Разумеется. Я тебе даже сверх того дам, только не заказывай больше зеркал у италийцев. А то мало ли что из них может вылезти. – И подмигнул. – В Византии покупай, там надежней. Да и торг тебе будет славный, если корабль снарядишь в Царьград. Что-то еще?

«Так! Значит, итальянцы и Византия тут есть. Уже хорошо», – обрадовалась я. Хотя в общем-то странный это был повод для радости, но хоть что-то знакомое. А если хорошенько подумать, можно предположить, что я угодила в прошлое.

– А во-вторых, забери с собою пащенка моего и к делу его приспособь, – отрубил боярин. – Сам про университеты заикнулся, вот и отдувайся теперь! Чтобы воротился он ко мне ученым, сытым и при деньжатах. А ежели не убережешь, так быть тебе, поганому, прокляту до скончания времен. Понял?

– Обижаешь, Айвэн, – усмехнулся «поганый» и зубы показал. – Нарываешься!

«Айвэн? Иван, стало быть! – мысленно встрепенулась я. – Ага! Значит, все-таки русский и боярин. Хорошо это или плохо?»

– А ты не обижайся, – теперь подмигнул Корецкий. – Чего тебе, духу бессмертному, на меня, старого дурака, обижаться-то? Прошка, пиши давай, раз выучен, на мою голову…

«Бессмертный – кто?» – немедленно встревожилась я и осторожно покосилась на Сидорова.

Духом этот гад уж точно не был.


Прошка, высунув от усердия кончик языка, уже вовсю строчил купчую. Не в первый раз, чай. Даром, что ли, батюшка их с братаном к торговому делу с малолетства приучает? Писцы, собаки худые, дерут больно дорого, а своя кровинушка, хоть и в скирде нагулянная, всяко надежнее наемного лодыря.

Мальчишка так бойко обращался с пишущим… э… инструментом, что всякие вопросы о его грамотности у меня отпали сами.

«Интересно, а какой век на дворе?» – робко полюбопытствовала я. Но пока сделала это мысленно, не рискуя обнаружить свое новое знание.

– Ты, девка! – Иван Дмитриевич впервые обратился к живому товару, то есть ко мне. – Понимаешь меня?

Я вздрогнула и от неожиданности согласно кивнула.

Да, теперь я понимала каждое сказанное слово, но пока не решила, радоваться мне или горевать по этому поводу.

– Звать как? Чьих будешь? И сколько тебе зим? Ну-ка, отвечай, как на исповеди!

Насчет исповеди этот средневековый тип загнул, конечно.

– Екатерина, – выдавила я из глотки. – Говорова. И лет… то есть зим мне двадцать шесть.

– Тьфу ты, перестарок! – презрительно сплюнул боярин. – Чо-т аж стыдно мне, брат Тихий, что я за этакую ледащую девку такую цену ломлю. Но уж сговорились. Давай-ка, Прошка, подмахну там… – Он черкнул пером. – Все! Владей!

Мужчины ударили по рукам, скрепляя сделку, и выпили.

«Тихий» помахал пергаментом, чтобы просушить, внимательно перечитал, свернул в трубочку и, гибко потянувшись, убрал в сумку, висевшую здесь же, на крючке. И улыбнулся своему приобретению. Оч-чень многообещающе.

Переход права собственности отразился на мне самым катастрофическим образом: я безобразно, как-то совсем по-бабьи, разрыдалась.

– Эй, да ты чего? – изумленно вскинул бровь Сидоров. – А ну-ка, выпей-ка с нами!

Он налил мне местного самогона, а я и сопротивляться не стала – опрокинула стопку. Стресс снимать как-то ведь надо.

– Выпила? Закуси. И давай знакомиться, что ли.

И что-то подсказывало мне, что никакой он не Сидоров, вообще не Сидоров ни разу.

Глава 3

«Мой милый котик, будь повеселее…»

Диху

Дети Холмов в принципе способны ограничивать себя в желаниях, но как же они этого не любят! А уж если речь зашла не об обычной блажи, а о почти физической потребности, вроде гейса – быть, присутствовать и, если не касаться ежесекундно, то хотя бы наблюдать – о, тут дивные обитатели иного мира дадут фору самому капризному инфанту! И сколько бы ни причитала Марфа-ключница, как ни ругала ругательски похабника и поганца, на котором креста нет и в ком совести днем с огнем не сыщешь, сид только глазом зеленым сверкал да шипел не по-людски, а из горницы вон не шел. Даже морду не отворотил, паскудник, когда Марфа вертела сомлевшую пришелицу, будто соломенную куклу, облачая в приличную юной девице рубаху. Широкая спина ключницы, впрочем, заслоняла не только бедную девку, но и всю кровать, однако где ж это видано, чтоб колдун чужеземный в честном тереме рассиживался? Но этому поганцу хоть бы хны. Пауком забился в самый темный угол, откуда неотступно и ревниво следил за каждым движением Марфы, и никакие увещевания на него не действовали. Впору бы Ивана Дмитриевича кликнуть, чтобы гостя своего нечистого к порядку призвал, однако боярин высказался вполне определенно: чужачка эта – заморскому ведуну честно купленная раба, и пусть он ее хоть голой за лошадиным хвостом потащит, все равно будет в своем праве.

Но Марфа тоже упрямой уродилась, а потому, раз такое дело, решила: колдун или нет, а пока она, ключница бояр Корецких, бесовскими чарами не околдована, никакой похабник девку под ее присмотром не спортит. За порогом – пожалуйста, а в доме – ни-ни! Возмущение честной женщины зашло так далеко, что она даже пренебрегла всеми прочими обязанностями, оставив дворню без пригляда, но из горницы не уходила, покуда этот прыщ заморский тут глазищами своими лупал.


Катерина

Редко кому в жизни не доводилось просыпаться от сильного всепроникающего запаха. Положим, воскресным утром ты дрыхнешь без задних ног, видишь десятый сон, и вдруг включается нос. Бац! Запах жареной картошки вытаскивает из кровати лучше всякого будильника. Так вот со мной то же самое случилось. Только без жареной картошки.

Проснулась я от навязчивого запаха, больше похожего на ядовитый дым. Аж глаза заслезились. Тут и мертвый бы воскрес. Закашлялась, откинула в сторону тяжеленное одеяло и осмотрелась по сторонам, стараясь при этом не дышать носом.

– Эй, кто-нибудь здесь есть?

Вероятно, если бы из комнаты вынести все сундуки, комоды, ларцы и лавки, а также ковры, покрывала и скатерти, то места хватило бы для двух билльярдных столов. А так женщина в сарафане и душегрее, явившаяся на зов, едва протиснулась поближе к небольшой горе из всевозможных тюфяков, на вершине которой я почивала. Не хватало только горошины, как в известной сказке.

– Доброе утро, – сказала я пышной во всех возможных местах тетечке.

Уж больно пристально она меня изучала. Внимательно и весьма неодобрительно рассматривала с головы до ног, будто подозревала в чем-то нехорошем.

– Меня зовут Екатерина, а вас? – попыталась я мило улыбнуться.

– Здрасте, коль не шутишь, – степенно ответствовала дама. – Марфа Петровна я. Ключница.

Еще несколько долгих минут мы молча таращились друг на друга. А посмотреть было на что: сарафан, душегрея и шапочка, покрытая платком, которые носила ключница, даже неискушенном взгляду говорили о многом. Например, недвусмысленно намекали на то, в какие суровые времена меня угораздило попасть.

– А скажите, какой сейчас год?

Идиотский вопрос, конечно. Но куда деваться-то, если сейчас он для путешественницы по Зазеркальям наиболее актуален?

Марфа Петровна приподняла бровь удивленно, но утолила мое любопытство:

– Семь тысяч тридцать восьмой от сотворения мира.

– О-ой… – только и смогла выдавить из себя я, познавая на личном опыте значение басенного выражения «в зобу дыханье сперло».

– Одна тысяча пятьсот тридцатый год от рождения Иисуса Христа, если тебе так понятнее будет, – неожиданно встрял в разговор притаившийся в уголке Сидоров. То есть не Сидоров, а Диху сын Луга. Тот самый, который вчера официально стал моим хозяином, в моем же присутствии подписав купчую. Тот, который посредством волшебства научил меня понимать местный язык.

– Здравствуйте… э…

Сказать, что я его боялась – ничего не сказать. Это был всепоглощающий ужас смертного существа перед непостижимыми умом силами и сущностями, который никуда не девается, даже когда вокруг компьютер на компьютере и Всемирной паутиной погоняет. Этот страх всегда таится внутри и никогда не будет окончательно изжит. Дети богини Дану, если судить по фольклору, милосердием и человеколюбием не страдали никогда. Можно, конечно, не верить в предания старины глубокой. Но вот же он – настоящий сид – прямо передо мной, живой и во плоти, и колдует, как дышит. И лучше с ним не ссориться.

Только как мне теперь его называть прикажете? Мой господин?

А пока сид со странным выражением лица пялился на новоприобретенную живую собственность, она, то есть я, лихорадочно пыталась определить, во время чьего царствования происходит дело. Курс российской истории, как это водится, оставил после себя множество плохо упорядоченных знаний.

«Так! Тысяча пятьсот – это шестнадцатый век. До тысяча шестьсот двенадцатого года, до Смутного времени еще почти сто лет, – рассуждала я. – Бориса Годунова еще точно нет. А до него был Иван Грозный. Так? Так. Умер он в старости, лет в шестьдесят. Значит, в тысяча пятьсот тридцатом году… он уже родился или еще нет?»

Да, невероятным напряжением всех извилин я таки вспомнила не только отчество Ивана Грозного, но и порядковый номер его папаши.

– Сейчас ведь в Москве правит царь Василий? – осторожно спросила я.

– Где-где? – удивленно переспросила ключница, до сего момента благоразумно помалкивавшая. – Кто-кто? У тебя, девка, часом, не горячка? Какой еще царь? И чего он в дремучем захолустье забыть успел?


Диху решил протянуть пришелице спасительную руку. Прежде чем она своими речами окончательно убедит добрую Марфу в том, что странная чужачка не только нечистая ведьма, но еще и разумом скорбная.

– Если мне не изменяет память, Москва – это небольшой городок неподалеку от Твери, да? Ничего выдающегося, но ярмарка там неплохая, впрочем… – мурлыкнул сид, решив заодно проверить, до конца ли удалось его колдовство. Если девица поймет и сможет ответить… Начать стоит с латыни, хотя некоторые местные понятия в узкое ложе языка древней империи никак не укладывались. – Великим княжеством Тверским правит князь Александр Михайлович. Во Владимире сидит князь… Ты действительно хочешь знать по имени каждого из русских князей, девушка?

Он не удержался и подмигнул обомлевшей добыче, которая, должно быть, как раз сейчас поняла, что язык цезарей понимает, как родной.


– Погодите-ка…

Удивительно, как только мне сил хватило удержаться от мелодраматического зажимания собственного рта ладонью. И дело вовсе не в отсутствии московских царей, точнее, не только и не столько в этом.

– А как же татаро-монгольское иго? – спросила я заговорщицким шепотом и, кстати, тоже на латыни.

– А, эти… – небрежно отмахнулся сид. – Да, была у них тут заварушка лет этак триста назад, но, помнится, все кончилось грандиозной битвой на какой-то реке, то ли Калке, то ли Угре… А потом глава вашей церкви… – Он нахмурился и уточнил: – Тот, который в Иерусалиме, объявил святой поход. Или это было против турок? Неужто я запамятовал… В общем, о набегах степняков уже давненько ничего не слышно. Хотя в столице их ханства, на Волге, опять же неплохой торг.

Он приглашающе улыбнулся, дескать, расспрашивай, чего уж там. Погладим зверушку по шерстке, раз уж она так забавна. Во всяком случае, именно так я расшифровала его улыбочку. И постаралась не думать о том, что все прелести «неплохого торга» вполне могу испытать на своей шкуре, если… Ох. Белокожие женщины традиционно ценились среди смуглых мужчин. Реши вдруг Диху расстаться со своей… собственностью, судьба моя будет незавидна, это точно. Перспектива оказаться проданной на торге степнякам… Бр-р!

«Я ценная, я ценная, я очень ценная! За меня полтора миллиона предлагали! Если перевести на местные, это сколько с учетом инфляции?»

Правильно твердят умные люди: лишних знаний не бывает. Из века в век повторяют, жаль, не слушает их никто. Кто бы мог представить, что именно сейчас мне пригодится весь вузовский курс отечественной истории! Пройтись бы с этим ирландским товарищем по датам, сопоставить, сравнить, проанализировать…

Когда напротив, на сундуке, уже сидит самая настоящая средневековая женщина, Марфа Петровна, и осуждающе пыхтит при звуках чужеземной речи, остается лишь в руках себя держать. И клясться себе: разведать, что в этом мире к чему, в самом ближайшем будущем.

– Ого! – только и смогла сказать я, попытавшись мысленно прикинуть, как могла бы пойти история, не случись иго.

Не было, стало быть, культурного и экономического отката на два-три столетия назад, не разрушены были основы древнерусской государственности, и связи с Европой не разорваны. И, кстати! Тут-то до меня, наконец, дошло, что здесь Новгородская республика, прекратившая свое существование в конце пятнадцатого века, существует. Отсюда следовал простой и логичный вывод: это другая история! И вообще весь мир другой. Но столь радикальную версию следовало сначала проверить. Я осторожно покосилась на своего собеседника. Ничего в нем не осталось от скользкого господина Дэ Сидорова из моего две тысячи двенадцатого года. Темные волосы отросли и превратились в блестящие черные локоны, странное, чуть асимметричное лицо так и вовсе не могло принадлежать обычному человеческому существу, а эти выразительные яркие глаза… А еще он колдовать умеет! Моя болтовня на двух языках – живое тому свидетельство. Диху, говоришь, сын Луга? Сид из Холмов, а не Сидоров. Да, я оценила игру слов. Славная вышла шутка. Нехорошая догадка, что злополучное появление Диху в моем офисе случилось неспроста, как и все последующие напасти, шевелилась где-то в подсознании, точно ядовитая змея в траве. Слишком много случайностей, не находите? Сиды – они такие, они могут.

– Ага… Значит, монгольского ига не было, Москва – скромный городишко, Иерусалим до сих пор под властью христиан, Новгород – республика. А… мм… Турция есть? В смысле, – я быстро исправилась, – Османская империя?

Почему так важна вдруг оказалась для простой русской девушки судьба Турции, я не смогла бы объяснить даже под пытками. Может быть, потому что разворачивающаяся перед мысленным взором картина совершенно иного мира потрясла мое воображение? Из каких-то сокрытых и до сих пор ни разу не задействованных нейронных связей в мозгу лезла сплошным потоком информация – и тут же подвергалась переосмыслению.

«Стоит, следовательно, на днепровском берегу не тронутый монголами Киев, процветает Тверь, и Новгородская республика не разгромлена московским царем. И никакого Ивана Грозного нет. И, похоже, уже не будет опричнины и всяких средневековых ужасов. Ух ты!» – неожиданно обрадовалась я. Все-таки, как ни крути, а русскому человеку никогда не безразлична судьба его Родины, пускай даже в каком-то перпендикулярном мире с его альтернативной реальностью. Нет, ну правда, должно же России повезти с историей хотя бы и в иной реальности, верно?

Сид улыбнулся по-кошачьи сладко.

– Откуда же возьмется Османская империя, ежели Византийская жива-здорова? И правит в Константинополе боголюбивый император Алексей Палеолог. Новгородская же республика управляется посадником Корецким Михаилом Семеновичем, нашего доброго хозяина двоюродным братом.


Но экскурс в политическую историю пора было заканчивать. Слишком уж дикими глазами смотрела на все это непотребство боярская ключница, да и сама девушка… Излишнее просвещение вредит женщинам. Во всяком случае, так считают люди, а именно среди них, как ни печально, придется провести сиду и его добыче ближайшее время. Пришелицу надо предупредить, иначе с глупой девчонки станется начать расспрашивать не только господина, но и всех остальных.

– Впрочем, не забивай себе голову всеми этими мыслями, девушка. Насколько я знаю ваше племя, от тебя никто не ждет глубоких рассуждений. На самом деле будет лучше, если ты вообще не станешь открывать рот без нужды. Людям не нравится, когда их самки слишком болтливы, уж и не знаю почему.

Ни слова лжи не сорвалось с уст Диху, однако его имущество вдруг обиделось. Вот и пойми их!


Столь откровенный мужской шовинизм в исполнении настоящего волшебного сида меня расстроил. Обидно, черт возьми! Самкой обозвал и радуется.

– А вы-то сами… откуда здесь взялись? – политкорректно начала я, но потом решила не юлить и спросить напрямую: – Я, кстати, так до сих пор не поняла, как вышло, что сначала вы ко мне в офис явились с пачками денег, а потом через зеркало затащили в параллельный мир? Кто вы вообще такой? И зачем я вам понадобилась тогда и сейчас? Немного честности не помешает, верно?

– А зачем? Зачем тебе честность? – нахмурился сид. – То, что я не принадлежу к смертному народу, ты и так видишь, а имена даются не для того, чтобы трепать их, как хоругви на ветру. Я тебе милость оказал, назвавшись, но это не значит, что ты имеешь право звать меня по имени.

– Это еще почему?

– Какую часть слова «собственность» ты не расслышала, девушка? – отчеканил сид.

Вот теперь я обиделась уже по-настоящему. Ах вот как он заговорил! К смертным он не принадлежит! Так что, теперь можно их… нас оскорблять?

Но огрызаться или, чего доброго, ругаться я не рискнула, памятуя, что вокруг все ж таки Средневековье. За строптивость могут запросто избить. Пришлось ограничиться демонстрацией обиды в виде поджатых губ.

– А дозволено ли собственности наконец-то одеться или так в рубашке и ходить прикажете?

– О! – Диху развел руками. – Так ведь я тебя не держу, маленькая смертная самочка. Если ты не хочешь моей защиты, что ж! Ступай себе. Не обессудь только, но прежде я заберу назад те знания, что вложил в твою маленькую головку. Да, и рубашку, кстати, тоже. Поглядим тогда, далеко ли ты уйдешь от порога этой комнаты. Рискнешь?

И зубы показал, откровенно забавляясь. Ну не бить же ее, в самом деле? А припугнуть надо. Иначе не успеешь оглянуться, как это растерянное дитя со свойственной их породе живостью начнет грызть протянутую руку.

Безрадостные перспективы, так кратко и емко обрисованные Диху, открылись предо мной во всей их устрашающей наглядности сразу же, едва лишь слова угрозы слетели с его красивых губ. Даже особо фантазировать не пришлось. Голая и безъязыкая девка вызвала бы нездоровый интерес и в очень гуманном двадцать первом веке, а тут у нас шестнадцатый только начинается, о правах человека никто еще ни ухом, ни рылом. Пришлось мне срочно переплавлять гордыню на почти искреннее послушание. Сид на самом деле мог сделать со мной что угодно: продать, проиграть в кости, убить и при желании съесть.

– Ладно. Но одеться-то можно? – пошла я на попятную.

– Будет неплохо, если ты добавишь «мой господин». Немного вежливости не помешает, а? – Довольный результатом первого урока покорности, сид хохотнул. – Ладно. Эта добрая женщина научит тебя одеваться и присмотрит за тобой. Завтра мы отправляемся в путь. Сначала в Новгород, а затем… – Он мечтательно прижмурился. – Затем… Увидишь.

И ушел не прощаясь, только ключнице бросил:

– Я полагаюсь на тебя, добрая женщина.


Прохлаждаться на женской половине слишком долго – это, даже с точки зрения очень терпимого к выходкам приятеля Ивана Дмитриевича, как-то чересчур. Сид уедет, а боярину с этими людьми дальше жить. Нехорошо вводить в смущение умы боярских людей, разгуливая по родовому гнезду Корецких слишком уж по-хозяйски.

«А с другой стороны, – подумал Диху, – уже за одно то, что я уберу с глаз долой не только приблудную девку, но и пащенка Прошку, семейство Корецких должно быть благодарно. Например, посадник».

По правде, нагулянный от безродной женки мальчишка своим существованием попортил Ивану Дмитриевичу немало крови. Вдовый боярин – фигура крупная, политическая, а при местных строгих нравах побочные дети – это проблема. Тем паче что батюшка откровенно потворствует байстрюку и перед законным наследником явное предпочтение оказывает.

Вот почему Иван и девку отдал почти без торга, и по терему шастать дозволяет. Но злоупотреблять этим не следует. Тем более что приглядывать за своим имуществом сид может и не столь явно. Дар невидимости – врожденная способность всех детей Холмов, и теперь, когда цель достигнута, он не видел причин не воспользоваться преимуществом. Да и девушка, не замечая рядом хозяина, будет вести себя естественней.


– Слушаю и повинуюсь, мой господин, – гнусным шепотом передразнила я вредного нелюдя.

Безопасности ради сделала я это, только когда он вышел из горницы. Настолько выразительно посмотрела на меня Марфа Петровна.

– Ты бы языком не мела попусту, – предупредила ключница. – С Тихого станется свои посулы исполнить, чтоб ты знала. С этакими злыми глазищами-то.

И не поспоришь ведь. Вроде бы просто глянул искоса, а от льдистой звериной зелени его глаз – аж мороз по загривку.

И чтобы отвлечься от личности Диху, я решила расспросить ключницу о политической обстановке в мире, если так можно выразиться. Марфа Петровна, конечно, не диктор теленовостей, но должна же она иметь какое-то представление о местных реалиях? На деле оказалось, что ничего такого добрая женщина никому не должна, тем паче какой-то ничейной приблуде. Заодно выяснилось, что в тысяча пятьсот тридцатом году от Рождества Христова такая важная персона, как боярская ключница, доподлинно ведает обо всех запасах, видит всю дворню насквозь и блюдет хозяйский интерес пуще собственного, а остальное ее не касается.

– Не нашего ума это дело, заруби себе на носу, девка! – сурово пресекла крамольные разговоры Марфа Петровна. – Давай-ка обряжайся в человечью одежку быстренько и молча. Недосуг мне с тобой возиться.

Мятые тряпки, извлеченные ею из сундука, меньше всего походили на яркие наряды средневековых боярышень с картин художников девятнадцатого века, но ничего киносказочного я и не ждала. С этнографией я вообще-то на «ты», образование позволяет, однако сейчас эту самую этнику требовалось надеть на себя, причем без всякого нижнего белья.

– А где вещи, которые были на мне раньше? – уточнила я на всякий случай.

– В печке сожгла, – ответствовала Марфа. – И трижды «Отче наш» прочитала. Устраивает?

Кто бы мог подумать, что обычную ночную рубашку будет жалко почти до слез. А уж себя-то как жаль, никакими словами не передать.

Удивительное дело, но, только стоя в растерянности и смятении над грудой чужой одежды, я вдруг целиком и полностью осознала, что со мной случилось нечто воистину ужасное и необратимое, что-то среднее между похищением маньяком-убийцей и автомобильной аварией.

Попав в неприятности, я всегда старалась представить еще более тяжелую жизненную ситуацию. Скажем, теряю я под колесами поезда обе ноги. Вот ужас-то! И в сравнении с участью калеки непогашенный кредит и предательство Даньки кажутся сущими мелочами, не стоящими смертельных переживаний. Последние полгода я только и делала, что твердила себе: «Ты – молодая, живая, здоровая, руки-ноги на месте, какая-никакая крыша над головой есть, так чего скулить? Все как-нибудь образуется. Все будет хорошо».

Вот и образовалось. Чужой мир, чужое время, чужие обычаи. И я всем чужая и мне все чужое. И сам собой напрашивался классический вопрос: «За что мне все это?» Собственно, ответа никогда не существовало. Просто с некоторыми людьми случаются плохие вещи. Вчера жребий пал на Екатерину Говорову, только и всего.

– Не реви, – проворчала Марфа, решив, что я сейчас начну рыдать.

Я не хотела, но слезы сами потекли.

– Слышь, дуреха, не реви, сказала. Ишь, нюни распустила! Кобылища здоровая, а ревет, как дите малое.

– Я не реву, – всхлипнула я и шмыгнула носом.

Однако сочувствовать мне никто не собирался. Не входила жалость к чужой собственности в обязанности домоправительницы. Женщина лишь раздраженно вздохнула и принялась наряжать «бесовскую девку» в христианскую одежду.

– Вот те сорочка! Да смотри, рукав не оторви. Во-о-от! Теперь рубашку держи, – командовала ключница. – Поясом подвяжись-ка.

Мне оставалось только подчиняться. По крайней мере, так я точно ничего не напутаю и Диху не подведу.

– Гляди, какой я тебе летник подобрала. Почти неношеный.

Марфа с гордостью продемонстрировала сильно расширенное к низу платье красно-коричневого цвета с длинными колоколообразными рукавами, сшитыми от проймы только до локтя. Далее они просто свисали до самого пола остроугольными полотнищами ткани. Типичная одежда средневековой русской женщины.

– Вошвы бархатные, с бисером. Полюбуйся-ка.

Так и есть – вокруг горловины и по краям рукавов были нашиты бархатные кусочки, украшенные затейливой вышивкой.

– Красиво, – покорно согласилась я, уже порядком утомленная одеванием.

– То-то же! Это Иван Дмитриевич наказал одеть тебя прилично, чтобы незазорно было перед Тихим.

– Надеюсь, ему понравится.

Лишний раз злить злого сида отчего-то не хотелось.

– А то! Пусть только посмеет сказать, будто я пожадничала! Этот летник наша покойная боярыня носила и рада была, – объявила ключница.

Но жемчужного кокошника я так и не дождалась. Не положено, не по статусу. Косу Марфа мне уложила вокруг головы, а сверху повязала платок. И заодно пояснила, как бы между делом:

– Положение у тебя бестолковое. Незамужняя и при этом холопка иноземца, но к работе приставить нельзя, запретили. Скорей бы увез он тебя, что ли. Пока сплетни не пошли на всю округу, дескать, Иван Дмитриевич чужую рабу в женкины платья рядит неспроста.

– А куда он ехать собрался?

– Да кто ж его знает, Тихого этого. Но чем дальше, тем лучше.


Диху, незримый и бесшумный, при этих словах одобрительно усмехнулся. Разумная женщина эта Марфа. Айвэн тоже не дурак, недаром так ценит этакую редкость. Вот бы и из маленькой эмбарр воспитать что-то подобное: умную, но не слишком, зато рассудительную и, главное, покорную… мм… помощницу. Вопрос: как? При всех своих познаниях опытом дрессировки юных дев Диху не владел. Не принято как-то среди Народа доверять воспитание дочерей таким, как он. Сын Луга еще до изгнания был ненадежным бродягой и одиночкой, и даже из плакальщицы-банши вышла бы лучшая нянька, чем из него.

«Надо придумать ей кличку», – рассуждал он, легко ступая вслед за нелепой парочкой – полной сдержанного достоинства дородной домоправительницей и неуклюжей, будто едва вылупившийся цыпленок, девчонкой. В одежде покойной боярыни дева выглядела ряженой, притом в мешок, да еще и не по росту и не по стати. И то сказать, статью пришелица не вышла.

«Зато легкая! – утешил сам себя сид. – Этакую Марфу Петровну на руках не натаскаешься, тут медведем надобно быть вроде Айвэна. А эту недокормленную на плечо если взвалить, так и не почувствуешь».

Пока ключница проводила для приблуды ознакомительную прогулку по боярскому поместью – весьма познавательную, к слову, – основной заботой Диху было не наступить девчонке на подол. Она и так путалась в своих долгополых одеждах, норовя то рукавом за что-нибудь зацепиться, то собственные ноги потерять. Не привыкла, видно, к длинным платьям. Неудивительно, там, откуда она вывалилась, мода совсем иная. Правильная в общем-то мода. Диху еще в свой первый визит длину и фасон их одежки оценил и одобрил. Куцые юбчонки задирать не надо, и так все на виду. Штаны тоже не совсем для того, чтобы прятать телеса, а скорее даже наоборот. Таким образом, вырисовывалась еще одна, помимо наречения имени, проблема, связанная с девой-эмбарр. Оную деву нужно будет научить правильно носить женские платья.

Марфа ролью проводницы и опекунши явно тяготилась. Не по чину достойной женщине всяких девок непотребных обряжать да выгуливать! Да и работы по дому невпроворот. Поэтому ключница постаралась от этой обузы поскорее избавиться – завела в горницу да и оставила там под присмотром девчонки-приживалки. Так что пришелица почти ничего, считай, и не видела. Может, это и к лучшему. Некоторые бытовые сцены вызывали дрожь омерзения даже у повидавшего разные страны и времена бессмертного, а как отреагирует нежная дева, увидев, к примеру, порку? Или как дюжий кузнец таскает по двору за косы свою чем-то не угодившую ему жену?

Покачав головой и поморщившись от рычания кузнеца и криков его несчастной бабы, сид передернул плечами и отправился по своим делам. За этот визит к Айвэну он оброс и другим имуществом, кроме девушки, и оно тоже требовало хозяйского внимания. А девица… Девицей займемся попозже, когда ранняя зимняя ночь загонит обитателей поместья в их норы.


Я считала себя достаточно бойкой барышней, всегда предпочитая терпеливому выжиданию подходящего момента активное вмешательство в ход событий. Всегда ведь подвернется удачный случай, а нет – так и не надо. Что такого? Я пробивная, хоть неохотно бросаюсь на житейские амбразуры грудью. Но мало кто способен, внезапно очутившись черт знает где, в далеком и чужом шестнадцатом веке, испытать прилив душевных сил. Точнее, пусть не врут те, кто станет утверждать обратное.

И если принять утренние пререкания с Диху за бунтарство и свободолюбие, то к вечеру от моего боевого духа мало что осталось. Экскурсия по боярскому терему оказалась настолько поучительной, что в свою горницу я вползла чуть живая и морально раздавленная прямо-таки в лепешку.

Марфа Петровна без утайки показала и рассказала о житье-бытье в поместье, где и протекала бы вся оставшаяся жизнь Девки-из-Зеркала. К слову, то, что попадание произошло из-за чародейских опытов боярского байстрюка, ни в коем разе не снимало с меня вины за испорченную дорогую вещь.

– Кабы не Тихий, до конца жизни возмещать урон пришлось бы, и на долю внуков еще остался бы долг, – объяснила как бы невзначай «добрая» ключница.

При слове «внуки» я содрогнулась от ужаса. В шестнадцатом веке меня, нежданную и незваную приблуду, ожидала лишь тяжелая работа от рассвета до заката, кошмарный быт и ни малейшей надежды на избавление от бабьей доли, которая, как выяснилось, оставалась незавидной и в альтернативной реальности. Женщин разных возрастов в поместье боярина Корецкого проживало превеликое множество, и все они трудились, не покладая рук: пряли, ткали, шили, стирали, носили воду, готовили еду, кормили скотину, убирали навоз. Имейся у славного Ивана Дмитриевича законная супруга или дочь, они бы, конечно, спину целыми днями не гнули. Так на то они и благородные женщины из знатного рода. Мне бы уж точно теремная праздность не грозила.

Если бы не купчая Диху…

Но хуже всего, что никто из местных, ни единый человек не глянул на меня с крошечной долей приязни или хотя бы с любопытством. Чужая и ничейная, я всем оказалась заранее ненавистна. Дворня уже вовсю обсуждала мое ночное появление в голом виде и последующее уединение в бане с боярином и его приятелем, и то, что приблуду, то бишь меня, обрядили в наряды боярыни-покойницы. К обеду, понятное дело, приговор вынесен был единогласно – «гулящая». А ближе к ночи в спину мне неслись уж совсем непотребные словеса. И это при том что я никому дурного слова не сказала, лишь прошлась по поместью в компании с Марфой, а потом полдня скучала в одной из парадных горниц наедине с дворовой девчонкой лет шести-семи. Спину бедному ребенку искривил костный туберкулез, и уже через несколько лет ее кривобокость грозила смениться настоящим горбом.

– А как тебя зовут?

Я рискнула проявить дружелюбие и через силу улыбнулась маленькой страдалице.

– Пошла ты… – очень вежливо ответила девочка и демонстративно отодвинулась на самый край лавки.

«Если бы могла, не просто пошла бы отсюда, а побежала», – с горечью подумала я, не ожидавшая столь откровенной враждебности.

В моем мире такое состояние называлось бы шоковым – я застыла на месте, не в силах даже пошевелиться, почти что окаменела, ошеломленная перспективой надолго задержаться в этом жутком мире, где стала ра-бы-ней.

– Только попробуй чего-нить своровать, все доложу, – предупредила горбатая малявка строго.

– Я ничего не возьму.

– Вот я и прослежу. Затем к тебе приставлена.

Кроме собственно наблюдения за поведением незваной гостьи, девчонка занималась тем, что чесалась, сморкалась, ковырялась в носу и время от времени грызла черствую корочку. Кто бы мог подумать, что один маленький человек способен издавать столько мерзких звуков. И когда явилась Марфа Петровна, я уже была почти счастлива лицезреть ее круглую физиономию с застывшим брюзгливым выражением. Мало того, что ключница прогнала горбунью, так она еще и поесть принесла – миску с кашей.

Оказывается, я весь день ничего не ела и не пила.

– Ты же не думаешь, что тебя, чучело этакое, за один стол с честными людьми посадят? – спросила она с вызовом.

Что правда, то правда, настоящее чучело огородное. В летнике крупной в кости и широкоплечей боярыни с легкостью поместились бы трое таких, как я.

Мне очень захотелось поставить наглую тетку на место, но по здравому размышлению я решила промолчать. Не зря же примерно в эти времена придумана поговорка про свой устав и чужой монастырь.

– Да уж, боярские обноски еще не делают рабу человеком, – фыркнула Марфа, порядком разобиженная отсутствием реакции на свои слова.

«Погоди-ка! Да ты же ревнуешь! – догадалась вдруг я. – Вся эта болтовня про баню тебе как нож в печень. Вся аж пожелтела от злости…»

И на беду свою удержаться от усмешки не смогла. Уж мне-то, работавшей когда-то в чисто женском коллективе, как не узнать знакомый до боли симптомчик.

– Что ты лыбишься, мразь? Готовишься ублажать хозяина? – прошипела Марфа. – А то смотри, не понравится ему – выпорет. Он в своем праве.

И затолкала меня в уже знакомую горенку, уставленную сундуками и комодами, закрыв снаружи на засов. Ни лучины не дала, ни свечки, мстительная ревнивица. Как хочешь, так и сиди в темноте и дожидайся, когда явится хозяин. А что-то мне подсказывало, что тот обязательно зайдет навестить подопечную.

А с другой стороны, я не принцесса и не почетная гостья, и даже не равная, я – рабыня, а с невольницами в Средние века особо не церемонились. Шестнадцатый век – это, знаете ли, не самое гуманное время в истории человечества. Стра-а-ашно!


Посулы вредной ключницы сбылись, когда все обитатели усадьбы уже видели третий сон. Кроме меня. Как ни вертелась, а так и не смогла заставить себя успокоиться. От запаха ладана просто раскалывалась голова, и в нее лезли самые разные мысли. Все больше о том, как бы изловчиться и вернуться домой, в родной и такой прекрасный двадцать первый век с его правами человека и остальными приятными мелочами, вроде горячей воды и канализации. Ночной горшок, красовавшийся в углу, весьма способствовал обострению внезапной ностальгии по утраченным благам цивилизации.

Сначала мне показалось, будто мышь шуршит в подполе, а то в горницу хозяин-сид проник. Не иначе, просочился в щель, потому что дверь, помнится, я подперла сундуком. Впрочем, загадками терзаться не пришлось. Диху наколдовал свет и, алчно зыркнув глазищами, занялся самыми что ни есть собственническими делами: к лежбищу девичьему подошел и одеяло с меня – дерг!

А потом и говорит ни с того ни с сего:

– Перевернись и не дергайся.

Но я именно что задергалась, давай обратно одеяло натягивать и брыкаться. Несильно и вовсе не так агрессивно, как могла бы, но давая понять, что не согласна на осмотр.

– Что вы делаете? Что вам надо от меня?

Мужчина зашипел сквозь зубы, тихо так и жутко. И пригрозил:

– Захотела в людскую? К ним?

Его чуть раскосые глазищи полыхали зеленым злым огнем. И я покорно, зажмурившись от безотчетного страха и закусив губу, перевернулась на живот.

– Вот и умница, – и мужская ладонь мягко легла мне на затылок, а другая прошлась по спине сверху вниз – от шеи и ниже – почти нежно. Вернее, я бы могла счесть прикосновения нежными, кабы меня всю не трясло в нервном ознобе. Именно сейчас я доподлинно поняла, что значит быть чьей-то собственностью.

– Да не трясись ты, девушка. Нужна ты мне очень… Иные королевы за честь считали в спальню пригласить, а ты тут зубами клацаешь. Кстати. Ты ведь не девственница?

– Нет. Сейчас… то есть у нас… это не важно в общем-то.

– Ага… – продолжая поглаживать меня по спине, мурлыкнул рабовладелец. – Хорошо. С девицами мороки много, а толку мало… Оспой переболела?

– Нет. У нас таким не болеют, – с гордостью за свою эпоху заявила я и решила на всякий случай добавить: – Зато я от столбняка, дифтерии, коклюша, полиомиелита и туберкулеза привита.

И чувство у меня было такое, словно очередную анкету для поступления на новую работу заполняла.

– Это у вас – не болеют, – заметил хозяин. – Перевернись. Чумой у вас тоже наверняка не болеют уже, а здесь – запросто. – И посмотрел прямо в глаза. – Это очень грязный мир, девушка. Опасный. И ты в нем беззащитна. У тебя была кошка, или собака, или птичка какая-нибудь, а? Домашний любимец?

– Кошка была. Даже целых две.

– Кошки живут меньше, чем люди, – меланхолично молвил чужеземец, и глаза его затуманились то ли давними воспоминаниями, то ли приятными ощущениями, потому как обе его руки ни на миг не прекратили поглаживания. – Ты наверняка их любила, гладила… разговаривала с ними, да? И плакала, когда сдохли. Вот и мне не хочется, чтоб моя… добыча загнулась от какой-нибудь человечьей хвори. Или от родов. Поэтому никаких беременностей, поняла?

Я онемела от такой откровенности. Но призадумалась. А ведь хозяин-то прав! Дела с женской смертностью обстояли плачевно практически до конца девятнадцатого века. Пока акушеры не научились руки мыть, тетки мерли при родах, как мухи.

Но рожать? Здесь? О нет, нет и нет! И вообще, жить здесь…

– Ни за что! Скорее я умру, чем стану здесь… это делать.

– Ну и правильно, – лукаво подмигнул мне сид. – Потому что спать с тобой я пока не буду, – рассуждал он вслух без всякого стеснения. – Даже не проси. Исключено, – глянул еще раз оценивающе. – Но пометить тебя надо.

«Пометить?» – Я уже порядком утомилась изумляться лихим поворотам в общении с этим… хозяином. Уж больно непредсказуемым тот оказался на поверку. Впрочем, не таким уж и оригинальным по части прикосновений. Щупал, лапал, трогал, хоть как называй, а своего сын Луга не упустил.

– Ну-у, ладно… метьте. – Я вдруг вспомнила, как метят территорию коты, и хрюкнула от едва сдерживаемого смеха. – А зачем вам это?

Чародей тоже хихикнул, будто мысли мои прочитал. А потом наклонился и поцеловал. Долго и сильно. Но это лобзание было каким-то странным. И правда, не поцелуй, а и в самом деле метка. Не могу даже сказать, что понравилось. Жутковатый поцелуй вышел.

Второй, более интересный, вопрос бывший Сидоров традиционно и нарочито пропустил мимо ушей.

– Ну вот, на первое время хватит, – удовлетворенно заметил он. – И не «выкай» мне, ради Богини! – Затем почти по-отечески накрыл собственность одеялом, притом не убирая ладони с груди невольницы. – Теперь спи давай.

Я настороженно покосилась на его дерзкую руку. Весьма непривычно, конечно, но почему-то не похабно нисколечки. С таким же успехом сид мог ладонь мне на плечо положить. Видно же, что ему без разницы куда – хоть на пятку, хоть на макушку, хоть на коленку.

– У меня огромные неприятности из-за того кредита, – честно призналась я и как на духу поведала о своих бедах. – Вы… то есть ты ведь знал все наперед, да?

– А какая теперь разница? – равнодушно поинтересовался Диху. – Ты бы мне все равно не поверила. Вы никогда и никому не верите, особенно тогда, когда в самый раз поверить без всяких доказательств. Что, не нравится тебе тут?

– Ни капельки. Я очень хочу домой. А с кредитом я как-нибудь сама разберусь.

– Вот и мне не нравится. – Сид грустно улыбнулся. – И мне тоже, представь себе, очень хочется домой. Но я тут застрял, – он с отвращением огляделся, – по своим причинам. И ты тоже. Столько людей вокруг, а поговорить нормально не с кем! Я из Народа Холмов, девушка, из детей богини Дану. Имя мне Диху сын Луга. На самом деле имена стоит называть с осторожностью. Никогда не знаешь, кто может подслушать. Ты теперь моя, поэтому можешь звать меня по имени. Когда никого нет.

– С-спасибо за доверие. А вы… то есть ты случайно не из Ольстера?

– Нет, – отрезал сид. – Однофамилец. Мало ли Диху в Ирландии было?

Я тут же прикусила свой дурной язык и сказала себе: «Знаешь, что был такой Диху Ольстерский, друг святого Патрика, сиди и помалкивай!»

– А ты можешь вернуть меня обратно? – вкрадчиво спросила я.

– А? – Задумавшийся сид посмотрел загадочно. – Вернуть? Сейчас – нет. Прежде мне нужно решить дело с моим собственным возвращением. Но потом – возможно. Никогда не знаешь наверняка, получится ли, но отчего бы не попробовать? Но чем ты расплатишься со мной за это?

Тут было, о чем поразмыслить. Я не видела причины таиться и ответила откровенно:

– Я, конечно, не золотая рыбка, трех желаний исполнить не могу. Да и откуда мне знать, чего желает сид? А что бы ты хотел от меня? Может, в нашем мире оно уже есть?

Заинтриговать Диху возможностями, которые предоставляет двадцать первый век, было бы очень разумным подходом. Тогда он точно вернет меня домой!

– Нет, в твоем мире этого точно нет. Я проверял, – равнодушно пожал плечами сид. – Пока ты – моя кошка. Говорящая, впрочем. Я буду кормить тебя, говорить с тобой, брать тебя в постель. Ты мне обязательно пригодишься. Докажи сначала, что разумна и способна хоть на что-то, а там поглядим. А теперь вставай. Я передумал – спать ты будешь со мной, так что идем.

– В каком смысле спать?

«Вот те раз! То собственность, то домашний зверек!» – озадачилась я внезапной переменой со стороны Диху.

– В моих покоях плохо натопили, – честно признался тот. – Из мелочной человечьей злобы, безусловно. Будешь греть мне постель. Да, и надо придумать тебе имя! Там, куда мы едем, твое привлечет неуместное внимание. Мм… Екатерина… Кэти? Китти? Кэт?

Дожидаться, пока рабыня соизволит исполнить приказание, сид не собирался. Он схватил меня за руку и почти что волоком потянул к двери. Как плюшевую игрушку за лапку. И сильный оказался, точно тяжелоатлет, нипочем не вырваться из его цепких пальцев.

Насильно влекомая за хозяином, я меж тем рассуждала на удивление трезво и здраво: «Быть кошкой сида? А что? Всяко лучше, чем сенной девкой, прачкой или скотницей у боярина Корецкого. Диху – не человек, поэтому человеческой жестокости и подлости от него можно не ждать. У ирландских бывших богов собственная гордость и подлость».

– А давай ты будешь звать меня Кэтрин?

– Пусть так, – легко согласился сид и, распахнув свое одеяние, набросил на меня полу, заодно к себе прижав. – Фет Фиада, дар невидимости, – пояснил он. – Удобно, когда всюду полно недружелюбных глаз.

Темным коридором, невидимую и никем не замеченную, он провел меня в свою горницу, где, к слову, у него настоящая кровать стояла. Даже с простыней!

Невольницу сид по-хозяйски положил к себе под теплый бок.

«Точь-в-точь как я свою Баську», – мрачно подумалось мне.

– Мурлыкай, – приказал вдруг Диху.

– Что-что?

– Ты прекрасно слышала, – жестко рыкнул он. – Ну? Или отправишься греть мне пятки.

И пребольно толкнул острым локтем под ребра.

– Мур, – неуверенно прошептала я, совершенно сбитая с толку. – Мур. Мур-мур.

– Хорошо… – Сын Луга сладко зевнул и поощрительно погладил меня по голове. – Хорошая Китти.

– Мур-мур-мур-мур…

А что оставалось делать-то?


Кеннет Маклеод, 1484 год

Когда непутевый сын славного и гордого клана отправляется в изгнание, не нужно думать, будто ему придется брести в рваном рубище по дороге, босыми ногами месить грязь и попрошайничать пропитания ради. Хрена с два он согласится на такое изгнание! Грозный папаша даст ему и увесистый кошель, и флягу с вином, и парочку бесшабашных родичей в компанию. Но сначала, само собой, отходит дубинкой по горбу, выражая свое родительское горе и разочарование в единственной доступной и понятной форме. А уже потом, когда дитятко утрет кровавые сопли, они на пару напьются в хлам, да так крепко, что поутру лишь усилиями всех домочадцев получится вытолкать изгнанника за ворота. Так-то вот!

Словом, похмельные муки Кеннета Маклеода целиком заглушили горечь расставания с родным домом. Не слышал он также вздоха облегчения, который испустила его достойная мать, когда ворота закрылись за широкой сыновней спиной.

– Кабы не знала точно, что зачала его от Иена, то решила бы, что я этого говнюка в подпитии с каким-то поганцем-сидом нагуляла, – молвила она задумчиво и пошла следить, как свинья поросится. Дело нужное, всяко поважнее проводов изгнанника.

И это были последние слова, сказанные о третьем сыне Иена Маклеода в пределах земель клана. Касательно же недоброй памяти, оставленной Кеннетом по всей горной Альбе, тут дело иное. Скажем, в присутствии Кемпбеллов даже имя его упоминать не стоило. Шибко насолил им потому что. Да и кому только не успел насолить Кеннет, сын Иена, за последние пятнадцать лет? Взять хотя бы Макдональдов… Но лучше не брать. От греха подальше и для здоровья будет полезнее.

Окончательно протрезвел дерзкий Кеннет лишь на второй день, а так как свой отъезд он помнил весьма смутно, то и сожалений об утраченном не испытывал. Вместе с остатками хмеля его покинула и обида на суровое решение вождя Маклеодов. В изгнание, так в изгнание. И к чему спорить, ежели слово Иена – закон для всех. Теперь главное – не нарваться на кого-то из многочисленных врагов, разобиженных его бесчинствами.

– Завязываем напиваться, – объявил он своим спутникам, а по совместительству – троюродным по материнской линии братьям, Линдси и Хью. – А то ведь выследят и прирежут во сне, как пить дать.

– Точно, – икнул Линдси. – И трахнут.

– Но сначала прирежут, – уточнил более смазливый, но успевший прославиться буйными выходками на почве любовных дел Хью. – В Глазго, к слову, нам дорожка заказана.

– Знаю, – буркнул Кеннет.

Появляться в вотчине Кемпбеллов, которая лежала как раз на пути вдоль побережья, ему совсем не улыбалось.

– Тогда куда двинем? В Эдинбург?

Линдси давно рвался в большой мир и воспринял изгнание родича как лучший и единственный шанс людей посмотреть и себя показать.

– С одной стороны, неплохо было бы забуриться в Дублин, а оттуда можно хоть в Нормандию, хоть во Францию, – рассуждал он вслух. – Да и к норгам наняться самое оно будет. Данию там воевать или еще где.

– Ты ж в теплые страны хотел податься, – напомнил Хью. – Туда, где смуглые девки водятся.

– Не вали с больной головы на здоровую, братан. Мне и нашенские бабы вполне по душе.

Кеннет в дискуссию о преимуществах дальних стран и приятных особенностях живущих там девок не вступал лишь потому, что и сам не знал, какие страны хотел бы увидеть. Когда ты сызмальства уверенно держишь в руках меч, то разницы особо никакой нет, кому из земных вождей предложить свои услуги. Лишь бы от Кемпбеллов подальше. И Макдональдов… ну, и Камеронов тоже. А если еще и платить станут без обмана, то совсем хорошо.

Зима уже к Имболку катилась, но холод на горных перевалах собачий стоял, и только дурак последний в такое время отправился бы блуждать без цели, рискуя и самому околеть ночью от мороза, и лошадь погубить.

– В Килфиннане все обмозгуем как следует.

Кеннет Маклеод излишней болтливостью никогда не страдал, к тому же по-прежнему оставался сыном вождя, посему его решение поддержано было спутниками единогласно.

– Переживает, чо, – понимающе хмыкнул Линдси, глядя, как резко нахлестнул своего коня троюродный братец.

– Думаешь? – усомнился Хью. – По морде-то и не скажешь.

– Так то морда! А грамотные, они всегда переживают, по поводу и без оного. Я те точно говорю.

Кому-кому, а Линдси верить можно на слово. Этот балабол кого хочешь уболтает-убедит в своей правоте. К тому же не зря Иен Маклеод беспрестанно твердил каждому встречному, будто Кеннета непоправимо испортило умение читать и писать. Когда к привычным для уроженцев горной Альбы разбойничьим наклонностям мужчины добавляется немалая толика учености, это сочетание чревато крупными неприятностями для всех. Как говорится, один умник натворит втрое больше, чем десять дурней. А все гордыня маклеодовская! Гордыня бесовская и непомерное честолюбие. Мол, мы тут на севере тоже люди современные – детей грамоте учим и за ценой не стоим. А теперь уж сделанного не вернуть. Поздно!

Что бы там ни болтали злые языки, а за суровой внешностью скотта скрывалась весьма противоречивая натура, и Линдси с Хью лучше всех прочих понимали – самое время попридержать языки и дать Кеннету обдумать их совместное будущее.

По здравому размышлению, изгнание из земель клана было единственной возможностью для Кена вырваться на свободу. И когда бы нашелся смельчак, чтобы поставить перед горцем вопрос ребром: дескать, до каких пределов желаешь ты дойти, Кеннет Маклеод? Тот бы по примеру Александра Великого ответил: «До края земли, до индейских земель и Поднебесной империи, самое меньшее». Чем храбрый скотт из могущественного клана хуже древнего царя? Да ничем!

Размечтавшийся горец – клад ценнейший для любого корчмаря. Выпьет за успех начинаний столько, сколько в глотку войдет, и, пока замертво не рухнет под стол, не остановится – это все знают. Однако изгнанник и тут разочаровал честных людей. Ограничился одной кружкой эля и друзьям своим под носы кукиш сунул, предостерегая от питейных излишеств. Только зазря жители деревушки всю ночь прождали пьяного разгула и поджогов. Чертов Маклеод даже морду никому не начистил! Подонок, однозначно.

– Чет не нравится мне, как они на нас смотрят, – бормотал себе под нос Линдси, когда с товарищами покидал деревню на рассвете. – Как бы в спину не стрельнули сгоряча.

– Пусть привыкают, – ядовито прошипел Кеннет, подразумевая, что без его художеств народец окончательно закиснет со скуки.

– Надо было хоть девок за жопы пощипать напоследок, а то аж неудобно перед людьми, – не унимался Хью, мучимый укорами совести.

– До Дублина потерпишь! – рявкнул изгнанник, обрывая стенания соратника на полуслове. – Заткнитесь оба!

Когда кто-то из Маклеодов гневно хмурит брови и сжимает губы куриной гузкой, болтунам дешевле выйдет попридержать языки за зубами. Чем Линдси с Хью и занимались почти весь день. Умаялись, конечно, но приказа вожака ослушаться не посмели. А Кеннет, знай себе, с высоты седла зыркал по сторонам и ладонь на оголовье меча опускал при каждом подозрительном шорохе. Не верилось, что Кемпбеллы захотят упустить свой шанс поквитаться с ненавистным Маклеодом. Но то ли в холодрыгу такую сплетни разлетались по горной Альбе медленнее обычного, то ли метель хорошенько замела следы изгнанника, схоронив их от глаз недругов, кроме поземки, никто за путниками не увязался, а кроме волчьего воя – не преследовал. От необъяснимого отсутствия любой опасности да в приближающихся сумерках Кеннет совсем покой утратил. Так ведь не бывает! И таки извелся бы от треволнений бдительный горец, кабы не нашлось вскоре всему внятное объяснение.

На перекрестке у древнего путевого камня, как и полагается в таких случаях, трех путников поджидала старушка с рябиновым прутиком в ручонке. Ветер не осмелился коснуться ее седых волос, растрепать косу, а мороз – укусить за острый нос и впалые, изрытые морщинами щеки. Кену ничего иного не оставалось, как выдохнуть с облегчением и поспешить сдернуть с головы шерстяной берет.

«О! Уже интересно!» – сказал он себе, спешиваясь, и с почтительным видом приблизился к старушке, ведя коня в поводу.

Глава 4

«Никто не скажет, будто я тиран и сумасброд»

Кайлих

Истинно говорят, что даже самая сторожкая дичь однажды попадается в капкан, если охотник терпелив и ловок. Случается так, что хитрюги оборачиваются простаками, речистые немеют, а мудрейшие дают такого маху, что иначе как промыслом судьбы не объяснишь конфуза.

Диху уже случалось промахиваться, но никогда прежде мстительная дочь Ллира так явственно не чуяла его след. Он назвал ее имя, глупец. Словно забыл за давностью, что зимняя ночь и ветер донесут его дыхание до ушей Кайлих, где бы он ни был, в какую бы щель ни забился. Или сын Луга так долго прожил среди смертных, что запамятовал о власти имен? Похоже на то!

Но осторожность изменила Диху ненадолго; всего лишь миг, бесконечное мгновение, когда Кайлих почти слышала биение его сердца, видела отблеск духа сына Холмов, который никакой маскировкой не скрыть. Мгновение, которого ей вполне хватило, впрочем. Другое дело, что на этот раз увертливый противник устроил себе лежку действительно далеко. Нет, за Великую стену царства Мин не улизнул и среди древних стен Константинополя не пригрелся, но, если смотреть с перевала в Альбе, то и этот, как его… Новеград не намного ближе.

А потом он тотчас закрылся, пропал, будто и не было его никогда. Словно Кайлих померещилось. Однако чувствам своим сида вполне доверяла, а Дымному зеркалу – еще больше. Там он, там… А что прикрылся чем-то, как щитом, так это ведь не навечно.

– Сдается мне, что надобно отправляться в путь, – вслух подумала дочь Ллира и кивнула сама себе.

В прежние времена, когда Страна-под-Холмами и миры людей сплетались меж собой гораздо теснее, подобно юным возлюбленным, Кайлих оседлала бы первый попавшийся под руку ветер и домчалась за пару ночей. Но старые любовники охладели друг к другу и расходились все дальше. Теперь, чтобы добраться до убежища Диху, сиде придется самой выйти в подходящий человеческий мир и, разумеется, примерить человеческий облик. Ну, а как иначе? Правила есть правила. Договор между Народом Холмов и смертными был выгоден обеим сторонам и соблюдался более-менее строго. Некоторые прецеденты не в счет. И коль скоро речь идет не только о мести, Кайлих не позволит себе отступать от правил слишком далеко. Разве что чуть-чуть. Например, найти того, кто послужит ей проводником по землям смертных.

Лучше всего для таких целей подходит родня, даже если она столь дальняя, что и сама уже почти забыла о тонкой струйке общей крови, текущей в жилах. Взять Маклеодов, к примеру. Экую байку сочинили за бесконечную череду поколений, однако кроме выдумок в старой сказке хватает и правды. Одна из многочисленных родственниц Кайлих действительно оказалась настолько непутевой, что связалась с прародителем этих самых Маклеодов. Еще бы она устояла, когда в том смертном текла кровь самой Кайлих. В других мирах нить эта прервалась, но не здесь. В нынешнем поколении как раз уцелел подходящий прапрапрапра… короче, очень далекий внучатый племянник.

– Экий оболтус! – снисходительно умилилась Кайлих, немного понаблюдав за выходками родича. В голову его папаши даже не пришлось вкладывать мысль о вышвыривании неслуха за родительский порог. Сами, все сами. И парень постарался, и родитель не сплоховал. На долю сиды только и осталось, что поиграть немного с ветрами и дорогами, да и выйти на перекресток вовремя, чтоб «племянник» мимо не проехал.


Кеннет

Скотты испокон веков с Народом бок о бок живут, им не привыкать к тому, что встреча с кем-то из бессмертных никогда не бывает случайной. Смертный, конечно, может оказаться не в то время и не в том месте, когда сиды его не ждут, но только на собственную беду. В остальных случаях Добрые Соседи себя являют в тот момент, когда им самим нужно. Вот как сейчас, например.

– Доброго тебе вечера, Добрая Матушка, – бестрепетно сказал Кеннет.

Линдси же с Хью косились на сиду с нескрываемым ужасом, пораженные внезапной немотой. Она и вправду выглядела так, словно собиралась испробовать молодцев на зубок.

Окинув одобрительным взглядом внучка, старуха, в облике которой предстала дочь Ллира, хихикнула и показала в усмешке длинный желтый клык.

– Э, нет, парень, матушкой тебе меня никак не стоит величать. А вот… хм… тетушкой – пожалуй! Хе-хе-хе…

Неуловимо быстро, одним движением, невероятным для столь тщедушного тела, она переместилась поближе к путникам и обошла их кругом, поцыкивая зубом.

– Ну что ж… И впрямь неплох ты, Кеннет, сын вождя Маклеодов. Пожалуй, мне не зазорно признать тебя родней. Здравствуй, родич. Узнал ли меня?

Что правда, то правда. Было дело, однажды роднились смертные Маклеоды с сидами. И в жилах Кена текли две-три капельки дивной крови. По крайней мере, матушка этим фактом все его выходки любила объяснять.

– Тебе, конечно, виднее, – дерзко ухмыльнулся он, не удержавшись от неуместного сарказма. – Тетушка так тетушка. Рад встрече и сочту за честь свести с тобой знакомство.

Его спутники, доселе робко топтавшиеся в сторонке, не сговариваясь, сделали несколько шагов в сторону ближайшего куста, задумав стрекача дать. Оно и понятно, языками чесать про Маклеодова предка, с девой из Народа женихавшегося, проще простого, а прямиком в глаза страшной бессмертной старухе заглянуть не каждый кланник отважится.

Смертный парень так восхитительно резво устремился в расставленную ловушку, что сида разве что ладони не потерла. С ними, молодыми да бойкими, всегда так. Сколько бы ни предупреждали их бабки и няньки о том, какие опасности подстерегают заносчивых молодцов на горных тропинках, все им нипочем. Покуда не влипнет гордец прямиком в старинную сагу, ни за что не вспомнит бабкиных сказок. И будь Синяя Старуха в более игривом настроении, вполне возможно, что юноша тут же поплатился бы за дерзость. Однако Кайлих была не расположена шутить, да и юнец, как ни крути, приходился пусть смертным, но все же родичем. Фыркнув, она наставила на него прутик и молвила строго:

– Похоже, ты в дороге немного подрастерял учтивость свою, а, наследник Маклеодов? И совсем чуть-чуть память, а?

Кто б сомневался! Сиды, они шуток не любят и обид не прощают. Ледяной тон женщины, точно ветер с моря, мигом сорвал с Кеннета ветхий саван нахальства. Прикусив дерзкий свой язык, горец прижал кулак со стиснутым в нем беретом к широкой груди и поклонился еще ниже.

– Прости, Добрая Тетушка, коли речь моя показалась тебе недостаточно учтивой. Замерз, понимаешь, мозги чуток отморозил. С нами, со смертными, случается. – Мысленно он вмазал себя ножнами по лбу. В основном за отсутствие должной осторожности, потребной при общении с сидами, но и за то, что с такой легкостью попался в расставленную ловушку – тоже. Однако давать обратный ход поздно уж было.

– Ежели виноват, скажи, как загладить вину. Сделаю.

Ну вот! Пусть мальчишка все равно не осознал до конца, с кем имеет дело, однако норов свой придержал. Уже хорошо, а для щенка Маклеодов так и вовсе замечательно. Этих жеребчиков сколько ни хлещи, а все равно взбрыкнуть норовят.

– Прощаю, – легко отмахнулась сида. – Такие пустяки не стоят того, чтоб долго таить обиду на родича. Но хватит игр. – Она встряхнулась, как мокрая птица, и вместе со снегом сбросила десятка три лет. – Думается, такой облик придется тебе по нраву больше, юноша. – Преображенная из старухи в цветущую осенней красотой женщину, сида подмигнула зеленым глазом, блестящим, как последняя трава сквозь изморозь. – Я – Кайлих, дочь Ллира, из Племени Холмов, хотя вы чаще именуете меня Синей Хаг. Но ты, будущий вождь Маклеодов, можешь звать меня тетушкой Шейлой. Ну? Давай, вспоминай правила! Или мы будем торчать на этом перекрестке вечно?

В один миг облетела уродливая старость листопадом, обнажив отнюдь не голые ветки, но спелые летние плоды женской зрелости. Волшебство сидов, схожее по красоте и естественности лишь с буйством природных стихий, повергало в трепет и более стойких, а уж нынешнее-то поколение горцев и вовсе ничего подобного видеть не могло. Кеннет с собой едва совладал и смог говорить, только когда дыхание перевел.

– Почему ты называешь меня наследником и будущим вождем, о… тетушка Шейла? – спросил он сдавленным шепотом. – Я всего лишь третий сын, к тому же изгнанник, и два старших брата моих здравы, сильны и покорны воле вождя Иена.

– Потому что так и будет, – пожала плечами сида, довольная, что теперь все наконец-то пошло так, как и положено по традиции. Как предписывают правила, волшебная родня из-под-Холмов предрекает юному воину блестящее будущее, которое вполне может сбыться. В конце концов, в мире людей существуют болезни и несчастные случаи, падения с лошадей и набеги соседей, и не нужно быть провидицей, чтобы вполне точно предсказать грядущее отпрыскам воинственного клана. У изгнанника, одаренного удачей сидов, шансов уцелеть гораздо больше, чем у его буйных братцев рядом с отцовским очагом.

– Не сейчас, конечно, но что такое десяток-другой смешных человеческих лет? И, разумеется, для этого ты должен остаться жив, юноша, – уточнила Кайлих. – Но как раз об этом я и намерена позаботиться. В обмен на услугу, как водится. Ну-ну, ничего такого, что повредило бы твоей душе, родич. Видишь ли, я отправляюсь в путешествие и по праву родства намерена оказать тебе честь сопровождать меня. Тебе же хочется повидать дальние страны и дворы заморских королей, а?

Исходи столь заманчивое предложение не от родственницы из-под-Холмов, Кеннет все равно ухватился бы за него, как за последнюю соломинку. Аж вспотел весь, и нательная рубашка насквозь промокла, а самая что ни на есть дурацкая улыбка, достойная младенца, узревшего мамкину титьку, едва-едва на губах не расцвела. Однако гордый сын Маклеодов из последних сил сдержался и молвил со всей доступной серьезностью:

– Считается, что душа смертного – открытая книга для Добрых Соседей, а значит, не мне объяснять тебе, тетушка Шейла, что путешествия в далекие страны – самое заветное из моих желаний.

И поклонился низехонько, до самой земли, по-прежнему не веря в свою удачу.

– Вот славный молодец! – милостиво кивнула «тетушка». – На время пути я, пожалуй, избавлю тебя от необходимости быть излишне учтивым. Можешь обращаться ко мне как… как к старшей родственнице. Только не очень увлекайся, – и погрозила прутиком. – А теперь, добрый племянник, окажи мне первую услугу. Слепи из снега лошадку. Не бежать же мне следом, держась за хвост твоего жеребца! А для того, чтобы ехать с тобой на одном коне, я, родич, недостаточно стара! – и рассмеялась, поддразнивая зардевшегося Кеннета. Подумать только, как легко смутить этих дерзких парней! В такие моменты Кайлих чувствовала себя по-настоящему молодой.

Окинув «тетушку Шейлу» достаточно учтивым, но весьма заинтересованным взглядом, Кеннет с предложением всецело согласился. Сидские дамы, они такие. Ух, они какие… если верить легендам. А коли ты такой Фома неверующий, то свои-то глаза обманывать не станут. Тетушка Шейла преобразилась в даму… мм… вдохновляющую. И даже волнующую, чего уж там лукавить. Стоило оценить деликатность родственницы, решившей лишний раз не искушать чувства смертного мужчины. Оттого, не жалея рук и фантазии, Кеннет бросился ваять лошадку. И пусть получилась она скорее собачкой, но будем считать это художественным допущением.

– Ну, не Лисипп, конечно… – Тетушка Шейла обошла лошадку-собачку, критически ее осматривая, и улыбнулась. – Но это и хорошо. Мне воин потребен, а не скульптор, тем паче, – она подмигнула, – что не каждого художника можно по праву назвать мужчиной, а?

Главное юный Маклеод сделал. Из фигурки, вылепленной человеческими руками, получится настоящая лошадь, которая не растечется клочками тумана при звуках церковного колокола. Надо лишь чуть-чуть помочь… так… ну-ка…

Рябиновый прутик очертил контур снежной лошадки, две алые ягоды сверкнули живым блеском глаз. Кайлих склонилась к морде этой диковинной зверушки и вдохнула в нее жизнь и магию, поделившись крохотной частичкой сути самой древней Альбы.

Белая кобылица нервно переступила тонкими ногами и всхрапнула. Да, пожалуй, от такой не отказались бы и короли Эрина.

Люди, как известно, привыкают быстро и к плохому, и к хорошему, и к обыденности, и к чуду. Кеннет, на глазах которого случилось третье волшебство кряду, восхищенно поцокал языком, но так же быстро утратил энтузиазм.

– Осмелюсь напомнить тебе, тетушка Шейла, что в мире смертных за последнее время расплодилось бесчисленно всяческих подонков, которых это животное привлечет как пчел на мед. Боюсь, не отбиться мне от разбойников, и тогда пророчество твое непременно пропадет втуне. Одним словом, убавь коняшке привлекательности, прояви достойное Народа благоразумие, будь так добра и любезна.

– Да? – Сида слегка расстроилась. – Слишком приметная, да? – И вздохнула: – Ладно, ты прав, племянник.

Взмах прутика – и волшебная кобылица уменьшилась в росте, обзавелась мохнатыми щетками над копытами и сменила масть на невнятно-соловую. Совсем уж в клячу Кайлих свою лошадь решила не превращать, однако теперь дивное творение не слишком отличалось от земных коней. Такая же невысокая и толстоногая. – Так лучше?

– О! Совсем другое дело! – возрадовался смекалистый Маклеод. – Весьма достойно. Позволь придержать тебе стремя, тетушка?

– Позволяю. – Почтительно подсаженная на лошадь, сида уселась по-дамски, заметив: – Твоя тетушка Шейла, похоже, слегка чудаковата. Должно быть, она слишком много времени провела в уединении за вышивкой гобеленов, хи-хи… Так что не стесняйся проявлять инициативу, дорогой родич. Ну, едем! До полуночи хотелось бы добраться до ближайшего селения… как бишь его там?

– Килфиннан, моя госпожа, – напомнил Кеннет и подмигнул соратникам, которые испуганными ягнятами жались чуть поодаль. – Место доброе, заночуем там.

– Отлично, – согласилась Кайлих. – Там и обсудим наш дальнейший путь. Веди!


Катя

Суженый-ряженый, приди ко мне наряженный… Явись мне, суженый мой! Он подошел сзади, обнял за плечи сильными руками, дыханием взъерошил волосы на затылке и мягко развернул меня лицом к лицу, чтобы поцеловать. Но губы остудил зимний стылый туман, смыв желание с разгоряченной кожи. Развеялся на пронзительном ветру смутный образ. Как пришел, так ушел, не оставив после себя ничего, кроме невесомой паутины грусти.

И я проснулась, ничего не помня, если не считать щемящего чувства потери. Словно разминулась во сне с кем-то нужным и важным. И хозяйские объятия сына Луга ни при чем. Как с кошкой под боком или с собакой – тепло, но рано или поздно окажешься на самом краешке кровати, вытолкнутая эгоистичным любимцем. Смешно, я считаюсь домашним животным, а Диху себя ведет точь-в-точь как кошка.

Однако не зря же говорят про утро, которое всегда мудренее вечера. Хорошенько выспавшись и отдохнув, я уже не смотрела в будущее с таким отчаянием и обреченностью. В конце концов, со мной случилось самое настоящее Приключение! Открытия прошедших суток прорвали плотину страха и обрушились на меня, словно волна. Альтернативный мир, другой век, реальное волшебство, живой сын богини Дану, и… Да, черт возьми, моя любимая Новгородская республика – не загубленная Иваном Третьим, а здравствующая и процветающая. Возможность увидеть все это собственными глазами – вовсе не мелочь, от которой можно запросто отмахнуться. А еще это способ на какое-то время сбежать от проблем в нашем мире. С условием, что потом Диху вернет меня назад. Он же вернет?

И я занялась самым человеческим из дел – начала строить догадки и версии. Рядом со мной сопел бывший ирландский бог, который запросто ходил между мирами. И нет нужды быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться: раз Диху был так настойчив, значит, есть во мне нечто, крайне необходимое волшебному существу.

«Правда, кое до кого, не будем указывать пальцем, это дошло только через сутки, – честно призналась я себе. – Явно не от большого ума».

Сида следовало изучить, понять, заслужить доверие хотя бы просто потому, что зеленоглазый сын Луга – единственный, кто сможет вернуть меня домой. Или это сделает кто-то из его волшебных родственников, или…

И в этот момент сыночек Луга облапил новую «домашнюю зверушку» за все места и потянулся за поцелуем.


Диху

Давно ему не спалось так сладко. Правду сказать, ему вообще давно не спалось. Стоило смежить веки здесь, в мире смертных, и насмешница-память возвращала изгнанника туда, в то время и место, куда возвращаться не следовало. У страны грез зыбкие границы, и за пеленой тумана чутко сторожит месть, страшная и заслуженная. О да, вполне заслуженная. Но сегодня…


…Скажи мне теперь свое имя, о дева шелковых бедер и сладостных объятий.

Но она, смеясь, змейкой выскальзывает из рук, струится, перетекает, окутанная туманным облаком серебристых волос. Наклоняется, колыхнув полной грудью. Зеленые глаза лукаво блестят сквозь спутанные пепельные пряди.

– Скажи прежде свое имя, о герой, лежавший со мной без даров и договора! Назовись, поймавший меня, будто форель в стремительном потоке!

И гордость отмыкает уста прежде, чем разум остановит хвастливое:

– Я – Диху сын Луга, девушка, и нет для смертной девы бесчестья в том, чтобы лежать со мной.

Смех бьет по ушам наотмашь. Она выпрямляет стан, отбрасывает назад волосы и, крепко удерживая его бедра ногами, изгибается, торжествуя:

– Ах! Воистину слеп ты, сын Луга!

Синие узоры татуировки расцветают на ее коже, извиваясь и наполняясь силой. Могущественные узоры. Смертная? Как бы не так!

Оглушенный наслаждением, он стонет сквозь стиснутые зубы и видит, как сияет ее запрокинутое лицо, так же искаженное страстью, но – сытое… Припухшие от поцелуев губы изгибаются в насмешливой улыбке.

– Ах, воистину слеп! И на слова так же скор, как и на любовь, Диху Благого двора! Так скор и так неосторожен!

– Чем мне расплатиться с тобой за это бесчестье, моя госпожа?

Голос повинуется не сразу, и слова слетают с губ рывками, будто вспугнутые птицы.

Зеленый взгляд напротив темнеет и становится жестким. Неблагая. Она – сида Неблагого двора, и он только что отдал себя ей в руки.

– А это мы решим, когда ты сумеешь найти меня, о Диху-нетерпеливый. И узнать мое имя сумеешь. А до этого ходить тебе в должниках, сын Луга, прежде целующий деву, а лишь затем спрашивающий о ее имени и роде!

Горячее тело под пальцами растекается туманом. Она ускользает порывом ветра, качнувшим вереск, и он остается лежать навзничь, распластанный под равнодушным взглядом луны.

– …О Кайлих трех Даров и трех проклятий! – пробормотал Диху прямо в мягкие губы, покорно дрожащие под его губами. – Кайлих жестокосердая, дева семи битв и семи побед… Что ты делаешь со мной, возлюбленная? Разве еще не довольно?..

И тут же он понял, что губы не те. И отпрянул, раздраженно щурясь.

– Что за…

Глаза у девы-эмбарр были перепуганные, круглые и блестящие, словно камушки. И такие же бессмысленные.

– Тьфу! – Сид откатился в сторону и бросил, глядя в потолок: – Извини. Увлекся.

– Мяу… – догадалась отозваться его послушная грелка. Судя по голосу, дальше сонных поцелуев дело не зашло. И то радость.

Мир грез только подразнил. О Кайлих, не твоих ли чар дело эти сны? Или то просто память бессмертного, у которой нет дна?

– Я извинился, – хмуро напомнил сид и успокаивающе погладил эмбарр по плечу. – Я не трону тебя.

Не так уж часто он держал обещания, данные смертным, но не в этом случае, не с этой смертной. Кровь не водица, а совести и морали у детей Дану отродясь не водилось. Сдержаннее надо быть. Или не надо…

Нет, то была не Кайлих, конечно, и даже не ее голос. Память, будь она неладна. Никакой щит не укроет от нее. А мстительная дочь Ллира только того и ждет, чтобы он сдался, изможденный укорами прошлого. Ищет, о Богиня, как же она его ищет! Сон ясно говорит об этом, как и о том, что рано или поздно – найдет.

– Это мы еще посмотрим, – посулил Диху расписным сводам потолка и сладко потянулся. Все-таки утро вышло неплохое. Бывало ведь и хуже, чем проснуться, обнимая теплую и покорную девицу. Много веков прошло, он стал осмотрительнее; если уж тешиться, то со смертной, на чьей коже не проступят синие узоры могущества в самый неподходящий момент, а глаза не сверкнут сытым торжеством.

И тут грохнула дверь, и с порога громыхнуло удивленным басом:

– Мать честная! Ну, ты даешь, тихоня этакий! Завалил-таки девку!

Кэтрин пискнула и утекла под одеяло. Диху сердито прищурился и процедил:

– Айвэн, ты – невежа. Тебя не учили прежде стучать в двери, а уже потом их открывать с пинка?

– Поучи меня вежеству, нелюдь! – огрызнулся боярин с долей смущения в голосе. – Я же в своем доме. И хватит тебе разлеживаться! Сам вчера грозился, что надобно тронуться с рассветом, а теперь, ишь, разнежился на перине-то!

– В твоей перине, – сид выскользнул из-под одеяла и недовольно передернул голыми плечами: боярин напустил холода, – было полно клопов! Печку не протопили. Сор из углов не вымели. Вон, под потолком что? Не паутина ли? – Он обвиняющим жестом ткнул пальцем вверх. – И это только часть списка. Мне продолжить, о гостеприимный друг мой?

– А и продолжь! – подбоченился Корецкий. – Чем ты еще недоволен?

– Изволь. – Диху спустил ноги на пол и поскреб пальцами ковер – шамаханский, но потрепанный. – Знаешь, что это? Это моль. Ты бы еще в чулан меня запер, дружище! А уж как твои люди обошлись вчера с моей собственностью, это вообще никуда не годится. Обрядили в обноски, накормили объедками, да еще и обругали. Хорошо ли это, Айвэн?

– Нехорошо, – признал хозяин. – Но что возьмешь со вздорной бабы?

– Твоя женщина, тебе и отвечать, – отрезал сид. – Зови ее – пусть прислужит, как должно. И чтоб одежду ей, – он махнул рукой на притаившуюся под одеялом девушку, – подобрала по росту, да поновее. У тебя есть, я же знаю, так что нечего жадничать. Я с тобой сполна расплатился, скотина ты прижимистая. Ступай теперь. Я твою ключницу дождусь, а потом приду проверить, хорошо ли ты своего мальчишку в дорогу снарядил. Ну?

– Чтой-то ты раскомандовался, дух нечистый, – ухмыльнулся Иван Дмитриевич, не выказывая, впрочем, никакой обиды. И подмигнул со значением: – Что, сладилось ночкой-то? Угодила девка?

– Не твоего ума дела, бородатый похабник! – хохотнул в ответ Диху и почесал живот. Какой-то бесстрашный клоп, чудом избежав сидского гнева, все-таки умудрился его цапнуть. – А ну, брысь!

Боярин ответил гоготом, что твой жеребец, и так, посмеиваясь, и вышел. Сид проводил его взглядом и похлопал по одеялу.

– Вылезай, Кэт. Он ушел.


Но я расслышала приказ не так чтобы сразу. Совсем недавние, так сказать, допоцелуйные размышления внезапно получили подтверждение. Сид так решительно вступился за свою собственность, что я растерялась. В цивилизованном двадцать первом веке начальство заботой и покровительством простого наемного работника обычно не балует. Дай-то бог, чтоб зарплату вовремя платили, а чтобы заступиться перед обидчиком – никогда.


В конце концов, сиду надоело ждать, и он попросту откинул одеяло. До сих пор опыта рабовладения у Диху не было, и законное, по всем правилам, обладание двуногой говорящей собственностью для сида оказалось в новинку. Начинающий рабовладелец, впрочем, на сей счет переживал не слишком. В мире людей вообще мало кого можно назвать свободным, тем паче женщину. Люди распределили своих самок так, что каждая кому-то да принадлежит. Отцу, брату, мужу, Богу. Те, для кого не нашлось хозяина, становятся общими, и участь их поистине незавидна. Диху не считал такое положение дел правильным, однако это их мир, их женщины и их, смертных, законы. Его же пребывание здесь временное, и статус иных смертных женщин его волновать не должен. Кроме вот этой, конкретной. Заботиться о ней, конечно, посложнее, чем о кошке или лошади, однако в чем-то даже приятнее. И Диху, припомнив то немногое, что считал нужным знать о людях и их потребностях, принялся заботиться. Как умел.

– За той дверцей, – сид ткнул пальцем в стенку, где среди ковров, прячась в завитках росписи, притаилась потайная дверь, – есть все, что нужно женщинам по утрам. Давай-ка, живенько! Я не стану ждать тебя до полудня.


Женщине по утрам надо очень многое – например, зубная щетка и паста или хотя бы зубной порошок, которых в шестнадцатом веке никто еще не придумал. За чистоту воды в кувшине я тоже поручиться не могла, но от полосканий не отказалась.

Тем временем в горницу явилась «героиня» прошедшего дня – Марфа Петровна, и я тут же приникла к щелке в двери. Уж больно интересно было увидеть, как Диху поставит вредную тетку на место. Подглядывать и подслушивать, конечно, нехорошо, но зато безопасно.

Ключница, и без того слегка взъерошенная и встопорщенная, заранее трепетала. И в дверь прошла осторожненько, бочком, держа увесистый сверток с одеждой перед собой, словно щит.

Диху прищурился, придавая себе свирепый вид.

– А-а, вот и ты, женщина. Вижу, спеси у тебя поубавилось. Или еще нет?

– Да я ж… я ж как лучше… – прошептала женщина, суетливо кланяясь. Три ее подбородка мелко дрожали. Она жалобно моргала, всем обликом демонстрируя покорность и взывая к милосердию. Как раз к тому чувству, которого в душе сына Луга отродясь не водилось.

«Как лучше она хотела! Издевалась, как хотела, и все!» – возмутилась я.

– Забота о чужом имуществе, да? – издевательски прошипел сид. – Как трогательно! А не жмет ли тебе, женщина, тот поясок, что ты выклянчила у меня лет, помнится, пятнадцать тому? – Он вкрадчиво понизил голос и оскалился в усмешке, совершенно нечеловеческой. – Или мне боярину поведать, с чего вдруг его на дворовую девку так потянуло, что он ее чуть ли не женой назвал? Нет?

«Как знакомо! Скандалы, интриги, расследования, – понимающе усмехнулась я, от нетерпения переступая босыми ногами по деревянному полу. – И здесь, в чужом Средневековье по-честному богатого мужика не добьешься, только обманом или, вот как Марфа, сидской магией».

– Нет, господин, – пролепетала ключница, то краснея, то бледнея.


Глумиться над беззащитной теткой, вся вина которой состояла не столько в подлости, сколько в глупости, сиду было неприятно. Однако что делать прикажете? По-иному они все равно не понимают – это во-первых. Во-вторых, Кэтрин вчера была еще более беззащитной, и у любого существа, наделенного сердцем, могла бы вызвать хоть толику сочувствия. Вместо этого растерянная девчонка нарвалась на оскорбления, ненависть и пинки. Проверку на милосердие домочадцы Ивана Корецкого не выдержали, и не только потому, что Кэт была для них опасной чужачкой. Просто есть люди, которые подберут полудохлого котенка и выходят его из одной лишь жалости к беззащитному зверьку, а есть другие, кого хлебом не корми, дай лишь безнаказанно над оным существом поиздеваться. И вторых большинство.

«Зачем я лезу в эти человечьи дебри? – спросил сам себя Диху и сам же ответил: – А потому что!»

Тот, кто унижает слабого, однажды предаст сильного. В доме друга Айвэна эта зараза цвела неожиданно пышно. Вырубать и выжигать подлость и глупость – занятие для самого боярина, чужеземный же колдун может только зубы для острастки показать. Однако и этого часто бывает довольно, чтобы мерзость присмирела на какое-то время.

– Оставь, что принесла, и пошла отсюда, глупая человечья самка, – со спокойствием, которого отнюдь не испытывал, бросил Диху, устав прожигать взглядом ключницу. – Чего ждешь, пинка, что ли?

Пыхтя и утирая пот, та живо порскнула в дверь, а сид фыркнул в сторону:

– Все-таки правильно, что я коня у них на дворе не поставил. Страшно подумать, что бы эти люди сделали с лошадью…

Ему вдруг нестерпимо захотелось вымыть руки.


«Угу, угу, лошадку тебе жальче меня было бы», – вздохнула я, ощутив прилив доверия к ирландскому чародею. Какой-никакой, а защитник. Хотя и заранее обольщаться не следовало бы. Знаем мы этих детей Богини Дану, читали. Не отличались они ни особой любовью к людям, ни добротой, ни милосердием. Заманивали под свои холмы и там делали со смертными, что хотели.

Обуреваемая столь двойственными чувствами, я выбралась из каморки и уставилась на гору разномастной одежды.

– Мне кажется, что тетка просто приревновала, – ляпнула я, не подумав, лишь бы разрушить неловкое молчание, но быстро сообразив, что фраза получилась на редкость двусмысленной, исправилась: – Не понравилось ей наше ночное уединение в бане. Я слышала, как девушки… то есть эти…. слуги болтали. Вот Марфа Петровна и надумала себе всякого.

Разговаривать с Диху отчего-то было сложно. Каждое произнесенное вслух слово казалось в его присутствии некрасивым, корявым и неуместным. Словно я не на человеческом языке разговаривала, а мекала, не пойми что, как паршивая коза.

– Ее мысли и желания заботят меня не больше, чем прошлогодний снег, – отчеканил сид, все еще злой, как придавленный скорпион. – А тебя они тем более тревожить не должны. Единственное мнение, по поводу которого тебе нужно волноваться, – это мое. Я надеюсь, одного наглядного урока тебе хватило?

– Хватило, – сдавленно буркнула я и стала с нарочитым вниманием рассматривать новый гардероб. Выбрать что-то подходящее оказалось не так-то уж и просто, как может показаться. Поди разберись в ворохе рубах, летников, опашней и ферязей.

– Мне ведь не обязательно в точности повторять местную моду? – в растерянности спросила я.

Сид, прищурившись, брезгливо разворошил сверток и принялся откидывать не угодившие его чувству прекрасного вещи прямо на пол.

– Это хлам. Это обноски. Это… – Он небрежно, словно дохлую мышь, приподнял двумя пальцами более-менее подходящую к моей фигуре одежку. – Это сгодится, чтобы доехать до города. А там разберемся. Одевайся.

И стремительно скользнул в потайную каморку, чтобы умыться и наконец-то вымыть руки.

Легко сказать! Экспериментировать я не стала, а просто повторила вчерашний опыт с поправкой на то, что теперь у меня имелся выбор. И еще раз убедилась, что ничего сверх необходимого в русской женской одежде не было. Верхнюю, более плотную рубашку без нижней, исподней, все равно не наденешь. А сверху все равно надо летник. Только не тот, что на три размера больше и волочится по полу, а тот, который впору приходится. Никакого нижнего белья русские тетки не носили, это понятно, и все же нельзя сказать, что очень неудобно. Непривычно, это да.


Живая собственность так увлеклась процессом одевания, что даже не заметила, как хозяин не только вернуться успел, но и одеться. Диху постоял немного, наблюдая, а потом одобрительно фыркнул. Похоже, его рискованные методы воспитания начали давать плоды.

– Поди сюда, – сказал он уже гораздо мягче, чем прежде. – Расчеши мне волосы.


– Ого! Ничего себе!

А волосы-то у сида были черные и блестящие, прямо как в телерекламе шампуня, только на самом деле шелковые и густые, а не сделанные при помощи фотошопа на компьютере. Они красиво струились сквозь пальцы, каждым волоском напоминая мне, что обладатель роскошной шевелюры нечеловек. Решительно поборов боязнь, я провела деревянным гребнем по прядям. Зубцы скользили легко, волосы ложились один к одному, как у заправского парикмахера. Хотя сомневаюсь, что это была моя заслуга. Сидова грива сама собой расчесывалась.


Руки у девушки оказались не слишком умелыми, но ее старания следовало поощрить. Тем более что неприятных ощущений Диху не испытал. Так, пару раз пряди дернула, но для первого раза неплохо.

– Умница, – похвалил он ее. – Видишь, и от тебя может быть польза. Теперь завяжи в хвост.

Хвост так хвост! Хорошо не косу, а то до обеда пришлось бы плести.

– Жалко резинки нет, – проворчала себе под нос девушка, с горем пополам перехватывая толстенный пучок шнурком. – У нас, знаешь ли, такие штуки есть, эластичные… мнэ-э… кольца из ткани…

– Я в курсе, не отвлекайся, – фыркнул Диху.


В итоге я справилась, но кто же знал, что настолько остро будет не хватать таких вот, самых обычных и привычных современному человеку предметов, вроде зубной щетки и резинки для волос?


Сид провел рукой по волосам и хмыкнул:

– Неплохо.

Для закрепления результата он еще и потрепал Кэтрин по щеке, дескать, доволен я тобой. А потом, решив, что слова надобно подкрепить чем-то более весомым, достал из сундука небольшой ларчик, открыл и щедрым жестом передвинул по лавке к девушке поближе.

– Причешись сама и поройся в ларце. Тебе нужны украшения, чтобы каждая собака здесь понимала, где их место, а где твое. Выбери себе пару колец и что еще вы там носите… Не стесняйся, бери столько этих побрякушек, сколько захочешь. Потом уберешь ларец в этот сундук.

Слегка нахмурившись, он вспомнил, что, помимо одежды и украшений, девушке наверняка требуется что-то еще. А, ну конечно! Она же ничего не ела. У обитателей поместья есть по утрам вообще не принято, а их женщины частенько обходятся одним только обедом. Но Диху не собирался морить свою собственность голодом. По-хорошему, ее не мешало бы откормить слегка. Ножки-то костлявы, да и в постели приятнее держать тело помягче. Иначе можно самому себе синяков наставить, взявшись спросонья за острую коленку.

Сид порадовался своей предусмотрительности, заставившей его с вечера припасти пару куриных крылышек, кусок хлеба и крынку с молоком. Что-что, а молоко у них тут было замечательное.

– Да, и поешь. Видишь, на лавке блюдо стоит? Это все тебе. Должно хватить, чтоб позавтракать.

А затем собственности следовало начать отрабатывать кормежку. Например, учиться решать простые вопросы быта.

– Когда закончишь, кликни дворню, пусть отнесут мои вещи в сани, да проследи за ними, чтоб осторожней были. И жди меня там, – приказал Диху, подходя к двери. – Я скоро.

И ушел. Из-за этих утренних забот он чуть не забыл, что помимо девицы успел повесить себе на шею еще и боярского сынка, за которым тоже нужен был глаз да глаз.


И неожиданно для себя самой я, средневековая невольница Катя Говорова, переименованная хозяином в Кэтрин и назначенная его домашним животным, вдруг почувствовала себя… офис-менеджером. Нет! Скорее уж секретарем-референтом депутата городской думы от правящей партии. Видимо, это были очень схожие чувства.


Кольца-серьги приятны девичьему сердцу во все века, это понятно, а у сида в шкатулке имелось достаточно украшений, чтобы у меня глаза разбежались. Ну, какие у обычной девушки могут быть драгоценности? Как у всех – золотые сережки, цепочка, пара колечек. И крестик, который я как назло перед гаданием сняла с шеи вместе с цепочкой. И уже раз сто пятьдесят пожалела о содеянном – и о гадании, и о крестике.

И если браслетами поддерживались рукава рубашки, и без них было совсем не обойтись, то серьги еще предстояло выбрать. Чтобы и сиду понравилось, и остальные домочадцы и слуги боярина поняли, с кем имеют дело. К слову, тут даже у самой последней чернавки в ушах что-нибудь висело. Сначала я остановилась на скромных сережках в виде подвески-стержня с нанизанными на него двумя жемчужинами и зеленым стеклом, прикрепленной к гладенькому кольцу-мочке. Но потом расхрабрилась и выбрала серьги-полумесяцы, покрытые стилизованным растительным орнаментом с белой, зеленой, желтой и черной эмалью. И добавила несколько колец покрасивее и подороже. Сказано же, чтобы каждая собака понимала, с кем имеет дело. Вставила серьги в уши, посмотрелась в маленькое ручное зеркальце и ощутила себя странно. Словно только что ограбила краеведческий музей. Теперь оставалось поставить дворню на место. Потому что собственными силами вынести во двор тяжеленные сундуки я не смогла бы при всем желании.

– Кликни дворню, кликни дворню, – бормотала я, то высовывая нос из горницы, то снова прячась в спальне Диху. – Как их кликать-то?

Хорошо бы это был старый добрый «клик» компьютерной мышкой. Так ведь нет! Сейчас он явится и что тогда будет? Побьет ведь!

В конце концов, я выскочила навстречу пробегающей мимо девки и крикнула каким-то писклявым, срывающимся от волнения голосишком:

– Эй ты! Мне надобно сундуки хозяйские на двор снести! Немедля!

Само собой, девка плевать хотела на приказы какой-то бесовки и вознамерилась умчаться прочь. Однако же отступать мне было некуда, позади маячила черная тень чародейского недовольства.

– Стоять! – взвизгнула я и ухватила чернавку за косу. – Ты должна мне помочь!

– Вот еще чего придумала! Как я тебе помогать буду?

– Позови кого-нибудь из мужиков, – нашлась я.

– Отпусти, говорю. Щаз в морду дам! – пригрозила девка.

– Не отпущу!

Вот честное слово, я не дралась лет с десяти, со школы, и как все нормальные люди, меньше всего хотела попытать счастья в кулачном бою, но выбора мне Диху не оставил.

Дернув коллегу по несчастью за косу что есть силы, я во все горло рявкнула:

– Значит, так, гадость ты этакая! Сейчас же кликнешь боярских слуг, чтобы господина моего Диху, сына Луга, вещи доставили во двор! Или не сносить тебе головы!

Последняя фраза вырвалась сама, выскользнув откуда-то из детской памяти о русских народных сказках про Василисах Премудрых и о Царевнах-лягушках.

«Вот ведь! – Я прямо обалдела от собственной наглости. – Осталось только рукавом взмахнуть и каких-нибудь гусей-лебедей выпустить». На мне как раз надето было широкое одеяние с длинными, но на редкость нефункциональными рукавами, болтавшимися за спиной. Плюс бонус к уровню – забавная штуковина на голове, расшитая бисером, разновидность кокошника.

– А ну-ка! Бегом давай! – прикрикнула я на присмиревшую служанку, освободив ее от жесткого захвата за косу. – Иначе скажу моему господину, и он тебя в жабу превратит!

И кулаком вслед пригрозила, окончательно войдя в роль крутой средневековой барышни. Знакомый с детства облик Царевны-лягушки удивительным, если не сказать сказочным образом позволил мне распрямить плечи и твердо взглянуть в глаза двум здоровенным парням, явившимся на зов. Были они похожи друг на друга, словно братья-близнецы, одинаково белобрысые, веснушчатые и голубоглазые.

– Чего надо? – спросил стоявший справа.

– Эй вы! – дерзкой мышью пискнула я. – Вы, двое из ларца, одинаковы с лица, ну-ка, взяли сундуки и снесли их во двор в сани!

– Дык щас, – пожал плечами левый близнец.

«Йессс!»

Никогда прежде я не наблюдала за погрузочными работами с таким наслаждением и только проследив, чтобы приказ исполнили в точности, с облегчением вздохнула. Гнев Диху мне больше не грозил – самое главное, можно было перевести дух.

– Слышь… – Один из ларца аккуратно тронул меня за плечо.

– Чего?

Парень настойчиво протянул раскрытую и пустую ладонь.

– А! – сразу же догадалась я и крепко сжала ее обеими руками сразу, тряхнув пару раз изо всех сил. – Спасибо, това… то есть добрый молодец!

В конце концов, через час мы с Диху уедем отсюда навсегда, а парни сделали все, что их попросили, так зачем же быть невежливой, верно?

– Говорил же – бесовка, – мягко молвил второй близнец и, приобняв ошеломленного брата за плечи, увел прочь.

«Я что-то сделала не то», – догадалась я, но останавливать и выспрашивать боярских слуг не решилась. Не до того мне вдруг стало.

Впервые с момента выпадения из зеркала я очутилась под открытым небом. А на нем, синем и высоком, сияло бледное зимнее солнце, а ветер гнал редкие облака, предвещая скорое усиление мороза. О том же говорили знающему глазу и дымы из печных труб, что бодро, точно кошачьи хвосты, тянулись вверх. Я огляделась и застыла, завороженная зрелищем настолько фантастическим, что мозг отказывался верить глазам. Там, внутри терема, среди ярких цветочных орнаментов стенной росписи в парадных горницах, все эти пестрые изразцовые печки, оконные витражи, ковры и балдахины казались декорацией. Очень достоверной, качественной и скрупулезно воссозданной, но ненастоящей. И оттого где-то подсознательно я надеялась на чудо – стоит мне лишь выйти за дверь, а снаружи ждет съемочная группа какого-нибудь крутого реалити-шоу. Режиссер крикнет: «Снято!», артисты, так ловко сыгравшие средневековую челядь, закурят в сторонке, а ко мне подбегут резвые телевизионщики и все-все объяснят, а возможно, даже посулят немалые деньги, чем черт не шутит.

Но когда окончательно стало ясно, что все вокруг: и резная многоуровневая громада боярского терема, горделиво вознесшаяся над скромными деревянными срубами, глядящая на мир бельмами затянутых изморозью окошек, и широкий двор, полный разноликого народа, и сани-розвальни, застеленные овчинами, и лошади в упряжке, и даже парящий на морозе конский помет – самое что ни на есть всамделишные, я впала в ступор. Посреди предотъездной суеты и заполошной беготни дворни застыла ледяным изваянием, не в силах смириться с фактом: я застряла в другом времени – варварском и диком, жестоком и опасном, влипла, как муха-дрозофила в капельку варенья.

Впрочем, никому до моих чувств никакого дела не было. Мир вокруг жил своей повседневной жизнью, жизнью громогласной, бурной и нелегкой. Лаяли, захлебываясь злобой, цепные псы; с писком-визгом перебегали из одной двери в другую детишки; фыркали кони, и пар от их дыхания оседал на шкурах инеем; переругивались меж собой какие-то мужики, а девки, те чирикающей стайкой пробежали мимо якобы по делам, а на деле, чтобы убедиться своими глазами: иноземец не просто убирается со двора и рабу свою новую увозит, а еще и хозяйского пащенка забирает. Мальчишка выбежал к саням едва не вприпрыжку, в шубе нараспашку и пушистой шапке набекрень, но с бережно прижимаемым к груди мешком, в котором угадывались очертания книг.

– А, это ты, Катька? Здорово! – крикнул он радостно, будто старой знакомой. – Рукавички-то надень!


Обойдя вокруг небольшого санного поезда с видом знатока, Прохор пристроился возле Кати и какое-то время молчал из желания произвести на чужачку впечатление бывалого странника. Но много ли намолчишь, когда язык так и чешется от сотни самых разных вопросов. А ну-ка, столько времени терпел и к девке с разговорами не лез в надежде на скорое совместное путешествие. Ведь не каждый же день из зеркал бабы-то выпадают, тем паче такие чудны́е.

Терпел-терпел, вертелся-вертелся и не удержался:

– Когда уже двинемся? Что Тихий говорит? Не гневается ли? Или, напротив, рад и счастлив из нашего угла смыться? Так куда из Новгорода поедем? В Ригу или Ревель? А может, в Киев-град?

Вопросы сыпались из любопытного байстрюка, как горох из рваного мешка, а каждое новое предположение вызывало у него прилив невиданного энтузиазма.

Но девушка только руками разводила, показывая, что в свои планы сид ее не посвящал.

– А ты теперь по-нашенски понимаешь все-все? – допытывался Прошка, хоть своими глазами видел дивье колдовство. Он бы и сам от такого способа освоить иностранные языки не отказался.

– Конечно, понимаю.

– А еще по-каковски говорить можешь?

– На латыни и, должно быть, еще на каком-то языке.

Три зернышка – три языка, тут было сложно не догадаться.

– Ух ты! Здорово! – искренне восхитился мальчишка. – Я тоже умею. Без чародейства. Будем в Риме с италийскими пастырями болтать, еще и за своих примут.


– А ты скучать не будешь? – тихо спросила я. – Не жалеешь, что уезжаешь?

Я уже раз двести подумала о маме и о том, как та перенесет бесследное исчезновение дочери. Сколько таких случаев было, когда человек вышел из дому и пропал навсегда. Я считала, что хуже полной неизвестности быть ничего не может. Кто знает, вдруг другие без вести пропавшие в прошлое или в будущее выпадают?

– Я? Да ты что! По кому тут слезы лить? – возмущенно ахнул Прохор. – По Степке, что ль? А вот за батюшку я до скончания века молиться стану и прославлять его имя всюду.

– Почему?

– Так не женил он меня своей волей, и за то спасибо! А ведь мог.

Я представила лопоухого и нескладного подростка в современном костюме-тройке с белым цветком в петлице и прыснула от смеха. Пожалуй, что впервые с момента провала в зеркало мне стало по-настоящему весело.

– Ржешь чего? – удивился Прохор. – Считаешь, лучше у Степки вечно быть на побегушках?

Я покачала головой. Байстрюку при любом раскладе в жизни придется с боем пробиваться. И полюбопытствовала:

– А не молод ты еще жениться?

– Кому он с его механизмусами нужен-то? – хмыкнул боярин Иван Дмитриевич.

Он окинул меня одобрительным взглядом, дивясь, похоже, как лихо нелюдь приспособил никчемную девку к делу. А сам Диху, выглядывающий из-за боярского плеча, делал страшные глаза, супил брови и головой кивал, дескать, поклонись хозяину немедленно, дурында.

Я сразу же растерялась и вместо поясного поклона сделала неуклюжий книксен, вызвав у выбежавшей провожать санный поезд дворни незапланированный приступ веселья.

– Эк она по-вашенски приседает! – зааплодировал представлению Иван Дмитриевич, подпихивая сида локтем в бок. – Быстро выучилась! А с другой стороны поглядеть, то раз имя сменил, то и манеры надобно подогнать, – рассуждал боярин, запустив пятерню в бороду. – Если она у тебя теперь не просто Катька, а целая Кэтрин.

В его присутствии низко кланяться хотелось всякому встречному, почти без участия разума, а спина, казалось, сама гнулась перед высоким широкоплечим мужчиной в роскошной шубе на бобровом меху, покрытой узорчатой тафтой. Застегивать полы он не стал, чтобы все видели кафтан с жемчужными пуговицами, широкий парчовый пояс и толстую золотую цепь на груди. Видели и расступались. Большой человек идет, хозяин этой земли.

Выдав последние указания раскрасневшейся ключнице, боярин одобрительно потрепал Марфу Петровну за круглую щеку, шлепнул по спине Степана, сына законного, и махнул рукой телохранителям-захребетникам, чтоб занимали свои места в санях. Повелевать выходило у Ивана Дмитриевича так же естественно, как вдыхать обжигающе холодный воздух и выдыхать клубящийся пар. Впрочем, на мой придирчивый взгляд, Диху, сын Луга, смотрелся рядом с родовитым боярином очень даже внушительно – из-под низкой четырехугольной шапки из чернобурки сверкали по-кошачьи хищные глазищи, повергающие в трепет простодушную прислугу. И лисья шуба у сида – загляденье, сапоги сафьяновые, кафтан атласный, серьга в ухе с изумрудом, и никакой бородищи на половину лица. Особенно же приятно, что голову сын Луга держал высоко и перед боярином не лебезил, как прочие. Невольно и я преисполнилась гордости за своего хозяина и рядом в сани уселась безропотно.

Обитатели усадьбы мгновенно склонили спины и, пока Иван Дмитриевич не гаркнул во всю мощь легких: «Ну! С Богом! Поехали!» – голов не поднимали.

Зато потом уж вослед и руками махали, и кричали что-то. Ветер уносил голоса провожающих в сторону, весело звенели бубенцы на упряжи, охрана боярина перекидывалась шуточками, а сани просто-таки летели по укатанной снежной дороге. Сначала я ерзала на месте, тревожилась без всякой причины, если, конечно, не считать грядущую встречу с самым любимым, после Питера, городом. Каким он окажется, этот другой Новгород? А потом я совсем по-кошачьи пригрелась у сида под теплым боком и незаметно для себя задремала без снов и видений, по-настоящему отдыхая душой и телом от событий последних двух дней.

– Спи, Кэтрин, спи, – проворковал Диху, тоже блаженно щурясь.

Глава 5

«У верблюда два горба…»

Кайлих

– Имена в темноте. – Обмакнув указательный палец в лужицу ячменного пойла, которое смертные почему-то именуют пивом, Кайлих задумчиво выводила по столу влажные узоры. – Имена на ветру. Имена в тумане. Они дают власть, знаешь ли ты об этом, родич?

Ответа она не дождалась, впрочем, ей и не требовался отклик от юного Кеннета. Сида просто рассуждала вслух.

– Они наполнены силой. – Резко пахнущие пивом линии сплелись и закруглились в буквы огама – древнейшего алфавита Эрина и Альбы. – Но чтобы ее взять, ты сам должен быть силен. Об этом обычно забывают, когда рассказывают байки!

Дочь Ллира хихикнула, любуясь своей мокрой каллиграфией на столе. Кеннет слушал во все свои юные уши. Молодец. Может быть, однажды хорошая память спасет щенку жизнь, как знать?

– Имя твоего коня, твоего меча и твоего пса храни в тайне. Сколько раз случалось так, что неосторожный воин предавал себя во власть врага, просто окликнув собаку или похвалившись оружием! Запомни накрепко то, что я говорю, родич, и может статься, что ты дольше проживешь.

Она вздохнула, прислушиваясь к реву ветра над крышей. Снежная буря ярилась над деревней Килфиннан, грозя похоронить приземистые домишки смертных так, что и трубы торчать не будут. Но Кайлих была непричастна к этому бедствию. На самом деле, никто не был к нему причастен. Но разве этим олухам объяснишь?

– Это Уриск, – тихо, но убежденно пробормотал один из спутников Кеннета. – Я слыхал, там, в ущелье Завываний, живет Уриск – могучая ведьма. Она оборачивается прекрасной обнаженной девой, чтобы заманить путников и сожрать их. Это Уриск насылает бури.

Сида беззвучно фыркнула себе под нос.

– Или Желтая коза, – возразил второй парень. – А я слыхал, там бродит трехрогая Желтая коза, которая на самом деле – страшный колдун. Он живет в горах и…

– А трехногий великан там не бродит? – насмешливо перебила Кайлих. – Нет? Или, может, трехголовый змей ползает?

Оба скотта умолкли, испуганно моргая на нее глазищами. А племянничек вступился за своих придурков-родичей:

– Однако, добрая тетушка, буря и впрямь разбушевалась. Разве ты не поможешь всем этим добрым людям?

– Малыш, – терпеливо улыбнулась сида, – если бы я помогала всем добрым людям, когда они просят и не просят, то звалась бы не Кайлих, а святой Шейлой. Что, согласись, не подходит ни моему роду, ни нраву. Твои добрые люди потерпят, пока непогода утихнет сама. Хочешь – верь, хочешь – нет, но там, на перевале, нет ни голых дев, ни трехрогих коз. Только ветер и снег. – Она подмигнула. – Что же вы станете делать, когда мы все-таки уйдем? Кого начнете винить в своих бедах? Неужто себя?

– Но…

– Довольно! – Кайлих нахмурилась. Бессмысленная беседа успела ей надоесть. Сида в который раз убедилась, что со смертными следует говорить языком приказов. – Ветер принес мне в уши одно имя. Сильное имя, древнее… Кто-то изрядно удружил его обладателю, так беспечно выкрикнув его во все горло. Тот, кто носит это имя, порядком задолжал мне, племянник, и я намерена стребовать долг. Я отправляюсь на побережье. Мм… где тут ближайший порт? Мне нужен корабль. А тебе, родич, предстоит сопровождать меня в странствиях. Если, конечно, ты не хочешь расторгнуть наш договор.

Кайлих смерила его пронзительным взглядом и, не дожидаясь ответа, стерла то, что написала пивом по столу. Но дерево, казалось, все равно сохранило след от букв, словно выжженных ее рукой и Силой. Диху, сын Луга. Ты все так же беспечен.

Согретая этими приятными мыслями больше, чем теплом дымного очага, Кайлих прикорнула в самом темном уголке, уютно завернувшись в плащ. Раз уж здесь невозможно ни есть, ни пить, так хоть вздремнуть можно. Сида наполовину сомкнула веки, позволив сознанию ускользнуть в теплую дрему. Грезы о мести самые сладкие, кто бы спорил.


Иен Маклеод, который по молодости благонравием не отличался, частенько любил повторять, что является самым паршивым в кабацкой драке: явившиеся по твою душу подонки всегда вламываются в тот самый момент, когда ты зачерпываешь из миски самую смачную ложку. А уж если кусочек мясца попался, то пиши пропало – непременно случится не только смертоубийство, но и твоя почти полная тарелка с наваристой похлебкой обязательно полетит на пол и вдребезги разобьется.

Монашек, учивший Кеннета грамоте, именовал сей житейский феномен «законом подлости» и приводил занимательные примеры из истории и политики, когда закон этот действовал.

– Вот ты где, сучий потрох! – радостно взревел Дугал Кемпбелл, врываясь в корчму с мечом наизготовку. – Капец тебе, гадское отродье!

Надо ли говорить, что приветственное слово заклятого врага застало Кеннета с полной ложкой в дюйме от губ? Вот то-то же! Закон, так ловко выведенный каким-то флорентийцем, сработал посреди Альбийских гор как миленький. Но не зря ведь Маклеоды славились бычьим упрямством и небрежением к законам человеческим. Кеннет назло всему мирозданию успел сунуть ложку в рот, чтобы затем плюнуть ею же в лоб Кемпбеллу. И главное, попасть. А уж потом выхватить из ножен меч и заняться Дугалом и его прихвостнями…. ну, или это они всем скопом занялись Кеннетом. Тут уж, смотря с какой стороны глянуть и чью правду считать истиной. В принципе, Кемпбеллов тоже понять можно, но только если ты по крови и роду не Маклеод. Любому человеку всегда и везде своя рубашка ближе к телу, король ли он, монах или же простой смертный. Вот Кеннет и старался вовсю спасти не столько рубаху, сколько смертную плоть.

В корчме потолок низкий, шибко мечом не помашешь, поэтому побоище быстро выплеснулось на свежий воздух. И вот там уже троим Маклеодам от шестерых Кемпбеллов досталось преизрядно: Хью нос сломали, Линдси в ногу ранили, а Кеннет так получил по башке, что почти ничего не видел от крови, заливающей глаза. Хорошо еще, что он знал про коварную повадку Дугала, всегда норовившего сначала подрубить колено, а потом упавшего по шее сечь. И со стороны видеть доводилось, да и не первый раз уж сходились они в единоборстве как смертельные враги.

– Эй! Факелов сюда! – проорал Дугал на весь неспящий Килфиннан.

«Плохо дело», – довольно хладнокровно подумал Кеннет.

Ночная тьма покамест ему только на пользу была. В сумраке, как известно, защищаться легче, чем нападать.

– Слышь, Линдси, ты как там? – бросил он уже нетвердо державшему меч родичу.

– Хреново, братец, – ответил тот, задыхаясь. – Кровью исхожу.

– Дада безать, пога не зашибли, – хрюкнул Хью.

Уж чье-чье, а его чутье на полную безнадегу еще никогда не подводило. Вот только никакой возможности вырваться из вражьего окружения Кен не видел. Маклеоды втроем, конечно, успели настучать Кемпбеллам по дубовым лбам, а кое-кого и подрезать неслабо, но для тактического отступления силенок у них все равно не хватало. А когда истоптанный и политый кровью задний двор корчмы осветят факелами, небо Кеннету совсем с овчинку покажется.

– Хватит, детки, поиграли и будет, – брезгливо фыркнула тетушка Шейла, возникнув рядом из ниоткуда, взмахнула плащом и…

Когда Кен снова открыл глаза, то никакого побоища, никаких Кемпбеллов и вообще никогошеньки, кроме надменной сиды, он рядом не увидел. А лежал изгнанник на старом тюфяке, и его отбитый бок приятно грел огонь из очага. Пастушья хижина не абы какой дворец, но для раненого горца в самый раз.

– А где братаны мои? – первым делом спросил он, с ужасом представляя, как подлые враги глумятся над порубленными телами его родичей. – Это что ж получается, я их бросил?

Тетушка Шейла своего племяша спасла вовремя, спасибо ей, но какой ценой? Ценой предательства и позора?

Видя, как пепельно-серые глаза Кеннета наливаются дурной злой кровью, сида поспешила развеять сомнения и предупредить новые расспросы:

– Это еще надо поглядеть, кто кого бросил, малыш. Кемпбеллы, положим, еще и обогнали твоих парней, когда врассыпную рванули из Килфиннана прочь.

– Тебя, что ли, испугались?

– А ты думал? – с нескрываемой угрозой ответила вопросом на вопрос Кайлих.

Кен в очередной раз прикусил неуемный свой язык. Сида при желании могла и до смерти напугать. И дай бог, чтобы жители деревни от мала до велика за эту ночку не поседели как луни.

– Улепетывали твои… хм… братаны в сторону родного дома так, что аж пятки сверкали, невзирая на раны и увечья. И коняшку твоего свели.

Смирного Пэдди терять было ой как жалко, но и Хью с Линдси понять можно. За лошадь им простится утрата изгнанного родича, а когда про тетушку Шейлу разболтают, матушка еще и по кружке эля выставит в благодарность. Не любила леди Айлин сидов, а злые языки болтали, что первую ее, самую трепетную девичью любовь сманили в Холмы и не вернули. Иен одно время ревновал, но после восьмого ребенка поутих. Куда она денется от хозяйства и семьи, эта женщина, верно?

– Как бы там ни было, – подытожила сида, заботливо поправляя на Кеннете плащ, – ты покуда жив. Раны твои не опасны, ночной отдых полностью исцелит их. А конь… Ну что ж, придется довериться моим чарам. Будет тебе конь, племянник. Теперь спи.

Она села к очагу, расправив юбку, и уставилась в огонь мерцающими глазами, еще более чужая и далекая, чем зимняя ночь над перевалом.


Катя и Диху

Казалось, что прямому тракту нет конца, точнее сказать, упирается он в самый купол небес, и кони, что резво бегут в упряжке, вот-вот оторвутся копытами от укатанного до стального звона снега и взлетят, унося с собой сани. Однако же грозный лес, стоявший нерушимой стеной вдоль дороги, стал постепенно редеть и расступаться, открывая взгляду обжитые людьми пространства. Все чаще поезд Ивана Дмитриевича Корецкого проносился мимо заметенных снегом полей, деревенек, ямских изб, одиноких розвальней и прохожих, а затем вдали показались предместья Господина Великого Новгорода, похожие из-за столбов дыма над крышами на меховую опушку рукава шубы.

– Просыпайся, – прошипел сид, толкая спутницу в бок.

Сам-то он беспробудно продрых всю дорогу.


Сон слетел с меня, когда я увидела невдалеке от дороги… А что, черт возьми, я увидела? Пожалуй, самым подходящим названием странному сооружению было бы гигантская недоделанная мельница с огромным балконом. Как-то так.

Деревянная четырехугольная башня, широкая у основания и сужающаяся кверху, с кучей окошек, штурвалов и наружных лестниц, венчалась большой огороженной площадкой.

– Ы-ы-ы-ы? – только и смогла вымолвить я, стянув рукавицу и по-детски тыкая в сторону загадочного строения пальцем. – Проша, а что это такое?

– Хм… – фыркнул недовольно парнишка. – Это остановка. И я тебе не Проша, а Прохор Иванович, но можно просто Прохор. Запомни.

Ему совершенно не нравилось, что сидова холопка так вот запросто панибратствует с боярским сыном. Но я не сразу поняла причины негодования.

– Остановка для чего?

– Для воздушников летучих, само собой. Только зимой они не летают, вот и остановка пока закрыта. И охрана снята.

Я только и смогла, что рот от удивления открыть, ничегошеньки не поняв из объяснений.

– Темная ты, Кат… Кэтрин, как есть темная сенная девка, – вздохнул Прошка. – Воздушники они потому, что по воздуху летают благодаря Архимедовой и Летючей Силам. От одной остановки к другой, не спускаясь на землю. С вестями и дорогими заказами, от самого Иерусалима и Константинополя до Выборга. В люльку много человек не посадишь, одного-двух самое большее, зато бумаг и пергаментов целую гору можно нагрузить.

– Ух ты!

– А то! – горделиво усмехнулся мальчишка. – Небось у вас там… такого нету?

Ему, конечно, до смерти хотелось разузнать, как же у нас «там» – за зеркалом, но возможности пока не представилось.

– Такого, – прошептала я, – точно нет.

– А у нас есть! Так-то, чисто по-местному, птеросы летают.

– Кто-кто?

– Ну, кто-кто? Мужики наши местные на «леонардах».

– На чем?

– Тьфу на тебя, бестолочь! Все тебе объясняй, как дурочке малолетней. Жаль, показать не могу. Зима, будь она неладна. Когда б у нас тепло было круглый год, как у италийцев и франков, то целый год можно было на махучих крыльях летать и горя не знать. Ну, ничего, потом сама увидишь…

Впрочем, посмотреть мне нашлось на что. Прямо здесь, не доезжая до Новгородских врат. Некоторые строения я узнала самостоятельно, например, лесопилки или водонапорные башни. О предназначении других могла лишь догадываться.

А потом… Потом герольд в коротком тулупе, или, как назвал его Прошка, «первопроходец», спрыгнул с приостановившихся саней и побежал вперед, трубя в звонкий рожок, чтобы толпа конных и пеших у въезда в город расступилась перед поездом боярина Корецкого. Задача не из простых, ибо попасть в Новгород жаждало ой как много разнообразного торгового и служилого люда. И боярским возчикам только чудом проскользнуть удалось между множеством саней с людьми и подвод, груженных товаром. Я лишь головой по сторонам вертела, вглядываясь в незнакомый быт средневекового… да, пожалуй, мегаполиса. Потому что Новгород оказался не просто большим, а поистине огромным и многолюдным, настоящей столицей богатой торговой республики и перекрестком множества дорог. По мощеным улицам, вплотную застроенным русскими теремами, фахверковыми и каменными домами вперемежку, в обоих направлениях текла разноязыкая человеческая река. Пожалуй, только негров не было, но, когда санный поезд обогнал паланкин с закутанным в меха китайцем, я и в этом усомнилась.

– Гляди-ка! – ахнул Прошка. – Горбатые лошадюги!

Я оглянулась в нужную сторону и поняла, что настало мое время посмеяться. Несколько двугорбых верблюдов-бактрианов, мохнатых и упитанных, меланхолично дожидались, когда их хозяин, смуглый, бородатый господин в высокой, как башня, шапке договорится с русским купцом. Торговцы жарко спорили на каком-то восточном языке. «Перс», как мысленно я его назвала, экспрессивно размахивал руками, русский отвечал резко, но без вызова, а верблюды печально глядели на обоих из-под пушистых ресниц.

– Да вы, Прохор, совсем дремучий юноша, – с нескрываемой издевкой проворковала я. – Это же самые обыкновенные верблюды – вьючные животные.

– Вер… кто?

Мальчишке явно почудилось что-то непристойное.

– Верблюды, Прошка! – весело пояснил Иван Дмитриевич. – Говорят, у ихних верблюдок молоко шибко полезное для здоровья. Надо и себе такую завести. Для коллекции. А в горбах они воду запасают.

– Не чистую воду, а жир, – уточнил Диху. – Но смысл один и тот же. Запас такой нужен для перехода через пустыню.

– Все-то ты знаешь, Тихий.

– Да уж побольше некоторых, – проворчал чем-то крайне недовольный сид.

– На них верхом ездят, а еще из шерсти можно ковры делать. Полезные животины, я считаю, только уж больно неказистые, – рассуждал боярин. – Конюхов палкой не загонишь такую тварь обихаживать.

– Небось кусаются? Гляди, какие зубищи!

Прохору совсем уже не сиделось в санях. Дивные горбачи захватили его воображение целиком и полностью.

– Они плюются. – Я специально подбавила жару в огонь его любопытства.

– Пра-а-а-авда?

– И очень метко к тому же, – хмыкнул сид.

– Ого-го! Здоровенное, меховое, молоко дает, верхами возит, да еще и плюется знатно! Тятя, слыхал, непременно надобно такое чудо завесть!

И по сиянию васильковых Прошкиных глаз всем стало ясно, что отныне и навеки верблюды покорили сердце новгородского мальчика.

– Тогда уж пару надо брать, чтобы размножались.

Отчего-то лично мне будущие табуны новгородских верблюдов не казались чем-то невозможным, ведь все, что меня окружало, и так относилось к разряду невероятного.

Вот скажем, на подводе едет, хоть и слегка посеревший от мороза и закутанный до самого носа в шубу, но самый натуральный индус. Даже в чалме. А навстречу ему шествует всамделишный европеец в берете с пером и широком плаще.

И чем ближе подъезжал боярин со свитой к детинцу, тем медленнее ступали лошади и катились полозья, и как ни старались возчики, как ни дудел глашатай, но, в конце концов, сани встали намертво. Средневековая дорожная пробка по накалу страстей, впрочем, ничем от современной питерской не отличалась, и точно так же пустая перебранка участников движения и их страшные посулы друг другу не способствовали ускорению.

– А далеко еще? – спросила я. – Может, пешком пойдем?

– Сиди-ка ты молча, девушка, – одернул болтливую рабыню сид.

Он сидел нахохлившись, надвинув шапку на самый нос, всем на свете недовольный.

– Но, Диху…

И тогда нелюдь с размаху запечатал мои губы ладонью, до боли вжал пятерню в лицо.

– Цыц, дура! Не смей мое имя вслух произносить, – зашипел он прямо в ухо. – Я – Тихий. Еще «мой господин». Коли дошло – моргни.

Я честно подняла и опустила веки, взглядом моля, чтобы отпустил, а то ведь еще чуть-чуть, и задохнусь.

– Так что мы сейчас делаем, Кэтрин? – спросил почти ласково сид, отводя руку.

– Сидим в санях и ждем, мой господин, – пролепетала я виновато.

– Отлично!

Ни боярин, ни сын его на воспитательную сцену внимания не обратили, всецело поглощенные возмущениями относительно человеческой тупости и неповоротливости.

– Куда, куда ты, дурья башка, правишь? – грозовым раскатом громыхал Иван Дмитриевич на очередного незадачливого возницу, перегородившего дорогу.

Я же после краткой, но жесткой выволочки сжалась вся в комочек и затихла. Что сделает с рабыней Диху… ой-ой! господин Тихий, если узнает, что утром она во все горло проорала его имя? Удавит и в Волхов бросит, не иначе.

Там, где коснулась ладонь сида, кожа горела, как при ожоге, а в ухе, куда он нашипел, беспрестанно звенело. И я готова была присягнуть, что горло мне, пока шла мини-экзекуция, сдавливала невидимая сила.

– А мы в гостевых хоромах у дядьки Миши остановимся? – любопытствовал тем временем Прохор.

– Нет, стеснять посадника Михаила Семеновича и его семейство мы не станем, отрок, – подчеркнуто важно ответствовал боярин. – У нас в Новгороде свои хоромы имеются. Туда и путь держим, так сказать.

Не доезжая до детинца, санный поезд боярина Корецкого свернул с главной улицы куда-то вправо, и очень скоро мы оказались возле ворот городской усадьбы Ивана Дмитриевича. Хозяйский дом стоял фасадом на улицу – трехэтажный терем с причудливой бочкообразной кровлей, резными ставнями и наличниками. Кроме искусной резьбы вереи и полотнища ворот были покрыты узорами из декоративных гвоздей с фигурными шляпками.

– Красота! – ахнула я, не сдержавшись.

Почти утраченная, всеми позабытая краса традиционной русской архитектуры всегда меня завораживала. Я же мечтала в своем этнопоселении возвести что-то похожее. Предки наши были по-настоящему креативными людьми, у них есть чему поучиться в плане дизайна.

– Смотри, еще сорока во рту гнездо совьет! – засмеялся Прошка. – Ты посадских палат не видела, вот где красота! По камню резьба, точно кружево.

Тем временем из ворот, на которых тоже имелась отдельная кровелька, выскочила немногочисленная боярская челядь, оставленная стеречь хозяйское добро. Непонятно только, чего больше было в истошных воплях слуг – радости или испуга. Ивана Дмитриевича с почестями, достойными какого-нибудь индийского раджи, проводили на высокое крыльцо. Он, точно ледокол, плыл через волны склоненных спин, принимая цветистые славословия в свой адрес как должное. Шуба нараспашку, борода – волосок к волоску и глаза как у сокола, светлые и ясные. Русский человек с картины Константина Васильева, но при этом живой и настоящий, а не иконописный. Иван Дмитриевич Корецкий залихватски улыбался в усы, шлепал девок пониже спины и, то ли в шутку, то ли всерьез, грозился повесить юркого мужичонку, управляющего городской усадьбой, за лень и нерадение.

«Если его двоюродный брат-посадник такой же… великолепный, то этому Новгороду ничего не грозит», – подумалось мне.

– Да, тятя могуч! – тихо и восторженно вздохнул Прохор, словно прочитав мысли пришелицы.

На Диху внимания никто не обращал, словно сид сделался невидимкой. Хотя… Порой мерещились в сыне Луга кривобокость и даже горбатость, а также несвойственная низкорослость. Как будто странная пылинка в глаз попадала, и тогда лицо сида меняло пропорции: тонкий прямой нос загибался крючком, мужественных очертаний губы совершенно по-лягушачьи растягивались к ушам, хоть завязочки пришивай. Черт знает что такое творилось! Я терла веки, и тогда иллюзия рассеивалась без следа.

– Чего стоишь столбом, девушка? – Сид оказался легок на помине. – Займись-ка нашими сундуками, а то челядь совсем обленилась, не почешутся, пока не гаркнешь на них.

– А почему снова я?

– Ну, должен же от тебя толк какой-то быть, верно? – процедил сквозь зубы надменный сын Луга. – Живо делом займись!

И тут же забыл о невольнице, переключив все внимание на Прошку.

– А тебя, отрок, батюшка кличет, разговор к тебе у него. Серьезный.


Я потому и решила начать свой бизнес, что надоело быть простым исполнителем. К счастью, необходимость проявлять инициативу уже давно не повергала меня в священный ужас и трепет. И заставить могла кого-то выполнить обязанности, и, если потребуется, настоять на своем. Мама хотела, чтобы я в медицину пошла, но мне-то совсем иная специальность была по душе. Я уперлась и сделала по-своему, о чем еще ни разу по-настоящему не пожалела. Тем паче сейчас, когда вдруг пригодились все знания по средневековой русской культуре и искусству. Знать бы наперед, что так выйдет, грызла бы науку еще глубже и упорнее.

Дворня поглядывала на меня свысока, но Тихого здесь побаивались не на шутку, а потому меня не задирали пока.

«Соберись! Немедленно! – приказала я сама себе. – Соберись и заставь себя уважать. Они же еще ничего про зеркало и остальную чертовщину не знают, надо пользоваться моментом. Покажи, что ты имеешь право немного покомандовать. Давай, не будь размазней!»

И я целеустремленно двинулась прямиком к тиуну – управляющему усадьбой. Вислоусый дядечка пребывал как раз в том размягченном состоянии воли, когда опасность быть повешенным на воротах уже миновала, а уверенность в собственной власти изрядно пошатнулась. Поэтому звонкое приветствие и обращение «добродей» пришлось как нельзя кстати. Тиун Василий выслушал просьбу внимательно, кликнул двух щекастых молодцев, чтобы те сундуки господина Тихого сильно далеко не уносили, потому как в самое ближайшее время гость боярский намерен покинуть Новгород, скатертью ему дорожка.

– А ты кто такая будешь, красавица? Как тебя звать-величать?

– Я служу господину Тихому и зовусь Кэтрин.

Управляющий сразу же насторожился, словно я по-змеиному зашипела.

– А ты вообще крещеная? Христианка ли?

– Да, да, христианка! – закивала я и на всякий случай добавила: – Истинный крест!

И тут же сообразила, что не помню, сколькими пальцами делали крестное знамение в шестнадцатом веке, отчего в разговоре получилась некрасивая заминка, дающая тиуну повод заподозрить неладное.

– А ну-ка, докажи! Перекрестись!

«Слева направо или справа налево? Двумя или тремя?» – всполошилась я и, стараясь не акцентировать внимание на количестве пальцев, быстренько перекрестилась справа налево.

«А если даже ошибусь, то сид не даст на костре сжечь. Или что тут делают с еретиками?»

Но Василий остался доволен увиденным. И даже посочувствовал:

– Тяжело небось у нехристя на службе? Не обижает? Вижу, что сережками и бусами увешал, но так, может, это напоказ, а за закрытой дверью лупцует почем зря? Или склоняет отречься от веры Христовой?

Вот уж чего Диху не делал, так это не интересовался религиозными взглядами своего «домашнего питомца». В чем я поспешила заверить богобоязненного управляющего.

– А то смотри, девка! Тихий, он не всегда таким тихим был. Говорят, во времена матушки Марьи Семеновны буянил хуже лешего.

О чем о чем, а о былых «подвигах» моего сида я послушала бы с удовольствием, но тут прибежала сенная девка и передала его приказание явиться немедля.

– Иди-иди! – заторопил Василий. – Нечего нелюдя злить.

Видимо, случалось и ему попадать под горячую сидову десницу.

А Диху между тем томить себя ожиданием не собирался, потому как, стоило замешкаться, тут же по мою душу прислали еще одну сенную девушку. Мерзавка улучила момент, с силой толкнула меня в спину, и я чуть не впечаталась носом в грудь сида.

– Экая ты неуклюжая, Кэти, – буркнул он. – Идем со мной.

И крепко-накрепко, точно клешнями, прихватив за плечо, нелюдь поволок меня в хоромы к боярину. Как обычно, ничего толком не объяснив.

Впрочем, в неведении я оставалась недолго. Несложно догадаться, чем таким важным собираются заниматься хозяин с гостем, сидя за столом, плотно уставленным всевозможными разносолами.

– Девку-то зачем опять притащил? – недовольно хмыкнул Иван Дмитриевич, покосившись на меня, старательно пытавшуюся притвориться невидимкой. – Хотели ж нормально посидеть напоследок, без баб. Когда ведь теперь увидимся!

– Может статься, что никогда, – пожал плечами сид, вытаскивая меня из-за спины и ногой пододвигая скамеечку. – Она будет молчать.

«Буду молчать. Как рыба», – согласилась я, утвердительно кивая.


Диху удобно устроился в кресле италийской работы, мимолетно погладив обивку и одобрительно выгнув бровь, дескать, красиво живешь, дружище. От острого взгляда потомка Дану не ускользнула ни дорогая посуда в поставцах, горделиво расставленных вдоль стен, ни голландские изразцы печи, ни прочие приметы роскоши. Массивная бронзовая люстра, например. И канделябры тоже.

– Хм… уютненько, – оценил сид мастерство флорентийских мебельщиков и венецианских чеканщиков, кивком указав собственности на место у своих ног, где та незамедлительно и пристроилась, с непривычки съежившись на скамеечке. – Что до девушки, то мне ее надобно получше кормить, а все эти закуски мы вдвоем все равно не осилим. Стол-то у тебя ломится, друг мой. Что это там, икорка?

– Осетровая, – подтвердил боярин. – А вон там, в плошечке – из сижка свеженького. Испробуй-ка.

– Успеется. – Сид деловито собрал на блюдо понемногу того, немного сего и поставил на пол рядом с Кэт. – Вот, убедился? Она будет есть и молчать, и довольно о ней. Выпьем лучше.


Ни дать ни взять – кошку угощал. Я и сама так делала, когда трехцветная Баська садилась этак томно возле ножки табурета и умильно глядела на меня в ожидании подачки с хозяйского стола. Намерения у Диху на первый взгляд казались самыми добрыми, но кто знает, что он там еще задумал. Не производил сын Луга впечатления человека последовательного.

Корецкий покряхтел, собственноручно разливая по кубкам золотистый хмельной мед. Чокнулись. Диху выпил половину и, не глядя, протянул мне свой кубок.

«Как так можно с живым человеком обращаться? – кричало во мне оскорбленное современное воспитание, потрясая в воображаемом кулаке Декларацией прав человека. – Да как он, этот приблудный ирландский языческий божок, смеет?» Но вовремя вмешались здравый смысл и не менее здоровое чувство самосохранения, напомнив о купчей, избавившей меня от участи сенной девки.

«В людской, рыбка моя, тебя только и ждут. Вместе с Декларацией и Конституцией», – сказали они, но вкус невиданных в цивилизованном мире деликатесов с боярского стола все равно не изгнал горького привкуса унижения.

– А это, на стене? – Сид продолжал осматривать помещение. – Неужто… Марья Семеновна?

Небольшая картина в стиле эпохи Возрождения смотрелась на разрисованной цветочным орнаментом стене немного странно, но возвышенная, строгая красота женщины, изображенной на ней, заслуживала увековечивания.

– Признал? – усмехнулся Иван Дмитриевич, полуобернувшись, чтоб тоже глянуть на картину. – Она, голубушка, Марья-посадница. Италиец писал, этот, как его…

– Беллини, – тихо молвил Диху и медленно кивнул, отводя глаза. – Да, узнал. Очень похожа.

«Джованни Беллини?» – мысленно охнула я.

Марья-посадница в исполнении знаменитого художника венецианской школы походила на одну из его многочисленных мадонн, этот стиль ни с чем не спутаешь. Мир, в котором Джованни Беллини запечатлел для потомков новгородскую женщину, мне определенно нравился.

– Как живая бабуля, – подтвердил боярин. – Содрал, конечно, этот Беллини с нас с Мишкой – собор можно было расписать! Однако ж до чего хороша получилась! Скажи?

– Скажу, – кивнул сид и, отобрав у меня кубок, залпом допил мед. – Хороша. Она такой и была.

– Вспоминала тебя давеча бабуля-то, – остро глянув на слегка порозовевшего гостя, заметил Иван Дмитриевич. – Вот ведь память! Шутка ли – скоро девяносто второй годочек стукнет, а все бодра духом и разумом чиста. Правда, из покоев уже редко выходит… Ты бы навестил ее, Тихий.

– Ни к чему это, – помолчав, ответил сид. – Ни ей, ни мне. Давай, что ли, за здравие Марьи Семеновны Корецкой, – и подставил кубок под золотую струю из кувшина. – Редкая женщина, действительно редкая. Уж поверь, я знаю.

Снизу, со скамеечки, было хорошо видно, как горестно дрогнули губы сына Луга.

«А ведь он же бессмертный, как все сиды. И у них с Марьей Семеновной что-то было. Когда-то».

– Ты-то знаешь, кто ж спорит, – покивал боярин. – Кому ж знать, как не тебе, Тихий.

– Осторожней, Айвэн, – прошипел Диху. – Лучше бы тебе даже и не думать в эту сторону.

От этого утробного, грозного, почти драконьего шипения я невольно втянула голову в плечи. Так летней ночью рокочет где-то за горизонтом далекая гроза, ворочается за тяжелым пологом облаков неимоверная природная силища, грозя ничтожным людишкам смертью и разрушением.

– А я что, я ж ничего такого… Говорю, ежели б не ты, кто знает, как бы оно все повернулось тогда-то, с князьями. Что московский, что тверской – оба были волчары, до чужих закромов охочие. Не говоря уж о литвинах. Ты закусывай давай, Тихий, а то ишь, вызверился на меня, будто я непотребство какое говорю.

«Ох, не зли его, боярин, ох, не зли», – хотелось шепотом попросить разудалого Ивана Дмитриевича, гуляющего сейчас по лезвию ножа. Была бы я всамделишней кошкой, распушила бы хвост, честное слово.

– Хватит о женщинах, – буркнул сид. – Не лучший выбор для застольной беседы.

– Хватит, так хватит, – покладисто кивнул Корецкий. – Вот не пойму я, Тихий…

– Мм?

– Хороша рыбка, а? Так вот, не пойму я никак, с чего это ты вдруг этаким благодетелем заделался. Бабку выручил – это одно, все-таки женщина достойная, вдовая к тому же…

– Айвэн!

Я готова присягнуть, что мой господин нелюдской национальности по-звериному прижал уши. И оскалил зубы, точь-в-точь рявкнувший на зарвавшегося переярка волк-вожак.

Боярин осклабился, утирая рукавом капли меда, оросившие его лицо, когда разъяренный сид шарахнул по столу кулаком, заставив подпрыгнуть кубки и кувшины.

– Эк ты грозен! Но мы-то с Мишкой ничем твоих благодеяний не заслужили. Ведь не ради же того, чтоб я тебе когда-нибудь эту ледащую подарил, – Иван Дмитриевич ткнул пальцем в мою сторону, – ты мне столько раз услужил изрядно. Вовек не расплатиться было бы, ежели б ты вдруг счет предъявил. А?

– Рыбка и впрямь хороша, – отозвался Диху, будто и не давал только что волю гневу. И небрежно меня по макушке потрепал. – И с девицей ты мне угодил. Так к чему расчеты, Иван?

«Интересно, надо мне сейчас муркнуть для подтверждения, так сказать, статуса или обойдется?» – мрачно подумала я.

– Э, нет, разобраться надо! – упрямо гнул свое Корецкий, наливая еще по одной. – Сам же говорил столько раз, что ваше племя людей на дух не переносит. Дескать, одно только беспокойство от нас и миру разорение.

«А ну-ка, ну-ка?» – безмолвно полюбопытствовала «ледащая» вслед за боярином.

– Так и есть, – пожал плечами сид. – Пользы от вас не больше, чем от вшей. Ну, или, скажем, от мотыльков. Да, мотыльки лучше: кусать не кусают, но под руку лезут.

На деле же легкая ладонь надменного сына ирландских богов трепала мою косу без всякого спроса и разрешения. С другой стороны, разве люди спрашивают кошек, хочется ли тем, чтобы их гладили?

«Эх, сейчас бы мне когтищи, как у Басеньки. Я б тебе показала «мотылька»!»

– Ну, так почему?! – взвыл боярин. – Хоть убей, не пойму, какая тебе-то печаль, ежели мошка вроде меня в тенета залипнет? Что за резоны помогать?

– Я так хочу. – Диху снова дернул плечом. – Это причина.

– Недостаточная.

– Для меня вполне достаточная. Единственная причина, Айвэн. Мои желания. – Сид окончательно растрепал мою косу и теперь задумчиво чесал меня за ухом. – Ну-ну, не хмурься, друг мой. Я же нечисть, забыл? Мне все равно, творить добро или зло. Все зависит от… – он прервался на долгий глоток, – от обстоятельств. И личных симпатий.

Правду говорил и, как говорится, ничего, кроме правды. Я чувствовала. И словами не передать и не объяснить, отчего вдруг взялась такая уверенность. Но все, что бы ни сотворил, как бы ни поступил Диху, сын Луга, он всегда сделает только по собственному хотению. И нет никаких иных причин.

– Значит, повезло нам с Мишкой, что мы такие симпатяги, – хмыкнул боярин.

– А другим не повезло. – Диху подмигнул. – Будь доволен и здрав, Корецкий, и не хмурься ради твоего воскресшего Бога.

– А ведь ты не вернешься, – вдруг грустно промолвил Иван Дмитриевич. – Уедешь – и с концами.

– Если все сложится так, как я надеюсь и желаю, – мурлыкнул сид, жмуря зеленые кошачьи глаза, – то причин и дальше скитаться по вашему миру у меня и впрямь не останется. Выпьем за это. Пожелай мне удачи, Айвэн.

Я перестала жевать сочащийся нежным жирком севрюжий кусочек и насторожилась.

– Удачи, – вздохнул Корецкий. – По самому ведь краешку ходишь, дух нечистый. Не оступись, гляди. А то ведь по тебе и панихиду не заказать, по нехристю.

– Да уж! – Тот хохотнул. – Это все равно, что… как вы это говорите? А! За черта свечку ставить! – В три долгих глотка осушив очередной кубок, заметил: – И мед у тебя тоже хорош, боярин.

Смешок у Диху вышел дребезжащий, пьяненький такой. Немного, оказалось, надобно грозному сыну Богини Дану крепких русских медов, чтобы окосеть.

«Чай, это тебе не «Гиннесс» какой!» – Я ни с того ни с сего бесшабашно возгордилась, хотя мне самой хватило пары глотков.

– Да уж не плох, ежели поглядеть, как ты им налакался, Тихий, – проворчал хозяин. – Эй, говорил же тебе, чтоб закусывал! Вот беда с этими инородцами, что людь, что нелюдь, а пить все одно не умеют. Девка! Как там тебя… Катька! Не видишь, господин лыка не вяжет? Сведи его в горенку да спать уложи, а то еще буянить начнет, чего доброго.

Я подставила плечо под руку сида и повела его, глупо хихикающего, в спальню. Правда, с первой попытки увести Диху не удалось, упирался он, желая допить из кубка. Вторая тоже успехом не увенчалась, но уже по моей вине, не сразу вспомнилось, что свет в тереме надо с собой носить в виде свечи, иначе на лестнице можно шею свернуть впотьмах. И только с третьего захода ирландского нелюдя удалось довести до кровати без приключений.

Так мне сначала думалось, а на самом деле все приключения были впереди.

Диху с хихиканьем упал на постель, и казалось, что вредный сид сразу же задрых. Медовуха выбила из седла. Бывает! Теперь самое время осторожненько, на цыпочках…

– Куда это ты? – осведомился Диху, развалившийся поперек кровати. – А разувать хозяина кто будет?

Меня так внезапно застигли врасплох, что я едва на месте не подпрыгнула.

«Тьфу! Чтоб тебя, гад!»

Но моя досада испарилась, как капля воды на сковороде. До того злые и трезвые были глаза у сида, а еще по-плохому веселые.

«Боже мой! Да он же мысли мои читает!»

– Кыс-кыс-кыс… – и пальцем к себе поманил.

– Шутить изволите, барин? – как ни в чем не бывало, пробормотала я.

«Крестьянка, а крестьянка, а у тебя бабушка есть? Сиротка, значит!» – тоже мне вспомнилось чрезвычайно некстати.

Сид, мысли эти прочитав, этак многообещающе подмигнул лукавым и почти кошачьим глазом:

– Еще даже не начинал. Видишь ли, Кэт, мне так редко выпадает случай безнаказанно повеселиться, что упускать его я не намерен. Ну? Запри дверь и делай, что велено.

Медовуха – штука подлая. Пьется, как компотик, без меры и контроля, а потом – бац! Первыми предательски отнимаются ноги, голова же остается на диво трезвой и светлой. Неосторожного дегустатора страшно тянет на всяческие размышлизмы, которые рано или поздно обязательно скатываются в эротику. Осуществить же любвеобильные планы мешают… Правильно! Бастующие ноги и общая рассеянность внимания. Такой вот круговорот медовухи в природе и организме. Сид покамест полулежал и менять положение не собирался. Похоже, что и его подкосило коварство исконно русского напитка. Но, с другой стороны, он и человеком, строго говоря, не являлся. Поэтому я изо всех сил тянула время, не торопясь исполнять приказание; топталась, мялась, хмыкала, а попросту натурально отлынивала.


– Плохая кошка, – ухмыльнулся Диху и погрозил пальцем. – А если так?

Хмель вовсю гулял в крови сына Холмов, а потому колдовство получалось легко и почти бесконтрольно. Как чихание. Вот только нацелиться на дверь удалось не сразу: рука подрагивала и собственное хихиканье мешало. Однако со второй попытки нетрезвому сиду удалось прищелкнуть пальцами. Хлоп! – и дверь сама собой захлопнулась. Наконец-то. Ну, может, только самую малость громче, чем следовало.

Она так потешно взвизгнула, что Диху хрюкнул от смеха.

Давно он так не забавлялся. Невольница в испуге заметалась по горнице. Волшебство, даже такое простое… особенно такое простое, внушало трепет. Сид приподнялся на локте, чтобы получше насладиться зрелищем. Настроение у него дошло как раз до той степени хулиганства, когда прямо-таки распирает совершить какое-нибудь непотребство. Либо кошке к хвосту бубенчик привязать, либо девке юбку на голову завернуть. Кстати, о юбках…

– А так даже забавней, – отметил Диху и снова повел пальцами.


Моя растрепанная коса расплелась окончательно. Сама по себе! А руки без всякого участия воли потянулись снимать летник.

– А может, не надо? – жалобно проскулила я. – Ну, пожалуйста! Вы же эльф!

Последний аргумент произвел ужасающее впечатление, прямо противоположное тому, который я ожидала.

Расшалившегося бессмертного бражника словно ведром ледяной воды окатили. Эффект был как с пресловутым мартовским котом: вздыбленная шерсть, прижатые уши, выпущенные когти и злобное шипение.

– Кто?! – вызверился сид, оскалив некрупные острые зубы. – Как ты меня назвала, девушшшка?

Оскорбление было столь велико, что он не нашел подходящего ругательства в ответ. Эльф! Подумать только! Эта маленькая вошь посмела… Последний глупец, осмелившийся обозвать потомка Дану этой человечьей кличкой, подыхал достаточно долго, чтобы поблагодарить всех своих богов за то, что родился все-таки смертным. Потому что умер в конце концов. Иначе…

Диху сын Луга не просто разозлился, он стр-р-рашно разозлился. Инстинкт самосохранения сразу подсказал мне, что кроется за яростным блеском расширенных зрачков и бледностью губ, поэтому объяснять про английского писателя Толкина и книгу «Властелин колец» мне расхотелось сразу. Как отрезало.

– Ну… у нас сидов так иногда называют. – Я честно попыталась вывернуться. – У нас. В моем мире. Путают, наверное. Я не хотела вас обидеть, мой… господин.


Сквозь звон в ушах и собственный гнев Диху не сразу расслышал, что она там лепечет. Показалось сперва, что маленькая дрянь просто разевает рот беззвучно, как рыба. Но когда смог все-таки различить ее жалобный писк, волна ярости уже отступала, обнажая холодный песок язвительного веселья, в котором не было ничего человеческого.

– Ты пытаешься испортить мне забаву, – процедил сид. – Плохая кошка.

И, смерив ее злобным взглядом от макушки до пяток, приказал:

– Раздевайся. Сама. А будешь ломаться, заставлю сделать это медленно и приплясывая. Рубашку можешь оставить. А потом, – показал пальцем на свои сапоги. – Поняла?


Жалобно поскуливая от страха и злости, путаясь в рукавах и подолах, я разделась до рубашки. Которая, спасибо примитивной средневековой технологии, была достаточно взглядонепроницаемой.

Впрочем, сидскому зрению грубая ткань, похоже, нисколько не мешала.

Боже мой, как же мне было противно и жутко – до дрожи в коленях, до рвоты.

Впрочем, такая немудреная забава быстро приелась сиду. Он задумчиво на меня посмотрел, сморщил нос и спросил как бы между прочим:

– Кстати, а что все-таки означает «ледащая»?

– Иван Дмитриевич, должно быть, полагает меня слишком худой, чтобы считаться здесь красивой, – чопорно молвила я и немедленно перешла в тактическое наступление: – Ну? Ногу сюда давайте, буду сапоги снимать.

Резкая смена темы, по идее, должна сбить с толку.

– Много он понимает в женщинах, этот Айвэн, – хмыкнул Диху, вытягивая ногу. Похоже, касательно разувания это была не издевка, а необходимость. Самостоятельно избавиться от сапог сид, наверное, мог, но для этого ему пришлось бы изгонять опьянение, а вместе с хмелем – и беспечную легкость, которую дарил мед. И ради чего, спрашивается? Не ради же меня? Иметь же дело с трезвым и злым сидом мне совершенно не хотелось.

– Чтоб ты знала, в этом мире эльфами Народ Холмов зовут только те, кто ищет ссоры. Хочешь со мной поссориться? – вкрадчиво поинтересовался он.

– Нет, не хочу! – честно заверила я, отбрасывая снятый сапог и принимаясь за другой. – Но я ничего дурного не имела в виду, так и знайте. Я просто хотела сказать, что вы благородный… э… сид и не станете делать ничего… э… недостойного в отношении зависимой от вас девушки.

Спич в стиле романов Вальтера Скотта удался на славу, решила я, глядя в изумленные глаза хозяина.

– С каких пор возлечь с девой считается недостойным? – расхохотался сид. – Что там у вас за мир такой? Или ты имела в виду другое? Я должен перевести, да? «Дяденька сид, а ты меня изнасилуешь? Вот прямо сейчас?» – передразнил он меня. А потом добавил доверительно: – Не обольщайся, милая Кэт. Сегодня – вряд ли, хотя, конечно, это как пойдет… Но связываться с вами себе дороже. Не отвязаться же потом. – И принялся загибать пальцы, перечисляя: – В Холмы ее забери, дар вечной юности дай, золотом осыпь… Было бы, право, за что!

Фырканье Диху сделало бы честь любому жеребцу, однако чуткое ухо могло расслышать за показным презрением горький личный опыт.

– Ну-ка, помоги теперь снять этот кафтан или как его…

«Ну вот! Так всегда! Теперь этот наглый гад еще и в домогательствах обвинит!» – обиделась я, но кафтан сняла уже безоговорочно.

– И рубаху теперь, – продолжил руководить процессом собственного раздевания Диху. – Коварная медовуха! Я могу протрезветь, но не хочу. И протрезвев, стану злым. Не вынуждай меня злиться, Кэт.


Неумелые и робкие движения невольницы доставляли больше неудобств, чем удовольствия, однако надо же ее как-то учить! Ничего, скоро привыкнет и наловчится разоблачать господина шустро и беспрекословно. Спать в одежде, когда вся кожа зудит от наливающихся магией узоров Силы, по меньшей мере неудобно. Все равно, что прилечь на муравейнике. Диху скосил глаза на свою руку и хмыкнул. Ну, так и есть. Татуировка, точнее, то, что только казалось татуировкой, не просто стала видимой, но и зашевелилась, расползаясь по телу диковинным плетением светящихся линий. Хорошо, что никто больше не видит, кроме этой… домашней зверушки. Плохо, что и она видит. Впрочем, может, ей это как раз на пользу пойдет? Чтобы поняла, наконец, с кем имеет дело.

Невиданное зрелище заворожило так, что я и думать забыла о домогательствах, а также о перспективе «возлегания с девой». Напротив, заторопилась избавить это… дивное существо от злополучной рубахи. Кожа сида отчетливо переливалась всеми оттенками золота. Это было… было прекрасно.

В этот момент все наносное, все чуждое и человеческое слетело с Диху, как листва. Сын, истинный и настоящий сын Богини Дану только притворялся человеком, а на деле… Он был чистым пламенем, костром волшебной Силы, от которого невозможно глаз отвести, и даже помыслить невозможно, чтобы уйти куда-то или, боже упаси, забыть.


От девы-эмбарр прянуло такой волной восхищения, что соблазнить ее сейчас вышло бы проще, чем сплюнуть. Видно же, что на все готова: хоть ноги целовать, хоть исполнить танец восточных наложниц прямо на столе. Гораздо сложнее теперь ее утихомирить. Домогаться же начнет! Только-только в сон клонить начало, а тут на́ тебе, возбужденные девы пыхтят над ухом.

Вздохнув, Диху обхватил ее за талию и потянул к себе под бок.

– Иди сюда, Кэт.


И вот как, скажите на милость, тут было устоять? Нет, ирландских дев, возлегших с Детьми Холмов, очень даже можно понять. Ирландские девы точно знали толк в мужчинах…

– Сейчас научу тебя правильно мурлыкать, кошка Кэт, – усмехнулся сид мне в ухо. Ухо полыхало, ибо, честно скажу, «собственность» явно ожидала иного развития событий. Но вместо любовных ласк Диху просто замурчал, поглаживая мне спину и шею дыханием щекоча.

О-ой! В тот же миг я превратилась… пожалуй, именно в кошку. Мягкая шерстка, чувствительные длинные вибриссы, острые когти в мягких лапках и нервно подрагивающий хвост – вся как есть кошка. И на уме остались только полные приключений сумерки, вкусная сметанка, хранящаяся в клети, теплые мышшшки… И сладостное предвкушение долгой ночной охоты.

– Это был урок номер два, – отрезвляюще промолвил сид, отстраняясь. – Прежде думай, а потом говори. И только если уверена. – Он повернул меня лицом к себе и подмигнул. – А то поплывем мы с тобой в Норге, и ляпнешь ты там при дворе про эльфов… И придется мне выходить на поединок, чтобы конунг альфар не скормил твой язык троллям. Я же не могу допустить, чтобы моей Кэт навредили. Моя Кэт хорошшшая, послушшшная…

Завораживая и успокаивая голосом, сид начал гладить меня по волосам, усыпляя.

– Спи, Кэтрин. Если луна мне не врет, сегодня тебе ничего не грозит, – и усмехнулся. – Может, в другой раз.

Обещанное «возлегание с девой» откладывалось, по всей видимости, на неопределенный срок. Было даже чуть-чуть обидно.

– Но почему? – сонно поинтересовалась я.

– Забеременеешь, – спокойно разъяснил соблазнитель и добавил очень как-то по-человечески: – Оно мне надо? Спи. Завтра отправлю тебя по лавкам. Купишь себе чего-нибудь. Может, станешь повеселее? – И по носу щелкнул.

И я, не успев смутиться или возразить, в ту же секунду уснула, упав лицом в подушки.

Снились мне ночные гуляния по причудливо изогнутым крышам, океан запахов и большая-пребольшая желтая луна, висящая, как ни в чем не бывало, над спящим городом, и широким Волховом, и над всем огромным миром.

Глава 6

«Не платье красит человека»

Диху

Если перечислять все преимущества, дарованные праматерью Дану своим потомкам, рассказывать можно долго. Очень долго. Но более всех прочих достоинств тем утром Диху радовала крепость сидской головы. Точнее сказать, отсутствие похмелья. После того количества хмельного меда, что сын Луга накануне испил, человеку пришлось бы худо. Сид же проснулся свеженький, как малосольный огурчик, с удовольствием потянулся, уже привычно потрепал сопящую рядом Кэт по загривку и молодецким зевком возвестил миру о том, что отменно выспался.

– Не потому ли вы так рано дохнете, что так долго дрыхните? – сообщил Диху осоловело моргавшей собственности, безжалостно ее тормоша. – Давай, Кэти, просыпайся! Жизнь проспишь!

Живая грелка шмыгнула носом и жалобно скривилась.

– Голова болит? – догадался хозяин и, ненадолго положив ладонь ей на лоб, хмыкнул: – Все, больше не должна. Шевелись, Кэт. Одеваться, умываться, косу заплетать! Нехорошо опаздывать на деловую встречу.


Катя

– А куда мы пойдем? – спросила я и, спохватившись, добавила: – Мой господин.

Диху ухмыльнулся. Видать, радовался, что невольница оказалась способна к обучению.

– Не пойдем, а поедем. На Готский двор. Мне нужно зайти к ломбардцам, взять денег для путешествия. А тебе нужна одежда. Отправляться в путь в этом наряде будет не слишком удобно.

– А…

– Тебе же хватит дня, чтобы пошить себе платье?

– Но я… я же не сумею!

– Не понял. – Сид, деловито почесывавший себе лопатку, уставился на меня в искреннем недоумении. – То есть как – не сумеешь? Я дам тебе денег, купишь все, что нужно: ткань, нитки, иголки, ленты там всякие…

Вместо ответа я опустила голову и душераздирающе вздохнула.

– Немыслимо, – буркнул озадаченный Диху. – Все женщины умеют шить. Чем же ты занималась там, у себя, если самых простых вещей делать не умеешь?

– Работала, – вздохнула я снова. – В офисе. А одежду я покупала в магазине, уже готовую.

– Так… – Сид поскреб затылок. – Ладно, тогда просто купи ткани и ниток. Невелика задача изобразить тебе какие-нибудь одежки, но для колдовства потребно что-то материальное из этого людского мира. Писать ты умеешь, вот возьми бересту и записывай. Ты должна купить двенадцать аршин самого тонкого сукна… мм… синего цвета и столько же зеленого, семь аршин шелка – там есть лавка купца из царства Мин, тонкого беленого льна – десять аршин… хотя нет, лучше двенадцать. Шелковых ниток еще возьми, шнура и тесьмы для отделки. А, еще пуговиц! Серебряных, пару дюжин. Купи себе сапог две пары и теплых чулок. Шаль присмотри какую-нибудь на свой вкус. Пояс. Твоя шуба сгодится и для дороги, да и потом тоже, так что, наверное, все… Но если захочешь еще что-нибудь, не стесняйся. Там будет достаточно денег, чтобы тебе хватило на все покупки. С тобой пойдут Прохор и охранник. Думаю, этого будет довольно. В лавках заспинник скажет купцам, куда отнести все, что ты купишь. Ну? Есть вопросы?

Ошарашенная таким списком заданий, я только успевала кивать головой.

– Ну, вот и хорошо. Пошевеливайся! Чем скорее мы спустимся к саням, тем лучше.


Диху только брови вздернул, заглянув через мое плечо в записи на бересте.

– Ничего так получается.

Я уж было собралась воспеть хвалу Великому и Могучему, но Диху пренебрежительно отмахнулся, мол, избавь меня от человечьих вывертов.

Пока я доцарапывала на кусочке коры список покупок и ценные указания, сид умылся, а затем и оделся без посторонней помощи.

– А зачем мне нужна другая одежда? – поинтересовалась я.

Тут еще к полному отсутствию нижнего белья, двум рубашкам, летнику и остальному вороху одежек не успела привыкнуть, а уже обновки.

– Чтобы путешествовать было удобнее. И чтобы потом не слишком выделяться из толпы.

– Потом – это когда? Или где?

Хитрован усмехнулся, моментально раскусив смысл и цель допроса.

– Много будешь знать – скоро состаришься.

И зубами – щелк! Как бы намекая, что еще пара неуместных вопросов, и он самолично станет катализатором внезапного процесса старения.

Пришлось заткнуться. В любой другой ситуации я бы рванула с поводка, рискуя сдохнуть, но не покориться. Но Диху… Сын Луга, его волшебство и сквозящая в каждом жесте и слове нечеловечья сущность гипнотизировали, точно змеиный взгляд. Сид не ведал уважения к чужим желаниям и чувствам, зато умел мстить и карать. С него станется отобрать понимание языков и вышвырнуть за порог, за которым шестнадцатый век во всей красе. И проследить, чтобы строптивая смертная получила массу впечатлений, а потом смести в совок то, что от нее, то есть от меня, останется.

И сразу так жалко себя стало. До ужаса. А еще я честно старалась не думать об уровне местной санитарии и гигиены. Размышлять на эту тему – только лишний раз себя изводить неизбежностью скорой смерти от дизентерии, холеры, чумы, черной оспы, тифа – в любой последовательности, на выбор. И никаких антибиотиков в ближайшие триста лет! А какую неподдельную радость я испытала, когда вспомнила о сделанных прививках и удаленном еще в школьные годы аппендиксе. О! Спасибо маме и районному педиатру.

К слову, о маме… Единственное утешение – в Германии у мамы все в порядке. И здоровое сердце вкупе с крепкими нервами тоже кое-что значат.

«Она переживет, она справится, она сильная», – убеждала я себя, впервые в жизни сожалея, что у меня нет ни братьев, ни сестер, которые бы стали ей утешением.

– Ты стоишь и ждешь, когда в голову придет еще одна мысль? – ледяным тоном полюбопытствовал Диху. – Не жди, запасы чудес на сегодня исчерпаны.

Он, оказывается, стоял рядом и внимательно наблюдал за «собственностью». А может, мысли читал, кто его знает.

Сегодня сид облачился в наряд средневекового магистра-алхимика. Черное длинное одеяние с меховым отворотом, чем-то похожее на университетскую мантию, стекало с широких плеч Диху до самых башмаков с серебряными пряжками. Особенно умилял бархатный берет, украшенный синевато-зелеными перьями.

С другой стороны, на кривобоком уродливом «немце», коим представлялся новгородцам Диху, траурная мантия и берет смотрелись органично. Идеально сиду, конечно, подошла бы кожаная шапочка-чепец, как на гравюрах Иеронима Босха.

Следуя за сыном Луга, я не рискнула спросить, как он наводит морок, невзирая на снедающее любопытство. Он покосился на меня через плечо, чуть насмешливо подмигнул, дескать, даже не сомневайся – создам иллюзию, что надо.

Точно мысли читал, и никак иначе!


В тереме из-за маленьких окон и витражного стекла невозможно было разглядеть, что там на улице делается – то ли снег идет, то ли солнце сияет. А на самом деле небо над Великим Новгородом застили тяжелые снеговые тучи, их серая пушистая шуба прикрыла город от лютых морозов, и дело шло к метели и краткой январской оттепели. В настоящей же овчинной шубе я быстро упрела и едва доплелась до саней гусиным шагом. Многослойная женская одежда мобильности не добавляла абсолютно, ноги так и норовили запутаться в подолах, сапожки терли в самых неожиданных местах, отчего походка получалась семенящая и неуклюжая.

«Эх, сейчас бы легкий пуховичок!»

А еще я зверски тосковала по джинсам, кроссовкам и легчайшему термобелью. Предложение сида сменить гардероб уже не казалось мне прихотью самодура.

Но стоило выехать за ворота боярской усадьбы, и всякие посторонние мысли сбежали врассыпную, будто мыши, спугнутые тихой поступью кошки. Это Новгород скакнул на грудь, точно лев, повергнув меня в изумление и восторг. Это было как прыжок с трамплина – бесконечный миг полета и удар об воду с дальнейшим погружением все глубже и глубже. С головой в многолюдный и разноголосый океан давным-давно утраченного времени – это почти больно. И как вода, чуждая для человека стихия омывает со всех сторон, норовя погубить неосторожного ныряльщика, так и чужое время захлестнуло меня волной и неумолимо потащило на глубину. Туда, откуда уже не спастись. Нет, не спастись.

Ощущение, будто я попала на гигантскую съемочную площадку какого-то исторического мегаблокбастера, вдруг исчезло. Со всех сторон на меня обрушился водопад звуков и, главное, запахов, да таких термоядерных, что глаза резало. Тут было все: и конский навоз, и гарь от костров, и тухлятина, и хвоя, и немытое человеческое тело, и аромат хлеба. Сани влились в поток пеших, конных и санных, двигавшийся без остановки, как живая река, мимо заборов-берегов на Торговую сторону. Прямиком туда, где шумел знаменитый на половину Европы Торг и где до сих пор висел на звоннице нетронутым Вечевой колокол. Я в который уже раз напомнила себе, что в этом мире нет ни Великого Московского княжества, и Ивана Третьего – губителя новгородской независимости – тоже не было. И, судя по всему, Ивана Васильевича, царя Грозного, уже не будет. Я все-таки вспомнила, что в тысяча пятьсот тридцатом году в августе он должен родиться, и очень собой гордилась.

– Слышь, Катька! Очнись, очумелая! – Это Прохор клещом впился в рукав, дергая изо всех сил, чтобы привлечь внимание. Мы как раз переезжали Волхов по Великому мосту.

– Жаль, лед в этом году стал некрепкий. А то в лютые морозы по нему парусные санчата туда-сюда гоняют. Да быстро так! Только ветер в ушах звенит! Мы бы вмиг домчали куда надо. Даром что Готский двор прям на берегу.

Мальчишке приходилось мне в ухо кричать, чтобы перекрыть несусветный гомон толпы желающих попасть на Ярославов двор.

– Здоровски голландцы додумались Летючую Силу направлять в парус.

Я глаз не могла отвести от приближающихся церквей Торговой стороны. Никакой Аркады еще и в помине нет, и неизвестно, построят ли ее когда-нибудь. На миг закралась мысль подкинуть идею тому же Ивану Дмитриевичу. Сказать, мол, как бы красиво смотрелось, если бы… Но вряд ли он станет слушать чужую холопку, да и нужно ли такое сооружение новгородцам в шестнадцатом веке – неизвестно.

– А что такое Летючая Сила? Сила ветра? – осторожно, как бы невзначай, спросила я, весьма заинтригованная Силами, о которых ни словечка не сказано в современном учебнике физики. И вовсе не из-за банального любопытства. Ведь благодаря, так сказать, одной из них – Видючей – я оказалась в прошлом.

Боярский байстрюк сдвинул меховую шапку на затылок и посмотрел на меня с нескрываемым удивлением.

– А оно тебе сильно надо – знать? Ты ж девка, все равно не поймешь.

– А вдруг пойму? Не такая я темная, как тебе кажется. Скажем, ты про верблюдов не знал, а я знаю. И еще много чего. Я ведь нездешняя, забыл?

Аргументы Прохора Ивановича не то чтобы убедили, но сам факт, что девка хочет ведать не только, когда замуж выйдет да как пироги печь, но и про Силы, впечатлил ученого отрока сильно.

– Летючая Сила – это… – начал было он, да только бесцеремонный сид прервал лекцию в самом начале:

– В другой раз, мой юный друг, в более подходящей обстановке. Торжище не совсем то место, где стоит терять бдительность, – напомнил Диху сразу всем своим спутникам: и Прошке, и мне, и Андрею-телохранителю. – Да и приедем скоро.

Готский двор хоронился от ворья за высоченным частоколом из толстых бревен, а из-за его зазубренного края виднелись черепичные крыши домов, шпиль храма и сторожевая башня, сложенная целиком из камня снизу доверху. Узкое полотнище знамени с длинными хвостами безжизненно висело на ее флагштоке, издали ни за что не рассмотреть.

– А правду говорят, дескать, в башне ганзейцы устроили тюрьму для своих? – тут же выпалил Прошка. – Тятя сказывал.

– Понятия не имею. На то люди законы себе пишут, чтобы их исполнять – карать преступников и миловать невиновных. И наоборот.

И сид так равнодушно плечами пожал, что всем стало яснее ясного: даже если весь Готский двор замощен человеческими черепами, ему, сыну Луга, плевать с высокого холма. У него свои дела в этом мире.

Стражи на воротах чинить препоны ни Диху, ни его русским спутникам не стали. Видно было, что укутанного в мантию «магистра» тут жалуют, но слегка опасаются. Зато меня всю обмозолили любопытными и многозначительными взглядами.

– Не бойся, Тихий в обиду не даст, – зашептал на ухо Прошка. – Опять же, Андрюха с нами. Просто русские девки нечасто по Готскому двору шастают.

Сани подкатили к красивому дому в три этажа. Нижний – целиком срубной из дуба, а два верхних – фахверковые. Каркасные балки, выкрашенные в черный цвет, нарядно смотрелись на фоне белой штукатурки. Остальные строения выглядели не хуже, но все же поскромнее обители средневековых финансистов.

– Закрой рот и пойдем со мной, – процедил на латыни Диху. – Еще насмотришься.

Мне почему-то вспомнилась прошлогодняя поездка в Польшу. Две недели поочередно в Кракове, Варшаве и Ченстохове – в трех чистеньких европейских городах, где историей дышит каждый камень. Экскурсовод не замолкала ни на минуту, частя датами осад, именами королей. А мне хотелось всего лишь постоять и помолчать, чтобы навсегда запомнить синее-синее небо над Рынком и готические арки Суконных рядов, полные гомонящих туристов со всего мира.

«Интересно, а здесь, в тутошнем Кракове, король Казимир уже построил Суконные ряды или нет?» – размышляла я, семеня следом за важно вышагивающим сидом. Внутри ломбардского банка я снова почувствовала себя на экскурсии, этакой туристкой во времени. Глаза своевольно искали стенд с поясняющим текстом, вроде «Стенные панели. Резьба по дереву работы неизвестного новгородского мастера. Первая половина 16-го века». Или, например, «Гобелен «Приручение единорога Девой» Франция, 15-й век». Подошвы сапожек с острым загнутым кверху носком скользили по отполированному тысячами ног дереву полов, шуршала тяжелая ткань одежд, мерно позвякивали сережки в такт стуку посоха в руках Диху, остро пахло чем-то терпким, и сквозь мутноватое стекло окон лился на яркие шпалеры холодный свет короткого северного дня. И теперь так будет всегда! Чужой мир осторожно, но неотвратимо запустил в меня, Екатерину Говорову, острые когти и прошептал человеческим голосом на «другом» русском языке: «Теперь ты моя».

Навстречу Диху вышел пожилой ломбардец в таком же длиннополом и, надо полагать, немодном одеянии, как и у замаскировавшегося сида. Остальные служащие, сопровождающие начальство, уже носили короткие распашные то ли шубы, то ли плащи. Понятное дело, что скромные банкиры до излишеств, вроде смешных верхних штанов и здоровенных гульфиков, как на парадных портретах, не доходили.

– Милости прошу, синьор Диччи, – проворковал главный банкир. – Рад видеть вас в добром здравии. Соблаговолите пройти в кабинет. О, я вижу, с вами дама.

Сид повел бровью, мол, идем со мной, Кэти.

Затем я была усажена в кресло у стены, и мне строго-настрого приказали помалкивать. Диху приложил палец к губам и посмотрел так, что язык сам присох к нёбу. Что-что, а глядеть сын Луга умел со значением.


Диху

Полупрозрачные стенки хрупкой чашечки родом из-за Великой стены, ограждающей царство Мин, казалось, готовы были рассыпаться от неосторожного вздоха, а поди ж ты, вполне надежно вмещали в себя горячий темно-коричневый напиток.

– Весьма щедрое угощение, господин Висконти, – молвил Диху, вежливо отпив крохотный глоточек. Горчило изрядно, однако гостеприимство главы новгородского отделения ломбардского ссудного дома и впрямь было выше всяких похвал. Кофе, которым угощался сид, стоило золота по своему весу, а фарфоровая чашка гораздо дороже.

– Все ради вас, мой дорогой синьор Диччи! – воскликнул хозяин. – Право же, нечасто столь выгодный деловой партнер, как вы, становится и столь хорошим другом! Среди этой заснеженной страны капелька восточной роскоши необходима такому немолодому сердцу, как мое. И чуточка дружеского тепла и удовольствия от беседы с вами. О! Вы различаете нотки имбиря?

– Определенно да, – кивнул Диху, тщательно скрывая отвращение. Кофе он никогда не любил, особенно приготовленный по-александрийски, с имбирем и перцем. Если б италийский банкир соблаговолил хоть немного подсластить напиток, еще куда ни шло, но так далеко радушие дружелюбного ломбардца не простиралось. К слову, синьору Висконти были прекрасно известны вкусы его давнего делового партнера. Маленькая колкость, не иначе.

– Весьма полезно для мужчин в нашем с вами почтенном возрасте, – хихикнул италиец. – А вы тот еще скрытник, друг мой! Не каждый рискнет завести себе юную конкубину, – и погрозил гостю пальцем. – Занятие оздоравливающее, спору нет, однако силы-то уже не те, не те… Или вас минула эта напасть?

И подмигнул хитрым черным глазом, блестящим, как маслина.

– Совершенно верно, минула, – ледяным тоном обронил сид, не поведя и бровью в сторону «юной конкубины», тщетно морщившей лобик в попытке понять, о чем говорят мужчины. Знание италийского Диху в голову своей невольницы не вложил, однако ее латыни должно было хватить… ну, скажем, для того, чтобы понять, что означает «конкубина».

– Вероятно, природа оказалась к вам более благосклонна, чем ко мне, – вздохнул ломбардец.

«Если бы ты знал, как прав», – мысленно хмыкнул Диху, но вслух вымолвил:

– Кофе великолепен, синьор Висконти, однако я посетил вас, к несчастью, не только для того, чтобы насладиться напитком и беседой.

– А-а… да-да, – понимающе кивнул банкир. – Юность и красота, мой друг, юность и красота. Увы, они требуют от нашей старости и мудрости определенных финансовых вливаний. Что ж, пройдемте. Прелестная мона подождет нас тут, я полагаю?

– Подождет. – Сид покосился на Кэт, которая отчаянно принюхивалась к запаху, волнами растекавшемуся от кофейника и его недопитой чашки, и предложил: – Думаю, вы не откажете моей спутнице в возможности приобщиться к этому замечательному угощению?

Он помнил о стоимости чашки, конечно. Банкир тоже. Однако синьор Висконти, судя по всему, всерьез надеялся, что девчонка причинит драгоценной посуде серьезный ущерб, за который с дорогого друга синьора Диччи можно будет содрать втридорога, а потому не возражал.

– Конечно же! – и непринужденно перешел на латынь: – Угощайтесь, моя дорогая!

– Спасибо, – прошептала Кэт, робко глянув на господина: дескать, можно?

«Можно-можно», – кивнул Диху. В конце концов, велика ли беда, если невольница и впрямь расколотит чашку?


Катя

От аромата кофе можно было запросто с ума сойти. Я тут же вспомнила, что не пила его уже несколько дней. Как там говорил Ричард Третий? Полцарства за коня? И по всей видимости, именно острая кофеиновая недостаточность предельно обострила мой слух, потому что в беседе Диху с синьором Висконти то и дело проскальзывали знакомые слова. Очень странное чувство – думать на чужом языке, на латыни, например. В институте я учила латынь, но в ограниченном объеме. С таким словарным запасом с латинянином не заговоришь. Как, собственно, и по-английски с англичанином после школьно-вузовского курса. Но лингвистическое колдовство Диху даровало мне то глубинное понимание, какое бывает лишь у носителей языка.

И все же только глухой и слепой не догадался бы, что разговор двух достойных господ касался моей персоны. Синьор Висконти косился на…

«Как там ты меня назвал, гадский нелюдь? Конкубиной? Con – вместе, cubare – лежать. Значит, вместе лежим? – молча злилась я, и от восхитительного насыщенного запаха кофе мое возмущение только возрастало. – Почему я должна терпеть эту наглость, а?»

И сама себе отвечала: «Потому что на дворе шестнадцатый век, милочка, а в модных трендах – «Домострой». Женское население новгородской усадьбы, к слову, держалось тише воды, ниже травы. И чуть что выходило не по воле и желанию тиуна, виновнице сразу же отвешивалось изрядно вразумляющих пощечин. Но за чашечку кофе… хорошо, за половину маленькой чашечки я простила Диху «конкубину».

Один крошечный глоточек, затем второй. А-ах! Конечно, он был без сахара, и оттого адски горький, но зато и без ГМО. Натурпродукт! После такой ароматной роскоши растворимую бурду пить не станешь – это точно, хотя бы просто потому, что между Екатериной Говоровой и ближайшей баночкой «Нескафе» пролегает чуть меньше пятисот лет. Всего-навсего.

– Понравилось? – удивленно спросил сид.

– Очень.

– Тогда купишь себе этой гадости, а мне – зеленого чаю. Держи, – и протянул мне весело позвякивающий кожаный мешочек. – Займись покупками.

– Да… мой господин.

Я тут же отвесила решительный поясной поклон в стиле танцовщиц из ансамбля «Березка», насмешив синьора Висконти до слез. Уже в дверях обернулась и спросила:

– А аршин – это сколько?

Сид гневно воздел очи горе, словно призывая Высшие силы в свидетели этого вопиющего примера женской несамостоятельности.

– У Прохора спросишь, девушшшка! – отрезал Диху.

Любой дракон обзавидовался бы злобности сидова шипения.


Не успела я показать Прошке кошель и свои записи, как нами обоими занялся Андрюха.

– Рядом держитесь, не убегайте вперед. А при расплате, чтобы я по левую руку стоял, – внушал телохранитель нам, своим бестолковым подопечным. – Понятно? Из виду не пропадать!

Под тулупом у Андрея виднелась кольчуга, а на поясе болталась серьезного вида дубинка. И наверняка за отворотом сапога нашелся бы при необходимости нож.

– Разошелся ты, Лютик. Мы ж не дети, тоже понятие имеем.

Прошка с отцовским захребетником спорить не собирался, однако и передо мной не хотелось выглядеть сопливым мальчишкой.

– Давай-ка без лишних разговоров. Тихий дал времени до полудня, а еще мерки снимать, – прогудел Андрюха и многозначительно покосился на меня. Дескать, знаем мы, какие бабы копуши, когда дело до тряпок доходит. Опять же, скорняки тоже люди неторопливые.

Прозвище «Лютик» меня отчего-то веселило. С одной стороны, невысокого плотного Андрея с его пушистой русой бородой впору сравнить с плюшевым мишкой – добрым таким, мягоньким, а с другой стороны – для телохранителя кличка совсем неподходящая.

Но спросить напрямую у молодца я не осмелилась. И зря.


Ибо попервоначалу Андрюхино прозвище было Лютый. В миг смертельной опасности – посреди битвы или при встрече с лихими людьми на большой дороге – безобидный с виду парень впадал в неистовство прямо-таки бесовское. Глаза застила кровавая ярость, из горла рвался рык звериный, и боли Андрюха не чувствовал совершенно. Норги, лучше прочих иноземцев знающие толк в таких делах, говорили, мол, берсеркер он. То ли прапрабабка наблудила с оборотнем-медведем, то ли неупокоенный звериный дух случайно нашел пристанище в теле новгородского мальчишки, но бешенство это водилось за ним с малолетства, и никакие травки не помогали. И куда с таким счастьем деваться, как не в ушкуйники идти? Тогда-то Андрюха во время первого же набега и получил свое прозвание «Лютый Зверь». Но вспоминать о годах лихого молодечества он не любил. Как с трудом на дух переносил все, что связано с нечистью, нелюдью и чародейством, которое чуял собачьим верхним нюхом. Другой пройдет мимо невзрачной старушонки, а Андрей-Лютик сразу видит, что перед ним прирожденная оборотиха, вынюхивающая средь человечьей толпы свежее мясцо на прокорм. Вот и думай, что делать с ней – зашибить на месте или выследить и удавить по-тихому. Обжегшись пару раз на публичном усекновении поганой нечисти, Андрюха предпочитал второй способ. И ни разу не ошибся. Хуже всего становилось новгородцу в дни не всеми позабытых языческих праздников или возле древних капищ, коих в окрестных чащобах видимо-невидимо. Хуже нет, когда все люди как люди – пьют-едят, песни поют или думы думают, а ты, как распоследний дурень, слышишь, как прорастают корнями травы, как текут в земных глубинах воды – живые и мертвые, а выйдя к забору отлить, зришь, как летят куда-то по своим делам алконосты. Пост и молитвы Лютику помогали только отчасти, гася остроту запредельных чувств, но не избавляя от оных.

Знакомый ганзеец Ханс Рюгель говорил, что в Европе человеку с такими способностями цены бы не было. Невелико искушение, коли Андрей прекрасно знал, чем кончится лично для него охота за ведьмами. Костром, разумеется. Однажды насытившись чужой мукой и смертью под завязку, берсерк в нем возьмет верх, и тогда… Оттого и снился иногда новгородцу неведомый город, иноземный, весь застроенный фахверковыми домишками, замощенный камнем. И себя видел – на главной площади, уже привязанного цепями к столбу и с промасленными дровишками под босыми окровавленными ногами. Дамме. Кажется, так назывался городок…

Кто знает, может и уболтал бы хитрый ганзеец Андрюху заделаться ловцом всякой нечисти, когда бы не позвал его на службу Иван Дмитриевич Корецкий. Само по себе такое приглашение – огромная честь. И немалые деньги. Про Тихого тогда только слухи ходили, про бриттского колдуна да про Марью Семеновну. Надо ли говорить, что Андрея-Лютика к заморскому гостю точно веревками притянуло? Что-то же нашел в нелюде умный человек – боярин Корецкий, что-то же разглядел в залетном госте? Нет, вряд ли Иван Дмитриевич зрил хоть раз, как по коже сида в момент душевного волнения растекаются узоры Силы, но Андрею хватило единственного серьезного разговора с нанимателем, чтобы уяснить – тот полагает, будто нелюдь не навредит христианской душе. Лютику верилось с трудом, собственно, потому он и остался при боярине. Отличная возможность приглядеться, изучить и, если повезет, раскусить, от кого или от чего хоронится в Новгороде господин Тихий. Ведь не просто же так забился он на край света.

Раскусить, понятное дело, не вышло, и то, что сид собрался убраться с земли Русской, Андрюха расценил как добрый знак. И главное, Катьку свою забирал. Вот уж кого невзлюбил телохранитель с первого взгляда, так это ее. Вроде бы девка как девка, и коса при ней, и лицом ничего так, зубов полон рот и все белые, ровные, ни тебе оспинки или родинки. Плохо, конечно, что без креста, но вовсе никакая не бесовка, хотя и через зеркало выпала. Засада не в кресте, не в зеркале и не в холопстве у сида. Андрей очень хотел бы объяснить, почему Катька ему так поперек горла, но не знал слов подходящих.

«Наврали, поди, что Катька третий десяток разменяла. Чтобы у бабы в таком-то возрасте не было ни детей, ни титек, ни задницы приличной? Брехухи!» – решил телохранитель.

Вот ходит она по Готскому двору от лавки к лавке, коим числа здесь нет, зенками своими зелеными по товару шарит, смеется в ответ на цветистые похвальбы купцов, даже покупает приглянувшуюся мелочовку, но видно же, что… не верит, ничему не верит. Будто все, что есть вокруг, забава, а она, словно маленькая девочка, накрутив платок на пальцы, играет в одну ей понятную игру. И только она, Катька, всамделишная, а все остальные лишь расписные деревянные болванчики. А сама-то, сама! Никчемная, никому на всем белом свете не нужная! И не только здесь, но и там, откуда явилась, по ходу, тоже. У Лютика прямо с души воротило при мысли о том, что есть в Божьей власти места, где людям на роду написано оставаться всю жизнь этакими пустоцветами. Ни себе, как говорится, ни людям. Впрочем, как раз нелюдям Катька очень даже пригодится. По крайней мере, одному нелюдю заморскому точно.

«И правильно, и справедливо, – думал телохранитель, не спуская глаз с девки и боярского байстрюка. – Пускай Тихий с ними возится. Вдруг это и есть кисмет-судьба?»

От Прошки, то бишь Прохора Ивановича, ждать чего-то хорошего не приходилось, с его-то неодолимой страстью к чародейской механике. Все нормальные дети в чурочки играют и рады-радешеньки, а этому колесики-шестеренки подавай. Одна лишь Прошкина попытка тайком пробраться на воздушный корабль и улететь в Киев-град стоила боярину седых волос, не говоря про прямой убыток. Еще хорошо, что девку сюда затянуло, а не наоборот. Одним словом, зеркальными приключениями исчерпалась у Ивана Дмитриевича терпения чаша до самого донца.

«Давай-давай, пошевеливайся, крыса сапожная! По-быстренькому сваргань-ка обувку по мерке, а то у нас уже ткани с нитками куплены, и всякой бабской мелочовки, – мысленно подгонял мастера Лютик. – Чем скорее, тем лучше. И скатертью дорожка нашей незваной гостье!»

Маленький щуплый фламандец словно затылком чуял тяжелый взгляд Андрея, вжимал ушастую голову в плечи и все ниже и ниже склонялся над срочной работой.


А Прошке нравилось абсолютно все: и что день такой не солнечный, и поездка на Готский двор, чья строгая симметричная краса домов просто-таки завораживала, и нелепая смешная Катька – доверчивая, как едва открывший глаза котенок, и даже Лютиково недовольное бухтение над ухом и то по нраву. Наверное, иначе должно быть, когда человек прощается с родным домом перед дальней дорогой, думалось мальчишке. Ведь через несколько дней он покинет родню и Родину и, может статься, никогда не увидит более ни ставен отчего дома, искусно расписанных цветами и птицами, ни просторного сада, ни узорных качелей. И не преклонит колен перед образами в домовой церкви. Но сердце отрока полнилось лишь нетерпением и предчувствием удивительных перемен. И будь у Времени колесо поворотное, Прошка бы впрягся крутить без устали, лишь бы поскорее отправиться в путь, но в отсутствии такового энергию тратил на помощь Катьке. И от ее бестолковости у него разгулялся аппетит и требовательно заурчал желудок.

– Я бы сейчас от пирожка с потрохами не отказался бы, а ты, Катюха?

Девка соглашалась неуверенно. Она вообще переборчива в еде оказалась. На каждый кусок взирала так, словно яд выискивала – с подозрением и сомнением. Поднесет ложку к носу и чего-то высматривает там, непонятно чего.

– На обратном пути купим. Небось в землях англичанских никаких пирогов и вовсе не бывает.

– Пироги есть везде, – авторитетно заявил захребетник. – Только называются по-разному.

Тем временем дурная Катька присела на лавку примерить заготовку. Села она, значит, ноги до колен заголила и одну на другую закинула, как… У сапожника и его подмастерья чуть глаза из орбит не повыскакивали от такого вида.

– Катька! Не срамись! Прикройся немедля!

А она только гляделками луп-луп. Пришлось Прошке самолично подол одернуть. И щелбан по лбу отвесить.

– Да что я такого сделала?

И снова боярский байстрюк взял на себя вопрос воспитания. Просветил, что даже невольнице чужеземца не пристало так заголяться при посторонних мужчинах. Позорно это для Тихого, хоть он весь из себя «немец». И к слову, в Европах-то с голыми коленками тоже строго. Ославят блудницей в миг.

– Так это же просто ноги! – восклицала Кэтрин, беспомощно разводя руками в жесте крайнего недоумения.

Ну что с этой дурой делать прикажете?


Диху сын Луга шел по обстоятельно выметенным мостовым Готского двора и предавался немудреному удовольствию – дышал полной грудью и давал отдых ушам. Ибо чтобы по-настоящему оценить волшебство этих мгновений одиночества, нужно было провести в обществе бестолковой попадалицы из убогого будущего – одной из наиболее жалких параллелей развития человеческого мира… Сколько? О Праматерь! Уже без малого три дня!

Спору нет, личный эмбарр – дело хорошее, а иногда так и вовсе жизненно необходимое, но сколько же от нее было беспокойства! Пожалуй, даже Кайлих в извечной злобе своей не измыслила бы для Диху такой пытки. Остается лишь надеяться, что мстительной дочери Ллира подобная мысль никогда в голову не придет, а то ведь можно и накликать. Диху представил себе вечность, то есть, к примеру, год бок о бок со своей смертной собственностью, и содрогнулся. Если бы она хоть как-то поддавалась дрессировке… Так нет же, безмозглая и бессмысленная, что с ней ни делай, а толку чуть.

Но пока он неторопливо наслаждался прогулкой, самому себе напоминая недовольного жизнью крестьянина из известной притчи. Хочешь познать, что такое счастье? Купи козу! А теперь – продай козу!

Но как ни прискорбно, а девицу придется терпеть. И хотя искушение вплавить ее в пряжку пояса поистине велико, свойства эмбарр от такой манипуляции могут пострадать.

«В крайнем случае – нашлю немоту, – решил сид, подходя к монументальному особняку ганзейской конторы. – И паралич».

Торговый караван до Выборга отправлялся завтра, и сыну Луга надобно было поспешить, чтобы успеть присоединиться к купцам. Рассекать заснеженные просторы в одиночку ему совершенно не улыбалось. Путь неблизкий, зимние дороги непредсказуемы, а разбойный люд может создать ненужные трудности даже сиду. Тем более когда в санях будет еще и девка.

Переговоры с ганзейцами прошли быстро и успешно. Может быть, еще и оттого, что никаких Кэтрин под ногами не вертелось, как знать? Над позолоченным заходящим зимним солнцем городом разливался колокольный звон, зовущий к вечерне, когда Диху отыскал своих подопечных вместе с охранником в условленном месте, возле саней. Не реагируя на пыхтение Кэт, угрюмые взгляды берсерка Лютика и болтовню боярского бастарда, сид уселся, запахнул поплотнее шубу и нахохлился, утопив подбородок в воротнике. Завтра, уже завтра он наконец-то покинет этот город. Как хорошо, даже не верится.


Полный желудок имеет такое свойство – настраивать на благодушный лад даже дикого зверя, а сын Луга, как ни крути, а от животного все-таки отличался. Отужинав и благосклонно отметив, как беспрекословно Кэт подчистила за хозяином поднос, он развалился в кресле, размял пальцы и скомандовал, указав девушке на скамейку, которую перед тем метко пнул на середину комнаты:

– Становись! И одежки свои скидывай. Сейчас поглядим, что получится…


Я на всякий случай втянула голову в плечи. Было в голосе нелюдя нечто до боли знакомое и, прямо скажем, близкое. Удивительным образом сыну Луга удались совершенно мамочкины интонации человека, всегда точно знающего, что для родимой кровиночки хорошо, а что плохо. При этом соображения кровиночки, а уж тем паче возражения, никому не интересны. Мама… То есть, конечно, господин плохого не пожелает.

И все же раздеться мне требовалось полностью, догола. И сопротивление бессмысленно. Колдовством сид заставит сделать что угодно. Вчера как раз проверено на личном опыте.

«О-кей! – сказала я себе. – Будем считать нашего Диху знаменитым модельером. Как Дольче и Габбана, например… Только без Габбана, в смысле ориентации. Что он, этот ирландский сид, никогда в жизни не видел голых женщин? Видел, конечно. И тогда, скажем, я буду супермодель… э-э-э… высокооплачиваемая супермодель. А сын Луга – прибывший в Россию знаменитый фотограф. И мы делаем фотосессию для… Пусть будет – «Плейбоя»!

И надо сказать, что гламурные фантазии вкупе с развитым воображением очень мне помогли. Вспомнились разные картинки в глянцевых журналах, рекламные щиты с полуобнаженными красотками, и сразу стало как-то легче на душе. И тогда раздевание не выглядело как приказ господина рабыне, а, напротив, являлось частью творческого процесса. Кхм… Ну, вот как-то так, приблизительно.


– Та-ак… – мурлыкнул сид, придирчиво рассматривая развернутую ткань и пробуя кончиками пальцев ее плотность и качество. – Начнем с рубашки.

Он встряхнул тяжелый шелк и, прежде чем взметнувшаяся ткань успела опасть, толкнул блестящую волну по воздуху прямо к Кэт.

– В этом мире, девушка, – назидательно возвестил Диху, – разница между знатной дамой и простолюдинкой должна быть очевидна. Тебя будут оценивать по тому, что на тебе надето. Такие рубашки называются лэйне. В Эрине их носят все, только крестьянам полагается лен, а леди – шелк. А мы будем делать из тебя леди. Ну-ка, стой смирно, а то уколешься.

Он прищелкнул пальцами, и вокруг девушки засновали сразу три иголки.


«Ух ты!» – только и успела подумать я, когда шелковое полотно вдруг взмыло в воздух, извиваясь и струясь, точно живое. Белая трепещущая ткань кружилась вокруг в танце невозможной красоты и изящества. И чудились в плавных линиях этого колдовского кружения мерные взмахи лебединых крыльев в теплых воздушных потоках. Большущие ножницы в невидимых руках взрезали шелк, и он распадался с легким, едва уловимым шелестом, похожим на дуновение ветра в весенней юной листве.

А я совершенно забыла про свою наготу, завороженная дивным портняжным искусством сына зеленых холмов далекой Эрин, раскинула руки, словно птица крылья, и казалось что в голове звучит нежная мелодия. А очнулась только от насмешливого хмыканья волшебника. Дескать, принимай работу, Кэтрин.

Рубашка вышла длиной примерно до середины икры, с широким присборенным воротом, завязывающимся на шнурок, с очень широкими и длинными рукавами, так, что если опустить руки, то видны лишь кончики пальцев. Настоящий китайский шелк приятно льнул к телу. Обещанное дворянство, если оно подкреплено такой рубашкой, определенно радовало. Статус все же вещь немаловажная!

– Теперь платье. – Сид почесал в затылке. – Лондонские моды нам не годятся. Ты же не захочешь, чтобы тебе грудь придавили свинцовой пластиной? Леди в Британии сейчас затягиваются в корсеты навроде ибериек, кто во что горазд. По мне, так поветрие похуже даже, чем гульфики.

«Корсеты? Гульфики?»

Я напряженно вспоминала, что же делалось в Европах в одна тысяча пятьсот тридцатом году от Рождества Христова.

«Черт! Так в Англии же этот правит, Генрих Восьмой! У которого было шесть жен!»

Как у большинства российских бывших школьников, в голове у меня русские и европейские исторические даты пересекались с большим трудом, и навскидку вспомнить, кто кому был современником, получалось далеко не сразу.

– Эй, да ты меня слушаешь? Размечталась о корсете? – рассмеялся Диху. – Тебя мы облачим в традиционное гэльское платье, какие носят и в Эрине, и в Альбе. Синее, да, определенно синее. Но зеленое тоже пошьем. – Он щелкнул пальцами, и вокруг меня начал закручиваться кусок синего сукна метров этак восьми длиной, а складки будущей юбки сами собой стали заворачиваться в спиральки.

И снова потекла шерстяная волна, точно море, полная неудержимого стремления рыбных косяков, исполинской силы приливов-отливов и завораживающей красоты неведомых глубин. Казалось, нездешний ветер подхватил меня и понес над океанской гладью. Синяя шерсть кружилась водоворотом, постепенно превращаясь из буйного колдовства в человеческую одежду – довольно тяжелое сооружение, держащееся пока только на магии.

– А шнуровку сделаем сзади, как положено даме, – хмыкнул Диху, подходя к своей модели и критически меня оглядывая. – А чтоб тебе было проще одеваться и раздеваться, спереди нашьем пуговицы. Так и статус обозначим, и от необходимости заводить горничную тебя избавим. И меня. Не испытываю ни малейшего желания вешать себе на шею еще одну девицу.

Кусок ткани крепко обхватил талию и грудь, превращаясь в плотно облегающий лиф, с довольно низким вырезом, чтоб виднелась рубашка. Я вздрогнула, когда на лиф вдруг, как живые, запрыгнули серебряные пуговицы. Они как-то совсем по-куриному потоптались, прежде чем угнездиться в положенном месте.

– А рукава?

Вместо ответа на вопрос сид сотворил отдельно рукава, и они самостоятельно пришнуровались, а в их разрезы выпустилась, тоже волшебным образом, рубашка.

Когда работа была закончена, Диху отошел в сторонку и посмотрел на дело чар своих взглядом усталого живописца.

– Ну, ничего… Для начала сойдет.

Я осторожно оглядела себя со всех сторон. Плотная ткать благодаря шнуровке сидела как влитая, а тяжелые складки получились на бедрах. Юбка вышла пышная, и ходить в ней, не падая, еще надо было приноровиться. Но все же этот покрой казался привычнее, чем русский летник.

– Спасибо!

Моя благодарность была искренней. Правда, мне очень понравилось все: и платье, и его сотворение при помощи волшебства. Диху это, определенно, чуял.

– Помни мою доброту, девушка. То-то же!


Диху торопился. Это было заметно всякому, у кого имелись глаза, тем более невольнице, вынужденной находиться при хозяине денно и нощно. То ли надоел сиду Новгород до чертиков, то ли соскучился сын Луга по зеленому Эрину, а скорее всего и то, и другое вместе. Спешил так, будто гнались за ним или же сам устремился в погоню. Ни на детинец не дал мне толком посмотреть, ни по улицам пройтись. Интересно же! Любой археолог отдал бы полжизни, чтобы своими глазами увидеть подлинную средневековую жизнь новгородцев. И вторую половину – за возможность подержать в руках кувшин, чьи черепки потом найдут глубоко в земле. По двум-трем его осколкам будут гадать о форме сосуда целые университетские кафедры.

Но вредный сид в намерении ехать немедля остался непреклонен, как скала. Должно быть, боярские домочадцы надивиться не могли кипучей энергии, нежданно проснувшейся в скучном заморском чародее. Что ни говори, а Диху отлично замаскировался; горбатому, кособокому и криворотому колдуну никто и не пытался докучать. А уж как радовались новгородцы, что он наконец-то уезжает!

Пример беспокойного сида заразил Прошку, и тому тоже не сиделось на месте.

– А в Британии университет есть? А боярского сына в Оксфорд возьмут? А где лучше Мастера Сил – в Лондоне или в Лютеции? – пытал он попеременно то Диху, то меня, стоило лишь сознаться в наличии вузовского диплома.

– Так ты у себя там ученая была?

Я честно попыталась объяснить суть своего образования. Тщетно. Прошка недоверчиво морщил лоб, а сид лишь ухмылялся.

– Она собиралась деревню построить и туда чужеземцев возить, чтобы показывать, как русские люди живут. За деньги, между прочим.

– Это очень интересное и полезное направление, – отбивалась я. – И ничего плохого в том, чтобы познакомить иностранцев с нашей культурой, нет.

– Хитро придумано. Научишь меня этой своей куль-ту-ро-ло-гии?

Кто бы сомневался. Прохор Иванович больше всего на свете хотел учиться. Было бы чему и у кого.

– Я смышленый, я быстро пойму, почему тебя затянуло к нам, – великодушно пообещал мальчик, вдруг посочувствовав мне, очутившейся в общем-то по его милости в такой немыслимой дали от родного дома. – Есть у меня подозрение одно…

– Какое?

– Не скажу пока, – заупрямился юный маг. – Дядька Михаил говорит: «Не показывай дурню половину работы». Паче того девке.

И как ни допытывалась, так и не признался, что за подозрение такое.

– Тогда я тебе не расскажу про Оксфорд, – в шутку пригрозила я.

– А я тебе про Тверь! – как ни в чем не бывало, парировал Прошка.

В современной мне Твери я бывала только проездом.

– И что же там такого есть особенного?

– Да ты чего, девка? А кремль из белого камня? А столичный торг?

Прошлогодний визит с отцовским посольством по дипломатическим делам в столицу Великого Тверского княжества произвел на отрока огромное впечатление. А его рассказ о чудесах многочисленных храмов и красотах каменных мостов через Волгу и Тьмаку здешней «другой» Твери, в свою очередь, на меня. Не разоряли славный русский город монголо-татары хана Батыя, не жгли и не разрушали до основания, вот и росла стольная Тверь. И в противостоянии с Москвой оказалась сильнее.

А еще в Твери жил Мастер Сил из самой Индии родом – великий волшебник и зодчий Даярам.

– Купец Никитин его пригласил погостить, но, видать, понравилось индусу у нас.

– Это тот, который Афанасий Никитин?

– Ну да, он самый! А Даярам построил храм по образцу индийскому. Краси-и-ивый! Весь в резьбе тончайшей. Прямо как из кружев, а не из камня.

И волей-неволей я вынуждена была согласиться – Тверь, конечно, заслуживала того, чтобы ее увидеть. Хотя бы ради индийского чуда в сердце русской земли. Мерещился на берегу Волги и в окружении рубленых изб то ли белоснежный торт Тадж-Махала, то ли многоярусная резная башня.


Диху напоследок окинул меня придирчивым взглядом с головы до ног. Портняжные труды свои он, конечно, оценил высоко.

– Хорошее платье получилось. Только и ты теперь веди себя с достоинством. Никаких разговоров – ни с купцами, ни со слугами, ни уж тем более с охраной.

– А если меня спросят о чем-нибудь?

Сид раздраженно скрипнул зубами.

– Запомни, ты – со мной. Никто не осмелится с тобой заговорить.

Диху со стороны смотрелся весьма зловеще в своей мантии. Я не единожды наблюдала, как встречные новгородцы обходили ученого мага по кривой и усиленно крестились, отводя от себя зло. Я все думала, кого же он мне напоминает в этом образе. Что-то знакомое и даже знаменитое… Извелась прямо-таки вся.

И вдруг, когда сид прошипел сквозь зубы какое-то заковыристое ругательство на древнеирландском, меня осенило:

– Точно! Вылитый Северус Снейп!

– Что-что ты сказала?

Слово, как говорится, не воробей. И даже не снитч[3].

– Ты мне напомнил героя одной книги – волшебника из академии магии, – осторожно пролепетала я, сжимаясь в комочек под парализующим волю взглядом Диху. – Он был хороший человек, как потом стало ясно…

И смолкла, вняв отчаянной пантомиме Прошки, который из-за спины сида пытался призвать к благоразумному молчанию.

– Я очень надеюсь, девушка, что слышу про этого Северуса в последний раз, – процедил сын Луга.

– Да, мой господин, – смиренно выдохнула я, инстинктивно чувствуя, что только покорность усмирит готовую разразиться бурю.

– Не зли его, ради Пресвятой Богородицы, Катька, – взмолился мальчик, когда сид направился к саням. – Видишь же: Тихий рад беседе, только когда сам желает говорить. Твое дело – молчать и слушать. И… расскажешь мне потом про Северуса, а?

Конечно, я согласилась. Диху снова напомнил мне, кто из нас кому приходится домашним питомцем.


– И на деньги не играй.

– Да, батюшка.

Иван Дмитриевич давал Прошке последние родительские наставления, отрок почтительно внимал. Над заснеженными крышами граяли вороны, сыпал мелкий снежок, и серое зимнее небо казалось продолжением дороги, по которой не терпелось пуститься вскачь соловой тройке.

– С девками гулящими поосторожней там, в Европах, – вздохнул боярин. – Знаю, что рано тебе о том думать, однако ж как школяром станешь, сразу потянет в кабак и к бабам.

Терпеливо наблюдавший сцену прощания Диху едва слышно хмыкнул. Корецкий покосился на своего бессмертного приятеля и продолжал:

– Галльского пива не пей, одно название, а не пиво. И с вином ихним шипучим не балуй. Внял ли, неслух?

– Внял, батюшка.

Веснушчатая Прошкина физиономия каждой черточкой своей излучала сомнения.

– Италийские да иберийские девки любезничать будут – не поддавайся. А то неровен час, нарвешься на нож от братьев да отцов ихних. Тихого слушай! Была над тобой отцовская власть, стала его. Однако веру христианскую не забывай, всяк день молись Господу нашему и Богородице, чтоб охранили тебя, олуха, на чужбине. Понял?

– Да, батюшка.

– Ну, ступай тогда. – Боярин размашисто перекрестил отпрыска и подтолкнул его к саням. Прошка отвесил поясной поклон сперва отцу, а потом дворне, высыпавшей поглазеть на отъезд, нахлобучил шапку и чуть ли не вприпрыжку поспешил к упряжке.

– Гляди за ним, Тихий, – попросил Иван Дмитриевич друга. – Больно уж прыткий отрок, уследишь ли?

– Обещал же, – пожал плечами сид. – Будь здоров и прощай, Айвэн.

– Прощай и будь удачлив, Лугов сын! – Корецкий махнул дворне, чтоб открыли ворота. – И ты, девка, тож не хворай, – соизволил он кивнуть мне. – Ну, трогай, Прохор!

Прошка, занявший место возчика, прицокнул лошадям, и сани неспешно выкатили из усадьбы.

– Ну, выехали наконец-то, – проворчал Диху, запахивая шубу. – Подстегни лошадей, Айвэнз.

– Чо? – вылупился отрок.

– Ничо, – передразнил его сид. – Звать тебя теперь так станут: Прохорус Айвэнз. Значит – Прохор Иванов. Понял? Или, если хочешь, Айвэнсоном будешь. Или тебе больше Северус Снейп по душе?

Тот отчаянно затряс головой, наотрез отказываясь отзываться на бесовское имечко.

– То-то же!

– Я все понял, – согласился новонареченный Прохорус и прикрикнул на лошадок: – Н-но, залетные!

Глава 7

«Работники ножа и топора…»

Кайлих

Огонь принадлежал Благим. Это утверждение не имело объяснений и не нуждалось в доказательствах. Просто так оно и было: огонь принадлежал Благому двору, так же как и множество иных явлений и проявлений стихий, вроде солнечного света или звона пчел над зарослями болиголова. Ну, по крайней мере, настолько, насколько такие вещи вообще могут кому-то принадлежать. А конкретно этот огонь, разведенный в почерневшем от копоти круге из камней, был огнем Диху, ведь пламя в горне кузнеца и костер охотника отличаются от того, что теплится в печи хозяйки кухни. Мужской огонь и женский, и этот – был мужским, несмотря на то что Кайлих Неблагого двора раздула его своим дыханием. Он был упрям и капризен, этот костер, и сида с трудом заставляла его покоряться. Пожалуй, если бы в пожитках Кеннета не нашлось огнива, Кайлих плюнула бы и не стала дальше возиться. Но то зеленовато-синее пламя, которое с легкостью струилось из ее пальцев, освещая и распугивая незваных гостей, если и не убило бы смертного, то уж пользы ему точно не принесло. Человеку нужно тепло земного огня. Что ж поделаешь! Пришлось постараться, несмотря на опасения, что этот костерок может запросто донести своему покровителю о той, что вышла на охоту.

– Повелитель котлов! – насмешливо прошептала Кайлих, подмигнув рдеющим углям. – Владыка сковородок и покровитель кухарок! Вот кто ты такой, сын Луга, вот кем ты всегда был и останешься. А не передать ли тебе весточку, чтобы не скучал без меня?

Огонь принадлежит Благим, верно. Но зато туман, снег и ветер – верные спутники Кайлих, а также тех, кого Неблагая сида могла назвать союзниками. Ошибкой будет счесть, будто в окрестностях этого Новеграда таких не сыщется. Не каждый сгодится, и не любому доверишься, однако не только с родичами можно договориться. Вот, к примеру…

Сида подложила хвороста и вышла за дверь. Кеннету не стоит присутствовать при таком колдовстве даже во сне. Мальчик нужен живым и в здравом рассудке.

Снаружи крупными хлопьями валил снег. Кайлих постояла, дожидаясь, пока уляжется ветер, послушный ее просьбе, и, пока ждала, поймала губами несколько снежинок – невесомых поцелуев зимы. А потом выдохнула и поймала собственное туманное дыхание, заключив его в мерцающий овал.

– Сестрица, – негромко позвала сида. – Сестрица! Не прикидывайся глухой! Я же слышу, как скрипят твои древние кости. Не испытывай мое терпение, хийса! Ты мне должна. Покажись!

Но, вглядевшись в проступающий сквозь серо-сизую живую пелену облик, сида почти пожалела об этом опрометчивом приказе.

– Мать богов! Что… что с тобой стало, хийса?!

– А што такого? – прошамкало сморщенное бородавчатое страховидло по ту сторону магии. – Ражве не крашавица, хе-хе?

– Смени этот облик!

– Не могу, – злобно скривилась собеседница. – Это ты примеряешь новые лица чаще, чем рубашки, а я в отличие от тебя, дорогуша, на самом деле меняюсь. Што? Не нравится? Думаешь, мне шамой этакая рожа по вкушу?

– Хийса…

– Вот заладила: хийша, хийша! Ну? Шего тебе?

Злость помогла Кайлих совладать с изумлением и страхом, что уж скрывать! И злость же остудила гнев сиды. Если хийса – хозяйка леса, почти равная по силе детям Дану, выглядит теперь так, что же происходит в мире людей? Ничего хорошего для бессмертных, волей судьбы оказавшихся там. Однако и на этом можно сыграть.

– Помощи, – отчеканила сида. – И сдается мне, что ты тоже извлечешь немало полезного из такой сделки, сестрица.

– Не шештра ты мне, отродье Ткачихи, и неча в родню набиваться, – проворчала хийса и цыкнула желтым клыком, торчащим из безгубого рта чуть ли не на локоть. – Однако рашшказывай. Интерешшно послушать, что ты мне предложить надумала.


Когда спустя некоторое время довольная беседой и договором Кайлих вернулась в хижину, юный родич уже тер заспанные глаза и, покашливая, жался к огню. Сида незаметно улыбнулась. Ранение Кеннета пришлось кстати, и эта задержка в пути тоже. Пусть лесная хозяйка разведает, как там дела у Диху. Даже если хийса решит сыграть нечестно, все равно. Пусть даже предупредит она чуткую дичь, что охота уже идет по следу. Так даже интересней. А покуда можно ждать вестей и неторопливо двигаться к побережью. Как бы ни обернулось дело, а корабль понадобится.


Прошка

С санным обозом Прошке путешествовать и прежде доводилось, он-то знал, что через пару дней, когда примелькаются новые лица, начнется скукотища лютая. Сидишь весь день на одном месте в одной позе, пока задница не начнет отниматься от неподвижности – вот и вся радость. То ли дело остановка на постоялом дворе. Тут не только можно перекусить и ноги размять, но и покрутиться вокруг солидных взрослых людей, поспрашивать, позаглядываться на товар, а если повезет, то и вызнать про заморские чудеса. Конечно, купец купцу рознь. Один глаз от мошны не оторвет и, окромя барыша, думать ни о чем не может и, главное, не хочет. А другой зорче иного шпиона – все видит, всех знает: и знаменитых мастеров, и чаровников, и даже звездочетов. В купеческом сообществе нынешнего обоза тоже интересный человечек нашелся.

Отцовский прощальный наказ держать себя достойно не успел еще выветриться из головы отрока, поэтому Прохор подступался к владимирскому негоцианту осторожно, словно тот сам был сделан из стекла, как и его хрупкий товар. Взрослые не шибко отроков жалуют, справедливо подозревая тех в баловстве и предугадывая грядущие шалости. Поэтому Прохор разговор завел издалека и выказал почтенному Петру Кузьмичу столько уважения, сколько потребно для душевного расположения.

– А что он такого везет особенного? – шепотом полюбопытствовала Кэтрин, наблюдая за маневрами Прохора вокруг владимирца.

Ей было не слишком уютно. Тихий на Кэт уже не шипел, но при случае выговаривал за малейшую провинность, словно запамятовал, что девка нездешняя, к порядкам не приученная. Прошка, сам едва оторвавшийся от батюшкиных наставлений, Кэт очень сочувствовал, а потому отказывать в беседе не стал.

– Рюмки-рубинчики он везет, – шепнул на ухо. – Страх, как хочу посмотреть.

– Это что такое?

– Как что? Рюмки это рюмки, посуда такая для питья. А рубинчики, потому что, Петр Кузьмич говорит, красные они, точно кровь или каменья. Мне охота глянуть.

Катька, само собой, глазищи свои выпучила, залопотала удивленно что-то на своем родном наречии, что-то там про стеклоделанье в какую-то допетровскую эпоху. Мол, не было такого, а всю посуду на Русь везут италийцы и цесарцы.

– Это еще почему? – возмутился Прохор. – Вот выдумала! Тьфу на тебя! У батюшки в хозяйстве половина штофов от владимирского мастера Иллариона. Глаза-то разувай хоть иногда, когда вокруг смотришь.

И понеслось. От Катьки с ее расспросами не отвяжешься, пристала тут же, как банный лист. Пришлось отроку рассказывать и про бродячего ромея, который на берегах Колпи нашел подходящий для стекловарения песок, и про смекалистых мужиков, свою выгоду не упустивших, и про мастера Иллариона, начавшего с бусин, колец и браслетов, чье мастерство стеклодува ныне славно аж в стольной Твери.

– Муранские мастера золото добавляют в расплав, а наши, значит, с медью придумали, – объяснил он девушке и, подумав, добавил: – Вот бы еще зеркала научились делать, чтобы с жадными венецианцами не связываться. Это ж разориться можно с такой ценой!

Его до сих пор совесть мучила из-за испорченного отцовского подарка тверскому князю. Кэтрин всю прямо передернуло от недавних воспоминаний. Вестимо, ходить через зеркало ей совсем не понравилось. Вообще-то девки, они сызмальства знают, что уйдут в чужой дом жить. Доля у них такая. Но с Катькой иное, кто перестарка замуж возьмет? Видно было, что тоскует девка по дому, по мамке с тятькой, по своему странному миру. Это нехристю плевать было, а Прохор искренне жалел приблуду. Она хоть с придурью, но добрая, по-настоящему добрая. На холопов никогда не кричит, лошадей жалеет, и с ним, с Прохором, всегда делится пирожком.

– Ты не гневайся на меня, хорошо? Я ж не со зла, – вздохнул мальчишка, имея в виду зеркальные опыты, и добавил, беззвучно шевеля губами: – Это все Тихий намутил, его рук дело, начаровал.

– Что ты там лопочешь, Прохорус? – тут же отозвался нелюдь. А ведь, казалось бы, только что торчал в другом углу харчевни и сбитень горячий потягивал, и вот тут как тут – за спиной стоит и злыми глазищами сверкает, что твой котяра.

– Что я там намутил?

– Нет, господин Тихий, ничего такого, – встрепенулся Прошка. – Я говорю, может, у Петра Кузьмича браслетка стеклянная для Кэтрин найдется?

– Не найдется, – отрезал нехристь. – У него только посуда, очень красивая, к слову. Но тебе, раз ты такой языкастый, Айвэнз, ее точно не видать.

И нарочно так, прямиком к владимирцу направился, разговоры всякие вести на темы, любопытных отрочьих ушей не касающиеся. Что-что, а втереться к людям в доверие Тихий умел как никто иной. Чародейская морда!

– Ну вот… Из-за тебя, девка, я теперь рубиновое стекло не увижу.

– Я-то при чем? – тихо ахнула Катька, и лицо у нее стало такое жалобное, что хоть самому плачь.

– А при том, что я рано или поздно обязательно новый механизмус построю, зеркало правильное раздобуду, и потом тебя домой верну, – посулил сурово Прохор и для верности в грудь себя кулаком стукнул. – Назло Тихому. Обещаю!


Кайлих и Кеннет

Скотт выглядел неважно: бледный, осунувшийся, вокруг глаз синие круги, да и сами глаза блестели каким-то нехорошим блеском. Кайлих с тревогой обошла вокруг Кеннета, приглядываясь так и этак, а потом, припомнив все, что знала о смертных, догадалась:

– Ты, верно, голоден, племянник?

Лицо молодого горца преобразилось, освещенное таким неописуемым облегчением, что Неблагой сиде даже как-то неуютно стало. Словно она совершает что-то неуместное. Так называемое «доброе дело», например.

– Пожрать не худо бы было, добрая тетушка, ежели не обременю тебя такой просьбой.

– Не обременишь, – отмахнулась сида и нахмурилась. – Пожалуй, и я разделила бы с тобой трапезу… Однако у нас нет никакого припаса, родич, и пока не представляю я, где добыть нам пищи.

– А ты не можешь, ну, как с лошадкой? Волшебством?

– Могу. Но иллюзия еды тебя не насытит. Человеку потребно что-то материальное… Ладно. Попробую тряхнуть стариной! – Она действительно тряхнула – тряхнула волосами, колыхнула юбкой, повернулась кругом – и сменила облик.

– Тетушка Шейла? – осторожно спросил Кеннет, с опаской поглядывая на Кайлих в охотничьем наряде.

– Не совсем, – белозубо улыбнулась в ответ дочь Ллира.

– На тебя смотреть холодно.

И то сказать, одеяние сиды сменилось на крайне… аскетичное. Ничего, как говорится, лишнего.

– А тебе, малыш, на меня смотреть и не стоит! – хохотнула сида. – Где-то в хижине я видела котел. Натопи пока снега. Я скоро вернусь.


Тетушка Шейла вернулась быстрее, чем в котле снег растаял. Довольная, с оленем на одном плече, с рогатым копьем в руке, вымазанная кровью и весело скалящая зубы. Сбросила добычу наземь.

– Принимай работу, племянник! Мой труд кончен, теперь дело за тобой – разделай-ка добычу. Твой нож, тебе и свежевать. Сердце – мне, тебе – печень.

Ушли безвозвратно времена, когда смертный мог вот так запросто пересечься на охотничьей тропе с кем-то из Народа Холмов. И уж точно сгнили косточки смельчаков, осмелившихся зрить настоящую сидскую охотницу. Крутые бедра Кайлих едва-едва прикрывала короткая юбочка из кожаных лоскутков, а эту грудь так и вовсе не спрячешь за ожерельем из перьев и косточек. В волосах перья соколиные, татуировки светятся, и копье в руке древнее, рогатое, вроде пиктского. Зрелище незабываемое! И впервые в жизни Кеннету при виде женщины в одной только лишь юбчонке захотелось спрятаться в темном уголке и заскулить по-щенячьи, а не что-либо еще. Да, жизнь полна неожиданностей.

А уж как он был рад, что рукам срочное дело сыскалось – свежевать добычу. Оно не так заметно, что пальцы подрагивают мелко-мелко. Вот это называется, попал в переделку так попал.

– Я смотрю… – Кеннет осторожничал, в глаза тетушке Шейле не смотрел, паче того, куда пониже – ни-ни. – Я смотрю, тебе, добрая госпожа, защитник не особо-то и нужен. Ты сама – ого-го!

– Верно. – Кайлих сверкнула зубами. – Я, конечно, не так свирепа, как мои сестры, но тоже кое-чему обучена. Бывали ночи, родич, когда не спалось мне без головы гойдела под коленом… Ну, то дела и речи не для этих времен… – Сида склонила голову к плечу и глянула искоса. – А ты умный. Я не удивлена, знаешь. Кровь не водица!

Она отставила копье к стене, и оно тут же расточилось туманом. А потом зачерпнула снега и вместе с кровью стерла с лица облик Кайлих-охотницы, вновь превращаясь в почтенную тетушку Шейлу. Отряхнула складки пледа, повела плечами по-птичьи, словно примеряясь к изменившемуся телу. И вот уже «тетушка Шейла», присев на камень, словно на трон, чинно сложила руки и кивнула на очаг:

– Этот огонь принадлежит Благому двору. Будет лучше, если ты приложишь к нему руки, а не я. А потом, за трапезой, я могу поведать, зачем ты мне на самом деле нужен, родич.

Кеннет едва удержался, чтобы на задницу не сесть, от перспективы дознаться сидских тайн в башке зашумело, как после попойки. Оно ему и хотелось, и кололось, но любопытство все же верх взяло.

– За честь почту твою откровенность, тетушка. И заранее прости, ежели окажусь не так смекалист.

– Ничего, – благосклонно кивнула сида. – Для смертного ты весьма сообразителен, а для потомка Маклеодов – так и вовсе образец благоразумия.

Кайлих примолкла, с наслаждением вгрызаясь в еще теплое оленье сердце. Крепкие белые зубы сиды без труда расправлялись с кушаньем. Ни капли крови, ни волоконца мяса не обронила она. «Тетушка Шейла» ела аккуратно и быстро, как кошка.

Кен тоже не стал разводить церемонии над печенкой, памятуя, что ничего так не врачует раненого, как сей полезный орган. Желчный пузырь деликатно отделил и принялся жевать в сыромятку, как заведено было у предков. Не вражья печенка, всего лишь оленья, и ничего богохульного тут нет. Филей запасливый скотт тщательно запек в золе, впрок, чтобы тетушка Шейла не утруждала себя охотой и своим диким видом его самого не нервировала.

Утолив первый голод, они устроились у огня – Кеннет поближе, Кайлих чуть поодаль. Сида, настроенная весьма благодушно, прищурилась, повела рукой над котелком – и талая вода приобрела вкус и запах пива.

– Так-то лучше пойдет у нас беседа, а, родич?

Кеннет не раздумывая отхлебнул и от восторга аж зажмурился. Да за такое пиво он бы с голыми руками на Кэмпбеллов пошел. И Макдональдам еще бы досталось. Ух! За такое пиво многое можно – и в Холмы прогуляться, и куда подальше.

Кайлих усмехнулась, оценив и благоразумие родича, и его сдержанность, достойную времен былых, а для смертных – легендарных.

– Дозволяю тебе спрашивать, племянник. Я не посчитаю твое любопытство неуместным и не сочту, что ты должен мне. Итак?

– Тогда ответь мне прямо и честно, зачем я тебе понадобился? – спросил Кеннет, бесстрашно глядя в глаза сиде.

– Изволь, – Кайлих кивнула, – я поведаю тебе историю, юноша, которую всякому полезно бы выслушать, а тебе и подавно. Это ведь и твоя история тоже.

За неимением чаш пили они прямо из котелка. Сида пригубила пива, вздохнула и повела свою речь чуть нараспев, глядя, как пляшут языки пламени в очаге.

– Однажды, незадолго перед тем, как в земли Эрина пришел человек, которого вы именуете святым Патриком, случилось мне охотиться на берегах реки Бойн. А должна сказать тебе, родич, что охотиться я весьма люблю, и не всегда моя дичь ходит на двух ногах и обладает даром речи. Я приняла облик смертной девы, ибо такова была моя прихоть, и затравила славного оленя. А после отпустила собак, отложила копье и решила смыть кровь в сладких водах Бойн. Но в ту пору среди вереска бродил сид Благого двора, именем Диху. Случилось так, что он меня заметил и, войдя в реку, вытащил меня на берег, а затем, не спросив ни имени моего, ни рода, вынудил одарить его дружбою бедер… – Сида прервалась на долгий глоток, предоставляя Кеннету возможность подумать, почему столь грозная охотница поддалась слабости.

Кеннет завороженно кивнул и мысленно поразился отваге неведомого Диху. Или его же беспечности. Это ж надо такую деву завалить и имени не спросить. Хотя… примерно так у него и с дочкой вождя Кэмпбеллов приключилось. Но тут все равно еще уточнить надобно – кто кого первее пожелал одарить этой самой дружбой. Промедли Кеннет сын Иена, и девица бы его самого без спросу полюбила.

– Он, конечно, принял меня за смертную, – кривовато улыбнулась Кайлих. – И – увы ему! – слишком поздно понял, насколько ошибся. Разве могла я упустить случай заполучить в должники одного из Благих? Уж и пришлось ему потом побегать, чтобы вызнать мое имя! Да, то были славные деньки, и вполне могло статься, что дворы примирились бы, коли заключили бы мы союз по закону и обычаю племени Дану… И Диху, сын Луга, мог бы добиться моей благосклонности, если бы старался чуть получше. Но в положенный срок родилось дитя, и не было младенца прелестней ни под Холмами, ни в мирах смертных. И что же сделал этот Диху, Диху-беспечный, скорый и на любовь, и на обман? Хитростью и чарами он и его родичи отобрали у меня дочь, вырвали ее из моих рук! – Кайлих оскалила зубы. – И добро бы он решил сам воспитать дитя, нет же! Заботу о младенце поручили этому Энгусу, которому и кошку-то доверить нельзя! Нетрудно понять, что дело обернулось плохо. Воспитание дев в Доме Двух Чаш всегда было слишком уж вольным, а уж гости Энгуса, кто являлся на его пиры… О! Если вырвать им языки и сварить из них зелье, одной капли хватит, чтобы лебеди зашипели по-змеиному! Моя Этне, мое сокровище, совсем юной была она, когда в Бруг-на-Бойне пришел этот Финнбар, это злоязычное отродье, достойный родич Энгусу! Спьяну ли, по умыслу или без оного, но он оскорбил мою Этне, а Энгус вместо того, чтобы защитить честь воспитанницы, лишь разыграл возмущение, на деле же тотчас примирился с Финнбаром. А где был Диху? Где был он, тот, кто посмел именовать себя отцом Этне?! Бродил по землям смертных и задирал каждую юбку, как водится! Не дождавшись помощи, моя дочь, моя Этне, сокровище племен Богини, в тоске и гневе удалилась из Бруга-на-Бойне, покинула Дом Двух Чаш, и никто из Благих не озаботился ее поисками, пока не стало слишком поздно. Этне беспрепятственно вышла из Холмов, а тот, кто ее породил, не удосужился и пятку почесать! Три дня и три ночи пировали они, и все это время Этне, юная, невинная и беспечная, скиталась одна в пустошах, пока не встретила смертного – твоего, кстати, предка, юноша. Воистину, ваш род лишь потому избежал моего гнева, что человек тот поступил с моей Этне по чести. Вот у кого Диху стоило бы поучиться вежеству! Разгневанная и обиженная на родичей отца, она осталась со смертным, стала ему женой. И от нее, от Этне дочери Кайлих, ведешь ты свой род, Кеннет. А затем… – Кайлих резко втянула воздух сквозь сжатые зубы и ударила себя кулаком по колену. – Затем в какой-то нелепой стычке, в драке дикарей из-за стада коров, она погибла, погибла словно человек, ибо расточила свои дары на человечье отродье и не смогла спастись, когда подошла нужда…

Сида судорожно вздохнула, с видимым усилием усмиряя гнев, и умолкла, с ненавистью глядя в огонь. Под этим немигающим взглядом пламя, и без того робевшее Кайлих, уменьшилось, словно пытаясь сбежать от яростной сиды.

История вышла печальная, бесспорно. Но как любил говаривать вождь Маклеодов, описывая самые опасные моменты ратных подвигов на ниве грабежа соседей, «и тут очко мое сыграло песнь». Вот и с Кеннетом приключилось почти то же самое. Уж больно страшна была Неблагая сида в горе своем. Обычные человеческие матери, бывает, когда родное дитя обижают, становятся свирепее медведицы и волчицы, вместе взятых. Скотт сочувственно промолчал, всем своим видом показывая, что всецело разделяет гнев и ярость осиротевшей сиды.

– Я покарала убийц, конечно, – успокоившись, медленно проговорила Кайлих. – Но жизнь Этне моя месть вернуть не могла. Что мне кровь Финнбара, что мне вира и поединки? Племена Дану не ведают смерти. Своей рукой я отсекла Финнбару его подлую руку, раздробила ему колени и вырвала мерзкий язык – и что же? Под сводами своего сида Меда, сида с голыми склонами, исцелился Финнбар и вновь пирует теперь в доме Энгуса, наглый, как и прежде! И Диху – он ушел безнаказанным, отделался всего лишь изгнанием, и на долгие годы между Благим и Неблагим двором протянулось немирье… Ах, родич, видел бы ты, как гнала я его по-над-Холмами, как бежал он в страхе перед моими гончими и моим копьем. Ибо в гневе своем поклялась я кровью Этне, что скормлю моим псам то, что отличает Диху от женщины… Но он удрал, и в тоске я удалилась в свой бру, и отчаяние выбелило мне волосы и исказило облик так, что скотты прозвали меня Синей Старухой.

Но потом, когда ярость утихла, я наконец-то начала думать, родич. Я ведь и это умею, представь. Я нашла способ не вернуть Этне к жизни, но вовсе предотвратить беду. Время… оно иначе течет для нас и мало что значит для детей Дану. Я объясню тебе подробней, но чуть позже. Пока же знай: три Дара получила моя дочь при рождении: Дар Удачи, Дар Поиска и Дар Доблести. Но все случилось так, как случилось, против правил и обычаев, и не было между нами уговора, а потому Дары обернулись проклятиями. Дар Удачи принадлежал Диху, и мне не удалось его пока вернуть, Дар Поиска привел Этне к смерти – но я нашла, как заменить недостающее, а Дар Доблести течет в твоей крови, мой потомок. По праву родства и по праву долга ты последуешь за мной и поможешь мне исправить то, что случилось. Не так ли?

И куда было сыну Маклеодов, дальнему потомку Этне, деваться? Некуда! Когда речь идет о предке, тем паче прародительнице, тут и сомнений нет. Опять же Дар Доблести, доставшийся от невинно убиенной сидской девы, взывал к кровавому отмщению.

Кеннет изо всех сил врезал себе кулаком в грудь и произнес:

– Да! Я пойду с тобой, Неблагая, куда пожелаешь, и буду твоим верным помощником во всех делах. Чем смогу, помогу как сумею, защищу и не предам!


Катя

Человеку, выросшему в трешке в доме-корабле на улице Морской Пехоты, сложно испортить жизнь отсутствием должного уровня комфорта. Семь лет, проведенных за шторкой на узкой кровати, врезаются в сознание намертво и становятся некой точкой отсчета, Гринвичем бытовых трудностей. Так вот, в моей личной системе координат путешествие в компании с сидом и боярским байстрюком по снежному тракту шестнадцатого века отличалось от совместного проживания с многочисленной родней в положительную сторону. Во-первых, я была одета-обута, накормлена и укрыта от мороза и ветра так надежно, что обходилась даже без рукавиц, во-вторых, Диху сделал так, что меня никто не трогал – никаких гадостей в спину, никаких сальностей и домогательств. Для всего купеческого каравана я была «госпожа Кэтрин – спутница господина Диччи», для сына Луга… пожалуй, диковинным питомцем, к счастью, не требующим особо сложного ухода. Поначалу я с пищей и питьем сильно осторожничала. Схлопотать на ровном месте дизентерию или брюшной тиф не хотелось. А пахло из мисок и горшков вкусно, даже если это была простая каша. Но я держалась. В основном – на пирожках с капустой. В яйцах мог таиться сальмонеллез.

– На тебя смотреть противно, Кэти, – не выдержал в конце концов Диху, глядя как я ковыряюсь в начинке. – Боишься, что я тебя отравлю? Так зачем мне это, позволь узнать?

– Ты сам сказал, что этот мир очень грязный. Я не хочу подхватить какую-нибудь хворь и умереть от диареи.

– От чего? – тут же влез в разговор Прошка.

– От скорби в животе, – ответила я, но лексического понимания у отрока не встретила. – От поноса, короче.

– А! Так ты же не ешь почти ничего, отчего животу болеть?

Я уж было собралась поведать Прохору о невидимых глазу существах, опередив Левенгука лет на сто пятьдесят, но вмешался Диху.

– Ты глупая, трусливая кошка, Кэти, – проворчал он, прикрыв лицо ладонью в знак глубочайшего разочарования в человеческой расе.

Я была уже ученая и не стала рассказывать, как этот жест у нас принято называть.

– Чего молчишь? – прошипел сид, мгновенно перешагнув невидимую грань между спокойствием и гневом. – Или ты считаешь, что моя метка… Моя метка! Это просто мое желание облапать маленькую смертную самочку? Так?

Он вроде и голос не повышал, но от этих шипящих интонаций у меня мелко-мелко завибрировала каждая косточка в теле.

– Так я… я же не знала, мой господин, – проблеяла я. – Ты мне ничего не объяснил, а я не слишком-то разбираюсь в чарах. Я в них вообще не разбираюсь.

Все душевные силы ушли на вежливость и мягкость речи. Нелегкая задача, когда над тобой нависла огромная глыба сидской ярости. Того и гляди, рухнет и в лепешку раздавит.

Удовлетворившись видом моего смирения и запахом страха (я, как мышь, взмокла в один миг), сын Луга решил не карать, а миловать.

– Из лужи только не пей, глупая кошка. А так все можешь есть без боязни.

– Козленочком станет? – деловито уточнил Прошка.

– Коз-зой! – рыкнул напоследок Диху.

Ну и ладно, ну и пусть, решила я. Сиду разозлиться проще простого, как вскипел, так и остынет. А что этот Лугов сын защитил меня от всякой заразы – отличная новость.

Есть все подряд и пить из луж я, понятное дело, не бросилась, но дрожать после каждой трапезы, прислушиваясь к бурлению в животе, перестала. А заодно и настроение сразу же поднялось. На сытый-то желудок веселее.

Страдать и падать духом только потому, что под рукой нет туалетной бумаги и лака для ногтей? Толку скулить, если от нытья все равно ничего не изменится. Да, мне иногда очень хотелось проснуться в своем мире, в баб-Лидином домике. Но каждый следующий день будто специально доказывал пришелице из будущего – ты здесь и сейчас, и никаких признаков того, что вездесущий запах овчины и лошадиного навоза тебе причудился, нет. А потом волнения первых дней пути улеглись, к неудобствам я худо-бедно притерпелась и вдруг обнаружила, что с нетерпением жду каждой новой остановки, жадно оглядываюсь вокруг и вместо закономерного отчаяния чувствую лишь азарт и любопытство. Я при малейшей возможности прислушивалась к разговорам, а зачастую и ненавязчиво присматривалась к покрою одежды и обуви, и каждая бытовая мелочь вроде горшка или расчески влекла к себе, словно магнит. Это был шестнадцатый век – настоящий, доподлинный, не лубочный, не условный, без споров и выгодных кому-то домыслов. И эти бородатые и безбородые, тучные и сухощавые, статные и сгорбленные мужчины и женщины всех возрастов и сословий жили свои жизни прямо у меня на глазах. Прямо в тысяча пятьсот тридцатом году. Удивительно, просто удивительно!

Санный караван собрал народ не только из Новгорода и Тверского княжества, были тут гости аж из Киев-града. И если судить по количеству перстней на пальцах купца-киевца, дела его шли в гору, причем давно. Мать городов русских богател день ото дня, удачно расположившись на перекрестке дорог между западом и востоком. Киев и в моей-то реальности до монгольского нашествия считался большим городом и неприступной крепостью, а здесь, где напасть миновала, трудно вообразить, во что превратился этот прекрасный город. Не будь строжайшего запрета Диху приставать к людям, я бы уж попыталась выудить из киевца все подробности, потому что, когда он похвалялся, сколько серебра вложил в строительство очередного монастыря, воображение рисовало мне умопомрачительную картину величия столицы Великого Киевского княжества. Правил там сейчас, если я правильно поняла, очередной Мономахович – Михаил Второй, и в женах у него была, разумеется, одна из византийских принцесс.

– Ты хоть совесть имей, Катька, – пожурил меня Прошка. – Разве можно так на чужих мужиков пялиться?

– У меня общеисторический интерес. Может, ты осторожно расспросишь во-о-он того рыжеусого дядечку? Скажешь, госпожа Кэтрин очень хочет когда-нибудь посетить Киев-град.

– Да я и сам бы не отказался, – вздохнул мальчишка. – Там Зрючий Мастер живет, Владимир Муромец кличут. Вот бы в ученики к нему…

– Госпожа Кэтрин вряд ли посетит Киев в ближайшем будущем, а ты, Прохорус, стремись к большему – самому стать Мастером. Где твои амбиции, отрок?

Уверена, Диху просто не мог допустить, чтобы его хозяйское слово не стало последним и самым веским. Вот ведь вредина ирландская!

А где-то в подсознании назойливо звонил маленький колокольчик воспоминаний… Диху, но не Ольстерский, а какой? Я, конечно, понимаю – мало ли в Бразилии… пардон, в Эрине этих Дихов, но про сида с таким именем я точно где-то и когда-то читала. Вот бы еще вспомнить – что?


Диху

Караван двигался до обидного медленно. Нет, Диху давно научился терпеть неудобства, связанные со смертными, с их хрупкостью, несдержанностью, слабостями вроде вечного голода, нытья, потребности долго спать и сладко пить… Богиня, даже вечной жизни не хватит, чтобы перечислить все недостатки этих существ! Диху смирился, притерпелся. Видели бы его сейчас родичи! Видела бы она… Право, хорошо, что не видит. Ни его, ни цели его пути, ни девы-эмбарр рядом с ним. Но купеческий поезд плелся еле-еле, и потомок Дану уже несколько раз успел прикинуть, не лучше ли отстать от каравана, точнее, обогнать его. Нужда в корабле останавливала Диху. Конечно, нужное судно можно найти и в Выборге, но разве не удобнее сразу договориться о продолжении путешествия с подходящим человеком?

Здесь, среди глухих лесов, таивших Силы слишком древние и слишком могущественные даже для сида, Диху было неуютно. Люди вокруг не замечали, но он-то чуял внимательные и недобрые взгляды из чащи. Чужие глаза, глаза этой земли, где он был пришлым и незваным, не отрываясь, следили за каждым шагом сида. Эти взгляды сквозь переплетение ветвей по обе стороны тракта нервировали Диху, заставляли усомниться в надежности маскировки. Не раз и не два ему казалось, что затаившаяся в чащобе опасность пробуждает узоры Силы, что татуировки горят сквозь одежду, прожигая насквозь смешные покровы его чар и человечьего наряда.

В одиночку он миновал бы опасные места быстрее, а случись драться, схватился бы с местными хозяевами… или договорился бы миром. Но с ним была эмбарр – лакомый кусок для любого существа, умеющего видеть; с ним был боярский бастард – прямо-таки ходячий ужин для лесной нечисти. С такой обузой много не навоюешь. Одна надежда на удачу. За века скитаний Диху даже надеяться научился. Что может быть глупее для сида?

Каждый снегопад, каждый порыв ветра мог быть приветом от Кайлих. Кровь не обманешь. Разве не могла она учуять эмбарр сквозь границу миров? Могла. Еще как. Но он же был осторожен, крайне осторожен, отмеривая каждый шаг и поступок трижды, особенно теперь, когда добыл средство достижения цели.

Кайлих, о Кайлих жестокосердая, Кайлих семи битв и семи побед!.. На этот раз все получится. Должно получиться. И если вину нельзя искупить, так хотя бы исправить.

Он прокричал бы это ветру, но привычная осторожность не позволила даже прошептать вслух имя той, кто не ведает, что такое прощение.


Катя

Еловый лес и в двадцать первом-то веке, уже изрядно прореженный человеком, сам по себе место мрачное и весьма негостеприимное на вид. Даже когда под вечер на машине едешь, совершенно не тянет остановиться-прогуляться. Старинный тракт был гораздо у́же заасфальтированного шоссе, средневековые ели да сосны так и вовсе не познали мощь бензопил, бескрайние болота и не подозревали о существовании мелиораторов с мощными насосами, а серым скалам еще долгие века не грозили направленные взрывы и превращение в щебень. С одной стороны, это, безусловно, радовало, а с другой стороны… Чащи вокруг были такие, что только ленивый не устроит засаду. Будь, скажем, я каким-нибудь Соловьем-Разбойником, обязательно дожидалась бы где-то неподалеку каравана богатеньких «буратин». Но, видимо, купцы тоже знали толк в провокационных свойствах диких лесов, а потому не поскупились на многолюдную и хорошо вооруженную охрану своего добра и жизней, состоящую из колоритных добрых молодцев разных национальностей. Татар было больше всех – в подбитых и простеганных кафтанах с луками и саблями, эти смуглые дядьки вызывали у меня легкую оторопь. И приходилось по нескольку раз на дню напоминать себе: «Здесь нет никакого монгольского ига и не было». А еще, кроме небольшого количества франтоватых бойцов-новгородцев, в отряде были ратники из какого-то финского племени, вроде ижоры. Под меховыми куртками они носили совершенно дивные рубахи, расшитые традиционным узором, но как назло я не могла подойти и попросить показать мне их. Быть у ручья и не напиться, жить в мире-мечте историка-этнографа – и не иметь возможности утолить свое любопытство. Обидно, да?

Убейте, если я вспомню, были ли в моем Новгороде аналоги гильдий наемных охранников, но тут, в мире, где в тысяча пятьсот тридцатом году на территории Новгородской республики царила Ганза, ничто не препятствовало появлению такого объединения. Верховодил разношерстной компанией зуброподобный мужик с маленькими злыми глазками, блестевшими из курчавой поросли бровей и бороды. На висках брови и борода срастались, но меховая шапка мешала убедиться в отсутствии рогов. А так зубр зубром, и не только я это подметила. Прошка узнал, что звать мужика Турович, он из бывших ушкуйников, и я поверила сразу.

А болтали соратники меж собой на диковинной смеси тюркских, русских, финских и прибалтийских наречий – сленге, понятном только посвященному. Что, конечно, показательно. А вот гильдейских значков я не заметила, но может, они и не требовались. Впрочем, ребята и без отличительных знаков смотрелись куда как внушительно.

Но, как выяснилось, внушала караванная охрана далеко не всем. И не только я была такая умная и коварная Соловьиха-Разбойница, только не в мыслях, а на деле.

Может быть, это заговорила генетическая память, а может, сработал закон жизни, когда то, чего больше всего боишься, берет и тут же случается. Едва я услышала резкий свист, донесшийся откуда-то из чащи, сразу поняла – разбойнички!

Лошади в упряжке резко встали, как и весь санный поезд, начался переполох, крики, шум, охрана засуетилась – кто за луки взялся, кто за сабли, и только Диху, кажется, точно знал, что делать. Он вылез из саней, взял лошадей под уздцы, и мы съехали с дороги прямиком в лес, в какие-то кусты, и там встали.

– Что будем делать? – шепотом спросила я у сида.

Позади, на дороге, вопили люди, ржали кони и звенело оружие. Но страшнее всего были короткие вскрики, которые означали только одно: кто-то погиб.


Диху

В странном лабиринте сознания смертных сплетаются воедино вещи и понятия, друг другу совершенно чуждые. Диху всегда поражало это свойство людей: объединять несоединимое, объять необъятное, объявить невозможное возможным. В этом заключалась их сила, но тут же крылась и слабость. А все почему? Потому что бинарная логика и дуализм. Если же конкретнее, то удивлялся сид поначалу вот чему: и Айвэн, и даже его выдающаяся бабушка, да и прочие смертные знакомцы сына Луга искренне верили в его способность предсказывать грядущее. Дескать, коли ты нечисть, волшебное существо, бывший бог (нужное, как говорят в мире Кэт, подчеркнуть), то ясновидцем и оракулом быть просто обязан.

А вот и нет. С ясновидением у Диху всегда было худо. Умел бы предсказывать, разве позволил бы себе дойти до такого? Дар предвидения посещал детей Дану немногим чаще, чем людей. Предугадывать опасности и делать нужные выводы – этому он поневоле научился, и то ценой немалой. А вот в точности предсказать, за каким именно поворотом поперек тракта рухнет подпиленное дерево и выскочат из чащи разбойники, – увольте. Нападения он ждал, конечно, но не он один. Недаром купцы не поскупились на охрану каравана.

Впрочем, и покусившиеся на торговое добро разбойники тоже подготовились к нападению тщательно и с выдумкой. Классическая ловушка: падающие деревья перед караваном и позади, щелканье самострелов, настороженных правильно, так, чтобы снять всадников и обезвредить часть охраны, и никаких выбегающих из кустов добрых молодцев с дубьем. Верно, зачем подставляться под сабли охранников, когда можно спокойно пострелять из леса? В целом Диху такую тактику одобрил. Другое дело, что возиться еще и с разбойниками сиду было совершенно не с руки. Ввязаться в драку значило раскрыть себя, а окрест хватало враждебных глаз, и отнюдь не человеческих. Обитатели этих лесов только и ждут возможности отведать сладкой Силы потомка Дану, а не исключено, что и крови его, и плоти.

Но медлить было нельзя, а терять возможность спокойно добраться до Выборга и дальше тем более. Если бы сиду не требовался корабль или если бы оба смертных ребенка, Прохор и Кэт, не глядели так испуганно…

– Не выходить из круга. Молчать. Поменьше шевелиться.

Накрыть защитным куполом людей вместе с санями и лошадьми – не такое уж великое колдовство. Может, никто и не заметит. Может, Кэт и Прошке хватит благоразумия выполнить приказ.

Он успел додумать эту мысль, пока в несколько длинных прыжков добрался до самой гущи свалки, а потом все посторонние мысли покинули сына Луга. Битва, даже такая жалкая, битва без магии, в человеческом облике, с одним лишь посохом – о, это все-таки было славно!


Катя

Легко сказать: «Сиди тихо!» Когда совсем рядом, метрах в ста, вовсю идет бой, свистят стрелы, звенят сабли, и вопят на разных языках, усидеть на одном месте – это, черт возьми, даже не подвиг. Это хуже. Мы с Прошкой поначалу вообще замерли, вцепившись друг в друга. Не знаю, как боярский отпрыск, а мне в прочность сидовой защиты верилось с трудом. Все рациональное мышление уроженки двадцать первого века, несмотря на чудеса и фокусы, которым я уже была свидетельницей, восставало против того факта, что мы, торчащие в санях практически посреди побоища вместе с сундуками и лошадью, невидимы. Я-то все вижу и слышу, как поверить, что никто не видит меня?

Короче, наутек и с воплями я не пустилась только потому, что Прохорус Айвэнз вцепился в меня, как клещ. Правда, на зависть устойчивая психика средневекового подростка вскоре взяла верх над страхом, и парнишка сперва начал вертеть головой, а затем и вовсе азартно заерзал и чуть ли не с улюлюканьем начал обсуждать происходящее. В Прошке явно умер спортивный комментатор. С таким бы пылом да на матч, скажем, «Зенит» – «Ак-Барс». Гонорары бы лопатой греб.

Но шок и трепет вскоре отхлынули и от меня. Восстановлению душевного равновесия изрядно способствовала арбалетная стрела, или как бишь ее там, на излете просвистевшая совсем рядом с нами. Если бы я своими глазами не видела, как этот метательный снаряд со всей своей убойной дури налетел на невидимую стену… и отскочил от нее, никогда бы не поверила. Мне и так не верилось. Но факты – вещь упрямая. Стрела была, стрела отскочила, а пробегавшие мимо лохматые, бородатые и воинственные мужики в мехах в нашу сторону даже не обернулись. Один споткнулся, налетел локтем на защиту (я так поняла, что Диху оградил нас чем-то вроде купола), невидящим взглядом скользнул прямо сквозь меня, матюгнулся то ли по-фински, то ли по-татарски и побежал дальше.

– Катька, ты мне щас пальцы переломаешь! – дернулся Прошка и двинул меня локтем. – Пусти, дурная! Не видишь – заморочил их Тихий. Глаза отвел. Колдуны – они могут… Уй! Глянь! Да глянь же! Башку прям начисто снес!

На свою беду я глянула. Зрелище феерическое: в снегу на коленях стояло безголовое тело, из обрубка шеи хлестал кровавый… ну, не фонтан. Фонтанчик. Как из сорванного крана. Тело постояло-постояло – и начало медленно заваливаться на бок, а я, моргнув, обнаружила, что только что рассталась с немудреным завтраком. Хорошо, Прошка успел пихнуть меня так, что я перегнулась наружу. Иначе все сани заблевала бы.

Вообще-то я крови не боюсь, но тут вдруг стало душно и тошно, пронзительно зазвенело в ушах и со всех сторон полетели черные мелкие мушки. Мушки? Зимой?

– Эй, девка! Еще чего удумала! Дурой-то совсем уж не будь!

Это Прошка с размаху влепил мне по липким от пота и нечувствительным щекам несколько увесистых плюх. Аж в голове загудело. Тяжелая рука у парнишки оказалась.

– Хва… хватит… – промычала я еле слышно.

Как будто мне самой хотелось вот прямо сейчас отрубиться и забыться. Еще выпаду из саней и из защитного сидского круга, да прямо под ноги какого-нибудь молодца. И – привет! Нет уж, нет уж, никаких обмороков! Тут главное – не посмотреть случайно на отрубленную голову и сразу же забыть, как она выглядит. Но стоило лишь сомкнуть на миг веки – вот она, чья-то бедовая головушка, скатившаяся с плеч, слипшиеся волосы, раскрытый рот и глаза.

Я закрыла лицо руками, надавила на глазные яблоки, чтобы огненные круги выжгли жуткую картинку с внутренней стороны век.

И когда унялась мерзкая дрожь в коленях, я поняла, что вокруг вообще ничего не происходит. Сражение откатилось куда-то вперед по тракту, а мы с Прошкой скучаем в санях на обочине. Точнее, скучал только истинный сын шестнадцатого века, ему рассматривать обезглавленное тело надоело быстро, а других мертвецов не предвиделось. С другой стороны, какие тут у них развлечения? Публичные казни?

– Ну вот! – сокрушался бессердечный подросток. – Все самое интересное пропустим.

– Тебе этого мало? – спросила я, дернув головой в сторону убитого.

– Тихий же колдунствовать будет, а мы ничего не увидим! Эх-ма! Ничегошеньки!


Диху

Вот что-что, а «колдунствовать» сыну Луга сейчас было совершенно не с руки. Да и странно было бы ему прибегать к иным Силам, когда и обычных довольно. У человечества нет монополии на жестокость. В некоторых вещах дети Дану всегда умели преподать смертным пару уроков. Конечно, военное дело и искусство художественного отрубания конечностей и дробления костей за последние пару тысяч лет шагнули, как говорят в мире Кэт, далеко вперед, но ведь и сиды на месте не топтались. Так что Диху не видел сложностей в том, чтобы раскидать десяток-другой разбойников, тем паче что и охрана каравана действовала слаженно и бодро – загляденье просто. Проблемой было раскидать их так, чтобы не продемонстрировать каждому окрестному зайцу, кто притаился под черной мантией «синьора Диччи». Купцы – народ тертый, прагматичный, но даже самые трезвые люди подвержены приступам паники, когда вдруг выясняют, что рядом с ними прячется под человеческой личиной некто иной. Проверено.

Потому-то Диху и обходился посохом, хотя вполне мог подхватить саблю кого-то из убитых и дать себе волю. Но раскидывать разбойничков клюкой может не только «синьор Диччи», но и «немец Тихий», а вот очнуться от упоения резни, стоя по колено в трупах, с парой отрубленных голов у пояса, перемазанным кровью и хохочущим… Неприемлемо. Ибо – конспирация. Хорошее слово. Все-таки и у смертных есть чему поучиться.


Катя

В голосе Прошки было столько неподдельного горя, что я не удержалась и хихикнула. Вот ведь упертый! Без него сид убивать станет!

– А ты чего ржешь? – взъярился он тут же. – Это все из-за тебя, поганка!

– Я тут при чем?

– Ты – баба, – почти что плюнул он. – С тебя никакого проку! Стереги ее тут, пока там великие дела творятся! Тьфу!

– Ах ты, шовинист мелкий! – возмутилась я. – Да если бы не ты с зеркалом, я бы в своем мире жила преспокойно! Нормально жила бы, ты даже представить не можешь, как у нас там! В сто, да в тысячу раз лучше! А тебя… – Я набрала в легкие побольше морозного воздуха, потому что аргументов у меня было хоть завались. – А тебя отец женил бы, и дело с концом, и думать о тебе забыл. А так ты с Тихим путешествуешь, в университет поступишь, и только потому, что у него есть я. Понятно тебе?

Мы вцепились друг в друга мертвой хваткой, нос к носу, тяжело дыша, пунцовые от злости, готовые начать драться в следующую секунду.

– Засранец!

– М…!

Я вырвалась из цепких пальцев Прошки и бросилась в сторону пышных елок.

– Эй! Ты куда?

– Куда надо! – огрызнулась я не оборачиваясь.

В длинном платье и тяжеленной шубе поверх него брести по сугробам еще то удовольствие. Снег мигом набился в сапожки, пару раз я провалилась по пояс, но назад не повернула.

– Катька, вернись! Тихий сказал на месте сидеть!

– Отцепись! Я сейчас.

– А зачем ты?

– Надо мне.

Мне и впрямь было очень надо, очень-очень надо было присесть под елочкой с определенной целью. Ну, не при мальчишке же мне это делать, правда?

Елка была здоровенная, разлапистая, со снежными шапками на ветках – прямо хоть на новогоднюю открытку. И под ее нижними ветками было сухо и весьма уютно, но, как тут же выяснилось, слишком мало места для девушки в средневековой одежде. Поэтому я, немного повоевав с юбками, присела снаружи, убедившись, что Прошка меня не разглядит. Присела, расслабилась, полегчало мне, как это всегда бывает.

И вдруг кто-то схватил меня за плечи, пребольно уколов. Я только и смогла, что ойкнуть. Это были еловые ветки, они словно чьи-то очень сильные руки сначала дернули за косу назад, а когда я упала на спину, подхватили, сдавили и потащили куда-то наверх, все выше и выше.

– Прош… Помог… А!

Хвоя, словно живая, лезла мне прямо в рот, я отплевывалась, но кричать не могла – ветки так сильно сдавливали грудь, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Я хрипела и пыталась кое-как отбиваться, но куда там! Меня вертело, кидало и дергало в разные стороны, а потом взбесившееся дерево, заскрипев каждой своей щепочкой, наклонилось и передало добычу другой такой же ожившей елке. Эта со мной вообще не цацкалась – ухватила посильнее за одну ногу, раскрутила и кинула, словно куклу или мячик. И тогда я полностью утратила человеческое достоинство, а заодно и остальные свойства разумного существа, в одно мгновение превратившись в обезумевшее, визжащее от ужаса дикое животное, которое, однако же, твердо знает: ему конец.

Глава 8

«В лесу родилась елочка»

Катя

Деревья передавали меня друг другу, словно эстафетную палочку, унося все дальше и дальше в лес. А следом летела стая сорок, и их пронзительное стрекотание заглушало мои крики о помощи.

Я чуть не умерла, но лучше бы я все-таки умерла, чтобы не очутиться где-то… Где-то в дремучей страшной чаще, в окружении древесных монстров, распятой на исполинской сосне и намертво спеленутой колючими ветками, точно муха паутиной. Ни пошевелиться, ни пискнуть я не могла, настолько крепко держало меня дерево. К счастью, не только за руки и за ноги, но и за пояс, иначе через несколько часов меня постигла бы участь всех распятых – мучительное удушье. С другой стороны, солнце садилось, мороз усиливался, и к утру я бы превратилась в сосульку. Нет, я в этот момент совершенно спокойно размышляла о смерти, и она меня ничуть не страшила. Переохлаждение плавно перейдет в сон, и – прощай, Катерина, земля тебе пухом! Впрочем, насчет земли, это я оптимистично раскатала губу. На соседнем дереве уже висела мумия в истлевших тряпках, на другом – еще две, но маленькие. Дети? Или тела расклевали-растащили сороки, которые расселись на соседних ветвях? Издалека было не разглядеть, а я не могла шевельнуться, потому что стоило двинуть пальцем, как в тело со всех сторон впивались иголки.

– Ка-тя! Катюш… Ты живая?

Где-то совсем рядом находился Прошка.

– Тише, тише, не зли их, – просипела я. – Тшш!

Хищные елки тут же отреагировали сеансом иглотерапии и удушения, я слышала, как тоненько пищит от боли Прошка. Теперь, когда рядом ребенок, скулить было как-то неудобно, поэтому я терпела и старалась утешить мальчишку, шепча:

– Не бойся, Прошенька, скоро Диху придет, расколдует эту нечисть, и все будет хорошо.

В ответ бедный ребеночек выматерился, как… как сапожник. Хотя, может, это он так пытался чертовщину разогнать? А что, старый проверенный метод, как утверждают этнографы.

Я посылать подальше сосну-тюремщицу не стала, а решила осторожно осмотреться вокруг, пока совсем не стемнело. И снова любопытство пребольно ударило по нервам, превратив меня в комок ужаса.

Деревья-монстры стеной окружили небольшую полянку, густо утыканную разной высоты кольями с насаженными на них черепами. Выбеленные солнцем, дождем и снегом, они по большей части были человеческими, но я разглядела и звериные. Аккуратненькая тропинка, протоптанная между сугробами, вела к… Нет, не к избушке на курьих ножках и не к традиционному дому мертвых, а к землянке с трубой, торчавшей из почерневшего снега. Сизый дымок поднимался вертикально вверх и даже издалека пах чем-то мясным, сладковатым и пряным.

«Диху, миленький, спаси! – мысленно подвывала я. – А то ведь съедят нас тут с Прошкой! Поторопись, ирландский бог!»

Сороки, кстати, очень беспокоили. Они сидели на ветках, как приклеенные, и таращились на меня своими маленькими блестящими глазками.

– Кыш, кыш отсюда!

Как же! Так они меня и послушались! Наоборот, злые птички зашевелились и стали подбираться ближе. Шажок за шажком, с ветки на веточку, прыг-скок, они медленно и уверенно окружили меня. Птичий взгляд, он такой – динозаврий, абсолютно бесстрастный и очень внимательный, от него как-то сразу становится не по себе. Эти черно-белые твари примеривались к моему мясу, к самому вкусному – к глазам, и ждали только команды начать пиршество. А пока, без приказа, они нервно вскрикивали и топорщили перья. У страха глаза велики, это верно, но мне все время чудилось, будто клювы их полны острых зубов.

«У рыбов… то есть у птицов нет зубов, – уговаривала я себя. – Я же где-то читала, что у птиц отключен «зубной ген». Просто чудятся и мерещатся всякие ужасы».

И тогда, чтобы я не строила иллюзий, одна из сорок решила попробовать меня на несуществующий зубок, откусив кусочек кожи на пальце.

Вопль застрял в горле пылающим комом. Меня уже начинали есть, а я даже кричать не могла.


Диху

Связь с эмбарр дрогнула, натянулась, зазвенела, как канат, что вот-вот порвется, обожгла чужим ужасом, чужой болью, которые… Нет, не чужой! Увы, не чужой. Это была его боль, его ужас. Его эмбарр!

Диху зарычал, мгновенно сбросив человеческий облик, как досадную помеху, не как одежду даже – как паутину. И чистым пламенем первобытной ярости рванулся на зов, рванулся и застыл. Связь с эмбарр, с талисманом и удачей, оборвалась. Сид стоял, бессмысленно вперив бешеный взгляд в пустые сани, но ни Кати, ни Прошки рядом не было. Нигде не было. Как и следов того, кто посмел украсть его эмбарр.

Диху заледенел, оглушенный памятью. Да, да, все так же, как и тогда: скованный немотой язык, темнота перед глазами, дальний вой в ушах, все ближе, ближе – и вот, высверком, сполохом сизого огня…

…Кайлих!

Она предстала в таком обличье, что былой прелести не сыскала бы и самая чуткая ищейка из ее своры. Облик не охотницы даже, не воительницы, а чистой ненависти. Она пылала синим огнем над пустошами, туман стекал с ее волос и закрывал пути к спасению, а копье, что метнула рука дочери Ллира, лишь чудом не пронзило Диху, словно оленя, насквозь.

Нет, не чудом, понял он, встречая ее жгучий взгляд. Кайлих не промахнулась. Если бы она желала ему быстрой смерти, Диху был бы уже мертв и вовсе не обязательно возродился бы под сводами своего сида. Не потому, что Кайлих убила бы его наверняка, нет. Он сам желал смерти, желал отчаянно, впервые за бесконечные свои годы проклиная дар детей Дану.

Умереть, уйти, раствориться, растаять туманным духом, дотла выжженным горем и яростью Кайлих.

Если бы это было так легко! Если бы она позволила… но нет, она не собиралась позволять.

– Надеешься спастись? – наконец спросила Кайлих.

Он молчал.

– Где моя дочь? – спросила снова.

Диху молчал, стиснув зубы.

– Неужто тебе и в самом деле нечего сказать мне, Диху-торопливый? Прежде ты был скор и на речи тоже!

– Не настолько скор, как мог бы… – выдавил он.

– Не настолько, чтобы уйти от моей своры! – яростно выкрикнула Кайлих. – Не настолько скор и быстроног, чтобы уйти от меня!

Копье соткалось из тумана, возвращаясь в ее руку.

– Что ж, значит, время речей для нас и вправду кончилось, – заключила Неблагая.

И это в самом деле было так.

– Постой!

– С чего бы?

– Постой, Кайлих-жестокосердая, Кайлих двурогого копья. Остановись. Дай мне…

– Что? – оскалилась она. – Что дать? Прощение? Еще один вздох? Шанс удрать теперь, когда я уже загнала тебя, Диху с заячьим сердцем?

– Этне.

Имя сорвалось само. Кайлих задохнулась, вскрикнула и застонала, словно это ее собственную печень пронзило копье. И пока Неблагая не успела опомниться, Диху торопливо добавил:

– Вдруг есть способ вернуть ее?

– Что?!

– Способ вернуть. Нашу… Твою Этне. Если он есть, я найду его. Повремени с возмездием, о Кайлих. Дай мне отсрочку.

Она молчала, все так же неотвратимо и прямо глядя на него. И слова стали бесполезны окончательно.

Диху тоже молча склонил голову, признавая ее право. Но Кайлих медлила с ударом, и спустя несколько бесконечных мгновений он осмелился вновь на нее взглянуть.

Неблагая сида опустила оружие и отвернулась.

– Не вздумай попасться мне снова, – предупредила она, и слова падали в тумане с глухим стуком, словно камни на снег. – В следующий раз, если я найду тебя, если загоню снова… я не смогу удержать свою руку. Прочь! Беги прочь и путай следы так, чтобы я не нашла тебя, Диху Благого двора. Беги сейчас же, пока я еще могу…

Он был не из тех, кому надо предлагать дважды. Он метнулся в туманную мглу, спотыкаясь, на ощупь, быстрее, еще быстрее, так быстро, как никогда еще не бежал ни один из племен Дану. Бежал, каждым волоском ожидая свиста летящего копья и удара в спину. Она же была Неблагой. Она ведь могла…

Очнулся, тяжело дыша, вздрагивая и встряхиваясь, словно лошадь в упряжке. Зачерпнул горсть снега, обтер раскаленный лоб и, сжав кулак, несколько мгновений смотрел, как падают тяжелые талые капли. Падают, пятная сугроб алым.

Кровь… вот что связывает надежнее любых чар. Как можно было забыть о такой простой, такой естественной и нерасторжимой связи? Морок, не иначе. Морок, наведенный хозяевами здешних лесов и снегов, могучими существами, способными помутить разум даже сыну Дану. Они на своей земле, они сильнее – но у них нет никаких прав на его эмбарр. На его потомка. Она – крови Дану, крови Диху и Кайлих, кровь от крови Этне. Как бы ни была сладка эта добыча, никто из здешних… из хийси… не станет пожирать ее сразу. Значит, предстоит бой. Или торг.

Успокаиваясь, Диху задышал ровнее, освобождаясь и от ярости, и от страха. И позвал спокойно и властно:

– Кайтлин.

Не понадобилось даже прислушиваться. Она была здесь, рядом, так близко, что Диху слышал ее дыхание, чуял запах ее крови и страха и почти ощущал на языке солоноватый привкус ее крови. Его крови. И крови Кайлих.

– Кайтлин, – повторил он. – Я иду.

Тропа хийси возникла светящейся цепочкой следов, скупых и осторожных, почти звериных. Сид по-птичьи передернул плечами и пошел вперед, в чащу, не отрывая взгляда от этой тропки, петлявшей в быстро густеющих сумерках. Конечно, следы вели прочь от мира людей. И что с того?


Катя

Наверное, еще один сорочий укус, и я голосила бы на весь лес, потеряв остатки рассудка. Но вдруг кто-то рядом проскрипел противным голосом:

– А ну-ка, чич, негожницы! Ужо вам! Кому шкажано? Кыш!

У меня чуть барабанные перепонки не лопнули от птичьих криков, когда вся стая снялась с места. Твари рванули в разные стороны. И когда я заставила себя не жмуриться и посмотреть на ту, которая прогнала сорок, я птичек очень даже поняла.

– Подь шюда! Вашково[4]!

Сосна не посмела ослушаться приказа, стремительно опустила меня вниз почти к самой земле, быстро и слаженно шевеля ветвями. Хватка ее ни на миг не ослабела, и я была полностью обездвижена, когда предстала перед этим страшным созданием. Изрезанная глубокими морщинами и усеянная бородавками кожа обтягивала череп, на дне глазниц которого пылали уголья глаз, зубы так и торчали из узкогубой пасти в разные стороны, а в грязных седых космах запутались перья, кусочки коры и даже сосульки. От лохмотьев чудовищной старухи шел тяжелый кровяной запах, как от туши только что забитой телки.

– Арбушка[5], – оскалилось чудовище, ткнув мне прямо в лицо костлявым пальцем с черным когтем. – Арбушка приблудная и… – Она перевела взгляд вправо, где тихонько поскуливал Прошка. – Ербезя-ублюдок[6]. Хороша поживка!

Прохор, который, по всей видимости, узнал лесную жительницу, взвыл и попытался молиться, но хвоя немедленно залепила ему рот. Собственно, я тоже уже догадывалась, к кому попалась на зубок. Не так ведь давно писала курсовую по финно-угорской мифологии. Злой лесной дух, хозяйка каких-нибудь сорок, ворон и воробьев, а по совместительству – любительница человечинки. От страха сознание мое переключилось на мифологию и даже интересно стало: что дальше будет?

Вот представьте себе: вы покупаете тур в Грецию, на солнечные острова в Эгейском море, прилетаете, а тут – бац, и вместо бунтующих греков – дриады, фавны, кентавры и прочие мифы Древней Греции, включая эротико-зоологические приключения Зевса Громовержца. Страшно-то оно страшно, но любопытно же!

Сразу же почему-то вспомнились наши веселые раскопки в Старой Ладоге, восторги от каждого найденного черепка и шуточные подражания Калевале. Кто же знал, что курсовой проект, который на презентации никто и не слушал, настолько пригодится в жизни!

Но не успела я дать волю воображению и припомнить нравы и обычаи финно-угорской злобной нечисти, как явился Диху. Не пришел, не прибежал, а именно явился. Во всей красе и славе бывшего ирландского бога. Сын Луга легкой поступью взметал пушистые бразды и сиял бессмертным взором. Вот уж никогда бы не подумала, что так обрадуюсь сиду.

Однако лесная хийса не испугалась, напротив, она обрадовалась гостю, выступила навстречу, этак подбоченилась, как та тетка из старого анекдота про тюбетейку, и сказала:

Стой-ка, стой-ка, гость незваный!

По моей земле ты ходишь.

Эти тропы лишь для хийси,

Нет пути потомку Дану!

Отвечай, зачем явился[7]?

Если бы не колкие сосновые ветки, я бы точно, равновесия ради, присела бы. А так… просто офигела от этой внезапной Калевалы. Диху же, по всей видимости, был в теме. Он ничуть не смутился и ответствовал в духе ирландских сказаний:

Привет тебе, о женщина,

Убеленная сединами мудрости,

Хозяйка леса, многоликая.

Отчего встречаешь меня так сурово?

Я иду своей дорогой

И не причиню тебе беспокойства.

«А и в самом деле, чо так неласково?» – подумалось мне со зловещей иронией. Хийса, похоже, испытывала примерно те же чувства, с поправкой на первобытную искренность.

Вижу, ловок ты таиться!

Чародейские покровы

Не обманут очи хийси.

Чую кровь потомков Дану.

Назовись, покуда дышишь!

Я бы отозвалась, если бы такое страховидло спросило. Само бы по себе получилось, но я и не потомок Дану. Однако же Диху за нерифмованным словом в карман не полез:

О женщина, благословленная многими дарами:

Даром мудрости, даром сладких речей и даром гостеприимства.

Коли ведомо тебе имя моего рода,

Разве не довольно тебе этого знания?

Я пришел забрать то, что принадлежит мне по праву,

По праву родства и по праву данного слова.

Смеешь ли ты мне препятствовать?

«Чего-чего? По праву родства? Кого с кем?» – Вопросы набросились на меня, точно гнус в летней тундре. И кружились, и роились, и кусались. В это же невозможно поверить, чтобы Диху и я…

Не к лицу тебе, охотник,

Отбирать мою добычу.

В Эрине свои законы,

Здесь же, в Хийтоле, – иные.

Должно вежливым быть гостю.

Замечание Лугову сыну не понравилось. Я-то уже ученая, я его кривые ухмылки, не сулящие ничего доброго, разучила все до единой.

«Диху, миленький, отбери добычу, пожалуйста! – мысленно умоляла я сида. – Сам же сказал про родство. Я слушаться тебя буду, честно-честно. Забери только от этой жуткой старухи. Поторгуйся там или поколдуй! Ты же умеешь!»

И то ли опять мысли мои прочитал, то ли просто решил не ссориться с духом, который на своей земле всяко сильнее пришельца, но мой ирландский гм… родственник согласился на компромисс.

Упрямство не к лицу тебе, о женщина.

Но коли требуешь, назовусь тебе. Нетрудно сказать, кто я.

Я – сын Луга Многомудрого, названный Покровителем очагов,

Хозяином огня, что согревает смертных.

Еще зовусь я возлюбленным Кайлих и отцом прекрасной Этне.

Управителем в Доме Двух Чаш называли меня, –

сообщил Диху, не скрывая гордости.


«Ага! Так вот ты какой – хозяин заводов, газет, пароходов! Дом Двух Чаш, говоришь? Как же, как же, помню-помню. Вот свезло». В ирландском эпосе все герои настолько неоднозначные личности, один другого «краше». И там точно был какой-то Диху.

Но не много правды в таком прозвании.

Желаешь ли сразиться со мной или состязаться в мудрости?

«Начинается!» А то я не знаю, как у них там в эпосах принято соревноваться: сейчас ка-а-ак начнут загадки загадывать, а в промежутках между раундами похваляться доблестями. А мы с Прошкой мерзни. Хотя, справедливости ради, сида моего стоило поблагодарить за три волшебных зерна, научивших пониманию здешней речи. Да и моих институтских преподавателей, влюбивших меня в Калевалу, Старшую и Младшую Эдды и ирландские саги. Язык хийсы я понимала почти дословно.

Мудрецу задам задачу,

Дам загадку чародею.

Назовешь мое ты имя –

Отпущу тогда ербезьку.

За арбушку крови Дану

Рассчитаешься иначе! –

молвила монстриха важно.


«Ербезьку отпустишь, а… а меня? В смысле, арбушку! Со мной что будет?» – перепугалась я. Оставалось лишь надеяться на сидову бессмертную смекалку.

Нетрудно разгадать твою загадку, о женщина,

Меняющая облик, госпожа лесных чертогов.

Ошибусь, если назову тебя Сюэтар, матерью сорок и воронов,

Или Хонготар, хозяйкой сосен, хоть вы и в родстве.

Третье же имя воистину твое. Керейтар, золотая дева,

Какой платы желаешь ты, Мать Лисиц? –

с этакой притворной ленцой произнес он.


Какой у меня все-таки умный хозяин и… э-э-э… родственник. Видит дедушка Луг, мне просто несказанно повезло. Керейтар? Мать Лисиц? Впрочем, против лисиц я ничего не имела, по крайней мере, до тех пор, пока они не начнут глодать мои косточки.

Хийса с достоинством приняла свое поражение и даже улыбнулась, проворковав:

Что же, нет нужды, пожалуй,

В поединке чародейском.

Вижу, ты мудрец изрядный!

В дом Керейтар ты пожалуй,

Не побрезгуй угощеньем.

После станем торговаться.

И эти два реликта доисторических эпох, как ни в чем не бывало, едва не под ручку, направились к землянке. Угощаться, а после торговаться за наши с Прошкой жизни, в основном, за мою арбушкину жизнь.

– Э… а-а… э… – просипела я им вслед, что в переводе означало: «Эй вы, чудики, а как же я?»

Я была в ужасе, я была в отчаянии, потому что это только в адаптированных для современных детей народных сказках добро торжествует, а герой спасается. В настоящих – для героя все может закончиться мучительной смертью – горло перегрызут или суп сварят.

Вот не сторгуется Диху за арбушку, паче того, проиграет этой Лисьей ведьме в эпическом споре, и завтра меня подадут на пир с хрустящей корочкой под брусничным соусом. Вдруг наша Керейтар поджидает Сюэтар и Хонготар на мясную вечеринку?

Слезы сами потекли по холодным щекам, когда я представила себя в качестве главного блюда хийсы.

И тут моя сосна-тюремщица решила сменить диспозицию. А может, устала держать нас с Прошкой сразу в обеих «руках»? Ветки задрожали, ствол заскрипел, и словно волна прокатилась от корней до самой верхушки – это сосна прикатила ко мне уже выкупленного «ербезенка». Нас на мгновение освободили, и тут же ветви сплелись плотно и густо, а мы с Прошкой оказались внутри кокона. Все новые и новые хвоинки-иголки прорастали прямо под нашими изумленными взглядами.

– Хийса нас согреет, – уверенно заявил Прохор, но придвинулся поближе. – Чтобы мы не померли на морозе, пока они с Тихим станут миловаться.

– Торговаться, ты хотел сказать?

– Один хрен, – махнул рукой подросток. – Не боись, Катюха, наш эринец небось корнем силен.

– В каком смысле?

Я по-прежнему не понимала, к чему клонит мальчишка.

– В том самом, – хихикнул он. – Слышишь, нет?

И я услышала какие-то сдавленные стоны и вскрики совсем рядом.

– Это они? А что они делают?

Прохор Иванович посмотрел на меня, как… как манул на блогера.

– Ты совсем дура, да? Даже я знаю, что они там делают, а тебе и подавно должно быть ведомо.

В чем-то ербезенок был прав. Я все-таки дура, раз сразу не поняла, что за торг может быть между Хозяйкой Лисиц – золотой девой и Покровителем очагов. Позор тебе, Екатерина! А еще этнограф с почти красным дипломом!


Диху

Землянка лесной хозяйки ничем не походила на бру детей Дану. Если в домах Народа Богини, которые очень условно можно было назвать «холмами», работал принцип, как бы сказали современники Кайтлин, разделенного пространства, то нора Керейтар выглядела и пахла так, как и положено норе. Лисьей. Единственное отличие – очаг, едва тлеющий, не дающий ни тепла, ни света. Диху поморщился и, не задумываясь, прищелкнул пальцами, заставив пламя вспыхнуть и спалить ту вонючую труху, что была у хийси вместо дров.

– Силы не трать, – ухмыльнулась Керейтар, подмигивая. Глаза ее в полумраке светились зеленым, как гнилушки. – Достанет ли, чтоб расплатиться за девку?

– Смотрю, ты все-таки ищешь ссоры со мной, хийси. И впрямь решила, что моя кровь тебе по зубам?

– Так ведь ты уже поссорился, только не со мной, – хихикнула она. – Но мне нет дела до вашей вражды, твоей и Кайлих. То дела детей Ткачихи, но мне не след упускать добычу, которая сама в руки идет. А ты обещал заплатить.

– Чего ты хочешь, Мать Лисиц?

Хийса глянула исподлобья, а потом молча развела руками. Диху вздохнул:

– Да, мог бы догадаться.

– Поделись со мной своей Силой, сын Дану, – глухо проскрипела Керейтар. – Тяжко быть пленницей собственной немощи. А в вас, потомки Ткачихи, столько пламени, что хватит, чтобы разжечь даже давно промерзший очаг. Мне бы и жизни твоей девки хватило, но ты лучше. Сильнее.

– И вкуснее, надо думать. Это Кайлих тебя надоумила? Хотя нет, вряд ли…

– Дочь Ллира ищет свою выгоду, а я свою. Ну? Согласен?

«Интересно, это ты тоже планировала, о Кайлих? Такова твоя месть?» – подумал Диху, а вслух сказал, глядя прямо в требовательные, ждущие глаза хийси:

– Ну не драться же с тобой. Обещал, значит, расплачусь. Вот… испей для начала, – и протянул ей руку.

Керейтар не нужно было предлагать дважды. С жадным возгласом, тявкнув, как голодная лисица, хийси впилась зубами в запястье сида. А потом, когда уродливая дряхлость треснула и полезла с нее клочьями, как облезлая шкура, толкнула Диху спиной в самый темный угол, на лежанку, наваливаясь сверху.


Прошка

Прохору Ивановичу не впервой было девок всякими байками от перепуга спасать. Только Катька не грома и не дурного глаза боялась, а того, что хийса ее съест.

– Да не трясись ты так, – прикрикнул он по-мужски сурово. – Раз милуются вовсю, знать, сторговались полюбовно.

– Да уж! – фыркнула девка. – В прямом смысле полюбовно.

Удивительное дело, все время она чем-то недовольна. Что у них там за мир такой?

– А в каком хошь. Тихий из-за тебя сейчас старается, а ты сидишь в тепле, целая и невредимая, и бухтишь на своего благодетеля.

– Это я-то целая-невредимая? – возмущенно пискнула Катя. – Мною елки в пинг-понг играли, потом распяли, чтобы сорокам глаза выклевывать было сподручней…

– А что такое «пинг-понг»? – тут же спросил Прошка.

– Игра такая. Два человека играют – перекидывают маленький мячик такими деревянными лопатками через специальный стол, – нехотя объяснила девушка. – Кто промажет по мячику, тот проиграл.

– А ты умеешь? А еще какие у вас игры есть? Ну, расскажи!

Батюшка частенько говаривал, что Прошку, когда ему выпадает случай узнать о диковинке, даже собачья цепь на месте не удержит. Вот он и обрушил на растерянную Катю лавину вопросов, которых с каждым ответом становилось все больше. Беда в том, что глупая девка не могла толком объяснить, откуда берутся мячи, которые сами по себе прыгают.

– А что такое «плас-тик»?

– Вещество такое рукотворное.

– Навроде стекла?

– Нет. Стекло из кварцевого песка варят, а это полимер.

– Чего?

Катя мямлила, пыхтела и пыталась объяснить, откуда и что берется, но не особо преуспела. Только и хватило, что наболтать кучу незнакомых слов – то ли немецких, то ли персидских. А толку-то, если Прошка никогда и слыхом не слыхивал про эту самую «нефть».

– Не-фть, не фть… – рассуждал мальчишка, будто бы пробуя незнакомое слово на вкус. – А! Стал быть, есть и просто «фть», из которой прыгучие мячики не делаются?

Катька прыснула в кулак.

– Что смешного-то?

– Видишь, как оно – очутиться чужаком в другом мире. У нас все знают и про пинг-понг, и про пластик, и про нефть.

– То-то я смотрю, ты не можешь растолковать, как из черной горючей и вонючей грязи получается в конце концов маленький скакучий мячик, – сразу же окрысился Прохор. – Такая умная, да?

– Да пойми ты, в языке, на котором ты говоришь, нет таких слов и понятий. Вот, например, трубы. По-твоему, это что такое?

– Короб, чтобы дым отводить. Бывает деревянный, а бывает и каменный.

– Да, а еще бывает труба из металла, круглая. – Сидова раба честно попыталась исправиться. – Ее загоняют под землю и оттуда выкачивают нефть – черную горючую жидкость, которую потом…

– Как выкачивают?

– С помощью машин, механизмов таких особых.

– Механизмусы! – Прохор усилием воли подавил желание стукнуть «глупую кошку» по лбу. – Быстро сказывай мне все, что знаешь про ваши механизмусы! Болтала всякую чепуху, а про главное-то молчала.

– Прош, все я знать не могу. Я – гуманитарий, историк-этнограф, – вяло отбивалась девка.

– Не придуривайся. Небось у самой механизмусов было просто завались.

И точно! Как в воду смотрел Прохор Иванович. Зазеркальница-то жила в мире, где все, ну почти все, зависело от разных механизмусов – большущих, как целый собор, и малюсеньких – размером с полногтя, а то и меньше, хрупче стекла и прочнее булата, полезных и опасных. Всяких, разных, много, просто тьма-тьмущая сколько.

– И чего ж ты с собой-то ничего не прихватила, а? Хотя бы этот самый…

– Мобильник?

– Да, хоть и его.

– Ты бы все равно ничего не понял в его устройстве, все детали внутри очень-очень маленькие, некоторые обычным глазом не видно, к тому же он бы и не работал здесь.

– Почему? – встревожился Прохор.

И опять пошли долгие путаные объяснения, от которых никакого проку, только в сон начинает клонить.

«Ну, вот как можно быть такой бестолочью, а? – размышлял он, слушая Катькины нескладухи. – Жила в настоящем волшебном мире, где все люди почти что как наши Мастера, а боится какой-то нечисти поганой!»


Катя

Честно скажу, в моей жизни было полно моментов, когда я лишь чудом, благодаря какой-то невероятной удаче избегала мелких глупостей и откровенных фатальных ошибок. Ну, до последнего времени. Но тут объяснение напрашивалось само собой: к изменившей мне удаче приложил руку (буквально ведь приложил!) вездесущий сын Луга. Сидя в хвойной клетке, я с беспощадной точностью вспомнила Тот Самый День. Да, именно так все и было. Он дотронулся до моей руки, когда отбирал письмо (что это за письмо – вот еще один вопрос без ответа), и с той секунды жизнь Кати Говоровой покатилась под откос. Но до встречи в офисе удача меня не оставляла.

Например, ничем, кроме этой невидимой длани судьбы нельзя объяснить тот факт, что, уже решившись в конце второго курса перевестись в Университет имени Герцена, я непостижимым образом пролетела мимо единственного шанса занять свободное место на бюджетном отделении. А ведь могла бы, могла… Могла бы получить вместо крайне востребованной специальности культуролога еще более престижную профессию педагога. И в школу пошла бы работать. Бр-р-р!

Я покосилась на наконец-то задремавшего Прохоруса и вздрогнула, вообразив, что… э… взаимодействовать с тремя десятками таких вот Прошек мне пришлось бы изо дня в день. Тут один-то замучил до полусмерти, а если б целый класс? Нет, неспроста, ой, неспроста мне тогда не хватило балла! Честное слово, со среднестатистическим средневековым подростком вся финно-угорская нечисть, вместе взятая, не идет ни в какое сравнение ни по активности, ни по уровню воздействия на психику.

Дерево-тюремщик оставило мне не так уж много места – ни улечься нормально, ни ноги вытянуть. Но сну постепенно удалось меня сморить. Запах хвои, сопение Прошки, скрип веток, тепло, тепло-о… И даже характерные ритмичные звуки, все эти вздохи, стоны и вскрики, доносившиеся из логова хийси, не только не мешали, но даже как-то успокаивали, что ли.

Совсем неудивительно, что я заснула. Удивительно, что мне не приснилось ничего такого… специфического. И что я вообще смогла проснуться. Впрочем, реальность при пробуждении могла запросто заткнуть за пояс самые разноцветные глюки.


Я открыла глаза, проморгалась, снова зажмурилась, попыталась пошевелить рукой, чтобы хотя бы ущипнуть себя, потому что все вокруг буквально кричало мне: «Катюха, поздравляю! Ты наконец-то спятила!»

Я сошла с ума. Какая радость.

Но теперь по порядку. Во-первых, мне было жарко, жарко по-настоящему, как в сауне. И запахи меня окружали соответствующие, карело-финско-банные: что-то хвойное, что-то березовое и что-то из цветущих лесных медоносов, или как их там. Школьная «тройка» по биологии напомнила о себе очень кстати. Короче, за пределами елово-ведьминского карцера определенно что-то такое цвело, зеленело и колосилось. И в своих зимних одеждах, под слоями шерсти и мехов, я обливалась по́том, мокрая и мерзкая, как облитая пивом мышь.

Рядом завозился Прошка. Некоторое время мы молча таращились друг на друга, а потом боярский сын душераздирающе зевнул и продемонстрировал ту завидную психологическую устойчивость средневекового отрока, к которой мне уже следовало бы привыкнуть.

– Ну вот, а ты боялась, дура-девка, – с неописуемым превосходством заявило это дитя допетровской Руси. – Вишь, как потеплело-то! Стал-быть, по нраву пришелся наш Тихий лесной матушке.

– Много ты понимаешь, тинейджер, – буркнула я. Признать, что мальчишка действительно понимает в происходящем куда больше, чем я, дипломированный специалист в этнографии и смежных дисциплинах, было неприятно.

– Ишь как лаешься ты, Катька, по-иноземному! – восхищенно присвистнул Прохорус. – Ти-не… чо? Это по-каковски? По-латински аль по-бриттски?

– Чо-чо? Ничо! – Я вздохнула. – Это на английском. Значит «отрок».

– Ти-не-жир, ти-нед-жир… Эвон как! – Поерзав, Прошка ненадолго затих, а потом снова заворочался, пытаясь выпростаться из кафтана. – Угорим мы тут, коли хийса нас не выпустит. Как есть сопреем.

– А она выпустит?

– Да на что мы ей теперь? – Уверенности Прошки я завидовала изо всех сил. – Ей нашего Тихого теперича лет на сто хватит.

– А… Ты, выходит, специалист по лесной нечисти? – Я рассердилась. – Коли такой умный, так и сказал бы, чего она вообще хотела, хийса эта?

Боярский сын скорчил в ответ рожу, но до ответа все-таки снизошел:

– Известно чего. Жрать она хотела. Хийси, они же суть духи лесные, навроде лешаков, только чудинские али ижорские, хрен поймешь. В чащобах живут да всякую живность привечают. Только нечисть, она нечисть и есть, ей для колдунства сила живая потребна, человечья. Она ж почему старой нам показалась, яга-то. Голодно ей было, видать. А теперича наелась, вот и…

Но закончить свою лекцию будущий оксфордский профессор Прохорус Айвэнз не успел.

– Больно уж шустер ты, ербезенок, да на язык важтоват! – раздался где-то совсем рядом веселый девичий голос. Только настороженное привычным испугом ухо могло различить в нем что-то, очень похожее на лисье тявканье. – Гляди, как бы прикусить не пришлось!

Ветки разошлись.

– Ой… – совсем по-детски пискнул Прошка, мигом превращаясь из самоуверенного парня в испуганного ребенка.

– Ы-ы… – только и смогла выдавить я из перехваченного спазмом горла.

На нас смотрела хийса. Но какая!


Куда подевалась жуткая древняя страхолюдина? Юная дева, в самом соку, как наливное яблочко, и не простое, а золотое, прямо-таки молодильное. Ее бархатная кожа светилась изнутри, нежный румянец разливался по округлым щекам, лепестки губ пламенели от недавних жарких поцелуев, а золотисто-карие лисьи глаза озорно сверкали. А эти ресницы… Ох! Под узорной, расшитой камушками и перышками, длинной рубашкой таилось стройное и очень молодое тело. От вчерашней гремящей костями мерзкой старухи не осталось и следа. Редкие седые космы, облеплявшие черепушку прежней хийсы, вдруг стали блестящими, густыми и огненно-рыжими, к тому же заплетенными в девять толстых кос.

Мне после сна в хвойной клетке потребовалось несколько минут, чтобы догадаться, кого она мне напоминает. Думай, Катя, думай! Ну точно же! Хозяйка Лисиц, рыжая, с девятью косами – это кумихо!

Вряд ли Прошка слышал хотя бы одну корейскую сказку про девятихвостых бессмертных лисиц-оборотней, знаменитых пожирательниц мужских печенок, но отрубился он моментально. Словно Керейтар уже облизывается на его молоденькую свеженькую печень.

Впрочем, изменилась не только хийса, но и все это страшное место. Снег уже растаял, а трава так и перла из земли, цвели лесные цветы, одуряюще пахло нагретой солнцем смолой, жужжали пчелы, порхали бабочки. Мир угрюмого зимнего леса стремительно, прямо на моих глазах превращался в летнее благолепие. Вьюнок и повилика жадно оплетали черепа, заслоняя кость листьями и бледными цветами. Где-то на вершине сосны куковала кукушка.

Это и есть Хийтола – волшебный мир, вроде Холмов сидов, где время течет иначе, мир вечного лета и колдовства. Здесь, если пожелает хозяйка леса, можно остаться на одну ночь, а вернуться в реальность только через сто лет. Красиво, бесспорно, но опасно.

– Где мой Диху? – выпалила я первым делом. От сида сейчас зависело в моей жизни абсолютно все: и наше вызволение, и благоволение этой Лисьей девы. О! Керейтар!

Хийса оскалилась, показав мелкие острые зубы, и рассмеялась коротким тявкающим смехом. А потом погрозила пальцем:

– А-а! Так вот кто кричал на всех перекрестках имя славного сына Луга! Поостерегись, арбушка. Имена – это сила и власть, неужто ты еще не поняла? Или хочешь, чтобы кто-то еще услышал?

И тут я вспомнила, что Диху самолично запретил мне обращаться к нему по имени. А я этот запрет нарушила, и не единожды. Все, мне не жить, если сид узнает. Шкуру снимет живьем и тапки себе сошьет. Ну и пусть, решила я, устав бояться, лишь бы не помер после ночи с хийсой.

– А что с ним? Он жив?

Вышло робко и просительно, но что поделать, если я на самом деле чувствовала себя виноватой перед бессмертным.

– Жив, жив, – улыбнулась лесная хозяйка, но улыбочка у хийсы получилась отнюдь не успокаивающая. И тут же лукаво уточнила: – Пока жив.

Солнце отразилось в янтарных глазах Матери Лисиц; хийса прищурилась, взгляд ее стал тяжелым и диким.

– Тревожишься о нем, да? Как это трогательно.

– Тревожусь, как не тревожиться, – буркнула я. – От таких кумихо, как ты, всего можно ожидать. Может, ты его печень съела? Откуда мне знать?

Керейтар звонко расхохоталась, запрокидывая голову и от души хлопая себя ладонями по бедрам так, словно услышала старую, но все еще смешную шутку.

– Ку-михо? Не-эт, милая моя, бери выше. Я с небесными лисами в родстве, конечно, но очень уж дальнем. А печень сына Луга… – Она быстро облизнулась и снова показала зубы. И то сказать, такими клыками только чью-нибудь печень и рвать. Но хийса дразнилась, откровенно наслаждаясь всем, что получила в результате сделки с сидом: юностью, красотой, силой. Просто веселилась, упиваясь этой пугающей первобытной радостью. Имела право в общем-то.

– Не так уж сладка его печень, чтобы ради минутного лакомства ссориться с дочерью Ллира. Жив он и здоров, не бойся. Поделился со мной силами, да ему от того вреда не будет. Отлежится, отдохнет и будет здоровее прежнего, хе-хе. А мне зато теперь лет на сто запаса хватит. – И Керейтар недвусмысленно огладила себя ладонями, словно предлагала оценить результат.

М-да, формам Хозяйки Лисиц оставалось лишь искренне позавидовать – высокая грудь, тонкий стан, крутые бедра и стройные ноги. И, клянусь, никакого тебе целлюлита.

– С кем с кем ссориться? – решила уточнить я на всякий случай. – Кто эта дочь Ллира?

– Кайлих дочь Ллира, – просветила Керейтар, нахмурив рыжие брови. – Сида Неблагого двора. Кайлих – хозяйка ветра и тумана. Та, кому печень сына Луга принадлежит по праву, да и прочие его потроха тоже… – Она осеклась и забавно сморщила нос. – Погоди! Разве ты не знала? В самом деле? Он ничего не рассказал тебе?

Хийса, видимо, считала Диху сидом широких взглядов, особенно на права людей. И я поспешила развенчать ее иллюзии.

– Можно подумать, Ди… – Я осеклась, но тут же исправилась: – Можно подумать, он меня за человека считал, чтобы в свои тайны посвящать. Я у него вообще-то кошкой работаю. На полную ставку.

– Здесь, в Хийтоле, я хозяйка, – заметила мою оговорку Керейтар. – Здесь можешь не бояться власти имен. Кайлих не услышит. Кошкой, говоришь? Эк он неласково с собственным потомком! Затейник!

Хийса неуловимым движением подхватила с земли сосновую шишку и игриво кинула ее в сторону зеленеющих невдалеке кочек. Там, среди черничных кустов, белого мха и багульника, возлежал сид, укрытый лишь собственными волосами. Если приглядеться, можно было заметить, что Диху все-таки дышит. Вид у него был откровенно бледный. Выпитый такой. Темные круги под глазами, ввалившиеся щеки и нездоровая серость кожи никого не красят, даже сида.

– От него не убудет, – хмыкнула хийса в ответ на мою молчаливую тревогу. – Да и тебе, девка, ничего не грозило. Я еще из ума не выжила, чтобы точить клыки на потомка Дану. Все равно бы впрок не пошло. Чего застыла? Скидывай одежки, небось пропотела вся. Идем, к роднику тебя отведу, хоть умоешься. Да потом и поесть бы не худо, а? Этот, – в сторону Диху полетела еще одна шишка, – не скоро очухается. Накормлю тебя, напою и в баньке, хе-хе, тоже могу попарить, чего уж там…

– Спасибо за приглашение.

Я тут же почувствовала себя Иваном-Царевичем, только не на сером волке, а в придачу с дрыхнущим сидом, но вдруг вспомнила о сомлевшем Прошке.

– А с мальчиком что делать будешь?

– Его дело кутячье, пущай спит-почивает, – усмехнулась Керейтар. – Молод он еще со мной трапезничать, в баньке париться и речи вести. Поняла ли? Или повторить?

Я молча кивнула, я и раньше понятливая была, а теперь-то уж точно с полуслова понимаю, чего от меня бессмертные существа хотят. Если хийсе приспичило со мной посекретничать, зачем ей малолетние свидетели, верно?

– Буду премного благодарна, Хозяйка Лисиц, – церемонно вымолвила я и попыталась изобразить поясной поклон.

Черт с ними, с черепами, елками и сороками, мне ужасно хотелось и поесть, и помыться, и глодало любопытство, что же она хочет рассказать потомку Диху.

Ха! Это я – потомок сидов. Во дела!


Над синим-синим, словно проглотившим кусочек неба, бочажком родника столбом вилась мошкара. Но то ли хийтольские комары без приказа не кусали, то ли «кровь Дану» была им не по вкусу, но на меня не покусилась ни одна мошка. Никогда еще я не умывалась с таким наслаждением. От ледяной воды сводило скулы, берестяной туесок, которым я черпала воду, так и норовил выскользнуть из рук, а я все пила и пила, проливая на себя едва ли не половину того, что зачерпывала. Пила, чувствуя, как колдовская сонливость и муторная дрема отступают, а мир обретает краски и прелесть. И голова мгновенно перестала болеть, словно у меня под черепом кто-то повернул выключатель. Соображать я тоже стала гораздо резвее.

– Вот и ладно, – хийса отняла у меня туесок, – и будет с тебя. А то обопьешься. Теперь сюда пожалуй, сидова дочь. Будь гостьей да снеди моей отведать не побрезгуй.

От одного только упоминания о еде у меня громко заурчало в животе.

– А шубу и платье оставь здесь, – приказала Керейтар, заметив, что я мешкаю. – Их почистят.

– Кто?

– Кому велено, тот и почистит.

Моя лейне тоже пропотела изрядно, и я воняла, как будто только что из спортзала вышла.

– Фу!

– Что, не нравится? – хмыкнула понимающе хийса. – Такой вот он – дух человечий. А ты, я гляжу, неженка. Кой от кого за полверсты смердит, и ничего.

И чтобы я не сомневалась в том, как Хозяйка Лисиц относится к хомо сапиенсам, та выразительно сморщила точеный носик, едва сдерживая рвущийся чих. Но не обижаться же на фольклорный элемент, в самом-то деле? Куда как интереснее метаморфоза, произошедшая с едва приметной среди сугробов землянкой хийсы. На ее месте, словно гриб после теплого дождика, выросла добротная изба. Вместо лисьей норы – настоящие хоромы в семь окон по фасаду. Хоть сейчас садись на пенек и срисовывай типичный образчик угро-финского традиционного дома. Это все Хийтола – волшебная страна хийси, заполучив долгожданную мощь от Диху, постаралась во всем угодить своей создательнице и госпоже. Ну, а заодно и мне перепало.

– Садись, садись, сидова кровь, в ногах правды нет. Правда, ее и в заднице невелик запас.

Я ожидала, что лесная ведьма наколдует разных яств, однако Керейтар и тут решила меня уесть кулинарными талантами. Еще теплый ржаной хлеб, наваристый рыбный суп, запеченная на углях форель, соленые грибы, моченая клюква, пирожки с черникой – и это все свежайшее, с пылу с жару. Я с урчанием накинулась на снедь, забыв обо всем на свете.

Керейтар, должно быть, моя жадность изрядно веселила. Она была не голодна, но, удовольствия ради, неспешно глодала косточку, деликатно высасывая из нее мозг.

– Добавочки? – спросила хийса, когда все горшки и плошки опустели.

Глазами бы я еще ела и ела, но желудок сказал твердое «нет».

– Благодарствую, добрая хозяйка, было очень-очень вкусно.

– Хех, смотрю, вежеству тебя сид славно обучил.

– И прежде никогда хамкой не была, – уточнила я. – Он меня, кстати, не в канаве нашел.

– А где?

И тут меня озарила роскошная идея. За спрос же в нос не бьют, верно? Я просто спрошу, выжду момент и спрошу как бы невзначай…

Хозяйка Лисиц уселась напротив, подперла щеки кулаками, приготовившись слушать занимательную историю, но по ее золотистым, чуть раскосым глазам было понятно – просто на веру она мои слова не примет, ибо людям верить нельзя. Это нелюдь, вроде сидов, не может откровенно соврать. Промолчать, уклониться от прямого ответа – это да, а наглая откровенная ложь всегда остается привилегией человечества.

И я решила быть с хийсой предельно честной.

– Если я правильно понимаю, Диху отыскал меня в другом времени и параллельном мире…

Я думала, хийса тут же начнет вопросы задавать: «А где это?», «А как это?», но ничего подобного не случилось. Для Матери Лисиц идея о множественности параллельных миров не была фантастикой.

– Эка невидаль, – фыркнула Керейтар. – Вас, человеков, повсюду много, как блох в дохе. Хийтола одна, но тропы хийси ведут в разные места. Везде, где есть лисы и сосны, есть дорожка ко мне. – Хийса подмигнула.

Лисы и сосны – это хорошо, это воодушевляло.

– Надо же! Ты такая могущественная госпожа! – неуклюже подольстилась я. – Мне показалось, только сиды могут ходить между мирами.

Хийса усмехнулась, показав мелкие белые зубки.

– Сразу видно, что ты и впрямь потомок племени Ткачихи. Льстить умеешь. – Но видно было, что такие слова пришлись Керейтар по душе. – Это не я могущественная, хотя сил мне теперь хватает. Это мир сложнее, чем тебе кажется, сидова кровь. А между мирами я не хожу. К чему мне это? Кому нужно, тот сам ко мне придет. – И недвусмысленно облизнулась.

– А если бы понадобилось, смогла бы?

Керейтар помолчала немного, а потом покачала головой.

– Я-то смогу, ежели нужда придет. А вот тебе, арбушка, в твоей беде я не помощница. Это мне все едино, по какой тропе ходить, а ты… Откуда ты узнаешь, в какой из миров тебе нужно? Да и то сказать, даже если бы узнала, ты – дитя сидов. Не так все с тобой просто. Была бы человеком, тогда б… – Хийса махнула рукой. – Хотя, будь ты и впрямь обычной девкой, я бы с тобой беседы не вела. По-другому бы встретила.

Как именно меня встретила бы Керейтар, я примерно уже себе представляла. Уж точно не накормила-напоила и спать на перину уложила. Распятые мумии, зубастых сорок и черепа на кольях я до конца жизни помнить буду, это точно.

– Так что сидам – сидово, – подытожила лесная хозяйка. – И не пойму я, чем тебе худо? Ты сыну Луга родная кровь, не бросит он тебя и в обиду не даст.

– Я домой хочу. – И это была чистая правда. А что еще сказать? Процитировать «Времена не выбирают»? Я родилась в двадцатом веке, живу в двадцать первом, и меня там все устраивает. Ну-у… кроме паршивой экологии и политики.

– А где твой дом, девка? Не в зеленых ли холмах? А? Скажу тебе, просто так никого из родного мира не выдернешь. Чай, не репа с грядки! Так что ежели ты тут очутилась, значит, судьба твоя такая. И почему ты не хочешь помочь собственной родне?

В каком-то смысле мне повезло, ведь не так много людей точно знают, как зовут их судьбу по имени. Я знала. Звали ее – Диху, сын Луга. И он именно что выдернул меня с родной грядки, сунул без спросу в мешок и уволок в неведомые дали.

– А Диху мне ничего такого не говорил. Совсем, вообще. – Я не смогла сдержать обиды. – Я ему если и родня, то, наверное, какая-то очень дальняя. И откуда у нас в роду ирландцы?

Керейтар расхохоталась.

– При чем тут ирландцы, девушка? Что для сида сколько-то там ваших поколений? Дар в тебе, понимаешь? Дар детей Дану. Ярче костра горит, любому виден. Стало быть, ты славному Диху и Кайлих – прямой потомок. От дочки их, Этне. Из-за нее, из-за девки той весь сыр-бор и идет уже… по вашему счету, лет как тыщу. Про то только последняя коряга в болоте не знает. Так что не отвертишься, Кайтлин. Пользовалась Даром-то? Плати теперь.

– Даром? Какой-такой дар? – Я еще не успела договорить, как вдруг все поняла. Мое везение, наша семейная удачливость, моя, моей мамы, бабушки, все эти байки и семейные легенды – вот же он, сидский Дар!

– Тебе виднее, какой. – Хийса пожала плечами. – Мне-то до ваших дел заботы мало. Я Кайлих задолжала как-то, вот и рассчиталась теперь. Себя тоже не обделила, ну да она не в обиде. Не сотрется у Диху. – И Керейтар зловеще хихикнула.

«Пошлячка», – подумала я.

– Ты вот что, девка, – хийса встала из-за стола, – поди-ка вздремни, а я покуда баньку истоплю. Да ербезьку обиходить надо, не заколемился[8] бы с непривычки… А как передохнешь, бери сына Луга за му… хм, за что-нить бери да потряси хорошенько. Он сейчас податливый, глядишь, и выложит тебе все как есть. Как раз к вечеру отойдет, может, и говорить сможет. А теперь спать поди. Вон, на лавку ложись да и засыпай себе.

После сытного обеда сразу потянуло в сон, а может быть, это колдовство какое-то было, но стоило мне сомкнуть веки – и я провалилась в сладкую уютную темень.

Глава 9

«Молви «друг» и входи»

Диху

Диху спал и видел сны. Хийтола не отдельный мир, а скорее пласт бытия, обжитый хийси, – убаюкала пришлого сида не хуже, чем шепот ветра в зеленых холмах Эриу. Хотя здесь, в Хийтоле, спалось если не слаще, то безопаснее, чем в родных холмах. Особенно под защитой Керейтар.

Госпожа Лисиц приходилась детям Дану очень дальней родней, но кое в чем была такой же: так же как и сиды, хийса не умела лгать. Получив свое, Керейтар сделала все, чтобы невольный гость смог восстановить силы, не опасаясь удара в спину. «Спи, сын Луга, – сказала она. – Спи и ни о чем ни тревожься. Здесь найдется, кому беречь твой сон». И он поверил, заснул и, расслабившись, сам не заметил, как скользнул на туманные тропы сновидений, где конечно же хозяйничала Кайлих. Может, в том и заключался договор хийсы и Неблагой сиды, как знать? Но даже распознай Диху чары, даже будь он в силах противостоять убаюкивающим песням Керейтар, не стал бы противиться. На тропах снов ждала Кайлих. Оно того стоило.

Человеческий облик льнул к ней, как хорошо пошитое платье. Пусть дочь Ллира и притворялась сейчас смертной женщиной, все-таки это была она – зеленоглазая, с косами цвета болотного тумана, уложенными на затылке, прямая и звонкая, словно копье. Она сидела в позе медитации, скрестив ноги и закрыв глаза; чуть поодаль горел костер… нет, очаг. То был огонь, разведенный в круге покрытых застарелой копотью камней, огонь, которого не касалась рука женщины, и только поэтому Диху смог оставаться незамеченным целых три удара сердца. И сумел заметить рядом с Кайлих еще кого-то, чей дух сиял, как факел в метельной ночи. Смертное дитя с тонкой струйкой крови Этне в жилах и Даром, звенящим над холмами, словно лязг мечей о щиты. Дар Доблести. Значит ли это, что Кайлих тоже?..

«Да, – безмолвно ответила она, не размыкая уст и не поднимая век. – Именно. А теперь – прочь! Не испытывай меня, Диху быстроногий и услужливый! Ты сторговался с Керейтар, но цену можно и перебить!»

Слишком обессиленный, чтобы спорить с ней сейчас, Диху все же попытался задержаться, зацепившись за огонь, чтобы разглядеть получше… Кого же нашла дочь Ллира? Но тут Кайлих открыла глаза, и ее взгляд, полный зеленого яда, одним ударом столкнул сида с тропы сновидений. Впрочем, все, что нужно, он уже знал.

Мать Этне нашла себе эмбарр. Тоже. Но Дар Доблести – это всего лишь один из трех Даров, и даже если объединить находки, даже если заключить перемирие и действовать дальше сообща, как быть с третьим – утраченным?

«В любом случае ближайший проход – во владениях конунга альфар. Не встретимся ли мы там, о Кайлих?»

Она не ответила. Может, не слышала, но вернее всего – просто не считала нужным вести беседы с таким, как он.

«Там и посмотрим, чей конь прискачет первым», – удовлетворенно подумал Диху, поддаваясь колдовству Хийтолы и снов хийси, так непохожих на видения детей Дану.


Кеннет и Кайлих

На горце вообще любая рана заживает, как на собаке, было бы чего пожрать, чтобы сил прибавилось. А с тетушкой Шейлой точно не пропадешь. То ли чарами подсобила она смертному родичу, то ли оттого, что кормила мясом как на убой, но рана Кеннета затянулась вдвое быстрее, чем обычно. Он, само собой, благодарил, как заведено обычаем, и низко кланялся могущественной сиде.

– Кто бы тебя ни воспитывал, племянничек, он постарался на славу, – скупо похвалила его Кайлих, хотя видно же было, что польщена и довольна.

Маклеод же, в свою очередь, дал себе клятву обязательно заказать мессу за здравие бабки со стороны матери. Старая карга коптила небо вот уже девятый десяток лет, ни на миг не расставалась с тисовой клюкой и каждое утро встречала на коленях перед распятием Христовым, замаливая, как говаривали, грешки бурной молодости. С другой стороны, у кого из Маклеодов, что у мужчин, что у женщин, юность была безгрешна? Всяко чудили из поколения в поколение, однако же отмаливала за всех одна только Кирстин. Она же научила Кеннета правильному обращению к Добрым Соседям, что живут в Холмах. Верно, знала, о чем говорит, и не понаслышке. Потому что сиды, они такие… сиды. Живут вечно, человечий мир заботит их мало, вот и не разбираются в самых простых вещах, точно дети малые. Вот, скажем, решила тетушка, что пора им в путь-дорогу, и снова наколдовала парочку лошадок под стать только королям и принцам – тонконогих, длинногривых, с лебяжье изогнутыми шеями.

– Ну и куда нам этакие дива? За милю видать, что они чародейские, – напомнил Кеннет. – Со всей горной Альбы конокрады да попы сбегутся.

– Ну ладно конокрады, а попам-то на что наши лошади? – удивилась наивная дочь Богини Дану.

– Они-то как раз по наши души придут. Спасать. Оно тебе надо, тетушка?

– Не надо, – согласилась та и послушно превратила дивных скакунов в нормальных горских лошаденок – гнедую и соловую, – мохнатых, упитанных и меланхоличных.

А путь горца и его бессмертной родички лежал в Инвернесс, потому как неугомонной сиде позарез требовалось плыть к норгам.

– А зачем? – спросил Кеннет. Просто из любопытства спросил, чтобы занять себя и тетушку Шейлу дорожной беседой.

А она возьми и заяви:

– Это пока не твоего ума дело, племянничек.

А Кеннету что? Да ничего. С головой в плед закутался и знай себе по сторонам оглядывается, в поисках засады. Кемпбеллы, они не дремлют и, пока башку Маклеода на пику не подымут, не утихомирятся.

– Не волнуйся, я тебя заранее предупрежу, – посулила с хитрой улыбочкой Кайлих. – Ты мне живой потребен.

И тогда стал горец размышлять о вещах, о которых прежде не задумывался. Видно, встреча с тетушкой Шейлой окончательно пробудила капельку сидской крови, что текла у Кеннета в жилах. Дар Доблести, доставшийся Маклеоду от девы Этне, он как пригодится теперь, спустя столько лет после ее смерти? Могут ли сиды воскрешать мертвых, словно Господь Лазаря? Нет, ведь иначе Кайлих оживила бы свое единственное дитя. Тогда возможно ли вернуться в прошлое, чтобы все исправить? В Святом Писании ничего такого не рассказывается, кажется. И тогда зачем к норгам плыть, когда Этне померла в Эрине? В Дублин им надобно!

– Э-э…

– Помолчи, родич, – строго приказала Кайлих, сверкнув из-под тяжелых век зеленым сиянием небесного огня – отблеском знамен валькирий, что полощутся долгими северными ночами над горами Норге. Сам Кеннет зловещего светопреставления ни разу не видел, но двоюродный дядька сказывал, да так складно, что даже несколько раз приснилось. Но допрашивать сиду, приказавшую молчать и не умничать, Кеннет не рискнул. Родство родством, а нрав у тетушки Шейлы резкий. Вот правильно мать все время твердит, что все мысли от безделья, а когда человек делом занят, то думать ему не нужно. И вообще, мыслям место в церкви.

То, что долину Глен-Мор делили меж собой могущественные и многочисленные кланы Дональдов, Камеронов, Фрейзеров и Грантов, Кеннета не шибко волновало, но присутствие рядышком грозной сиды умерило желание повыделываться. Кайлих точно нюхом чуяла, как бурлит в родиче неугомонная Доблесть, толкающая Маклеода на безрассудные выходки. Только он рот раскроет, чтобы поставить на место какого-нибудь наглого Гранта, тетушка Шейла тут как тут. Улыбается, шутки шутит, а потом как ткнет пальцем под ребро, и Кеннету резко становится не до мордобоя. Жест выглядит игриво, но больно так, словно живьем на вертел насаживает.

– Руки чаще мой, коль кулаки чешутся, – змеиным шепотом посоветовала сида. – И уши заодно.

– А уши еще зачем?

– Чтобы пользоваться ими по прямому назначению, племянничек. Лопай свою кашу и слушай, о чем смертные болтают. Глядишь, дольше проживешь.

Ну, слушать так слушать. Чего тут сложного для умного парня?

До мытья ушей, слава тебе господи, дело не дошло, но передвигаясь вдоль озерных берегов от одной деревни к другой, Кеннет начал прислушиваться, чего и где в Альбе делается, вняв дельному совету прародительницы. Оно, конечно, какие у рыбаков истории, про тяжкую жизнь да про местных баб в основном языки чешут. Но пару раз довелось услышать про мятеж в Лаллансе[9], когда Олбани в очередной обломали рога. Простым горцам вся эта грызня на юге была по барабану, равно как свара меж королем и его младшим братцем. И значение все имело, разве что если приходилось выбирать, кому выгоднее продать свой меч – нашенским Якову с Олбани или же бриттскому Ричарду. А так – один хрен, кто там с кем бодается.

– Так-то оно так, – вздохнула Кайлих, отпивая из чашки кой-чего покрепче колодезной воды, но не хмелея. – Но мой тебе совет, родич, не забывай насовсем про Ричарда Йорка.

– И чего там с этим Йорком?

– А вот поживешь – увидишь, – мурлыкнула сида загадочно.

Кеннет лишь хмыкнул в ответ, но имя бриттского короля запомнил крепко-накрепко. Добрые Соседи, если уж просят о чем, то непременно о важном.


Замок Уркухарт они с Кайлих благоразумно обошли сторонкой, решив, что связываться с кодлой Дональдов себе дороже.

– Ты не подумай, тетушка Шейла, что я струсил, – предупредил Маклеод. – Я за тебя помру, как только попросишь. Но нам же к норгам надо поспеть, верно?

Сида ничего такого и в ум не брала.

– Так я, племянничек, и не по пьяной похвальбе о тебе сужу. Когда бы я не ведала, каков ты в деле, то и связываться не стала бы.

Высокая оценка Кеннету ой как польстила, но на пользу не пошла. Как это водится у простодушных хайландеров, он незамедлительно утроил бдительность, то бишь попросту начал совать нос куда надо и куда не надо. И вместо того, чтобы стылым февральским утром подкинуть дровишек да и подремать чуток, отправился к озерному берегу удостовериться, что к сладко спящей сиде не подкрадываются злые вороги.

Воды Лох-Несс темны и бездонны, а заметенные снегами суровые горы смотрятся в них, как в мрачное зеркало. Но только они и достойны отражать величие горной Альбы. Кеннет вдруг понял, что, возможно, видит всю эту рвущую сердце красоту в последний раз. Кто связался с фэйри, тот редко возвращается домой, и уж тем паче никогда не возвращается прежним. Что бы там ни задумала тетушка Шейла, ему, ее далекому потомку, придется несладко. Сердце сжалось в груди у горца от нехорошего предчувствия, взбрыкнув слегка, точно лошадь какая. Однако же сравнение оказалось вовсе не метафорой, понятие о которой некогда вбивал в твердую башку юному Маклеоду ученый монашек. Так и есть! По берегу ходила черная кобыла статей завораживающих. Шкура ее блестела, точно смазанная маслом, спутанная грива сама собой вспыхивала мелкими искорками, а глаза… Черные, яркие, полные слез то ли пьянящей радости, то ли неизбывного горя, глядели, мнилось, в самую душу. Кеннет, никогда прежде не питавший к лошадиному племени особого пристрастия, вдруг проникся огромным желанием хотя бы прикоснуться к дивному животному. Аж ладони зачесались, и ноги сами зашагали к воде.

И без малейшей пользы разум кричал: «Придурок, это же келпи! Утянет под воду и поминай как звали! Вернись!» Навыка прислушиваться к гласу рассудка у Кеннета оказалось маловато. Он уже и руки протянул навстречу, как резкий возглас: «Брысь, скотина!», раздавшийся за спиной, разрушил чары.

Тетушка Шейла даже не стала возвращать себе истинный сидский облик. Являть миру узоры Силы не потребовалось – и скотту, и келпи хватило для протрезвления одного ее звонкого голоса.

– Сгинь с глаз моих! – еще раз гаркнула Кайлих.

Водяной дух заполошно рванулся прочь, сиганул прямо на лед, расколол его и исчез в озере без следа.

– Я… это… чары… – проблеял горец.

Сида ругаться не стала, только выразительно кулаком себя по лбу постучала, мол, соображать иногда надо, что делаешь. И не возразишь ведь, потому что с келпи шутки плохи, да и матушка всегда гоняла детвору от воды. Жена вождя не гнушалась вбивать прописные истины хворостиной в ягодицы, коли слова «увидел черную кобылу – беги домой со всех ног» не доходят через уши.

И чтобы не сердить грозную Кайлих еще сильнее, остаток пути в Инвернесс Кеннет держался молодцом: за округой следил, костер берег, лошадей обихаживал без напоминаний и всячески тетушке Шейле угождал по мелочи. Словом, вел себя, как после очередного разбойного непотребства с собственным папашей – был тише воды, ниже травы. Но только ступив на берег Несс, Кайлих сменила гнев на милость, то бишь подобрела.

Королевский город, полвека назад дотла сожженный лордом Островов, успел отстроиться, и хоть остался невелик, зато снова стал многолюден. Кеннету, конечно, не привыкать, он и в Глазго показывался и в самом Эдинбурге бывал, вот уж где столпотворение. Однако же после дикого безмолвия долины Глен-Мор ему в толпе тяжко пришлось.

– Все орут, все галдят, точно овцы в загоне у стригалей, – посетовал он прародительнице.

Сида в ответ хмыкнула:

– Можно подумать, вы не всегда и не везде одинаковы – орете, толкаетесь, деретесь, плюетесь и гадите себе под ноги.

К тому, что тетушка Шейла смертных не жаловала, Кеннет привык. Она не Господь, чтобы всех любить.

– Зато тут церквей много. Красивых. – После долгих раздумий Маклеод нашел-таки неоспоримое достоинство Инвернесса.

– Молиться своему богу пойдешь позже, – отрезала сида. – Нам сейчас нужен корабль.

Она прибавила себе человеческих лет, из дамы в соку превратившись на глазах у непрошибаемого племянника в женщину почтенного возраста – достойную мать семейства и многажды бабушку, но еще крепкую и, что важно, небедную.

– Так-то оно вернее, – согласился тот. – Внушает.

– Вот и поглядим, что и кому получится внушить.

В ганзейской конторе, куда они направились, тетушку Шейлу привечали, словно галльскую королевну, рассыпались в похвалах, но при всем при этом подходящего «купца» у них для «благороднейшей и драгоценнейшей госпожи» не нашлось. Даже после предъявления увесистого кошеля с золотом. Кеннета, кстати, это золотишко сильно смутило, ибо, как он справедливо подозревал, сидская монета имеет обыкновение на исходе девятого дня расточаться туманом.

Немец-маклер, под впечатлением от кошелька и от помятой рожи сурового родича за плечом у матроны, нежно ворковал что-то про необходимость плыть в Эдинбург, а уж оттуда искать место на корабле, идущем в Берген.

– Нет, в Эдинбург нам не с руки, – фыркнула тетушка Шейла. – Мы тут поживем, подождем нужного случая. Когда, по вашим расчетам, кто-то из ганзейцев завернет в Инвернесс перед плаванием через море?

– В Иосифов день[10] должна быть «Святая Марта», – поведал немец после долгого изучения записей в пухлой книге, исписанной вдоль и поперек. – Господь милостив, приведет ее целую и невредимую.

– Думаю, так и будет.

Непоколебимая уверенность в голосе сиды заставила Кеннета насторожиться. Он ни на миг не забывал, что Кайлих – владычица ветров и туманов. Что ей стоит наполнить паруса «Святой Марты» попутным ветром?

Пора было на ночлег определяться, но сида наотрез отказалась селиться в тесной каморке постоялого двора, кишащей крысами, клопами и блохами.

– Хочешь, чтобы я от вони задохнулась прямо во сне? – зло прошипела Кайлих.

Кеннет изо всех сил принюхался. Ну да, зима только-только кончилась, в Несс водица ледяная, а дрова нынче дороги, вот и пованивает от народца. А от кого не воняет-то, пальцем покажи?

– Я бы по-любому остался во дворе с охраной у костра, но коли хочешь присоединиться, то милости прошу.

Однако же и этот вариант Кайлих отвергла. И вот почему. Когда они, прикрывшись Фет Фиада, вышли за стены города и направились к холмам, сида сразу же преобразилась, сбросив личину смертной. Она собиралась колдовать. Так мнилось Кеннету, и он уже рисовал в воображении, как Неблагая созовет ветра морские и громовым голосом прикажет им гнать несчастного «купца» в Инвернесс, не щадя парусов и руля. Вот бы посмотреть на такое диво!

– А куда это мы? – спросил Маклеод, когда понял, что уж больно далеко они и от города, и от моря.

– В гости, – бросила через плечо Кайлих. И злорадно хихикнула, когда до горца дошло, куда и в какие гости его привела «тетушка».

– Ах ты…

Они очутились прямехонько перед входом в сид – перед мерцающей молочно-золотым светом аркой, ведущей в дом детей Богини Дану.

– Чего встал как вкопанный? – проворчала Неблагая. – Скажи, что ты друг, и входи.


Катя

Хийса сказала: «Не тревожь его!», но ведь и не запрещала строго-настрого подходить к Диху. Точнее, к той зеленой то ли клумбе, то ли грядке, в которой уже едва-едва угадывались очертания человеческого, то есть сидского тела. За то время, что я продрыхла в жилище Лисьей Матушки, над возлежащим на кочке сыном Луга вырос целый огород. И не просто вырос и зазеленел, а кажется, и заколосился. Во всяком случае, на кустиках черники уже показались ягоды, тяжелые и спелые на вид. Этакий эффект парника. Я поймала себя на сравнении Диху с участком теплотрассы в плане воздействия на окружающую среду и хихикнула.

– А он там живой? – на всякий случай решила уточнить у хийсы.

Керейтар хмыкнула и отмахнулась, причем в буквальном смысле, взмахнув сразу всеми своими девятью косами.

– Живее всех живых. – Хозяйка леса неодобрительно сморщила нос в ответ на мой очередной непроизвольный смешок. – Ну что ты регочешь, арбушка? Он свою Силу земле отдал, теперь она его силой напитает. Что непонятного-то?

Я торопливо покивала. Финно-угорская нечисть не прямо цитировала «Мифы народов мира» и Мирчу Элиаде, но очень близко к тексту. Во всех этих древних культах жизнь настолько прочно увязана со смертью и приправлена эротикой, что удивляться для меня, какого-никакого, а культуролога, было даже как-то неприлично. Но памятуя все-таки о местной специфике, за Диху я тревожилась. А потому почти неосознанно нарезала круги вокруг «клумбы» с сидом. Кто ее знает, эту хийсу. А ну как теперь высосет ненасытная Хийтола из моего прапрапрадедушки последние соки? Тут же некстати на ум пришли аналогии с росянкой, вполне подходящим по ареалу растением.

В конце концов, я просто пристроилась рядышком на соседней кочке и, периодически отпихивая назойливые побеги папоротников, так и норовившие оплести и меня, стала ждать пробуждения Диху. Хийса меня не беспокоила. У лесной хозяйки, похоже, скопилось множество неотложных дел, которыми она и поспешила заняться – только рыжий хвост мелькнул. За Прошку я тоже беспокоилась, но меньше, чем за сида. Мальчишка просто спал, глубоким, спокойным и почти естественным сном. Керейтар каким-то образом сумела перенести паренька из хвойной клетки под навес из живых ветвей рядом с домом. Прохор Иванович спал и посапывал. Комары его не кусали, я проверяла, а если судить по тому, как сладко он причмокивал во сне, грезились юному новгородцу явно не кошмары.

А вот Диху…

– А все-таки в какой же степени он мне дедушка? – пробормотала я себе под нос, и аж подпрыгнула от неожиданности, когда из-под растительного покрова прозвучал сонный и очень недовольный голос:

– В n+1-й, девушшшка!

– Ди… Ой! Мой господин! – На радостях я чуть опять не проговорилась. – Ты живой!

В ответ сид под черничником завозился, вздохнул и пробормотал что-то нечленораздельное. Наверное, на гэльском. Но общий смысл я уловила. Когда тебя так откровенно посылают, необязательно знать язык, чтобы догадаться о маршруте.

– Я просто спросила, – извинилась я перед кустом, под которым угадывалась голова сида. – Спи, пожалуйста. Я тихонечко посижу.

Кустик дрогнул, уронил пару ягод на мох и захрапел. Понятно. Объяснение с неожиданно обретенным родственником откладывается. Но тогда чем же мне заняться?


Как вскоре выяснилось, заняться в Хийтоле было нечем. Совершенно. Крупные ягоды черники так и просились в рот, но, честно говоря, срывать их с кустиков, выросших над Диху или поблизости от лежбища сида, я не рискнула. Мало ли что? А отходить от жилища хийсы дальше, чем на двадцать метров, было не просто глупо, а очень глупо. Спасибо, один раз уже сходила под елочку. Помимо Керейтар тут наверняка рыщет целая свора ее родственниц. Диху мне еще живым нужен. Вон как вздыхает под своим зеленым покровом, бедолага.

Я сходила к роднику, потом от нечего делать пересчитала веснушки на носу спящего Прошки, но время шло, а хийса не возвращалась. Есть мне не хотелось, спать тоже. В итоге, намаявшись, я потихоньку переместилась поближе к холмику моего сида и пригорюнилась на соседней кочке в классической позе васнецовской Аленушки.

Гудели шмели. Щебетали птицы. Я нервно вздрагивала и оборачивалась на каждый скрип и писк. Воспоминания о ходячих деревьях и плотоядных птичках были слишком уж свежи.

Прямо у моих ног росли ромашки, с виду почти обычные, разве что какие-то слишком уж жирные. Я потянулась, сорвала одну. Упругий жесткий стебель надломился с отчетливым хрустом, а зеленый сок брызнул как из раны. Мне отчетливо послышалось злобное клацанье невидимых клыков за спиной, и я поспешила отбросить подальше цветок-мутант, а потом долго оттирала пальцы от липкого сока. Под внешним благолепием Хийтола оставалась жестоким миром древних богов и духов – кровожадных, первобытных, где даже ромашечки наверняка плотоядные.

Я вздохнула раз, вздохнула другой, поерзала и так и этак, почесала пятку, переплела косу, поразглядывала узоры на рубашке, которую выдала мне хийса взамен моей пропотевшей лейне, зевнула, и, чтобы не поддаваться сонному мареву, царившему на поляне Керейтар, принялась тихонько мычать себе под нос: «Там-там-дам тарам-та-дам, там-там-там тарам…» Ужасно привязчивая мелодия. Разок услышишь этот «Smoke on the water» – и уже не отвяжешься.

– Богиня, это невыносимо!

– А?! – Я подскочила… ну, на полметра точно. Медленно обернулась, чувствуя, как между лопатками струится холодный пот.

– Мало того, что ты ерзаешь и пыхтишь прямо над ухом, так еще и фальшивишь!

Сид, разбуженный и помятый, выдирался из зеленого плена как… Ну да. Как гриб сквозь лесную прель. Подосиновик.

И одежды на нем было как на том грибе, то есть никакой. Совсем. Но – странное дело – обнаженный сын Луга голым отнюдь не выглядел, наоборот, это я рядом с ним почувствовала себя как дура, что приперлась на пляж в норковой шубе и ушанке. А сид был такой… Такой!

Листики, веточки, кусочки мха и даже несколько ягод (чем-то приглянулся он этой чернике, что ли?) украшали художественно растрепанные черные волосы моего… э… дедушки, узоры Силы на золотящейся под солнцем коже едва заметно пульсировали и шевелились. Под ними заиграли мышцы, когда сид потянулся, бесстыдный и естественный, как кот, которому довольно собственной шерсти, чтобы выглядеть лордом за завтраком в Букингемском дворце. Взгляд мой непроизвольно, независимо от воли и приличий, устремился… э… ниже. Ой. Хорошо, что «дедушка» прежде при мне портов не снимал, ибо… Ибо! Может, не такой уж он мне и дедушка? Может… Чувствуя, как предательски полыхают уши, я отвела глаза и уставилась куда-то в район подбородка моего «предка». И успела полюбоваться совершенным рисунком губ прежде, чем эти божественные уста разомкнулись и изрекли:

– Может, хватит уже глазеть? Учти, в ближайшее время мне тошно будет даже думать о женщинах. Лучше воды подай.

Чары развеялись. Диху сдавленно зашипел сквозь зубы и потряс головой, потом потер лоб, словно его одолевало похмелье.

– А… Ага! Я сейчас! – пискнула я, поспешно отползая в сторону родника.

– И тряпку какую-нибудь найди там заодно! – простонал мне вслед страдалец. – А то ведь дыру протрешь своими жаркими взорами, нимфоманка…

Да уж, так шустро я давно не ползала.


Кеннет

Ни жив ни мертв ступил Кеннет Маклеод под своды тонущего в мягком золотом сиянии бру. И если сравнивать, то лишь с солнечными бликами, что блестят и дробятся на мелких волнах в летний полдень, заставляя наблюдателя сладко жмуриться и даже улыбаться чему-то неведомому. Наверху ветер настойчиво выдувал последнее тепло из-под пледа, а под холмом было уютно, точно возле очага. Одежда и волосы немедленно высохли, руки согрелись, и Кеннет снова почувствовал свои пальцы на ногах. Золотисто-медовый туман медленно рассеивался, и Маклеод увидел именно то, что ожидал и о чем нараспев рассказывала бабка Кирстин зимними вечерами. Свежий благоухающий тростник у порога, а дальше – дивный пол, весь из меди с узорами светлой бронзы, на том полу – прекрасные серебряные ложа с заостренными углами, со сладкозвучными птицами на этих остриях. Прекрасные девы, как положено, склонились над рукоделием, вечно юные сиды неторопливо переставляли фигурки фидхелла[11], и если кто и бросил на смертного рассеянный взгляд, то сразу же отвел его прочь. Дабы не оскорблять бессмертное зрение, надо думать.

– Доброй ночи, Добрые Хозяева, – молвил горец и, сорвав с головы берет, поклонился так низко, как, наверное, и королю бы не стал кланяться.

– И тебе привет, смертный, – вежливо ответил один из Дивных – самый высокий и степенный муж средь прочих. – Садись к нашему столу, пей и ешь вдоволь, сын Маклеодов.

Кеннет хотел было честь по чести спросить имя хозяина, чтобы потом выпить за его здоровье и благополучие этого чудесного дома, но изумрудно-зеленый занавес на стене раздвинулся, открывая вход в следующий зал – огромную трапезную – и вид на уставленный яствами исполинский стол.

– Топай давай, пока приглашают, – прошипела на ухо Кайлих и в спину родича подтолкнула. – Гляди-ка, только тебя и ждут.

И вправду, за столом шел пир. Могущественные воины и благородные мужи поднимали кубки с пивом и вином, закусывая горячей и сочной свининой и копчеными угрями.

Нежная темноглазая и черноволосая дева бережно взяла горца под локоток и увлекла к почетному месту неподалеку от господского кресла. То ли шла, то ли медленно плыла над полом, настолько плавны были движения сиды. А как улыбалась! Точно небесный ангел, глядящий на новорожденного Спасителя в яслях.

– Как звать-то тебя? – набравшись наглости, спросил Кеннет.

Дева в ответ лишь рассыпала над залитой вином столешницей жемчужинки своего смеха.

– Зачем оно тебе, смертное дитя? Замуж решил позвать?

Сроду не знавший, что такое покраснеть от стыда, Маклеод почувствовал, как полыхают его щеки.

– Ну, это самое… красивое у тебя, должно быть, имя, госпожа моя.

– Угадал, – хихикнула сида. – Очень красивое.

И, чтобы замять разговор, налила ему полную чашу эля и подвинула поближе блюдо с жареным и нафаршированным потрохами гусем, и еще копченую сельдь, и еще олений бок, и снова эль. Знала, чем отвлечь смертного мужчину от неуклюжих заигрываний.

Ни разу в жизни не едавший так сытно и щедро, Кеннет быстро осоловел. Краем глаза он видел, что Кайлих, вся в невиданных шелках и драгоценных мехах, беседует то с одним, то с другим обитателем дивного бру и, похоже, флиртует направо-налево. А может и не кокетничает, а напротив, злословит, сплетничает и козни строит. Этих сидов нормальному человеку не понять, хоть сто лет с ними рядом живи.

Мысль о том, что, пока он тут набивает брюхо разносолами, там, наверху, могло уже пройти и сто, и двести лет, если и посещала сурового горца, то мимолетно, вскользь. Уж больно хорош был эль – в голове приятная такая легкость, а в ногах сладостная тяжесть.

– Не нужно спать, – мягко проворковала пожелавшая остаться безымянной дева. – Съешь вот еще форельки, о доблестный воин.

– Из твоих рук… – пробормотал польщенный Кеннет и попытался по-свойски обнять сиду.

Не тут-то было! Обнять получилось только пузатый кувшин с пивом, но это даже к лучшему. Не хотелось бы получить кинжал в печень от грозного брата или супруга.

– А ты хитрю-ю-юга…

– А ты – пьянчуга, – рыкнула Кайлих, отвесив «племянничку» подзатыльник и тем самым выбив из его башки весь хмель.

– А я что? Я – ничего.

– Стоит оставить тебя на миг, а ты уже напился и руки распускаешь.

– Благодаря тебе и твоей легкой руке, я уже трезв, добрая моя госпожа, – проворчал Кеннет, для убедительности бодро тряхнув головой. – Сама же сказала, что я народу из Страны-под-Холмами родня. Так отчего бы не приобнять пятиюродную сестру… кхм… по-родственному?

– Она тебе, – Кайлих кивком указала на чернокосую сиду, теперь развлекавшую пирующих игрой на арфе, – смертной букашке, двенадцатиюродная прабабка. Прояви-ка должное уважение, племянничек.

И заставила-таки Маклеода отвесить поклон далекой родственнице, которую тот разве что отвлек на мгновение от особо трудного пассажа. Что для сидской девы какой-то полуразумный мотылек, залетевший в ночи на огонек? Более никогда черные очи ее не узрят этого забавного смертного, потому что, когда кончится пир, зеленую траву наверху уже будут топтать праправнуки Кеннета Маклеода, буде таковые народятся.

– Ты сыт, я узнала все новости и сплетни, так что пора нам и честь знать, родич, – напомнила Кайлих. – Не будем надоедать благородным хозяевам.

– И куда мы среди ночи пойдем? Вернемся на постоялый двор?

– Дурачок, когда мы выйдем из-под Холма, уже будет светать, а «Святая Марта» вместе с приливом войдет в Мори-Ферт.

Кеннет присвистнул, поскреб затылок и уважительно посмотрел на почти пустой кувшин. Все-таки сидский эль – сильная штука, опрокинул в себя пинту, и страха как не бывало. Что дюжина дней, что дюжина веков, один хрен. А может, все дело в Даре Доблести?

– Понравилось ли? – спросила Кайлих, лукаво щурясь.

– Еще как! Только не ожидал, что тут все будет в точности так, как бабка сказывала. Неужто она таки бывала под Холмами?

– Может, и бывала, а может, и нет, – равнодушно пожала плечами Неблагая. – Бру вовсе не замок, упрятанный под землю, а целый мир меж пластами бытия, он вне времен, он везде и нигде.

И словно в подтверждении ее загадочных слов, золотистый туман сгустился вокруг Кеннета, исчезли в нем и пиршественный зал, и гости, и хозяева, и щедрое угощение с выпивкой. Они с Кайлих совсем одни остались.

– Прежде чем сделаешь шаг за порог, обернись, коль не трусишь, – шепнула сида.

– Зачем? – тоже шепотом полюбопытствовал горец.

– Чтобы не упустить свой единственный шанс увидеть бру таким, какой он есть, а не таким, каким видишь его ты.

Трусом урожденный Маклеод точно не был, а потому последовал совету прародительницы. И…

– Ах ты ж…

Лукавая сида резко дернула за руку, вытаскивая Кеннета в туманное холодное утро, на моросящий мелкий дождик, в простой и понятный человечий мир.

– И как тебе?

Хайландер зябко поежился и постарался плотнее закутаться в плед.

– Как? Наверное, красиво, только вот рассказать своим внукам я ничего толкового не смогу. Нет, я думаю, таких слов на языке Альбы. Придется бабкины байки повторять – про тростник и бронзу. Эх!


Диху и Катя

Пока смущенная, а оттого крайне шумная и очень неловкая Кайтлин шныряла по жилищу хийсы в поисках хоть какого-нибудь покрова, способного спасти ее скромность от Диху и созерцания его великолепия, сид, с трудом добравшись до родника, пил по-звериному, наклонившись к воде, пил и не мог напиться.

Воды Хийтолы наполнены магией и силой жизни. Родники, ручьи, речки, болота – это кровь мира хийси, так же как холодные серые камни под тонким слоем мха и бедной почвы – плоть. Душа же Хийтолы – седые ели, непроходимые заросли багульника, где даже сиду станет дурно от вкрадчивого, дурманящего аромата, упрямые сосны, кривыми корнями крошащие даже самый прочный камень… Одновременно распахнута и сокрыта, обильна лесными дарами и сурова, щедра на зелень, под приветливым покровом которой лежат, почти не таясь, гибельные болота. Керейтар была Хийтолой, так же как и Диху был Страной-под-Холмами. В каком-то смысле. Они встретились, сторговались, но долгой дружбы между ними быть не могло.

– Надо уходить как можно быстрее, – сказал Диху, небрежно повязывая вокруг бедер полосу ткани, которую эмбарр, отчаявшись в поисках, отодрала от собственного подола. – Не стоит искушать нашу добрую хозяйку сверх меры.


Я украдкой бросила на сида взгляд и полностью поддержала его опасения. Будь я на месте Керейтар, точно искусилась бы. Еще пару раз как минимум.

– Хм… – Во рту у меня пересохло, а в горле отчего-то вдруг застрял горячий ком. Чертовы языческие культы плодородия! Так ведь и тянет плодоносить и размножаться.

– А получится ли сбежать?

В одной рубашке по зимнему лесу не побегаешь, ведь так? Но удастся ли уговорить хийсу отпустить нас подобру-поздорову?

Сид страдальчески закатил глаза и молвил, с трудом сдерживая раздражение:

– Кайтлин. Хватит. Я сейчас начну дымиться. Сказал же, мне на женщин в ближайшее время смотреть тошно. И позволь напомнить, что мы с тобой в родстве. Вас, смертных, это обычно расхолаживает.

Диху сложил руки на груди и глянул сверху вниз, не столько демонстрируя превосходство, сколько напоминая о статусе.

– Что касается твоего предложения, то сбежать из Хийтолы против воли хийси… – Он покачал головой. – Мне хватает и одной оскорбленной женщины за спиной. Нет, мы дождемся возвращения Керейтар, а затем сразу уйдем. Ты была в ее жилище? Не знаешь, там осталась какая-нибудь еда? Мне нужно поесть. А затем, – он смерил меня еще одним долгим взглядом, – ты можешь задать те вопросы, которые пляшут на кончике твоего языка, девушка.

Честно говоря, Диху меня порядком смутил. Ведь он и вправду мне самый настоящий дедушка в степени n+1, а я тут, как нимфоманка, слюни пускаю.

«Надо было ко мне в офис приходить не в деловом костюме, а хотя бы в майке. Я бы и без денег за ним побежала куда угодно», – мрачно размышляла я, обыскивая волшебные хоромы Керейтар на предмет съестного. Хийтола, она ведь не только в здешних ромашках, она везде и во всем, даже в самых прозаических предметах быта. Поэтому берестяные туески сами отодвигались, ложки недовольно переворачивались на другой бок, горшки так и норовили выскользнуть из рук, а красные петухи на вышитых полотенцах – клюнуть. Дескать, ишь, расхозяйничалась тут! К счастью, нашелся покладистый горшочек с еще теплой кашей и любопытная горбушка хлеба, не успевшая мне назло прикинуться жабой. Эту маленькую битву я все-таки выиграла, сумев накормить своего великолепного… Тьфу ты! И все равно мне пришлось собрать волю в кулак, чтобы не пялиться на жующего Диху со щенячьим умилением. Оставалось только щечку кулаком подпереть и тихо по-девичьи млеть. Вот до чего меня любвеобильная Хийтола довела!

Диху под этим взглядом поперхнулся кашей. Да уж, нет нужды читать мои мысли, они все (и немного же их!) у меня по лицу маршируют. Сид с заметным усилием протолкнул в глотку застрявший кусок и поманил к себе:

– Поди сюда. Давай, давай, ближе. Что ж я сразу не сообразил… Закрой глаза.

И провел ладонью по лицу, чуть задержавшись над бровями – несильно, но чувствительно. Казалось, что от этого прикосновения на коже остался след, словно я обгорела на солнце. Интересно, нос не облезет? А если да, то найдется ли у хийсы простокваша?

Диху фыркнул. Точно, я такая забавная, самой смешно. До чертиков.

– Теперь открой. Ну как? Легче? Можешь для закрепления результата представить себе… ну, что я – статуя. В Эрмитаже.

Вот так, мимоходом, опять напомнил мне, не только кто есть кто, но и что древнее божество совсем не значит божество необразованное. Я мигом вообразила себе этакий культпоход сына Луга по эрмитажным залам и анфиладам и не удержалась от смешка. Вот это был бы сюр!

Сидское волшебство подействовало сразу же; сердцебиение унялось, дыхание выровнялось, а самое главное – все похабные мысли улетучились из головы без остатка. Уф! Какое облегчение!

Спору нет, мраморная статуя моего далекого предка Диху Луговича, который весь из себя прекрасный древнеирландский бог, замечательно украсила бы Греческий зал. Ведь не смущали же меня прежде каменные фиговые листочки на гармоничных во всех отношениях древних греках. Да и статуи, которые без всяких листочков, тоже из состояния равновесия никогда не выводили.

– Эти ваши древние обряды плодородия! – в сердцах буркнула я, избавившись от навязчивых мыслей и желаний.

Диху пожал плечами, дескать, а что поделаешь?

И ни капли раскаяния! Выставил меня снова дурой, и хоть бы хны. Что с языческих божеств и духов еще взять. Кроме плодородия.

– Ты недовольна результатом моей сделки? – прищурившись, вкрадчиво поинтересовался сид. Впрочем, грозный взгляд вскоре превратился в искательный такой, заинтересованный, практически хищный. Зрачки сида расширились, как у охотящегося в сумерках кота, затопив чернотой всю радужку.

– О! Что это у нее там, в жбане? Не морс ли? Зачерпни-ка мне этого напитка, Кайтлин. Хорошо, если бы клюквенный…

Ни жбан, ни морс прятаться от сына Луга не стали. Туесок, в который я отлила напиток, тоже не осмелился шутки шутить. Все они дались в руки с первой попытки. И пока Диху пил, наслаждаясь каждым глотком, я поняла, что другого такого подходящего момента, чтобы как следует его расспросить, у меня не будет. Прошка спит, Керейтар в отлучке, мы наедине, и меня уже не плющит от эротических мыслей. Но тут надо помнить, что Диху сид, а значит, не сможет соврать, если задавать правильные вопросы. Причем они должны быть конкретные, без малейшей двусмысленности, за которую лукавый сын Богини Дану обязательно зацепится и увернется от правдивого ответа. Знаем мы этих хитрюг! Поэтому придумать такой вопрос не самая простая задачка.

– Хорошо… Я твой потомок? – даже не спросила я, а прыгнула в прорубь.

Сид оторвался от туеска, глянул на меня и ухмыльнулся.

– А-а! Нашла время. Ну, давай, дипломированный культуролог, давай. Да. Ты – одна из моих потомков. Так же, как твоя мать, бабка и вся череда твоих предков по женской линии. И, так и быть, отвечу сразу: в твоем мире ты была последней, в ком текла моя кровь.

И приподнял бровь этак поощрительно, дескать, продолжай.

Я просто задохнулась от такой наглости.

– Так это ты забрал мой сидский Дар – мою удачу?

– Нет. Дар Удачи – действительно тот из трех Даров, что достался тебе. Его нельзя забрать. Он по-прежнему с тобой, иначе… – Диху показал зубы – белые, острые, совершенно нечеловеческие. Древние такие зубы, многообещающие. – Иначе мы бы сейчас не разговаривали.

– Как? А как же… А почему тогда после встречи с тобой все в моей жизни пошло наперекосяк?! – взвыла я.

– Наперекосяк? – Сид коротко хохотнул, откинулся спиной на стену, сцепил руки на животе и издевательски прищурился. – Давай-ка отсюда в подробностях. Что именно пошло не так? Твой глупый план обогащения, который был изначально обречен? Или твой кредит, который ты взяла без всякого принуждения с моей стороны? Или мужчина, с которым ты жила и который тебя ограбил, едва завидел деньги? Здесь-то я при чем? Не в твоем ли мире родня и возлюбленные сплошь и рядом воруют и убивают друг друга за горстку мятых бумажек? Миллион наличными! Дитя, о чем ты вообще думала, когда доверяла чужому человеку, не мужу и не родичу, такие деньги? Или, может, моя вина – твое заполошное бегство в глушь? Что, хочешь, чтобы я – я! – рассказал тебе, индивидуальному, о Богиня, предпринимателю, о процедуре банкротства?

Словами не передать, как издевательски звучали из уст сида, древнеирландского бога и по всем статьям волшебного существа, до боли знакомые слова: «кредит», «банкротство», «ИП». Хотя какой-то частью сознания я, конечно, понимала, что сид не издевается. Он просто констатирует. Вот только констатация эта звучит привычным рефреном «самадуравиновата». И уж если даже собственный волшебный предок так меня приголубил, может…

Додумать я не успела. Диху перевел дух и припечатал:

– И та заслонка в трубе, которую ты задвинула прежде, чем прогорели угли, – здесь тоже я виноват? О! Еще не сообразила? Только мой Дар сохранил тебе жизнь. Твоей Удачей был мой приход. Я же предлагал тебе помощь, помнишь? Ты могла согласиться добровольно. Ты же, маленькая самоуверенная эмбарр, отвергла мой Дар. У меня есть все права на тебя и твою жизнь. Ты сама отдала себя мне. И теперь я использую тебя так, как мне угодно.

Он не кричал, не злорадствовал, просто излагал факт за фактом, буквально на пальцах объясняя мне, где я налажала, как последняя бестолочь. А потом эта заслонка…

– Какая такая заслонка? – пролепетала я, смутно припоминая события крещенского вечера и покрываясь ледяным потом от внезапной догадки. – Значит… значит, я должна была умереть?

– Именно. – Сид погасил всплеск эмоций и заговорил спокойно: – Никого нельзя просто так выдернуть из того мира, где он пророс. Особенно если в нем кровь Народа. Мы, знаешь ли, слишком лакомое блюдо для любого из миров, наших потомков держат крепко и не слишком охотно выпускают. Только незадолго до смерти, только если она уже предопределена и неизбежна – вот тогда можно. Но далеко не всегда удается. Судьбу потомков Дану не так легко переписать. К сожалению. – Диху вздохнул и на миг прикрыл глаза. А потом продолжал: – Да. Ты должна была умереть. Да что там – ты и умерла в своем мире. Каждый твой поступок подталкивал тебя к той бане, печке и смерти. Я пытался это изменить. Припомни. Я ведь пытался.

– Письмо? – Я спросила наобум, по наитию. – Это ты говоришь про то письмо, которое я не стала читать?

Если хорошенько вспомнить, тогда пришлось усилием воли подавить желание открыть конверт. Вот что значит наступать на горло собственным инстинктам и желаниям!

Диху молча кивнул.

Я окончательно растерялась. Это немудрено, когда узнаешь о собственной неизбежной смерти.

– И теперь что будет? Ты меня используешь и бросишь? А назад вернуть?

Я попросту забыла, что говорю с сидом и каждый вопрос надо тщательно обдумывать. Мне вообще ни о чем сейчас, кроме перспективы навеки остаться в шестнадцатом веке, не думалось. Все, что тут со мной произошло и что могло случиться, имело смысл, только если потом Диху вернет меня домой.

– Куда – назад? – устало спросил сид. – В тот же день, час и миг? Разве ты забыла ваши собственные сказки о тех, кто вот так возвращался? Ты не сможешь предотвратить свою смерть. Если я верну тебя, ты все забудешь. Можешь не верить, конечно. Но так уже бывало, и не раз. А что будет теперь… Ты и Дар Удачи помогут мне в моем деле. И когда все получится, я исполню твое желание. Одно. Поэтому можешь начинать думать о нем уже сейчас. Как раз сумеешь сформулировать. А то знаю я вас, пожелают вечной жизни, а про вечную юность, разумеется, забудут…

Нет, я не поверила сиду. Неубедительно как-то все это прозвучало, на мой вкус. Путано и подозрительно, как и все речи хитрых нелюдей. Это он специально попугал, чтобы я лишний раз не рыпалась и думать забыла о возвращении, догадалась я. Иначе зачем тогда сулить исполнение одного желания? Какое оно, по его мнению, у меня будет? Корзину печенья и тазик варенья?

«Хорошо хоть предупредил, теперь о желании я буду думать денно и нощно, – решила я. – Никто его за язык не тянул, верно? Стало быть, так положено. А вот про «дело» спрошу прямо сейчас».

– А что за дело такое, в котором тебе нужна моя помощь?

– Ты пытаешься в разговоре следовать правилам, в которые сама не веришь, – заметил Диху, раздраженно вздохнув. – Они писаны людьми и для людей, а ты – моя кровь. Я не собираюсь тебе лгать, дитя. Мое дело и твое дело тоже. Я собираюсь изменить судьбу Этне, моей дочери. Если мне удастся, если ее судьба изменится, изменится и твоя.

– А конкретней? – спросила я, едва унимая дрожь в руках.

– Нетрудно сказать. – Диху улыбнулся и молвил чуть нараспев, словно пересказывал сагу: – Если ты читала «Воспитание в Доме Двух Чаш», учти – там не все правда. Однажды случилось мне встретить деву, прекрасную, как гроза над пустошью. То была Кайлих, сида Неблагого двора. От этой встречи родилось дитя – Этне Прекрасная, Этне Трех Даров, отданная на воспитание Энгусу Мак Оку. Увы, Энгус не доглядел за Этне, она ушла из Бруга-на-Бойне и встретила человека. Нет, это был не Патрик! Патрика придумали и дописали позже. Обычный человек. Прародитель этих, как их там… Маклеодов. А потом Этне погибла. И ее мать винит в этой беде меня. В общем-то справедливо винит. При рождении Этне получила три Дара – Дар Удачи, Дар Доблести и Дар Поиска Знания. В тебе сокрыт Дар Удачи. Кайлих, как я понял, нашла человека с Даром Доблести. Осталось отыскать третий Дар. И встретиться с матерью Этне. И не позволить ей убить меня при встрече. Если мы объединим силы, тогда, возможно, у нас наконец-то получится спасти Этне. Изменить ее судьбу. Ну, и твою заодно. Понятно?

Я зачарованно кивнула. Не-а, ни черта я не поняла!


Керейтар, как оказалось, обладала потрясающим чувством времени. В смысле, появилась как раз вовремя. Диху наелся, и напился, и даже успел снова задремать, я – изгрызла ногти в тщетных раздумьях: а что ж мне дальше делать-то? Жить-то как дальше? Верить Диху… Ну, знаете, поверить Диху – это значит осознать до конца, что пути обратно у меня как бы и нет. Я умерла? Серьезно? А если он меня вернет, я все забуду? То есть у меня не хватит мозгов сообразить проверить печку? Не верю. Не хочу верить. Врет он все… Ах да, он же сид. Они же не могут врать.

Но недоговаривать-то могут! Только этим и занимались во всех ирландских сагах: недоговаривали, умалчивали и морочили смертным головы.

Голос разума некстати напомнил, что технически я теперь, как бы это сформулировать, не совсем человек, а очень даже родич сиду, и вряд ли он стал бы… Но усилием воли я загнала подсознание туда, где ему и положено обретаться. Поглубже.

Как он сказал? Моя удача осталась при мне, да? Вот и проверим, потом, когда все закончится. С чем я точно не собираюсь смиряться, так это с перспективой застрять в шестнадцатом веке. Спасибо большое. Даже несмотря на очевидные отличия и в целом прогрессивное направление развития местной цивилизации.

Вернусь, вернусь, вернусь. Я непременно, обязательно вернусь. И плевать, чем там стращает сид.

Диху внезапно открыл глаза, сонные и зеленющие, как у разбуженного кота – зрачок узенький, взгляд осуждающий. Я сглотнула. Мысли читает. Опять. Да что ж это за наказание такое! И уже совсем собралась было огрызнуться, но дедушка в степени n+1 только зевнул и молвил:

– Керейтар вернулась. Будь рядом.


Возвращение Матери Лисиц по праву можно было назвать триумфальным. Она не одна пришла, она со всеми нашими сундуками явилась. Понятно, что хийса не самолично волокла наше добро, нет, все оказалось круче. Когда я увидела и поняла, как именно хийса перемещает… э… груз, на меня напала икота.

Финно-угорские народы активно использовали волокуши. Это я знала. Но знать и видеть воочию – разные вещи.

Технически, конечно, это именно волокуша и была. Самоходная. На древесной силе.

Несколько не таких уж крупных по сравнению с предыдущими монстрами елок мели землю Хийтолы лапами, перемещаясь горизонтально. На корнях. Вот так перебирали корнями, корневищами и корешками, как пауки лапками, и тащились за Керейтар, царственно выступавшей впереди.

На елках возлежали наши сундуки.

– А… а лошадки как же? – пискнула я, не успев себя одернуть. Черт, зря спросила. Наверное, лучше не знать, что сталось с нашими лошадьми.

Но хийса лишь белозубо ухмыльнулась.

– Не боись, арбушка, не съела я их. Не успела. – И облизнулась. – Коней купцы свели, а добро ваше не тронули, побрезговали.

– Как же мы теперь выберемся?

Перспектива пешего похода по болотам Хийтолы вырисовывалась пугающая.

– Как, как… – проворчал Диху, легко, без усилий, поднимая с услужливо подползшей елки первый сундук. – Включи воображение, этнограф ты мой.

Я послушно включила. Икота почему-то усилилась. Нервы?

Коли ты по тропам хийси

В мир людей решил пробраться,

Помни: непроста дорога.

Стопчешь ты лаптей немало,

Не одну рубаху сносишь,

Если не уймешь ты гордость

И мою отвергнешь помощь, –

улыбаясь, молвила Керейтар, со значением поглядывая на Диху.

Тот только плечами передернул, не отрываясь от сундука, и буркнул что-то невнятное.


– Впрочем, дело твое, сын Луга. Желаешь пешком – ступай пешком. – Хийса, кажется, слегка обиделась на то, что Диху не поддержал очередной раунд Калевалы. Елки осуждающе заскрипели.

– А я вот пешком не хочу! – вмешалась я, пока дети Хийтолы от скрипа не перешли к делу. – Если ты, добрая хозяйка, нам поможешь.

– Кайтлин! – Диху вынырнул из недр сундука. – Молчать!

Я послушно заткнулась. Вид у сида был крайне недовольный. Зараза, что я опять сделала не так?

– Открой нам тропы, хийси, до… – Диху на миг призадумался, а потом кивнул сам себе. – Да, до Выборга. Мы должны достигнуть цели к началу навигации. Это возможно, Керейтар?

– В Хийтоле возможно многое, коли я захочу. – Она пожала плечами. – Весной так весной. До Выборга – да, это можно. А почему туда? Раз ты собрался к альфарам, не проще ли было отправиться в Ревель?

– Смертные опять делят землю, будто она и впрямь их собственность, – фыркнул сид. – Ревель ближе, но Выборг спокойней. Мне ни к чему лишние приключения, Мать Лисиц.

– Я заметила. – Хийса хихикнула и кокетливо взмахнула рукавом. – А вот я была бы не прочь… Ох, не смотри так, сын Луга! Ну что, цело ли твое добро?

– Вполне. И совершенно мне не нужно. Оставь себе. Найдешь, к чему приспособить.

Керейтар кивнула. Да уж, она найдет. В этом хозяйстве точно все сгодится.

– Возьмем только часть одежды. – Диху сунулся во второй сундук и неодобрительно покачал головой: – Кровь Богини, Кайтлин, я и забыл, как много одежды нужно женщинам! Придется…

– Погоди! – осмелев, перебила я предка. – Постой, э… дедушка…

Керейтар по-девчоночьи прыснула, прикрылась рукавом и уставилась на перекошенную физиономию сида искрящимися от смеха глазами.

– То есть мой господин, – вывернулась я, с трудом удерживаясь, чтобы не подмигнуть в ответ на подмигивание хийсы. – А мне обязательно носить все эти платья?

– В этом мире женщины носят платья, – сердито ответил Диху. – Нечего фыркать, эти обычаи не я придумал.

– Так то женщины. А если мне на время притвориться мужчиной?

Вместо ответа сид смерил меня выразительным взглядом, таким… по-мужски оценивающим. И отрицательно мотнул головой.

– Исключено. Ты себя в зеркале видела? Как ни переодень тебя, а все равно заметно, что дева ты, а не юноша.

– А поколдовать ты не можешь?

Диху нахмурился, и я поспешила продолжить прежде, чем сид опять откажет.

– Ты ведь сам кажешься то молодым, то старым. Вот и наложи такие чары на меня, чтобы я всем парнем казалась. Это так сложно?

Сид помолчал, обдумывая. А потом медленно кивнул.

– Да. Пожалуй, это имеет смысл. В Новгороде слишком много людей знали, что ты дева, там бы не сработало. Но раз уж мы оторвались от спутников, для незнакомцев ты и впрямь будешь казаться юнцом, еще не бреющим бороды. А боярский сын будет молчать. Да. Но если ты думаешь, что мужское платье много удобней женского, разочарую тебя. Это не те штаны и куртки, к которым ты привыкла в своем времени.

Я представила себя в чем-то вроде мантии, в которой разгуливал Диху. М-да, а ведь он прав. Тот же «шэннон», только в профиль. А курточки и лосины (шоссы, Катя, шоссы!) банковских клерков с Готского двора тем более не вызывали энтузиазма. Гульфики в особенности.

– Не беда. – Керейтар подмигнула снова. – Пойдем-ка, сидова дочь, подберу тебе одежку! Найдутся и порты, и рубаха, да и кафтанчик присмотрим, чего уж там…

– Может, у Прошки что-нибудь попросить? – Я нерешительно обернулась на Диху. Тот только отмахнулся, дескать, иди-иди. И я пошла.

Сид же неторопливо направился к навесу, под которым спал Прохорус. Ой. Хорошо, что я напомнила. А то ведь позабыли бы боярского сына в Хийтоле, а спохватились, так поздно бы было. Местные елки своего не упустят.


Ну, что сказать… Удобную одежду предпочитали предки! Не чета всем этим итальянским модникам. Штаны удобные, не широкие, но и не в обтяжку, рубаха туникообразного кроя, длинная, до колен, навыпуск. И пояс плетеный, кожаный, красивый до невозможности. Хийса сказала, что без пояса ни один нормальный человек не ходит. Сверху кафтан не кафтан, куртка не куртка… Ну, для краткости пусть курткой будет, какая разница, в самом деле. Не до терминов как-то.

– А косы-то укоротить надобно, – заметила Керейтар. – Не пожалеешь?

– Не зубы, отрастут! – бодро ответила я, но стрижку лесной хозяйке, конечно, не доверила. Пусть лучше Диху поработает куафером.

– А почему сразу я? – возмутился сид.

Ему не хотелось со мной возиться. Зато при виде ножниц сразу же оживился осоловелый и зевающий спросонья Прошка.

– А дайте мне попробовать! – тут же вмешался он. – Я пару раз овец стриг. Хорошо получилось.

– Угу, овцы, конечно, батюшке твоему пожаловаться не могли, даже если бы хотели, – съязвила я.

Возможность оказаться во власти любознательного отрока меня совершенно не прельщала. И пока ножницы не очутились в бойких руках Прохора, перехватила инициативу – самолично отрезала косу на уровне шеи, а остальное уже милостиво ровнял Диху.

– Вот срамота-то, – оценил усилия сида Прошка, критически разглядывая результат – недлинную стрижку «под пажа». Ладно, если по-честному, то «под горшок». Мужскую стрижку, вот что главное.

– Не нравится – не глазей! – огрызнулась я, за неимением зеркала пытаясь рассмотреть свое отражение в бадейке с водой. – Молод еще на старших хвост задирать!

Отповедь, как ни странно, подействовала. В этом мире Прохор был отроком – существом безгласным и почти таким же бесправным, как я. Мальчишка мигом сдулся, но от ворчания все-таки не удержался:

– Грамотных девок и у нас полным-полно, но чтоб в мужских портах да косы обкорнала – такого не случалось. Это ж грех какой! Да если б кто дома узнал, сраму же не оберешься с тобой, Катька.

– Она не просто человеческая женщина, – вдруг припечатал Диху, закрывая тему. – А у тебя нет права стыдить мою родственницу, смертное дитя.

– Эвон как! – Прошка вытаращил глаза. – Это как же ты успела из рабы родичкой стать?

– И сыпать глупыми вопросами я тебе тоже не позволял, – прошипел сквозь зубы сид.

Диху повел ладонью, и мои обрезанные волосы, черным холмиком лежавшие у ног сида, вспыхнули и почти мгновенно сгорели, не оставив ни дыма, ни запаха. Керейтар понимающе фыркнула, а меня обожгло запоздалым осознанием. Этой стрижкой я запросто могла отдать себя в руки… или в лапы… лесной нечисти. Недаром бабка запрещала мне ходить в парикмахерские, стригла всегда сама и все до последнего волоска тщательно прибирала и сжигала. Знала, точно что-то знала.

– Нам пора, – просто сказал сид. – Открой нам путь, Керейтар.

– Так мы все-таки пешком, да? Пешком? – тревожно спросила я, и Прошка тут же поддержал меня чем-то, подозрительно похожим по интонации на нытье:

– По болотам? На своих двоих? Аж до самого Выборга-а?

Диху от этого «а-а!» передернуло. А хийса усмехнулась и молвила, не скрывая торжества:

– Али боишься ноженьки истоптать, а, ербезька? Так никто ж тебя не гонит, милости прошу, хоть насовсем оставайся, – и подмигнула.

Прохор попятился, норовя спрятаться за спиной у меня. Я ближе стояла.

– Э… благодарствую, тетечка. Только я уж лучше в мир Божий хоть на четырех костях уползу, ты уж не гневайся.

Хийса заливисто расхохоталась, запрокинув голову. А отсмеявшись, сказала:

– Ох, уморили вы меня, гости любезные! Сотню лет так не веселилась, чуть дух не вышел! Ладно, Лугов сын, за ласку да забаву отплачу тебе по чести. Будут вам скакуны лихие, к топям да буреломам привычные. Подите-ка за порог да гляньте.

Я глянула. И оторопела. Протерла глаза, моргнула и снова глянула. Нет, это был не морок…

«Использование лосей в кавалерийских подразделениях РККА» – мигом вспомнился мне «бородатый» прикол с просторов Интернета. А может, и не прикол, черт его знает. Эти финно-угры на чем-то или на ком-то передвигались же по своим непроходимым буеракам? Почему бы не на лосях?

Но! Это были не просто лоси. Три рогатые зверюги, здоровенные, как БелАЗы, по сравнению с которыми отфотошопленный скакун, на чью спину фантазия Питера Джексона усадила короля лесных эльфов из «Хоббита», выглядел плюшевым олешком.

И никакого намека на седла или упряжь. Как на этих чудищах ездят-то?

Кстати говоря, когда я немного отошла от шока, то обратила внимание, что никого, кроме меня, перспектива галопировать на лосе не смутила. Даже Прошку. Боярский сын этак по-хозяйски обошел своего «скакуна» и даже умудрился погладить. Куда дотянулся. Диху тоже кивнул, явно довольный.

– Да, это подойдет. Наш договор исполнен, Керейтар. Я, Диху, сын Луга, о том свидетельствую.

– Э… – пискнула я.

– Катька, да ты чо? – пихнул меня в бок Прохор. – Застыла, как лягуха по осени! Отомри! Это же для здешних мест стократ удобней коня! Смотри, какая спина широкая, как на татарском диване поедешь!

– На них что, и правда, ездят? – обреченно спросила я.

– А то! Вот ты мало побыла у нас, не то б сама увидала, как к тятеньке всякая ижора да вепсы наезжают. Чего испужалась-то? Небось не уронят, чародейские ведь животины. Не чета верблюдам твоим!

– Угу, – машинально кивнула я. Почему-то особенно мой взгляд притягивали копыта. Внушительные такие. Мощные. Серьезные копыта.

– Кайтлин, – раздался откуда-то сверху голос Диху, как всегда недовольный, – хватит спать! Давай руку, со мной поедешь.

Оказывается, пока Прошка меня просвещал, хозяйственный сид не только успел навьючить на наш рогатый транспорт немногочисленные пожитки, но и сам «коня» оседлал. И глядел на меня теперь сверху, нетерпеливо протягивая руку.

В голове моей что-то щелкнуло, и картина обрела цельность.

Сид. На лосе. Вот если бы еще…

– Даже не думай, – прошипел Диху, сверкнув глазищами. – Даже не заикайся!

Так глянул, что даже сквозь ступор до меня дошло: тот самый фильм с тем самым лосем лукавый сид где-то, как-то и когда-то, но посмотреть успел. Я вдохнула, выдохнула и покорно ухватилась за его руку. Заодно и зажмурилась.

– Будь удачлива, Мать Лисиц, – буркнул Диху, мигом втащив меня на лося.

– Скатертью дорога! – хихикнула Керейтар и махнула нам на прощанье то ли рукавом, то ли лисьим хвостом.

Глава 10

«А девкой был бы краше»

Катя

Что я вам хочу сказать, лоси – это вещь! И больше я никогда не стану смеяться над выбором средства передвижения владыкой Лихолесья. Без этих животин мы бы с Прошкой точно сгинули где-нибудь среди болот Хийтолы. Сыну Луга, даже пойди он в Выборг пешком, ничего фатального не грозило, меня, положим, он бы тоже на себе вытащил, а Прошку сожрали бы на первой стоянке. На живое человеческое дитя облизывалась вся нечисть, начиная от мелких уродцев мааналайсов и заканчивая метсе-халтья. На привале, сидя в круге света от костра, я чувствовала себя, как звезда футбольного клуба посреди стадиона, полного болельщиков. Вокруг в несколько рядов толкались, сопели, причмокивали и похрюкивали монстры разного калибра. Лесная тьма так и светилась сотнями пар алчущих глаз. Примерно так моя Баська созерцала воробьев за окном – хищно и неустанно. И так же, как маленькие котлетки в перьях будили в кошке древние инстинкты, человечьи кровь и душа манили к себе хозяев лесов, болот и ручьев. Прошка жался ко мне, точно птенчик к наседке, на время забыв про подростковый гонор.

– Отче наш, сущий на небесах… – тихонько шептал отрок, стараясь не смотреть по сторонам и спрятав лицо в ладонях.

Молитва подействовала на нечисть парадоксально, монстры начали радостно хихикать и по-кошачьи сыто урчать. Тут у кого хочешь сдадут нервы.

– …не введи нас в искушение и избави нас от лукавого. Аминь! Ох, сожрут меня среди ночи, Катюха, точно схарчат с костями! – ныл боярский байстрюк, а потом не выдержал: – Сделай чего-нить, господин мой Тихий, с этими проглотами! – взмолился Прошка. – Христом-богом прошу, смилуйся!

Я огляделась повнимательнее. Мамочка моя родная, такое, если приснится, может навсегда заикой сделать. Мааналайсы – полулюди-полуящерицы с повернутыми назад ступнями – это еще цветочки. А вот когда на митинг человеколюбов подтянулись духи умерших – калманвяки, стало совсем жутко. Можно верить или не верить в «калму» – исходящую от мертвецов вредоносную силу, финно-угры, те свято верили и всячески с нею боролись, но не обращать внимания на черных аморфных тварей, безглазых, зато с огромными зубастыми пастями, невозможно. И холод от них такой могильный исходит, что Дихов огонь согреться не помогает.

– А волшебное слово где? – ухмыльнулся Лугов сын.

– Ой, а я не знаю слова заветного, – едва не плакал мальчишка. – А ты, Катенька, знаешь?

– А то! – Я укоризненно посмотрела на далекого ирландского предка. Мол, и не стыдно над ребенком издеваться? А еще бывший бог! Хотя, может, для воспитательного процесса самый подходящий момент.

– Это слово – пожалуйста. Пожалуйста, мой господин и родич, угомони своих… мнэ-э… коллег.

Диху чиниться не стал и выдал очередную порцию Калевалы. Видимо, от Керейтар в постели подхватил.

Духи, злые вы созданья,

Младшие между богами

И последние средь сущих!

Если зло вы сотворите,

Накажу вас за деянье,

Век вам вековать без жертвы,

В голоде и недороде.

Монстрики заметно попятились, а потом и вовсе отбежали на приличное расстояние от костра и нашей стоянки, боясь навлечь гнев сына Ткачихи. Только ветки под пятками и копытами затрещали. А я получила еще одну возможность полюбоваться предком-прародителем. Чисто платонически! Всего лишь стишок прочитал, даже пальцем не пошевелил, а такой эффект получился. Знай наших!

– Так лучше? – спросил он у нас.

– Гораздо, – выдохнула с облегчением я.

Прошка же благодарил слезно и клялся Богородицей, что впредь слушаться будет во всем, как отца родного. Лично я ему нисколечко не верила. Как только окажемся в Выборге, сразу же начнет строить из себя средневекового мачо.

Нечисть Хийтолы приказу сида все же вняла, но, как и положено всякой нечисти, не смогла устоять перед искушением чуток припугнуть человечью дичь. Я, даже сидя на спине исполинского лося и под защитой сида, не могла удержаться от трусливого взвизгивания, когда черная мшистая коряга вдруг начинала смотреть ярко-синими глазами и ухмыляться беззубым ртом. Или заяц, только что выскочивший из кустов, вдруг заговаривал по-человечьи. Так-то вроде ничего страшного, но, когда видишь, как в звериных, лишенных белка глазах, вспыхивает и гаснет разум, а из заячей глотки рвутся звуки людской речи, тебя начинает знобить. А тут еще и Прошка заполошно верещит на всю волшебную страну.

– По-моему, Кайтлин, тебе здесь неуютно, – молвил задумчиво Диху, решив немного поработать Капитаном Очевидностью.

– Надо же, ты так проницателен.

Но сида мой сарказм ничуть не смутил. Он ласково потрепал нашего лося по шее, словно показывая всем пример отношения к обитателям здешних мест. Животное с легкостью, ничуть не надрываясь, везло на спине сразу двоих – нас с Диху.

– В Хийтоле теперь нечего бояться. И если ты не выдашь себя девой, то и на корабле, что повезет нас в Норге, ничего опасного случиться не должно. А вот с альфарами нужно быть начеку. Всегда и во всем.

– Я помню, что их нельзя называть «эльфами», – кивнула я.

Диху, услышав снова это ненавистное слово, поморщился, как от зубной боли.

– Не только вслух, но и мысленно. Впрочем, не думаю, что при виде владык Льюсальвхейма в твою трусливую головенку придет сравнение с… выдумкой талантливого фантазера.

Отчего-то слова сида меня не слишком впечатлили. Подумаешь, персонажи из Старшей Эдды. В тот момент меня сильнее волновало: завоевана здешняя Норвегия Данией или наоборот? Кто-то там кого-то на определенном этапе точно захватил.

– В этом мире никто никого не завоевывал, – фыркнул сид. – Во всяком случае, пока.

– А потом?

– А мне-то какое дело? – вопросом на вопрос, очень по-сидски, ответил Диху. – Здесь и сейчас в Норге тишь да гладь, насколько это вообще возможно в этом веке. И мы без препятствий со стороны смертных доберемся до чертогов альфар.

– А зачем нам так необходимо к ним попасть? – не удержалась я от еще одного вопроса.

– Долго объяснять, – раздраженно отмахнулся прародитель.

Это означало, что Диху просто-напросто лень вдаваться в подробности. Он такой!

В мире Хийтолы, состоящем целиком из могучих елей, болот и буреломов, стоял вечный полумрак, который плавно перетекал в вечную же тьму Похьелы – страны злых людоедов. Вечер наступал только тогда, когда уставали наши лоси. Твари вставали как вкопанные, и хочешь не хочешь, а надо было делать привал. Диху разжигал костер и большую часть времени дремал, набираясь сил у матери-земли. Прошка бдительно вслушивался в тихое шуршание лесной нечисти, теперь предпочитавшей держаться на почтительном расстоянии. А обихаживать мужиков приходилось мне. Одному черничку залить кипятком, другому кашу запарить, сыну Луга спинку почесать, сына боярина за руку подержать, пока заснет. Подай, принеси, забери и молчи. Бабья доля, называется.

– Кать, а Кать, кинь в желтоглазого шишкой, – ныл Прошка. – До костей уже проглядел. Боязно.

– Сам кинь.

– Я уже пригрелся.

Ну, каков нахал!

– Прохор Иванович, – сказала я строго. – Среди вас, добрых молодцев, я одна тут красна девица, которую должно защищать от чудовищ. Тоже мне рыцарь!

– Я никакой не лыцарь, вот еще выдумала.

– А кто же ты?

Думала, сейчас начнет хвалиться древностью рода Корецких. Ан нет!

– Я – будущий Зрючий Мастер, – уверенно заявил байстрюк.

Это уже интереснее.

– Ты мне про Зрючую Силу так и не рассказал, – напомнила я. – А ведь обещал.

И то ли я успела показать себя достаточно умной, то ли Прошке захотелось поговорить на любимую тему, но мальчишка отнекиваться не стал.

– Будь по-твоему, – молвил он с важным видом. – Увидеть ее нельзя, пощупать тоже не получится, но она есть. Как Архимедова сила, понимаешь?

С Архимедом у меня, махрового гуманитария, проблем не было. Обнаружив, что вода из налитой до краев ванны выплеснулась, он закричал «Эврика!» и на радостях голым бегал по улицам Сиракуз, а потом его убил римский солдат, которого ученый вежливо попросил не заслонять солнце. Шучу, конечно! А вот со Зрючей Силой – совсем другое дело.

– Ежели сильно посветить… – Прошка задумчиво повертел в руках шишку. – Да хоть на шишку! Вот, стало быть. Берем шишку, светим на нее сквозь особое стекольце, а следом ставим тонкий диск с дырочками и крутим быстро… Да! Чуть не запамятовал, дырочки по спирали располагаться должны.

– А почему?

– Так надо! Так придумано! – отрезал подросток. – Потом вопросы будешь задавать. Луч света проходит через эти дырочки и попадает прямехонько на особую пластинку, покрытую дюже чувствительным к свету лунным порошком, а с нее – на передающий механизмус. Диск вроде как на махонькие кусочки картинку разбивает, на полосочки. А в другом месте… ну, пускай даже в Киев-граде аль в самом Риме, стоит принимающий механизмус с такой же лампадой и диском, который картинку собирает заново. Ромейский Зрючий Мастер крутит этот самый диск и видит нашу шишку в зеркале, навроде батюшкиного, что ты расколотила. Поняла?

Я сделала умное лицо, чтобы не разочаровывать Прохора в ожиданиях.

– Про механизмусы я поняла, а Зрючая Сила-то в чем? Где она? В дисках, свете или лунном порошке?

– Правильно мыслишь! – похвалил меня Прошка. – Зрючая Сила, она же невидимая, и соединяет незримыми лучами все передающие и принимающие механизмусы.

– А в чем умение Зрючего Мастера тогда?

– Он может чуять Силу и устремлять ее в нужное русло. Я – такой.

– И как ты ее чуешь?

– Иногда нюхом, иногда слухом, а порой даже вижу. Но мне еще учиться надо различать, где Зрючая, а где Алатырьская. Дабы не запутываться и в чужой монастырь не лезть.

– А это еще что за Сила?

– Это Сила магнетическая, по ней свои мастера есть. У них гильдия могучая, за покражу секретиков могут и прибить втихую.

Видно было, что Алатырьская силушка Прохора Ивановича интересует не меньше, чем любимая Зрючая, и при случае он не побоится грозных гильдейских стражей.

– А как же я через дырки в диске просочилась? – осторожно спросила я самое, по моему мнению, важное. – А у других Мастеров тоже люди из других мест попадали, не знаешь?

А вдруг где-то еще в этом мире живут мои сотоварищи по несчастью?

– Нет, никогда о таком не слышал. – Прошка бессильно развел руками, а потом украдкой кивнул на дремлющего Диху. – Сдается мне, что твой… родич подсуетился с моим зеркалом. Когда пойму, что он сделал, смогу в точности повторить и тебя домой вернуть. Я все-все расчеты на память помню, хоть среди ночи разбуди и спроси.

Все-таки боярский бастард – добрый ребенок, умилилась я и призадумалась. Если мой Дар до сих пор был при мне, как говорит сид, мне обязательно должно повезти с возвращением домой. Следовательно, мальчишка, оставаясь со мной, как бы тоже попадает под действие Дара. Это, конечно, нечестно и очень эгоистично, но до тех пор, пока судьба не пошлет мне другой шанс, я буду зубами за Прошку держаться. Вдруг он – моя единственная надежда? Желание, которое обещался исполнить Диху, это хорошо, но страховка все же нужна.

– Ты не думай, Катька, я не забуду про тебя, пока в университете буду учиться. Вот тебе истинный крест! Буду прилежен и в науках скор, обещаю. Состариться не успеешь, как я на подмогу приду. Хошь, в церкви побожусь именем Господним и Пресвятой Богородицей?

– Я верю тебе, – почти всхлипнула я, расчувствовавшись.

Прошка хороший, он от всей души помочь хочет, без всякой задней мысли, а я такая корыстная сволочь – уже распланировала, как его использовать для своей пользы.

Сид крепко спал, сопел Прохор, а ко мне сон все не шел и не шел. Слишком много всего случилось за последние дни. Только-только я смирилась с мыслью, что живу во всамделишном Средневековье, как затянуло меня в сказочную Хийтолу, где под каждым пнем по финно-угорскому чудику. От ощущения нереальности происходящего можно запросто с ума сойти. Глаза видят настоящего лешего, уши слышат его бормотание, нос чует густой грибной запах, а мозги отказываются верить органам чувств наотрез. Как на представлении фокусника. Потому что мозг точно знает: так не бывает, не может быть. Рассказ Прошки вдруг всколыхнул пласт сознания, который я старалась не трогать до поры до времени. Если идея о существовании параллельных миров еще имеет право на жизнь, как объяснить, что в моем мире нет никакой магии, а здесь она есть? Я никогда не верила ни в экстрасенсов, ни в пришельцев, ни в мировой заговор сионистов. С религией я тоже не особенно дружу. Народные традиции – это прекрасно, но только как традиции.

Допустим, Зрючая Сила – это местное название… ну, пусть будет радиоволн, Алатырьская – электричество. Значит, Прошка у нас живой радиоприемник. Как так могло случиться, чтобы в другом временном потоке законы физики работали иначе?

Опять же, сиды… или хийси… или альфары. Диху вполне реален, он читает мысли, делается невидимым, меняет внешность и колдует, как дышит. Кстати, а ведь и свой Дар Удачи я воспринимала как что-то естественное, неотделимое, вроде руки или ноги. А ведь в моем… нашем мире волшебства нет вообще. Но Диху пришел ко мне в офис во плоти, с деньгами и письмом. Нет, я уже поняла, что только волшебные существа могут ходить между мирами или их далекие родственники, но как же определить, какой из множества мой родной? Тот, где мама, где Баська, подруги и любимый город. И что это было за письмо?

Желтоглазый, который уже битый час таращился на нас из кустов, все-таки дождался от меня не слишком меткого броска шишкой и, по-совиному ухая, обиженно удалился. Без соглядатая спалось еще хуже, я ворочалась и крутилась, в который раз мысленно тасуя толстую колоду моих бед, глупостей и безрассудств, а со стороны болота в сторону нашей стоянки медленно наползал туман. Стелился над землей, обтекал кочки, проникал сквозь траву. В сумраке его полупрозрачное щупальце нипочем не разглядишь, да я и не всматривалась особо. Даже обрадовалась, когда вдруг потянуло в сон. Дура!


Кайлих и Кеннет

– Смертные говорят, мы не различаем добро и зло, только горе и радость. Говорят, не ведаем, что такое любовь, нам знакомо лишь вожделение и жажда обладания. И души у нас, конечно, тоже нет. Ты слыхал эти байки, родич?

Кеннет дипломатично хмыкнул. Тетушка Шейла вряд ли нуждалась в собеседнике, ей хватало и слушателя – молчаливого и непрекословящего.

– Насчет души спорить не стану, бесполезно. – Сида повела плечами и нахохлилась, словно ей вдруг зябко стало под всеми слоями доброй шерсти тартана Маклеодов. И то сказать, погодка была стылая. Ветер с моря так и вовсе до костей продувал.

– А что до любви… – Кайлих бледно улыбнулась мутно-зеленой волне, так и норовившей лизнуть сапоги сиды или плюнуть ей на подол. – Вот мой брат, к примеру, давно уже на меня сердит. Но все равно любит. Брат все-таки. Верно ли, братец?

Волна откатилась и, словно с разбегу, все-таки попыталась достать Кайлих. Почти удалось, почти. Неблагая в последний момент ловко убрала ногу, и ни одной капли не попало на одежды сиды. В шипении откатившейся волны Кеннету отчетливо послышалось разочарование. Горец даже головой потряс, чтобы избавиться от наваждения.

– А… дозволь спросить, добрая тетушка, кто ж таков будет твой брат?

– Владыка моря, всадник Аонабрре, муж, владеющий многими дарами, тот, чья рука ласкает рукоять Мстителя и кудри прекрасной Фанд… – нараспев молвила Кайлих, не отрывая взгляда от моря. – Сын Ллира, ступающий по сладкой траве Эмайн Аблах… Все ли твои имена я перечислила, братец?

Еще одна волна, выше предыдущих, все-таки изловчилась и плюнула в Кайлих клочьями пены. Сида озорно улыбнулась, сверкнув зубами на море и его гнев.

– Дай нам спокойно дойти по твоим лугам, куда мне нужно, Мананнан, – попросила она, но немного же было смирения в той просьбе! – Я не в настроении ссориться. Особенно сейчас, когда вновь владею потерянным Даром!

Кеннет копчиком почуял, что вот сейчас «тетушка», не глядя и безошибочно, ухватит его за локоть и вытолкнет вперед, чтобы, так сказать, предъявить доказательство живьем. И предусмотрительно отступил. Недалеко, правда, чтобы ненароком не выскользнуть из-под чар невидимости, плащом окутывавших Кайлих и ее потомка. Сида объяснила колдовство просто: «Тебе лишние заботы нужны, дитя? Чем меньше увидят смертные, тем меньше искушения их душам». Аргумент насчет душ оказался убойным. Стать невольным виновником бед ни в чем не повинных добрых христиан Маклеод не хотел. А от детей Дану чего еще ждать людям, кроме бед? Тем паче от Неблагих.

Море заинтересованной любопытной волной подкатилось к ногам скотта и задержалось, не торопясь отхлынуть. Кеннет на всякий случай поклонился. И подумал, что сида, ей-же-ей, снова права. Увидеть, как подозрительная тетка говорит с заливом Мори-Ферт, а парень кланяется студеной воде – вот было бы искушение так искушение! Не отмолить потом!

– Э… – начал горец и примолк, дожидаясь благосклонного кивка от прародительницы. – Тетушка Шейла, а разве морской владыка твоего рода? Ты ж, не гневайся, Неблагого двора вроде как?

– Мы – дети одного отца, – молвила Кайлих, щурясь от пронзительного ветра. – Что до благости и неблагости… Ах, то была славная шутка когда-то! Кто мог знать, что не только смертные, но и дети Богини воспримут ее так серьезно?

Кеннет помолчал, обдумывая ответ. И пришел к парадоксальному выводу:

– Верно ли я понял… А какая меж вами разница?

– По большому счету никакой. – Сида дернула плечом. – Видишь, братец, он не только отважен, но и умен!

Скотт, польщенный похвалой, шмыгнул носом, не рискнув утираться даже украдкой. Чтобы впечатление не портить.

– Благополучного пути и доброго ветра, Мананнан, – сказала Кайлих. – Большего не прошу. И расплачусь, как должно.

Ответа, если он был, Кеннет в шорохе волн не расслышал, но, если судить по довольной ухмылке «тетушки», договориться ей удалось.

– Теперь идем. – Сида поправила складки пледа. – Шкипер «Святой Марты» вряд ли захочет пропустить прилив.

Но Кеннета одолевали сомнения, и чем ближе «тетушка» с «племянником» подходили к причалу, где покачивался пузатый ганзейский когг, тем сумрачнее становилось чело горца. Наконец Кайлих остановилась и нетерпеливо бросила через плечо:

– Что не так, родич?

– Все! – выпалил Кеннет и, поощряемый выгнутой бровью сиды, поспешил разъяснить свои мысли: – Вычислят нас, тетушка Шейла, как пить дать, раскроют, что не простые мы путники.

– Как так? – Сида посмотрела на него, на «Святую Марту», а потом снова уставилась на Кеннета, требовательно пристукнув башмаком. – Объяснись.

– Сама посуди, слишком мы подозрительные. Вроде при деньгах, а ни слуг, ни поклажи нет. Негоже знатным дамам вроде тебя в сопровождении одного лишь родича путешествовать. Не поступают так простые люди. А моряки, особенно торговцы – народ остроглазый, заприметят еще, что ты… скажу так: не совсем людского племени. Если в пути ничего не случится, может, и ничего, обойдется. А ежели шторм? Или ветер встречный? Не знаю, как ты, добрая тетушка, а я так судьбу Ионы повторять не хочу. Больно уж грехов на мне много, не помилует Господь.

Кеннет душой не кривил. При виде когга, этой утлой скорлупки на ладони океана, набожность просыпается даже в самом закоренелом грешнике. Слишком ничтожны людские силы по сравнению с мощью волн, тут без Господней помощи никак не обойтись. Ежели даже и могучая сида не погнушалась к братцу на поклон идти, что уж говорить о простых смертных?

Кайлих помолчала, хмурясь и сурово поглядывая на когг. А потом кивнула:

– Правда твоя, родич. Люди и впрямь подозрительны, я о том позабыла.

– А нам обязательно на корабле до норгов плыть? – осмелев от похвалы, спросил Маклеод. – Может, ты какие иные пути ведаешь?

Сида коротко хохотнула и погрозила ему пальцем.

– Гляжу, после того, как погостил у моей родни, ты, сын Маклеодов, осмелел изрядно! Ждешь иных чудес? Думаешь, домчимся в Норге, оседлав туман и ветер?

Кеннет шмыгнул носом. Прокатиться на спине скакуна морского владыки, словно дух, скачущий на ветре… Ух! Да кто другой, может, и отказался бы, но точно не кровь от крови Маклеодов.

– Я-то могла бы, – улыбнулась Кайлих. – Да только в тебе слишком уж много от Адама и Евы и мало от Дану. Крепко стоишь на земле, родич, не летать тебе вместе с ветром, не скакать на туманном коне. И в том твое человечье счастье. Нет, мы поплывем на этом когге, только… – Она на миг задумалась, а потом сама себе кивнула: – Да. Фет Фиада скроет нас от любопытных и подозрительных взглядов.

– Ну, так я о том и говорю, добрая тетушка, – смиренно поддакнул горец. – Укрой нас своим плащом, никто и не увидит и не услышит, о чем мы с тобой станем беседовать. Если ты, конечно, удостоишь меня беседой-то. Дорога ведь дальняя.

– Ты бы лучше подумал, что ты кушать станешь, пока плывем, – фыркнула сида. – Не забывай, человеку и пища нужна человеческая. После пира в бру моих родичей проголодаешься ты не скоро, но все-таки – готов тайком у ганзейцев сухари и солонину таскать? Нужду справлять с оглядкой?

– А куда деваться-то, – буркнул скотт и решительно нахлобучил берет. – Как-нибудь перетерплю.

– Хорошо. Только не сетуй потом, что неблагая тебя уморить решила, – рассмеялась Кайлих. – Поторопимся же. Хоть волну, хоть ветер оседлай, а «Святую Марту», коли отчалит без нас, мы вряд ли нагоним.


И все получилось с легкостью необычайной. Даже ушлые ганзейцы не в силах были расслышать легкую поступь дочери Ллира, а шаги Кеннета (по правде-то, топал хайландер изрядно) сливались со скрипом и плеском, столь естественным на корабле. Матросы, мимо которых проскользнула сида, увлекая за собой потомка, лишь поежились, словно под одежду к ним вдруг просочилась ледяная струйка сквозняка, но кого в море удивишь порывом ветра? Кеннет и сам вздрогнул, когда вдруг сообразил: кто поручится, что все его мимолетные предчувствия, внезапные ощущения, смутные тревоги, когда кажется, будто кто-то неотступно глядит тебе в спину, не проделки дальних родичей? Они ходят в мире людей по своим тропам, прячась за струями дождя, в тумане и в сумерках, в стелющемся над осенними полями дыму, ходят и наблюдают. А ты знай ломай голову, что это было – колотье в боку от пережора или то лукавый и невидимый сид тебя локтем отпихнул, чтоб ты под ногами у него не путался?

Кайлих, верно, прочитала эти мысли и хихикнула.

– Во многих знаниях много скорби, родич, – наставительно подняла пальчик сида и подмигнула. – Так вы, кажется, говорите?

– Да мы-то, добрая тетушка, говорим проще, – вздохнул Кеннет. – Меньше знаешь – крепче спишь.

– Тоже верно. – Кайлих кивнула и деловито огляделась, подбирая юбки. – Ну-ка… О, мне нравится вот этот уголок. Достаточно укромный.

И, не чинясь, уселась прямо на свернутый канат, удобно опираясь спиной о мачту, сложила на коленях руки и глаза прикрыла, словно собралась немного подремать. Горец потоптался рядом минуту-другую, а потом шумно вздохнул, намекая – а я-то как же?

– Мм? – Сида недовольно приоткрыла один глаз. – Что еще?

– А ежели дождь или, скажем, ветер? – спросил Кеннет, подразумевая-то иное, – что, если о них, невидимых, начнут ганзейцы спотыкаться?

– Оглядись и поймешь. – Кайлих чуть повела плечами. – И тебе не придется испытывать многие неудобства, связанные с долгим плаваньем. Не уверена, что ты даже проголодаться успеешь.

Он послушно огляделся, моргнул, потер глаза кулаками и вновь недоверчиво прищурился, вглядываясь…

Значит, таким видят мир людей Добрые Соседи?

Наверное, он сказал это вслух. Или подумал настолько громко, что Кайлих ответила на его мысли:

– Именно. Таким и видим. Хотя… – Сида помолчала немного и как-то нехотя добавила: – Не всегда.

Когда-то давно, в сопливом детстве, Кеннет любил немудреную забаву – на спор закрутиться на одном месте, пока хватает дыхания и сил в ногах, а потом, резко остановившись, попытаться устоять на земле, пляшущей, словно лодка в ненастье. Мир начинал вертеться быстро-быстро, а собственное тело, казалось, увязает, будто в жидкой глине.

А еще у матушки хранился под семью замками драгоценный перстень с солнечно-желтым камнем, в медовой глубине которого, если приглядеться, можно было различить навеки застывшую невезучую мошку. Вот ею-то, мошкой в янтарной смоле, Кеннет себя сейчас и чувствовал. Причем мошкой, вкруг которой быстро-быстро мелькают какие-то не слишком четкие силуэты, почему-то искаженные и размытые, словно горец смотрел на их отражение в дурно отполированное бронзовое зеркало прямиком из древнего, еще римских времен, клада…

– Это… – начал он и осекся. Понял. Не в том ли секрет бессмертия Народа Холмов, о котором так настойчиво напоминает каждая сага и баллада? Просто время в мире людей не течет – мчится стремительно, как взбесившаяся коза по горной тропе. А здесь, внутри этого чародейского пузыря, словно в давешнем холме-бру, жизнь детей Дану струится неторопливо, лениво, каплями солнечной смолы по сосновой коре.

– Ты прав и не прав, родич. – Голос Кайлих не разрушил магию, а как будто даже усилил чары. – Секрет бессмертия моего рода в том, что никакого секрета и нет. Мы просто другие, не такие, как вы, и пути наши не только разошлись давным-давно, но никогда толком и не сходились. Воистину мало общего у детей Евы и детей Дану.

– Как раз детки-то иногда получаются очень даже общие, – брякнул Кеннет, не подумав.

Сида оскалилась, сверкнула зубами в злой усмешке.

– Даже не знаю, благодарить ли тебя за напоминание, дитя Маклеода? Сядь рядом! – Она повелительно указала перстом на выскобленные доски палубы у своих ног. – И хватит глазеть! Если долго и слишком внимательно смотреть по сторонам, когда идешь по туманной тропе между мирами, как знать, кто заметит тебя?

– Да я только глянуть хотел, как мы отчалим…

– «Святая Марта» давным-давно вышла из Мори-Ферт в открытое море. Немного времени пройдет, прежде чем мы причалим в Бергене и ступим на землю Норге. И, веришь ли, я рассчитывала, что время это потрачу на отдых. Но вижу, что просчиталась. Ну? Спрашивай! Спрашивай, родич, пока любопытство не разорвало тебе нутро.

И Кеннет решился задать самый щекотливый вопрос из тех, что свербели не столько в голове, сколько под килтом. Ибо задница, она в таких делах прозорливее башки-то будет.

– Да на кой нам вообще к норгам, милостивая тетушка? Ну, насчет прародительницы моей я помню и, чтоб помочь твоему горю, ни сил, ни жизни не пожалею. Только разве ж не в Эрине все стряслось? И чем мой… твой Дар Доблести может несчастной Этне сейчас помочь, ежели сгинула она во времена незапамятные?

Мать Этне зло прищурилась, прожигая разболтавшегося Кеннета глазищами, но тот, как никогда прежде, ощущал кипящий в венах Дар Доблести (хотя не исключено, что кожный зуд Маклеода имел происхождение более прозаическое). Короче, пугаться, затыкаться и отступаться от намерения дознаться правды Кеннет не собирался. Уперся, что твой баран. И Кайлих тут же сменила гнев на милость, улыбнулась ласково и спросила, чуть не мурлыкая:

– Значит, желаешь знать все, без утайки? И о замысле моем, и о путях Народа, и, видимо, о тех законах мироздания, что заказаны для смертных? Верно ли я поняла, родич?

Горец струхнул, но виду не подал. Хотя Кайлих сейчас была точь-в-точь кошка – серая полосатая охотница, что жмурит изумрудные очи, притворяясь, будто спит и совсем-совсем не интересуется глупой мышью, резвящейся в опасной близости от смертоносных когтей.

Получив в ответ утвердительный кивок, сида улыбнулась еще слаще.

– Три вопроса задал ты мне, Кеннет из клана Маклеодов, и получишь на них ответы, ибо такова моя воля. Мы плывем отнюдь не к смертным обитателям земли, называемой Норге, а к иным созданиям. И не важно, в какой земле, в каком из миров или как давно случилась беда с моей дочерью. Время и место не имеют значения. Что до Дара… Дар Доблести – мой дар Этне, без него мне не обойтись.

Кеннет подождал-подождал продолжения и досадливо хмыкнул:

– Вот умеете вы, Добрые Соседи, тень на плетень навести! Вроде и ответ дала ты мне, тетушка Шейла, а все равно ничего не узнал.

– Потому что спрашивал неправильно. – Кайлих вздохнула. – Забыл? Каков вопрос, таков и ответ.

– Это… а ежели без правил? – не отступился горец. – Какие ж правила между родней-то?

Дочь Ллира хохотнула, от избытка чувств хлопнула себя ладонями по бедрам.

– Хорош! Воистину, хорош! Ах, родич, теперь я и впрямь вижу: мы с тобой одной крови! И от отца Этне ты тоже перенял немало. Тот ведь тоже думал, что без некоторых правил вполне можно обойтись. Ну, хорошо. Будь по-твоему, Кеннет. Норге – земля, откуда можно легко попасть в Альвхейм – дом альфар…

– Альфар? – перебил сиду Маклеод. – Эльфов, что ли?

Кайлих зашипела, и скотт мигом прикусил язык.

– Никогда, слышишь, никогда не смей называть альфар эльфами! Ни вслух, ни в мыслях! Если тебе дорога жизнь и душа, не отходи от меня ни на шаг, когда окажемся в Альвхейме! Не поддавайся на посулы, не отвечай на угрозы, не выходи на поединки. Или ты хочешь тысячу лет просидеть у них в горе как безмозглый траллс и все это время выгребать навоз за свиньями?

– У них и свиньи есть? – вытаращил глаза горец. Почему-то альфарские свиньи поразили его гораздо больше, чем перспектива тысячелетнего рабства в горах.

– Свиньи есть повсюду, – авторитетно заверила сида, успокаиваясь. – А у свиней из Альвхейма человечина за изысканное блюдо считается.

Вот и поди пойми, только ли настоящих свинок, с пятачками и щетиной, имела в виду дочь Ллира.

– Понял! – предупреждая новый поток наставлений, Кеннет поднял ладони кверху. – Буду тихим, мирным и безгласным, что твой монашек.

Кайлих покачала головой, откровенно сомневаясь, но продолжала:

– Альфары горды и безжалостны; их гордость столь велика, что не слово даже, а неверный взгляд может разжечь их ярость. Они настолько жестоки, что почти нет шансов уйти живым с площадки для поединков, если один из альфар вызовет тебя на бой. Альфары вероломны; если есть хоть малейшая лазейка, они, не задумываясь, нарушат любую клятву. Вы, дети Евы, для них всего лишь скот, мясо, в лучшем случае – рабы. Альв может прийти в твой дом другом, возжелать твоего добра и тут же затеять ссору, чтобы без помех убить тебя. Я по твоим глазам, дитя, читаю, что ты не веришь моим словам. Напрасно. Если ты привлечешь к себе внимание хозяев Альвхейма, если они захотят твоей крови и плоти, я не смогу тебя защитить.

Горец пожал плечами. Грозные предупреждения тетушки Шейлы его не слишком-то впечатляли. Гордые, безжалостные, вероломные, охочие до чужого добра… Прямо как о Кэмпбеллах с Кэмеронами речь! Да и сами сиды, если верить сагам, недалеко ушли по части страсти к чужому добру и чужим бабам.

– Зачем же мы к ним плывем, коли так все сурово?

– Затем, что, если мы с конунгом льюсальфар сторгуемся, владыка Альвхейма откроет для нас врата и позволит пройти.

– Куда пройти?

– В то место и время, где живет человек – обладатель третьего Дара Этне.

– А может, как-нибуть обходной тропкой получится? Ну, без альвов этих коварных?

– Нет другого пути, родич. Во всяком случае, такого, которым смог бы пройти человек. Дети Дану вольны бродить по мирам и временам свободно, как эти крикливые птицы, летающие над мачтами. – Сида, не глядя, ткнула пальцем вверх. – Но дети Евы привязаны каждый к своему миру. Вот, гляди! Матросы снуют между мачтами. Так и вы, люди. Вам нужна опора, твердь под ногами или хотя бы тонкий канат над бездной.

Кайлих прикрыла глаза и вздохнула. Кеннету показалось, что фигура сиды стала какой-то расплывчатой, нечеткой. Горец потер глаза, поморгал, но это не слишком помогло. Дочь Ллира окуталась серебристой дымкой, словно под волшебный полог Фет Фиада прокрался еще чей-то чародейский туман.

– Тетушка?

– Я устала, – не открывая глаз, проворчала сида. – Оставь меня. Когда наш когг достигнет берегов Норге, я вернусь с туманной тропы, а покуда оставь.

Кеннет смекнул, что неблагая может послать пожестче и поконкретнее, если он и дальше станет ей докучать, и благоразумно примолк. И сам не заметил, как колдовская дрема сморила и его самого. А что ему приснилось, горец, как ни силился, вспомнить потом так и не смог.


Катя

Какие сны могут быть в Хийтоле? Волшебные и непонятные большей частью. Утоптанная узкая дорожка уводит в чащобу постепенно, как бы исподволь. Солнечные черничные полянки и веселые сосняки, где гудит в кронах ветер, а в небе пронзительно кричит ястреб, сменяются ельником. Но глаз не оторвать от изумрудной зелени мхов, грибов видимо-невидимо, и журчит ручеек. И сама не заметишь, как завела тропинка в мрачные дебри, опасные и недобрые к человеку. Завела, заманила и коварно исчезла. Но понимаешь это далеко не сразу. Вокруг вроде бы все знакомое, ориентиры приметные, кажется, в любой момент можно повернуть назад, стоит только захотеть. Но постепенно все камни становятся одинаковыми, все елки на одно лицо, все пригорки – близнецы, и начинаешь ходить кругами. А звать на помощь уже поздно, нет тут никого, кроме тех незримых до поры до времени существ, что притаились и ждут, когда наступит ночь. И стоит лишь это осознать, как время тут же седлает своего самого резвого скакуна, дает ему шенкелей и несется вскачь, обгоняя ветер. Темнеет быстро, а под еловыми кронами еще быстрее. А в сумерках человечий глаз совсем ни на что не пригоден, только и остается, что, выпростав руки вперед себя, брести наугад. Ноги же самым подлым образом уводят прямиком в болото, и, только когда холодная водица ухватит за щиколотки, ты рванешься прочь, чтобы оказаться в еще более опасном месте. Там, где уже никто не спасет, никто не услышит и никто не найдет. Ты это сразу поймешь, потому что могильный холод проникнет под самую теплую одежду, просочится через плоть до костей, растворится в крови, дохнет в лицо и заморозит на губах слова молитвы. Впервые в жизни захочешь прочесть «Отче наш», да не выйдет ничего, разбегутся стайкой испуганных воробьев простые слова, не поймаешь их ни за что. И каждый шаг станет мучителен, а каждый вдох будет казаться последним. Потому что твой след уже взяли, по нему уже идут, то и дело касаясь земли чутким носом, чтобы не упустить сладкий запах твоего страха. Им торопиться незачем, никуда ты не денешься, глупое двуногое создание. Ты – незваная гостья, они – неласковые хозяева. А ты уже слышишь их дыхание, злорадные смешки и перемолвки на неведомом языке. Это делят тебя на кусочки – и тело, и душу, выбирают, какой полакомее да понажористее. Хором подбадривают: «Беги, беги, говорящее мясцо, чтобы было веселее!» И ты побежишь, а кто не побежит? Не оглядываясь, ибо стоит обернуться, и тогда ноги сами врастут в землю. Видишь, видишь, смертная, белые соляные столбы? Это те, кто обернулся.

Только не оборачиваться! Только не останавливаться!

И тогда ночь вытолкнет тебя на полянку, посреди которой стоит уже три тысячи лет кузница, и три тысячи лет горит огонь в горне, и даже тот, кто держит в руке молот, не сходил с места уже тысячу долгих лет. Внутри темно, и пахнет горячим железом, кожей и почему-то псиной. А ты прижимаешься спиной к двери, дышишь запаленными от бега легкими и надышаться не можешь, в груди болит, ноги гудят. Такое вот оно и есть – спасение. Больно и хорошо, слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Кузнец работы не прерывает, мало ли какая мошка залетела из лесу на его неугасимый огонь. Он размеренно бьет молотом по золотой от накала полоске металла, а ты ходишь вокруг, точно на экскурсии, дивишься инструментам, не рискуя присматриваться к мастеру. Он силен и красив, он опасен и жесток, он сделал кантеле и выковал Солнце с Луной. И звать его…

– Кузнец Ильмаринен, выкуй мне меч. Выкуй меч и напиши на нем мое имя.

Откуда эти слова взялись? Кто надоумил? А без них никак нельзя.

Он смотрит на тебя темными глазами (цвета не разобрать, но это и не важно) и говорит тихо, почти улыбаясь:

– А какое твое имя? Скажи, и будет по-твоему. Скажи!

И ты вдруг понимаешь, что теперь всегда и всюду будешь искать этот взгляд в толпе, искать, пока не найдешь, а не найдешь – беда.

– Выкуй мне меч и напиши мое имя, – просишь ты, отчаянно цепляясь за последний шанс всмотреться в это лицо, в эти глаза.

– Возвращайся через год в тот же день и в тот же час…

Сон тает, сон утекает, как вода меж пальцами, и ты просыпаешься, чтобы, едва проглотив горький ком в горле, глухо застонать от безнадеги и тоски.

А все Хийтола проклятая!


Прошка

Долго ли, коротко ли ехали они с Катькой и Тихим через Страну Нечисти, а однажды встали чародейские лоси на берегу неприметного ручейка, точно вкопанные – ни тпру ни ну. Не хотят дальше идти, и все тут! Оказалось, что это и есть граница Хийтолы с миром Божьим, куда тварям волшебным дорога заказана.

Ну и слава Богу, подумалось мальчишке. Оно, конечно, смешно, когда Катька от каждой коряги шарахается. Да и у сида после милования с ведьмой сил даже на гневные окрики не всегда хватает. А так – тишь да гладь, даром что вокруг одни упыри с лешими, но к ним привыкнуть можно.

– Приехали, – сказал Тихий и на Прохора сразу по-волчьи зыркнул. – Креститься, отрок, будешь на том берегу. И трижды «Богородицу» читать там же.

– А я ничего…

Али мысли читал, али просто знал, чего от православного человека ждать можно.

– Вот и славно.

Невеликую поклажу с лосей сняли быстро. Зверюгам не терпелось вернуться в родные чащи: они фыркали, ушами прядали и топтались на месте. Когда же Тихий заветное слово сказал, отпуская сохатых на волю, рванули с места и в мгновение ока скрылись в подлеске.

– А как мы вещи понесем? – спросила Катька, провожая тревожным взглядом «скакунов».

Вопрос, к слову, был вовсе не праздный. Пожитков немного, все больше тряпье, но ведь и книги есть, и какие-то непонятные, но явно ценные свертки.

– Как-как? – передразнил девку Диху. – На нашего Айвэнза нагрузим. В верблюда его заколдую. Он у нас парень крепкий, до Выборга дотянет. Верно говорю, Айвэнз?

Прошка сначала онемел от этакого нахальства, а потом понял: сид поднабрался силушек, и к нему возвращается обычная манера честным людям головы морочить. Шутки у него такие.

– Шибко маленький верблюд у тебя получится, господин чаровник. Засмеют, поди, выборжцы.

Диху задумчиво в затылке поскреб, придумывая новую каверзу.

– Твоя правда, Айвэнз. Тогда я Кайтлин превращу в молодого богатыря, раз уж все равно морок накладывать.

Но Катька на подначку не поддалась. Молодец!

– Выглядеть я могу как тебе угодно – хоть богатырем, хоть верблюдицей, но сил у меня больше, чем есть, все равно не станет. Закон сохранения энергии и материи Ломоносова – Лавуазье потому что.

И посмотрела на них свысока. Особенно на Диху, мол, знай наших. Тот ничего не ответил, но Прохор прям нюхом чуял, что от сидова чародейства жди подвоха. Он родичке своей еще не единожды припомнит этих ломоносовых-лавуазьев и вместе, и порознь.

– Подойди-ка сюда, дитя, – зловеще молвил он и пальцем Катьку поманил к себе. – Займемся теперь тобой. Как там ты говорила? Верблюдица?

Однако же ничего страшного сид с девкой не сотворил. Даже больно не сделал… наверное.

– Снимай рубаху, – приказал он. – А ты, отрок, отвернись, пока не скажу.

Прохор по-честному не стал подглядывать. Зачем Катьку срамить, когда она и так поди страху натерпелась. Чего он там не видел-то? Зато отчетливо слышал и сам колдовской наговор, и как сид воду из ручья черпал и девке рукой лицо обтирал.

А как повернулся, так и было уже чему дивиться.

– Как? Как я выгляжу? – испуганно спросила Кайтлин, ощупывая свое лицо. – Сильно страшная?

– Да как тебе сказать… Девкой ты все же краше.

А чего такого? Правду чистую сказал, как на духу. Паренек из Кати вышел неказистый, с лицом малоприметным, только бровастый и чуть лопоухий. Да еще и в плечах неширок.

– Зато на тебя никто внимания не обратит, – быстро нашелся с утешением Прошка. – Так-то оно безопаснее выйдет.

– Дело речет наш отрок, – подтвердил Диху. – И в воду можешь не глядеть, и в зеркало, ежели таковое сыщется, тоже без толку. Себя ты видишь такой как ты есть, а остальные – обманную личину.

– А ходишь ты все равно не по-девичьи, – встрял Прохор. – Никакой в тебе плавности, как на ходулях топаешь.

– Очень верно подмечено. А чтобы все по правилам было, вот тебе два простеньких гейса: как только ручей перейдем, в носу не ковырять и молчать.

– Как молчать? Совсем? – удивилась девка.

– Да, грусть моя. Теперь ты мой ученик и подмастерье по имени Килху, и ты у меня, горюшко, немой от рождения, – объявил злопамятный сид.

Вот тебе, Катюха, и Лавуазье! Замстился Диху знатно. Где это видано, чтобы баба сумела рот на замке держать, хотя б от рассвета до заката?

– Килху? – с подозрением переспросила девка.

– Угу, – безмятежно кивнул колдун.

Новонареченная Килху раскрыла было рот, чтобы высказать все свое негодование сидовым самоуправством, но потом передумала. По ее разобиженному лицу было видно: что-то ей это эринское имечко напоминает, что-то из ее мира. Навроде приснопамятного Северуса Снейпа.

– Я смотрю, ты уже начала исполнять гейс, – ухмыльнулся сид. – Похвально.

Вещички он разделил на троих, чтобы каждому ноша нашлась по силам, сам же нагрузился почище верблюда. Прошка даже испугался за здоровье Тихого:

– Господин мой, а пупок у тебя не развяжется?

Диху одарил его таким презрительным взглядом, что, казалось, того и гляди плюнет, как горбатый зверь.

Первым пограничный ручеек, бережно прижимая к груди узелок с книгами, перешел Прохор, затем Диху, а последней – убитая горем Катерина. И все они разом шагнули из вечного летнего безвременья Хийтолы в сырой и мрачный мартовский лес.

– Не грусти, – шепнул мальчишка. – Немому парню на корабле живется всяко лучше, чем девке. А береженого Бог бережет! А у тебя там, в твоем мире, Выборг есть? – тут же поинтересовался он и осекся под гневным взглядом сида. – Тьфу ты! Само вырвалось. Ты молчи-молчи, не обращай внимания.

Очень скоро выяснилось, что гейс, наложенный Диху на своевольную родственницу, ударил и по ни в чем не повинному отроку. Некому стало задавать бесчисленные вопросы про чудесные механизмусы иных миров, не с кем было спорить и некого дразнить. Опять же, с кем обсудить угрюмых охотников-карелов, встреченных на берегу Вуоксы? Не с Диху же! А так хотелось, что аж язык чесался.

Но в Выборге Прошкины мучения тотчас закончились. Вотчине королевского зятя до стольной Твери было далеко, однако город боярскому байстрюку очень понравился. Ганзейцы завели здесь свои порядки, взяв под крыло мастеров из разных гильдий, а те, в свою очередь, подсобили, чем могли, купцам. А иначе как пробивать во льду проходы для кораблей? Без Алатырьской Силы, почитай, никак! А на случай, если с Новгородом опять что-то не поделят, торговый город был окружен добротной каменной стеной с земляным валом и рвом. Прохор насчитал целых девять башен.

– Ого! – похвалил он выборжцев. – Развязали мошну и вложились знатно. Уважаю.

Бог весть, что там у Катьки делается, а в мире, где жил Прошка, без толстых стен, войска и пушек никак нельзя обойтись. Ганзейские торгаши быстро обрастают жирком из злата-серебра, и всегда найдется тот, кто пожелает чужого добра: и дом, и скот, и рабов, и жен. Славен же тот господин, который потратит нажитое с толком. Как, скажем, наместник шведского короля, отстроивший Выборгский замок краше прежнего. Башню Олафа Святого отовсюду в городе видать, да и сам замок куда как могуч и грозен.

Диху тоже не стал скупердяйничать, сняв две комнаты в хорошей гостинице. Хозяин-швед, поначалу глядевший на путешественников косо, получил три полновесных тирольских крейцера и тут же возрадовался гостям, словно родным. Сразу же и комната нашлась, и жбанчик пива, и жирный суп из соленой свинины. Вот ведь нехристи! Это в постный-то день!

Снедь на здоровенном подносе притащила щербатая девка в замызганном чепце, покрутилась без видимой цели, на ломаном немецком посулила на ужин «рыблый пирох» и была изгнала Диху.

– А ты, Килху, определенно пользуешься успехом у дамского сословия, – хихикнул сид.

Катька аж вскинулась вся. Головой затрясла, руками замахала, точно мельница.

– Вот помысли логически, Айвэнз, – продолжал куражиться Тихий-вредина. – Ты для красотки слишком молод, я – старый клоп, и только молчун-ученик достоин пылкого внимания. Видел, как она тяжело вздохнула, на Килху глядючи?

– А то! – развеселился Прошка. – И титьки над корсетом ходуном так и ходили. От чувств.

И даже не обиделся совсем, когда Катерина отвесила в отместку подзатыльник.

– Ладно тебе! Уж и пошутить нельзя. Ну не злись. Айда к причалам, на ледобойную машину смотреть?

Вину, пусть и невольную, хотелось поскорее загладить. Грешно над убогими потешаться, над увечными – кривыми, слепыми и немыми. А Катька сейчас по сидовому слову такая и есть – убогая, вернее – убогий.

Килху бросил на родича-сида вопросительный взгляд. Видать, очень уж ей хотелось посмотреть Выборг.

– Ты теперь парень, сопровождающий тебе не нужен, можешь даже не спрашивать, – фыркнул Тихий и рукой махнул. – В драку только не влезь.

– Правда, что ли? – обрадовался Прошка, не веря собственным ушам, схватил Килху за руку и потащил к двери. – Мы только к причалам и обратно. Слышь, Катюха, живем! Я тебе такое щас покажу… Тьфу! – Он от досады шлепнул себя ладонью по лбу. – Поговорить нельзя!

– Почему нельзя? – полюбопытствовал сид.

– Так ты ж заклятье наложил! Запамятовал?

– Уже и пошутить нельзя. Что я, зверь какой?

Правильно его Катя-Килху «сукой» обозвала потом, когда на улицу вышли.


Катя

Молчать не так уж и плохо, не смертельно и даже в некотором смысле полезно. Появляется время «на подумать», ничего не отвлекает, никто не окликает. От замкнувшегося в себе Диху поступали только простые и четкие команды: «Вперед!», «Остановка», «Спать!», он молчанием не тяготился. И только Прошка весь исстрадался, лишенный привычного общения.

Никогда прежде я не задумывалась о смене пола, хотя всегда считала, что мужчинам живется гораздо проще. Во всех смыслах проще. Общество терпимее, физиология спокойнее, возможностей больше, а требований меньше. Обыкновенное «не пьет» в глазах окружающих уже само по себе огромное и ценное достоинство. Многочисленные родственники мужского пола всем своим существованием доказывали, что так оно и есть. Им можно работать за копейки, которые тут же культурно пропивать, прочитав в школе «Каштанку» и «Муму» – иметь мнение по всем вопросам бытия, с которым все обязаны считаться. Запросто можно не знать, с какой стороны за молоток держаться, но мнить себя «настоящим хозяином» и всех поучать. А еще можно украсть у «почти невесты» заемные, фактически чужие деньги, потому что «самадуравиновата» и «не надо человека искушать». Я старалась как можно меньше думать о Даньке, чтобы не бередить рану и не строить страшных планов неосуществимой мести. Даже если я вернусь обратно – в свой мир, даже если его задержит полиция, денежки мои наверняка уже тю-тю. И если я его все же посажу, то сочувствовать будут Даньке, а не мне – овце и лохушке, позволившей себя облапошить. Хотя, с другой стороны, а как еще меня назвать, если жила с ним и предпочитала не замечать всякие мелочи, вроде того, что за квартиру плачу я, и еду покупаю я, а он ищет себя и достойную его работу. Чему я радовалась? Тому, что не одинокая, как другие? Что у меня тоже есть жених? Типа, жених, который ни разу замуж так и не позвал.

Но оказалось, что жизнь в мужском обличье еще лучше, чем я представляла в самых смелых фантазиях. Бедняжку-убогого Килху жалели все встречные – и из-за немоты, и из-за того, что ученическая доля загнала так далеко от родного Эрина, да и просто так – потому что «сразу видать, паренек смышленый». Прошка почему-то таких чувств не вызывал, а меня даже карелы пытались подкормить. Возможно, дело в сидском волшебстве, но к девке, я убеждена, отношение было бы совсем иное. Личина позволяла вести себя как и прежде, даже по-маленькому ходить, как девочка, а окружающие видели совсем другое. В дороге мужская одежда практичнее, и с короткими волосами удобнее. В общем, мне понравилось. Если бы не чертов гейс…

– Вот же сука!

Я в сердцах плюнула себе под ноги. Этот сид меня достал! Лучше бы это и в самом деле был гейс. Молчать, чтобы сберечь колдовскую личину – это одно, а тешить непомерное эго бессмертного жлоба – совсем другое. Гад! Придурок! Сволочь!

– Хватить уже лаяться, – одернул меня Прошка, показывая пальцем на окна гостиницы. – Или давай чуток подальше отойдем. Услышит и настоящий гейс наложит. Мало ты своего родича знаешь?

И словно в подтверждение его слов донеслась из трактира знакомая ругань на ядреной смеси русского, немецкого и гэльского языков. Кто-то сиду под горячую руку попался.

– Бежим скорее, авось пока вернемся, он остынет!

И мы побежали, перескакивая через подгнившие доски тротуара, неровно положенного вдоль каменных стен. Если честно, я бы сейчас с удовольствием подремала бы, пускай и в тесной коробке, которую здесь именовали кроватью. Но сейчас мне лучше Диху не видеть. Иначе не совладаю с собой и в рожу его наглую вцеплюсь.

– Ты говорила, что бывала в вашем Выборге, – напомнил Прохор, когда мы удалились от разъяренного сида на почтительное расстояние и затерялись в кривых улочках. – И как? Похож?

– Замок на острове почти такой же, только башню Святого Олафа еще не достроили.

Не рассказывать же мальчишке, что в «моем» Выборге от славного средневекового прошлого остался медленно разрушающийся замок, полторы улицы и Круглая башня, чей толстый бок виднелся мне в уличный просвет. Мы прошли мимо вереницы ганзейских контор, с вывесками одна другой красочнее.

– Глянь, Ка… Килху, а вот герб Алатырьской гильдии.

Над массивной, окованной железом дверью висел четырехугольный с округлым основанием щит, на котором была изображена рука в латной перчатке, сжимающая факел. Дверной молоточек тоже был сделан в виде сжатой в кулак кисти.

– Добро… в смысле, прогресс должен быть с кулаками? – полюбопытствовала я.

– Разум – это сила, – поправил меня Прохор.

– А в гости зайти к ним можно? На экскурсию?

– Да ты чо? Сдурела? – Прошка выпучил на меня глаза, как на сумасшедшую. – Я же Зрючий, еще подумают, что я засланный шпион. Идем от греха, ду… Килху!

И изо всех сил потянул меня за рукав кожуха. Напоследок я оглянулась, чтобы запомнить, как следует, герб. Вдруг потом доведется заглянуть на огонек. Вдруг смогу им подкинуть несколько идей. Например, про Лейденскую банку. Если, конечно, вспомню школьный курс физики.

Мы пару раз свернули то вправо, то влево и оказались практически у крепостной стены.

– Какой он маленький был, – поразилась я скромным размерам средневекового Выборга.

– Мал да удал, – отрезал Прошка. – Я тебе обещался руболед показать.

– Летает, что ли?

– Тьфу! Глухая ты тетеря! Лед оно рубает в заливе.

Просторную набережную выборгская корабельная пристань напоминала в последнюю очередь. Это было скопище сараев, пакгаузов, наклонных сходней, помостов, бочек, тюков и копошащихся среди рукотворного хаоса людей. И все это воняло тухлятиной, соленой рыбой и мочой.

К средневековым запахам, кстати, я уже основательно притерпелась, запах навоза так и вовсе перестала замечать. Потому что он здесь был везде и всегда. В какой-то степени он даже бодрил, особенно по утрам.

А потом Прошка сказал: «Смотри!» и показал в сторону залива.

Мне эта немыслимая штуковина напомнила помесь огромного жирного паука и швейной машинки «Зингер». Оно словно бы ползло на коленях множества суставчатых ног и прошивало насквозь лед у себя под пузом. На «спине» у монстра крутились лопасти, а внутри, между сочленениями «ног», быстро-быстро вращались валы. Сооружение двигалось почти бесшумно и казалось живым организмом.

– Экая чуда-юда! – восхитился юный Зрючий. – Расчистило колею, что и галера пройти сможет. Мощно!

Я дар речи потеряла, словно меня наконец-то настиг шуточный гейс Диху. Все здесь вполне вписывалось в мою картину мироздания, даже Хийтола с многохвостой Хозяйкой Лисиц, даже видючее зеркало и дети Богини Дану, которые не в сагах, а во плоти, но только вот эта здоровенная фиговина окончательно развеяла иллюзию похожести и расставила все точки над i. Этот мир был другой, совсем другой, совсем-совсем чужой. Параллельный, черт возьми! Или перпендикулярный. Или неэвклидовый.

– Чудны дела твои, Господи, – прошептал восхищенный не меньше моего Прошка. – И всяк славит тебя по-своему: кто делами своими, а кто – Силами. Я этот руболед только в грамотке видел, на немецком, мельком, батюшка пожадничал и не дал купить на Тверском торге. Эхма! Когда же у нас сподобятся такое же поставить? Чай, и покупать не пришлось бы, своих мастеров вдосталь, только денег давай – все сделают в лучшем виде.

Мальчишка бодро строил планы практического применения Алатырьской и Летючей Сил в феодальном народном хозяйстве, а я просто стояла, разинув рот, и смотрела на чужой мир совсем другими глазами. Словно только что по-настоящему проснулась и осознала, где именно я нахожусь – в ином времени и пространстве.

Глава 11

«Use the force, luke!»

Катя

А потом я увидела корабль. Честно говоря, в мореходном деле я разбиралась, как коза в апельсинах, и когг от каракки не отличу даже под страхом смерти, не говоря уж о том, чтобы знать, какая мачта как правильно называется. Но у корабля в тысяча пятьсот тридцатом году от Рождества Христова не могло быть гребных колес – это я помнила точно.

Кораблик был небольшой и неуклюжий на вид – к одинокому, чуть скособоченному парусу прилагалась палубная надстройка сложной конструкции с гребными колесами по обеим сторонам. И чтобы никто не сомневался, кому принадлежит чудо здешней техники, на парусе была изображена уже знакомая мне рука с факелом. Кораблик занимался делом, он тянул за собой другое, более присущее эпохе судно – пузатенькое такое, трехмачтовое, с надстройками на корме и носу.

– А лоцман-то гильдейский, поди, с жаловальной грамотой, – вздохнул завистливо Прошка, провожая взглядом кораблик-анахронизм.

Я промолчала. Если честно, хотелось подойти к ближайшей стене и постучаться об нее головой, чтобы мозги встали на место.

– Не дрейфь, Ка… Килху, мы на обычном поплывем. Оно и дешевле, и не время сейчас для таких мореходов.

В голосе Прохора особенной радости не чувствовалось. Он, конечно, бодрился, но не очень-то надеялся на щедрость сида и его желание приобщаться к достижениям здешней цивилизации. Да и ходят ли такие корабли через все Балтийское море? До Норвегии путь не близок.

– А кто это у нас тут? Ужели юный Зрючий? – спросил незнакомый голос у нас за спиной.

Мы с Прошкой обернулись на говорившего. Более самодовольного типа я в жизни не видела – ни в двадцать первом, ни в шестнадцатом веке, это точно. А может, виной тому гофрированный воротник-фреза, подпиравший подбородок незнакомца так, что аккуратная бороденка клинышком вызывающе торчала вверх. Но я, как успел вдолбить Диху, сразу же согнулась в поклоне, а потому разглядывать чужака начала с загнутых вверх носков сапог. Такие, кстати, я только на Иване Дмитриевиче Корецком видала. Дорогая обувь в шестнадцатом веке точно так же, как и в мое время, отражала высокий статус хозяина. Его длиннополый кафтан с прорезными рукавами, сшитый из бархатной ткани и подбитый пушистым белым мехом, на груди застегивался шелковыми петлицами. А пуговицы-то не простые, а золотые! И ведь не боится, что воры срежут.

– Бог в помощь, Мастер, – ответил Прошка, изо всех сил стараясь держаться уверенно. – Доброго дня!

– И тебе, отрок, того же, – улыбнулся незнакомец.

Под кустистыми бровями не рассмотреть, какого цвета его глаза, но блестели они так, словно в портовой грязи углядел сокровище.

– Как звать тебя, отрок? Куда путь держишь и чей будешь?

Этот вопрос задавали здесь чаще всех остальных. Имя зачастую значения не имело, гораздо важнее – из каких земель родом да из какого семейства человек происходит, кому служит и в какого бога верует. И если встречный-поперечный не распоследняя шваль подзаборная, то обязательно принадлежит к некой общности. Однако Прошке расспросы эти совсем не понравились.

– Зачем тебе мое имя, господин? Оно никому, кроме моего доброго опекуна, здесь не известно, а он велел зазря не хвалиться ни именем, ни званием. Отроку обычаем велено помалкивать, – авторитетно заявил боярский байстрюк и быстро зыркнул на меня.

Мол, смотри, не проболтайся.

– О как! Похвальные речи для столь молодого человека, – зацокал языком Алатырьский Мастер. – Очень хорошо.

На пальцах его, унизанных кольцами, я высмотрела перстень со знакомой уже символикой гильдии. И тоже невольно встревожилась. Что, если этот «человек-аккумулятор» задумал нашего Прошку украсть? В средневековых ремесленных гильдиях частенько практиковались в похищении талантливых учеников и подмастерьев.

– Значит, мне стоит поговорить с твоим опекуном, юноша. Проводи-ка меня к нему.

Говорил Мастер на русском, но с едва уловимым акцентом.

– А нет, так я слугу твоего попрошу, – и на меня кивнул. – Тебя же Килху зовут?

– Я вас плехо панималь. Их бин нихт русиш ферштейн. Йа-йа! – Я изо всех сил затрясла головой и добавила уже на здешнем свежевыученном английском: – Мне хозяин приказал за отроком присматривать, чтобы тот в драку не влез. Остальное не мое дело, уважаемый сэр.

Не знаю, что меня так вдохновило на подвиги. Возможно, мужские штаны и мужской облик сами по себе добавляют куража. А может быть, я окончательно уверилась в своей наследственной сидской удаче, что она меня не подведет.

– Нам уже и домой пора, Килху. Опекун, чай, заругается, – вдруг «вспомнил» Прошка и потянул меня за рукав. – Уж простите нас, добрый господин, но ничем вам помочь не можем.

– Я ведь добром прошу, по-хорошему, – прищурился Мастер. – А могу и по-плохому. Кликну слуг и подмастерьев, и будет у нас совсем иной разговор.

Мы медленно, шажочек за шажочком отступали, а гильдеец надвигался.

Взгляд у него был нехороший. Уверенный такой. Дескать, никуда вы, голуби, не денетесь. Кричать станете – не докричитесь, удерете – догонят. Я ухватила Прошку за руку, стиснула покрепче, чтобы мокрая мальчишкина ладонь не выскользнула. И одними губами шепнула:

– Ходу!

Мы сорвались с места в карьер не сговариваясь, петляя между бочками, тюками и штабелями, поскальзываясь, спотыкаясь, но не падая, нет. Спину жег взгляд гильдейского Мастера.

– Ох, пронеси, Господи! – на бегу причитал Прошка. – Царица Небесная, защити и помилуй! Поднажми, Катька, поднажми, неровен час, догонит!

До трактира домчались в один миг. Сама бы я нипочем не добралась бы до безопасного укрытия в лабиринте узких выборгских улочек, но то ли боярский сын в отличие от меня не страдал топографическим кретинизмом, то ли бежал, ведомый инстинктом зайца, удирающего от гончей.

Вломились в трактир, с грохотом, через ступеньки прыгая, взбежали по лестнице, и, только когда хлопнула тяжелая дверь за спиной, я смогла выдохнуть. Прошка, тот просто сполз по двери и так и остался сидеть на полу, открыв рот и дыша часто-часто.

– Что опять? – буркнул Диху, поднимая на нас глаза от книги. Наше появление явно оторвало сида от каких-то важных дел. Оптимизма его мрачный вид не прибавлял.

– Эт… гильд… Алт… Мастер! – задыхаясь, выдавил Прохор.

– …зил…красть…шку! – добавила я. Грудь сдавило, горло перехватило, воздуха не хватало, а сердце колотилось как бешеное то ли в пятках, то ли в глотке. Пробежечка вышла та еще.

Но сид из наших невнятных восклицаний понял достаточно.

– Так, – процедил он, захлопнул свой фолиант и неуловимым текучим движением оказался рядом с нами. – Ясно.

И тут Диху сотворил очередное волшебство – взял да и отвесил нам с Айвэнзом по полновесному щелбану.

– Уй! – взвыл Прошка. – Больно же!

Я, признаться, от неожиданности и обиды, высказалась богаче, полновеснее и конкретнее. И только на середине третьего словосочетания почувствовала, что могу не только говорить, но и дышать. Магические щелбаны мгновенно избавили нас от одышки. И мозги прочистили. Побочный эффект сидской магии, не иначе.

– Мы, правда, ничего такого не сделали! – На всякий случай я начала с оправданий.

Но Диху, похоже, это не слишком интересовало.

– Не сомневаюсь, – фыркнул сид. – За вами следили?

– Я так мыслю, неспроста к нам этот Алатырьский Мастер пристал, – буркнул Прохор, потирая лоб. – Видать, наушничал кто-то. Раз уж он знал, как Катьку, то есть Килху, звать…

– Значит, скоро ждать гостей. – Диху жестом прервал паренька. – Что ж, придется менять…

Наверное, он хотел сказать «планы». Но события вдруг понеслись вскачь, доказывая, что намерения у Мастера Алатырьской Силы были самые серьезные.

В дверь постучали, и голосок давешней служанки воззвал:

– Господин! Вас тут спрашивают.

Не иначе как с большого перепугу, девица вдруг заговорила по-русски практически без акцента.

– Спокойно, – молвил сид, останавливая наши с Прошкой суетливые метания по комнате.

И чего дергались, сама не знаю. В сундук вдвоем все равно не спрячешься, разве что в кровать залезть и притаиться под одеялами в обнимку. Так ведь найдут.

– Пшла с дороги, девка! – громыхнул кто-то за дверью. – Эй, гость эринский! А ну, отворяй по-хорошему! Дело есть! А упрешься, так эту дверцу вынести – плевое дело, но тогда уж на себя пеняй!

Голос был незнакомый, и я уж подумала было, что не по нашу душу явились, но потом сообразила: не по чину Алатырьскому Мастеру самолично двери вышибать в задрипанном немецком трактире.

– Отчего не отворить, – усмехнулся Диху. – Входите, добрые люди, не заперто. Дверь-то наружу открывается.

Дважды приглашать не пришлось. В комнатушке, и так тесной, стало вовсе не развернуться от плечистых молодцов. Двое, трое… нет, четверо амбалов с лицами, не слишком обезображенными лишним интеллектом, загромоздили собой проход и половину комнаты. Почему загромоздили? Потому что шкафы. Натуральные.

Сид даже бровью не повел, разве что руку положил на посох этак ненавязчиво. И выжидательно глянул на гостей дескать, чем обязан?

– Вон они, отроки-то! – громким шепотом доложил один из шкафоподобных товарищей кому-то невидимому из-за широких спин. – Не соврал, стал-быть, кабатчик. Точно тот самый немец и есть, и парни евонные.

– Только не немец, – проговорил Алатырьский Мастер, словно мысленным приказом раздвигая своих захребетников и вступая в комнату. – Кто говорит, что италиец ты, гостюшка заморский, кто – бриттского племени, кто – эринского. А некоторые божатся, что ты и от святой воды с честным крестом шарахаешься, будто нечистый от ладана. Мастер Диччи, верно? Так тебя величают?

– Магистр, – невозмутимо поправил пришельца Диху. – Магистр Диччи. Из Флорентийского университета. Проездом.

– А в каких же таких науках, позволь спросить, ты магистром будешь?

– Богословие. – Древнеирландский бог улыбнулся краешком губ. – С кем имею честь?..

– Мастер Алатырьской гильдии, – внушительно молвил наш злобнопрыг, предпочитая, похоже, оставаться безымянным. – Ну, коли так гладко у нас с тобой беседа пошла, давай сразу к делу. Сколько хочешь за отрока?

Сид… ух, так хотелось сказать: «Даже бровью не повел». Но как раз бровями он и повел – вздернул их в искреннем изумлении.

– За какого отрока, добрый человек?

– За того, который у тебя в учениках ходит! – рубанул алатырец, насупив брови.

Тут бы ему еще для закрепления результата ткнуть бы в нас с Прошкой обвиняющим перстом, но сердитый взгляд Алатырьского Мастера скользнул по нам, словно по пустому месту. Или нет… видеть-то он нас видел, только, похоже, не узнал. Я затаила дыхание, чтобы ненароком не нарушить хрупкое плетение сидовых чар.

– Помилуй, уважаемый Мастер! – Удивление сида сменилось легким раздражением. – Я что-то совсем ничего не пойму! У меня нет в учениках отроков. Совсем.

– Мальчишка зим двенадцати, по выговору новгородец, лицом чист, глаза синие, волос светлый, нравом зело шустр и дерзок, – довольно точно описал Прошку алатырец. – Не далее как час назад сам с ним речи вел. И второй с ним был – юноша-эринец именем Килху, назвался твоим учеником, магистр. Мои челядинцы расспросили народ, говорят, мальчишки сюда побежали. Ну-ка, где они, два пострела?

– Я готов тебе поклясться, добрый человек, – Диху улыбнулся, – что у меня нет и никогда не было в учениках юноши по имени Килху. Равно как и новгородского отрока. Не обессудь, но что-то твои прознатчики напутали.

Я опешила. Сиды же не лгут! А потом до меня дошло. Ну да, Диху и не солгал. Прохор не был ему учеником, только подопечным, а я «юношей-эринцем именем Килху» только казалась.

– Да вот же стоят! – не выдержал один из «шкафов» и обиженно показал на нас с Прошкой. – Вот же парни-то!

И тут надменный сын Луга на миг обернулся к нам, коротко глянул и вдруг подмигнул зеленым глазом, хитрым-прехитрым. А потом повел рукой в каком-то неуловимо знакомом жесте и проникновенным, очень убедительным голосом молвил:

– Это не те отроки, которых вы ищете.

«Не те дроиды, которых вы ищете»… – эхом отозвалась у меня в памяти знаменитая фразочка из бессмертной саги Джорджа Лукаса. Мастер Йода! Меня же сейчас он на части порвет! Нельзя так издеваться над живым человеком!

Как я не сложилась пополам и наискось в приступе нервного и злого смеха, сама не знаю. Наверное, дрессура сида давала-таки результаты. Выдержка у меня улучшилась, точно. Иначе как сдержать жалобное хрюканье, когда солидный и откровенно пугающий дядька вдруг растерянно моргает и повторяет один в один, как имперский штурмовик из фильма:

– Это не те отроки, которых мы ищем…

– …Проезжайте, – уже откровенно глумясь, добавил Диху, каждой ниточкой в мантии давая понять – спектакль специально для меня. Персонально.

– Проезжайте… – послушно повторил Алатырьский Мастер, а потом встрепенулся, встряхнулся и моргнул: – Чего?

– Говорю, приятно было свести с тобой знакомство. А теперь не будешь ли так добр оставить меня с этими прелестными девицами наедине? Они, красавицы, по часам плату берут.

– А, да… Вот незадача вышла. – Мастер нахмурился и развел руками. – Не обессудь и не гневайся, магистр Диччи. Видно, с пьяных глаз мои олухи гулящих девок за отроков приняли. Бывай здоров!

– Use the Force, Luke! Да пребудет с тобой Сила![12] А где лайтсейбер? Где световой меч? – только и спросила я, когда за одураченными охотниками за Прошкой захлопнулась дверь, отсекая топот, виноватое бухтенье и звуки затрещин.

– Так ведь и без такой игрушки обойтись можно, – хохотнул довольный Диху и оскалил красивые зубы. – Коли Силу да с умом использовать.

– Ты не сид, – мрачно буркнула я, – ты – ситх!

– А? Чего? Это что это за нечисть такая, Кать? Навроде кого?

Это Прошка, впавший в ступор, сообразив, что именно его, боярина Корецкого сына, приняли за гулящую девку, вдруг отмер.

– Навроде него! – Я обвиняюще ткнула пальцем в веселящегося Диху и посулила, как могла зловеще: – Я тебе, Прошенька, обязательно расскажу. Все-все.


Кеннет

Множество больших и малых островов защищали Берген от сурового нрава Северного моря, они, как крепостные стены, стояли на страже этого богатейшего города. Попетляв между ними, «Святая Марта» неспешно вошла в залив Воген, и за пеленой дождя Кеннету открылась дивная картина: сквозь лес корабельных мачт по левую руку виднелся бесконечный ряд домов ганзейской набережной. Застроили, казалось, до самой воды, да в несколько этажей. Это ж надо!

– Сделай что-нибудь со своим лицом, родич, – ухмыльнулась сида. – Это Брюгген. Всего лишь немецкий купеческий квартал. Там мы точно ничего не забыли.

Они торчали у фальшборта, никем не видимые, и терпеливо ждали, когда когг станет на якорь в гавани. Голова у Кеннета была чумная после полусна-полуяви, в которой он, словно младенец в материнском чреве, провел почти весь путь через море. В полупрозрачном пузыре иного времени было тихо, покойно и даже уютно. Но умиротворение это простому смертному аукнулось мрачным похмельем. Горцу одновременно до смерти хотелось пить, есть, сходить по нужде и окунуть голову в ведро с колодезной водой. Сил же хватало только на то, чтобы зябко поводить плечами и утирать с лица дождевые брызги.

– Тут почти всегда идет дождь, привыкай.

Сида же пребывала в отличном настроении, щеки ее украсились ярким румянцем, глаза блестели, а волосы сами собой завивались в упругие шелковые кольца.

– Сильная здесь земля, наполненная древним могуществом, словно чаша парным молоком, – улыбнулась она. – Ты поглубже вдохни, взбодрись.

Кеннет последовал совету – втянул в грудь стылый сырой воздух. Ух! Ядреная смесь запахов дегтя, рыбы и кислого пива ворвалась в ноздри, растревожив не только мысли, но и желудок.

– Сейчас бы рыбки жареной с лучком!

– Будет тебе рыбка, дай срок.

Хранимые сидским колдовством, они с легкостью пробрались сначала на лодку, грузимую товаром – доброй шерстью, а затем как ни в чем не бывало ступили на землю Норге. Но только лишь углубившись в темный из-за смыкающихся наверху крыш переулок, Кайлих сняла плащ невидимости. И видимо, не только от чужих взоров хранил Фет Фиада, но и от рыбного смрада, намертво впитавшегося в эти стены, и балки, и, пожалуй, даже в землю. С непривычки он с ног сшибал.

– Благословенье смертных – много рыбы. Ею норги и живут. Да еще мехом, – назидательно молвила сида, глядя на зажимающего нос горца. – Ничего, принюхаешься.

Маклеод сразу поторопился облегчить душу – отлил на стену сарая и вздохнул спокойнее.

– Уфф… Теперь можно двигать дальше. Куда скажешь.

Пришельцы с берегов Альбы преспокойно, если не считать того, что Кеннет поскользнулся на подгнивших досках настила, дошли до рынка, сделав остановку возле колодца. Кеннет умылся, стирая с лица остатки сонного морока, а Кайлих высматривала что-то, одной лишь сиде ведомое.

– Может, нас заприметил кто лишний? – спросил горец, отдышавшись.

На них, чужаков в ярких маклеодовских пледах, только самый занятый приказчик внимания не обратил. Но у торгашей всегда лишь прибыли на уме, а приставать с расспросами к здоровенному, дикого вида мужику с мечом никто пока не решился.

– Троллей тут многовато, – молвила сида лениво. – Ну, на мой вкус. Но нам с тобой бояться нечего. Пусть здешние мамаши за своих отпрысков беспокоятся.

– Тролли крадут детей?

– Угу. И едят.

Участь человеческих детенышей волновала Неблагую менее всего.

– Так ты троллей высматриваешь?

– Не только.

Со стороны Кайлих была похожа на охотничью собаку: ноздри ее шевелились, глаза щурились, а уши… Кеннет готов был присягнуть, что аккуратные ушки родственницы сместились с положенного места ближе к макушке. Лезть под руку с вопросами горец не рискнул, зато как следует осмотрелся. Что и говорить, Берген – город большой и богатый, а главное, многолюдный. Хоть и не столица уже давно. И сразу видно, стороной обошла эти земли Черная Смерть, век назад опустошившая Британию и Альбу. Не знала Норге злого безлюдья, а богатела и крепчала. Вон какие домищи отгрохали! Одно показалось простодушному хайландеру странным: немцев уж больно много, втрое больше, чем местных. Непорядок.

– Хватит ворон считать, идем-ка, – объявила сида, топнув ногой.

И столь решительно двинулась одной ей известной дорогой, что встречный народ только и мог что расступаться перед чужеземной дамой. Покупка свежей трески, так и просившейся на сковороду, откладывалась, не говоря уж о том, чтобы преклонить колено перед алтарем в церкви Девы Марии. Кайлих только фыркнула, заметив, что благодарить за удачное путешествие через море надо вовсе не Пресвятую Деву, а братца Мананнана.

– Я и так уж сколько времени без причастия, – неожиданно возмутился горец.

Сида, шествующая впереди с горделиво поднятой головой, точно королева, только плечом недовольно дернула.

– Сначала сделаем по-моему, а после топай куда хочешь, только думай, что на исповеди говорить, а о чем молчать. Запомнил?

Не то чтобы Кеннету так уж худо было без духовного окормления, однако его не покидало чувство, что иной возможности выполнить обязанности христианина у него скоро не будет совсем. Ну и рыбы хотелось страшное дело как. В кошеле у Маклеода, кроме неприкосновенных до поры двух золотых крон, водилось немало фартингов и пенни, только и ждавших смены хозяина. А еще по дороге к неведомой сидской цели Кеннет приметил пару смазливых девок – крепких, сисястых, румяных. То что надо! Они восхищенно таращились на горца и, надо полагать, не отказались бы от его компании за кружкой местного пива.

– Даже и не думай в эту сторону, дитя.

– Это еще почему? Я все-таки живой человек, – обиделся Кеннет, с тоской оглядываясь на белокурых цыпочек.

– С твоей удачей влипать в кабацкие драки ты мне запросто все планы порушишь.

И чтобы не обманывался спокойным тоном речи, резко обернулась и обожгла родича до костей нечеловеческой зеленью глаз.

– Хорошо, тетушка Шейла. Все понятно.

– То-то же. А мы уже и пришли в общем-то.

Деревянный домишко не лучше и не хуже остальных, разве что крыльцо чище и дверное кольцо в виде дремлющей кошки вместо простого бронзового бублика. Кайлих требовательно постучала и в ожидании ответа ножкой этак нетерпеливо топнула. Вестимо, оттого, что замаялась терпеть на себе любопытные взгляды бергенцев, решил Кеннет.

– Кто там? – спросили из-за двери.

– Свои, – отвечала сида.

Что правда, то правда. Открыл им муж, которого причислить к роду людскому было крайне затруднительно. Светлые, а точнее, молочно-белые волосы существа струились по плечам волшебным водопадом, тонкие губы кривились в глумливой улыбочке, а в дымчато-голубых глазах тихо мерцал лунный свет. Кеннет вздрогнул и сморгнул. Теперь он видел обычного норга – седая голова, нос клювом и негустая борода. Опять сморгнул – опять нелюдь.

– Со своим мясом пожаловала, – хмыкнул переменчивый хозяин, кивнув на застывшего сына Маклеодов. – Или с подарочком?

– Ни с тем и ни с другим, Альфкель – мой давний должник.

Сида не церемонилась, отодвинула Альфкеля плечом и вошла в чужой дом, словно право имела.

– И ты, родич, не стой на пороге. Хозяин от радости, похоже, совсем растерял вежливость. Это у него скоро пройдет.

Дверной проем из передней в горницу был низкий, рослому горцу пришлось здорово нагнуться, чтобы проникнуть внутрь. С другой стороны, оборонять такое жилище проще – всяк, кто сунется, перво-наперво лишится головы. Умно придумано!

Сквозь слюдяную оконницу едва сочился бледный свет, но и его хватило, чтобы различить обстановку, говорившую знающему глазу о многом. Пусть кресло одно, но оно резное и из дорогой породы дерева, лари простые, зато медью окованы, а зеркало на стене так и вообще серебряное, и лавки застелены домоткаными коврами. Кто-то устроился со всем возможным комфортом, да. Возле каменной печи возилась с горшками женщина. На вид еще не старая, но уже потрепанная жизнью. Она низко поклонилась гостям и так и осталась стоять сгорбившись, не смея посмотреть им в глаза.

– Собери на стол, Ленэ. И поживей, – рявкнул Альфкель.

Женщина безмолвно ринулась к полкам и ларям, извлекая на свет божий посуду, приборы и полотенца.

– Опять Ленэ? – усмехнулась Кайлих. – Какая по счету? Третья?

– Обижаешь, Неблагая. Пятая… кажется. Я не считаю своих женщин. Не куры, не переведутся.

Кеннет искренне полагал, что в каждом доме свои порядки и лезть со своим мнением, словно с гнутым пенни, чужаку не пристало. Однако слова нелюдя его покоробили. Равнять христианку с безмозглой птицей? Добро бы сам был человеком, а то ведь какой-то альфар – нехристь и нелюдь.

Тем временем хозяин усадил сиду на почетное место, справился о ее благополучии и о превратностях путешествия от далеких берегов Альбы.

– Следовало ли утруждать себя и болтаться невесть сколько по волнам в человечьей вонючей скорлупке?

И на Кеннета покосился гадливо, не иначе как намекая, что сида пошла на такие жертвы ради ничтожного человечишки. У хайландера аж кулаки зачесались проучить наглеца по-свойски – породистый нос вбить поглубже в башку и затем все ребра пересчитать. И он как бы невзначай погладил оголовье меча. Вроде как по привычке.

– Не твое дело, должник, – насмешливо огрызнулась Кайлих. – У каждого свои причуды, ты все время женишься на женщинах с именем Хелен, а я странствую в компании с кровным родичем. Чем же мои привычки плохи?

Альфкель не нашел, чем ответить на резонный вопрос, но уточнил, что делать ему больше нечего как искать Хелен, достаточно просто переименовать новую жену по своему вкусу.

Тем временем пятая по счету Ленэ аккуратно выставила перед гостями угощение – жареную треску, свежий хлеб и пиво. Сама же за стол не села, а быстренько сбежала в дальнюю светелку и незамедлительно заскрипела колесом прялки.

«Интересно, что заставило эту женщину стать женой альфара? – замыслился Кеннет. – Жадность, глупость или неволя? Влюбилась ли она в волшебное существо или была продана родней тому, кто предложил хорошую цену за ее добродетель? Каким именем ее крестили и помнит ли она его?»

– За встречу, Неблагая Кайлих – Владычица Туманов и Ветров, – молвил Альфкель с какой-то мрачной торжественностью, поднимая кружку повыше. – Я рад, что она наконец-то случилась, после стольких лет ожидания.

– И я рада видеть тебя, Альфкель Лунный Ярл, – в тон ему ответствовала сида.

Пиво, к слову, оказалось неплохое – густое и сытное. Один глоток за компанию, и горец вдруг ощутил настоящий, прямо-таки волчий голод. Это отпустили наконец-то сидские чары, растаяли остатки дремотного пузыря. Кеннет набросился на рыбу и хлеб, точно получил их прямиком из Христовых рук. Ленэ Пятая постаралась на славу – рыбка прожарилась до хрустящей румяной корочки снаружи, под которой пряталось сочное мясо.

Беловолосый любитель человеческих жен неохотно ковырял в своей тарелке двузубой вилкой – то ли яство не нравилось, то ли сыт уже был. Прихлебывал из серебряной кружки и глядел на сиду с почти звериной тоской, а та, знай глотала кусок за куском, не отставая от Кеннета. Издевалась, как пить дать. Видимо, так заведено у чародейского народа – друг дружку терпеть через силу и лить в уши яд злословия вместо добрых пожеланий. Собака рычит на другую псину, коль зла, повздорившие кошки сцепляются в визжащий клубок, жеребец норовит цапнуть собрата. Все по-честному. И лишь у людей принято в глаза льстить и расточать улыбки, а за пазухой тем временем таить нож, выжидая, когда собеседник повернется спиной.

– Если ты сама явилась на порог изгнанника, значит, тебе что-то от меня нужно, – рассуждал альфар, уже не тая истинного облика. – Что? Говори, не томи.

Жестокосердная сида все равно сделала долгую мучительную паузу, пока отпивала из кружки да отщипывала от лепешки.

– Устрой мне встречу с конунгом, с Велундом, и будем считать, что твой долг закрыт.

Он вскочил с места и зашипел по-кошачьи, скаля мелкие белые зубы. Лунный свет в глазах заполыхал далекими, нездешними заревами, и только дым из ноздрей не повалил, как у дракона.

– Ты с-с-с ума сош-ш-шла? С-с-смерти моей хочешь?

– Вовсе нет, Лунный Ярл. Это простая просьба, за бесценок отдаю, хотя могла бы и шкуру с твоей спины потребовать в придачу. Скажешь, нет? Скажешь, ты не задолжал мне всю свою паршивую никчемную жизнь, Альфкель?

Лунноглазый глухо рычал и скрипел зубами, разве только не лаял, как цепной пес, и рвался, натягивая невидимую цепь долга.

– Почему бы мне не сшить рубаху из озерной воды без ниток и иглы? Почему не наполнить ведро из пустого колодца? – Голос его дрогнул. – Почему просишь невозможного? Это месть такая?

Кайлих допила пиво и с чувством стукнула дном кружки о столешницу, но молвила ласково, как промурлыкала:

– А ты придумай что-нибудь, мой Ярл. Ты всегда умел придумать этакое, я почему-то в тебя верю.

У Кеннета не вышло даже позлорадствовать. Все казни египетские были написаны на нечеловеческом лице Альфкеля, столько муки в глазах, столько гнева. Видно, встреча с конунгом альфар для него много хуже любой из смертей. Сида же играла им, точно кошка полудохлым мышом, без всякой жалости.

Горец очень вовремя вспомнил, что тоже связан с Кайлих клятвенным словом, и за сидский Дар, от прародительницы Маклеодов доставшийся, придется платить дорого. Но пути назад уже нет.

– Я сделаю, как ты хочешь, – едва слышно прошептал должник.

– Вот и хорошо, – кивнула Неблагая. – Я подожду.

А ждать она собиралась столько, сколько понадобится. Чего-чего, а терпения сидам не занимать.


Катя

– А теперь сидите тихо и носа наружу не высовывайте, – положил конец веселью Диху, оправляя мантию и проверяя, судя по тяжелому звяканью, кошель за пазухой. – Дверь я запечатаю. Надо поторопиться с поисками корабля.

– Из-за алатырьцев, да? – виновато насупился Прошка. – Невиноватые мы! Он, мастер этот скаженный, сам как-то вынюхал…

– Я знаю, – отмахнулся сид.

Еще бы! Усмотри Диху в случившемся хоть толику нашей с Прохором вины, так легко мы бы не отделались. Уж с чем, а со злопамятностью у сына Луга полный порядок.

– Разве они все еще опасны? – спросила я. – Ты же вроде бы…

– Опасны. Память им не отшибло, если ты об этом. – Диху вздохнул и снизошел до объяснений: – Я могу отвести глаза смертным, но заставить алатырьца вообще забыть о вашей встрече мне не под силу. То есть это возможно, конечно, но обойдется слишком дорого. Так что он все равно продолжит искать шустрого отрока, дерзкого на речи. – И выразительно посмотрел на Прошку.

Мальчишка шмыгнул носом, каждой веснушкой демонстрируя раскаяние.

– Так что сидите тихо, а я постараюсь побыстрей найти корабль, – подытожил сид. – Тебе, Прохорус, самое время начинать к учебе готовиться. Посмотри там в моих книгах.

– У-у! – Прошка мигом позабыл про грядущее затворничество и разве что мячиком по комнате не запрыгал. Вот что значит – ребенок тянется к знаниям!

– Погоди! – встрепенулась я, когда Диху уже отворял дверь. – Постой, мой господин. А мне-то что делать? Прохор хоть читать будет, а я? В потолок плевать?

Сид, кажется, немного растерялся.

– Что делать? – переспросил он. – Хм… А разве ты что-то умеешь?

Это называется – туше! – или, если по-простому, эпик фэйл. Я уже открыла рот, чтобы возмущенно перечислить свои умения и навыки, но… подумав, закрыла. И с неприятным холодком между лопаток осознала, что совершенно не представляю себе, к чему применить себя, дипломированного культуролога, в проклятом шестнадцатом веке.

– Вот и подумай, – посоветовал Диху против обыкновения без издевки. – Хотя я и так знаю, чем вы с Прохорусом займетесь.

– Ась?

– «Звездные войны» она тебе перескажет! – Сид передернул плечами и скрылся за дверью так быстро, словно хотел сбежать от необходимости разъяснять Прошке, что это за войны такие.

В наступившей тишине Прохор отложил прихваченный было трактат, который так и подмывало назвать «гримуаром», и выжидательно уставился на меня глазищами, в которых любопытство плескалось, как в синих блюдцах.

– Катюня?

– Давным-давно, в далекой-далекой галактике… – обреченно начала я.

День обещал быть долгим.


Кеннет

В хозяйской опочивальне, куда Кайлих сама себя без спросу определила на постой, ругань Альфкеля была слышна преотлично, слово в слово. И даже не зная языка норгов, Кеннет отлично все понял. И что Неблагая сида – подлая бессердечная сука, и что вся жизнь – сущее дерьмо, с какой стороны ни посмотри. Орал альфар-изгнанник знатно, даже стены тряслись. Дело знакомое и понятное, в таком настроении папаша Маклеод мог и зубы проредить всем встречным, включая супругу.

– Хватит сопеть и вертеться, дитя, – буркнула сида и бросила в Кеннета подушкой. – Заткни уши и спи.

– Боюсь, хозяйке из-за нас достанутся оплеухи или еще чего похуже.

– Чего? – Голос у сиды прорезался совсем не сонный. – Какие еще оплеухи? Зачем?

– Не любит твой опальный ярл людей, это ж видно. Выместит на бабе злость, как водится, – вздохнул горец.

В ответ Кайлих неожиданно рассмеялась. В темноте Кеннет лица ее видеть не мог, но чувствовал, что сида улыбается его словам, причем грустно.

– Дурачок. В том-то и дело, что любит, точнее, любил, а вас любить – последнее дело, себе дороже.

Как тут удержаться от расспросов? А тетушка Шейла и рада поточить язык об оселок чужой судьбы. История же с Альфкелем Лунным Ярлом случилась и в самом деле назидательная. Однажды, почти сто пятьдесят лет назад, могучий воин-альфар встретил юную деву – дочь богатого и знатного человека, звали ее Хелен. И на беду свою полюбил так, как любят только нелюди – люто и на всю жизнь.

– А это у альфар запрещено?

– Ничего подобного. Кому какое дело до того, что за зверушку ты завел? Кто-то холит своих соколов, а кому-то подавай добродетельную девицу. За всеми не усмотришь. Так, по крайней мере, думал Велунд, до той поры, пока наш… – сида прислушалась к очередному всплеску ярости этажом ниже, – наш громогласный друг ради своей возлюбленной не пошел на тяжкое преступление.

Кеннету сложно было представить, что же такое учудил Лунный Ярл. Покусился на власть конунга? Открыл возлюбленной запретное для смертных знание? Вряд ли свои наказали бы его только за то, что он, скажем, убил всю родню девы.

Он даже перевернулся на живот и подпер голову руками, чтобы не упустить ни единого слова из повести Кайлих.

– Вельва, к которой Альфкель обратился за предсказанием, раскинула руны и увидела, что по морю плывет в Берген корабль из Британии, везущий для Хелен неминуемую смерть. И тогда он приказал слугам потопить этот корабль вместе со всей командой. В ту же ночь Велунду был послан норнами вещий сон. Вмешательство Альфкеля, поведали они, приблизило Рагнарек, ибо нити судеб, которым суждено было прерваться, остались целы. Деянием же своим Лунный Ярл изменил судьбу всей Норге.

– Ничего себе! – охнул Кеннет.

Вся Норге – это тебе не хрен собачий.

– Даже всемогущие асы не властны над своей судьбой. Норны сказали: «Крепкие были попраны клятвы, и договор, что строго досель соблюдался, нарушен», – торжественно молвила Кайлих.

Ясен пень, тут же догадался горец, конунг осерчал на ослушника. Его самого изгнали за гораздо меньшее. А тут такое!

– Велунд вызвал Альфкеля на тинг, чтобы осудить его на казнь. А тот возьми и не явись. Тогда конунг объявил на него охоту и приказал убить, как труса.

– А как это?

– Тебе лучше не знать, дитя.

Если честно, Кеннету и не хотелось особо. А то он не видел ни разу, что может сотворить с плотью опытный в своем живодерском ремесле палач.

– Что, что дальше-то было?

– От охотников я его спасла и виру дала немалую, – сыто промурлыкала сида. – Тяжко заполучить альфара в должники, почти невозможно. Разве я могла упустить такой случай?

– Разве тем самым не накликала ты на себя немилость их конунга? – подивился сидскому хитроумию Кеннет. – Может, стоило наоборот поступить, нет?

– Я говорила тебе, что альфары вероломны? – Кайлих сладко зевнула. – Велунд не помнит добра, хоть угождай ему, хоть нет. Посему я избрала иной путь.

– Какой?

– Узнаешь со временем. Спи уже.

– Погоди. А с Хелен, с той, самой первой, что стало? – не унимался любопытный Маклеод.

– Померла, вестимо. Она же христианкой была, в спасение души верила, а наш Ярл хотел ее в Альвхейм забрать, сделать нечеловеком. Думал, она перебесится, позлится да и привыкнет. Она же, в свою очередь, мечтала, что возлюбленный примет крещение и обретет душу. В итоге каждый остался при своем, как оно всегда и бывает.

Кеннет на всякий случай осенил себя крестным знамением и спросил:

– А теперь?

– Теперь-то? Альфкель страдает и тоскует, а чтобы ему не одиноко было делать то и другое, заставляет страдать и тосковать всех вокруг.

– И потому живет среди людей?

– Да кто только среди людей не живет. Вас много, вы на многое пригодны – хоть жрать вас, хоть играть вами, хоть любить. Да ты теперь, – сида зевнула еще слаще, – сам все увидишь.

Причмокнула совсем по-детски губами и засопела на хозяйской перине, словно ничего не произошло. А Кеннету не спалось поначалу. Заскрипела и хлопнула дверь – это ушел бродить в ночь изгнанник Альфкель, и тихонько всхлипывающая до сих пор Ленэ разрыдалась в голос. Самое бабье дело – слезы лить, когда ничем другим горю не поможешь. Там, где мужик, смертный или нелюдь, примется смерти искать, женщина отрыдает и отмолит у Пресвятой Девы. Так уж заведено.

Бить ее альфар не бил, а жила Ленэ Пятая все ж таки в достатке, что немаловажно. И перина у нее на гагажьем пуху, к слову.

Когда вернулся хозяин, Кеннет не слышал, проспав аж до самой мессы. А сида, когда родич только сунул в горницу заспанную рожу, успела и в баню сходить, и отобедать в компании Альфкеля, и дознаться от него разных новостей, в основном для нее неутешительных.

– Придется нам тут задержаться дольше, чем хотелось бы, дитя, – проворчала она.

Но Кеннет, напротив, порадовался, в Чертоги к сородичам хозяина его не тянуло пока.

– Значит, я могу осмотреться как следует? Похожу, посмотрю, как люди в Норге живут. Интересно же!

– Как тебе будет угодно. Я помню, ты хотел к обедне сходить, совершить эти ваши странные обряды…

– Причаститься и исповедаться, – напомнил он забывчивой на такое сиде. – Так и сделаю.

Набожностью Маклеоды никогда не отличались, и бежать сломя голову в церковь Кеннет не стал бы, но коли доведется оказаться возле храма Божьего в урочный час, мимо он не пройдет. Заступничество Пресвятой Девы воину никогда не помешает.

И когда уже почти сделал шаг за порог дома, тетушка Шейла вдруг напомнила давешний разговор про троллей.

– Увидишь тролля, а ты его теперь точно увидишь, сделай милость, не ори на всю улицу и с мечом на тварь не бросайся. Все равно не догонишь, только бергенцев напугаешь непонятным буйством.

– Точно увижу? – усомнился горец.

– Еще сколько, – посулила Кайлих и строго добавила: – Только предупреждаю: не вздумай вмешиваться, чему бы ни стал свидетелем. Если не желаешь, чтобы в отместку они украли и сожрали нашу хозяйку. Да вижу, что не хочешь. Тогда иди и помни мои слова.

Бог знает, что за волшбу сотворила Неблагая, пока Кеннет дрых, однако же предостережение ее пришлось очень кстати. Стоило Кеннету только до перекрестка дойти, как он увидел крадущуюся по смыкающимся соседским крышам тварь. Сначала показалось – здоровенная лохматая собака. Только вот собаки по крышам не лазают. И не бывает даже у самых здоровенных волкодавов таких пастей и таких зубищ. Существо – жуткая помесь пса, выдры и дикой кошки – было размером со щуплого подростка и перемещалось так, словно земля его вовсе не притягивала к себе – плавно, очень быстро и даже по вертикальной стене вверх и вниз, точно муха. А еще эта морда – отвратительная звериная пародия на человеческое лицо. Кеннет усилием воли подавил сразу два отчаянных желания – перекреститься и рубануть богомерзкую тварь мечом. Первое – без толку, второе – невыполнимо, потому что тролль легчайшим прыжком перемахнул на противоположную сторону улицы и был таков. И никто вокруг даже ухом не повел. Может, и ему померещилось?

Но чем ближе подходил горец к знаменитому бергенскому рынку, чем гуще становилась толпа прохожих, тем чаще мелькали на стенах и крышах хищные быстрые тени. Оно и понятно, где пожива, там и зверь, и во сто крат хуже, что зверь этот вполне разумный. Высматривая подходящую добычу, тролли бойко перекликались меж собой на своем наречии, корчили рожи и вели себя почти совсем как люди. Кеннет с братьями на охоте тоже шутки шутили и всяко разно веселились, кто во что горазд.

Берген заливало дождем, и потому, как утверждал Альфкель, город этот считался самым мокрым местом на белом свете, но здешний люд на погоду внимания особо не обращал, торопясь набить мошну. Торговля кипела, на разные голоса вопили зазывалы, а двери в лавки так и хлопали. В этакой сутолоке себя потерять – раз плюнуть, а троллям только того и надо.

Вот, скажем, идет, рот разинув, простак из местных, куртка нараспашку, и сразу видно – впервые в большом городе. Глаза разбежались, уши лопухами развесил, вот и заблудился. Видать, малый послан по делу в лавку. В пудовом кулачище зажал кошель – молотом не разобьешь хватку. И даром что плечист и высок, а для зубастых выродков он – уже большой кусок мяса. Следом крадутся, принюхиваются, облизываются и куража ради прыгают через голову будущей жертвы.

– Эй, Олаф! – Кеннет выкрикнул первое попавшееся местное имя и рванулся к деревенщине наперерез обниматься, как с побратимом. – Привет, дружище! Сколько лет, сколько зим!

Парень залопотал что-то по-своему, хотя и так понятно, что он пытался объяснить чужестранцу, что тот обознался.

– Да ты не тот Олаф! – гаркнул хайландер, будто бы только что заметив свою ошибку. – Ну, извиняй! Ошибся, с кем не бывает.

Извинился честь по чести, вспомнив те два слова, которые знал по-немецки. Еще бы знать, что они означают, коли спасенный, услышав их, начал ржать. Кеннет на смех не обиделся вовсе. Главное, отвлек человека, встряхнул, и теперь тот скорее всего дойдет до места целый и невредимый.

Однако назвать это представление легкой победой Кеннет не решился. Людей много, троллям только и заботы, что выбирать новую жертву. В этот раз твари не догадались, что их видят, а в следующий раз сразу все поймут. И тогда сбудутся слова Кайлих – накличет Маклеод погибель на Альфкеля и его Ленэ. Проклятие! Что это за место такое, где нечисти больше, чем крыс?

Настроение у Кеннета испортилось, и он заторопился в сторону церкви. Пусть к мессе не поспевал уже, но твердо решил в божьем доме колено преклонить и прочесть хоть разок «Pater noster».

А троллей-то как назло становилось все больше и больше, они уже все крыши облепили, словно оводы потного жеребца. Не хочешь, а заметишь, как мерзость на живых людей лов устроила. Горцу так и хотелось остановиться и заорать на всю улицу: «Да что же вы, люди добрые, бредете, как овцы на убой? Оглянитесь вокруг! Вас жрут средь бела дня!» Его душила черная ненависть ко всей нелюди, расплодившейся без всякого укорота, но Маклеод держал себя в узде. Пока. Поднять тревогу привселюдно означало признаться, что владеешь нечеловечьим зрением, следовательно – сам колдун. Везде засада! Оставалось только скрипеть зубами и сжимать кулаки. Отворачиваться и проходить мимо творящегося безобразия – вот непосильная для совести ноша. Но спастись от ее мук в церкви не удалось просто потому, что Кеннет так до нее и не дошел. Пока сообразил, где свернуть с одной улицы на другую, хотя здесь, в Бергене, они ровными рядами тянутся вдоль залива, как вдруг попался ему на глаза мальчонка. Лет пяти, не боле, с волосенками цвета цыплячьего пуха и такими же мягкими на вид, в опрятной курточке и ботиночках. Мать – горожанка из зажиточных – крепко держала мальца за ладошку. Но дети есть дети, они беспечны и наивны. А еще они – лакомый кусочек для троллей. Стоило мамаше отвлечься на торг с зеленщиком, и пацаненок осторожненько высвободил лапку и потопал в узкий проулок между домами. Видимо, чем-то приманили его гнусные твари. Наверняка ведь у них, как у всех хищников, полно всяких охотничьих приемчиков.

Мальчишка беззаботно топал к своей цели, не замечая, как в полумраке светятся красным несколько пар троллячьих глаз. Еще два ублюдка свесились с карнизов, когтистые лапы растопырили и облизывались вовсю, предвкушая скорую поживу. Ах вы, сволочи поганые!

Звать мамашу Кеннет не стал, все равно через гомон не докричишься, да и не поймет она языка Альбы. Плюнув на опасность и на все предупреждения сиды, двинулся наперерез малолетке, на ходу извлекая из ножен меч. Слава Господу, вовремя догнал чужое дитя, оттолкнул в сторону вроде легонько, но тот мячиком отлетел в лужу и поднял вой.

А сам пошел на троллей с одной целью – убивать.

И с первым ему повезло даже. Тварь не ожидала подвоха, не сразу поняла, что разъяренный мужик ее отлично видит, а потому недостаточно ловко увернулась. Только темно-синяя кровь брызнула в разные стороны, и башка покатилась, точно кочан капусты. Зато другой гад прыгнул с крыши на плечи горцу, норовя вгрызться в шею. Кеннет зарычал по-медвежьи и попытался сдернуть тролля со спины. Какое там! Удалось это сделать далеко не сразу и стоило изрядного лоскута кожи с собственного загривка. В тесном проулке опыт кабацких драк, которые Кайлих всю дорогу ставила Маклеоду в упрек, пригодился ему больше всего. Сноровку-то не пропьешь! Главное – не терять головы от страха. У троллей, конечно, когти и зубы, зато у Кеннета есть меч и нож. И череп оч-чень крепкий.

Видно, твари кликнули подмогу, потому что охочих до маклеодовской густой крови все прибывало и прибывало. Но, опять-таки, узость поля боя работала на горца – навалиться всем скопом тролли не могли при всем желании. С другой стороны, мечом как следует не размахнешься. Рваные глубокие раны по всему телу кровоточили, Кеннет постепенно слабел и уже не чаял выбраться из побоища живым.

– В очередь, погань! В очередь!

Голос, ледяной и звонкий, как горный ручей, Маклеод попервоначалу не узнал. Да и кто придет на помощь? Уж точно не другие люди, хоть в Бергене полно народу при оружии и самого зверского вида. Но когда горец увидел бледное лицо и злой оскал…

– Альфкель!

Альфар вместо ответа радостно нанизал на меч ближайшего тролля.

– Их тут полно!

– Держись, сидское отродье, сейчас повеселимся вместе!

Изгнанник с трудом прорубил себе дорогу, но зато они могли драться с Кеннетом спина к спине. Стало и вправду очень весело, только все время отплевываться от тролльей крови противно, когда она хлещет из разрубленного горла тебе прямо в лицо. А так ничего! Кеннету даже понравилось. Когда тыл прикрыт, оно сразу все проще становится.

А вот троллям, наоборот, стало труднее, и их ряды поредели. Сначала дали стрекача толкавшиеся позади, а потом Кеннет, заваливший очередного лохматого монстра, вдруг обнаружил, что убивать-то больше и некого. Альфар тоже опустил оружие. Он почти не запыхался в отличие от Маклеода.

– Уф, ну и город… сколько ж их тут? – прохрипел горец, привалившись спиной к стене.

– Плодятся быстро, – буркнул нелюдь.

– Так, а проредить? Лов устроить?

Спросил и сразу же понял, что люди – ни купцы, ни наемники, ни городская стража – делать этого не станут. Они же не видят троллей.

Но Альфкель посмотрел на недавнего соратника одобрительно и даже как-то удивленно.

– Охоту устраивают мои сородичи, и довольно часто. Доблестью считается бросить к ногам конунга дюжину голов.

– И в самом Бергене, что ли? – поразился Кеннет.

– А какая разница? Сейчас мы домой вернемся, и никто нас не увидит.

К невидимому колдовству Маклеод уже притерпелся и возражать не стал, когда альфар, сказав пару незнакомых слов, взял его за руку и повел, вернее сказать, поволок за собой прочь от места побоища. И не потому, что Кеннет идти не хотел, он хотел, но не мог: одну ногу волочил и крови много потерял. Но то, что порезали изрядно их обоих, горец понял лишь потом, когда увидел, что рубаха Альфкеля мокра от крови, а тот крепко стиснул губы и дышит неравномерно, терпит боль и сдерживается, чтобы не застонать.

– Ты спас меня, значит, теперь я тебе должен, – догадался Кеннет.

– Считай, уже сочлись, сидское отродье, – отмахнулся изгнанник.

– Это как это?

Но гордый нелюдь ответом его не удостоил.

По традиции обихаживала раненых хозяйка дома. Ленэ без криков и причитаний взялась мыть и перевязывать раны. И все у нее было под рукой: и ткань, и мазь, и нитки с кривой иглой, чтобы кожу стянуть. Прямо как у Кеннетовой мамаши и ее женщин из клана. Вот тут-то горец и рассмотрел жену альфара получше. Одежда на ней из привозной ткани, нижняя рубашка шелковая, запястья в браслетах, пальцы в кольцах, пояс в серебряных накладках и полный набор ключей на нем позвякивает весело. По всем житейским приметам жила Ленэ с альфарским изгоем как у Христа за пазухой – не зная ни в чем нужды. А самое главное – было видно, что никаких чар он на нее не накладывал, просто любит она его, и все. И он – ее. Кабы иначе, то не видать Хелен ни серег с драгоценными камнями в ушах, ни серебряных пряжек на башмачках, и уж точно не ворковала бы она над хмурым нелюдем, словно голубица над яйцом.


Катя

Звездолет «Ясный сокол» отважно бороздил просторы далекой галактики, кесаревна Лилея строила авансы небесному кормчему Одинцу-хану, богатырь Лука Небеснохожий страдал по заблудшему папаше, впавшему в ересь, а Черный Кесарь злобных ситхов не без помощи Алатырьской Силы грозил всему Божьему миру локальным апокалипсисом. Короче, сюжет классической трилогии в моем вольном изложении едва перевалил на третью серию, вечер близился, в горле пересохло, а Диху все не возвращался.

Впрочем, комментарии Прошки добавляли в рассказ комизма. Оценки юного новгородца заставили бы возрыдать самого маститого критика.

– Ох, и горазда же ты, Катька, языком молоть! – восхищался маленький Зрец. – Ох, и занятная побасенка! Это ж надо – червячья жаба говорящая! Чего только люди не придумают!

К слову, Жаба-гад оказался чуть ли ни единственным элементом фантастики, который Прохор с ходу определил как выдумку. Ни чудесные способности Звездных Богатырей-джедаев, ни световые мечи, ни происки ситхов парнишку не смутили. А звездолеты и роботы вообще вызвали понимающие кивки, дескать, да-да, вскорости и мы сподобимся такое сладить, дай только срок.

– А сноровист этот Лука оказался в Орфеевой Силе!

– В какой-какой? – Мне показалось, что я ослышалась.

– В Орфеевой, – снисходительно разъяснил мальчик. – Черный Кесарь-то Алатырьской Силой баловался, а Старец Увибан Луку в Орфеевой наставлял… Погодь, да ты, видно, об Орфее-гусляре не слышала?

– Слышала, – сдавленно призналась я. – Кое-что. Ты, Проша, напомни мне, а то я запамятовала.

– Орфей-гусляр муж был знатный, из эллинов, – назидательно просветил боярыч. – Жил, правда, давнехонько, еще до Рождества Христова. Зверей диких усмирял чудными песнями и людей лихих тоже. От него и Сила Орфеева пошла, чтобы, значит, дикий нрав смирять и властью мудрого слова повелевать материей и душой человечьей. Они, мастера эти, так и звались – орфики. Но поскольку были они все до единого поганые язычники, так и не всегда у них ладилось. Зато как свет Христовой веры Орфееву Силу освятил, так и стали крещеные орфики в большом почете. Только редки они больно, на тьму Зрючих хорошо, если один орфик народится. И почти все схимники, по скитам да пещерам сидят, потому как очень уж велика власть Орфеевой Силы над людьми, и без Божьей воли никак с ней не совладать. Ну, а что далее-то было? Доскажи уж, Кать, не томи! Больно уж узнать охота, выручил Лука кесаревну и Одинца-хана из жабьей неволи али нет?

Но не судилось юному Айвэнзу утолить любопытство. Одинец-хан, кесаревна Лилея и Лука Небеснохожий застряли на летучей ладье Жабы-гада, потому что вернулся Диху.

Сид молча стряхнул на пол мокрый плащ, затем мантию и завалился на кровать, вытянув ноги в сапогах – грязных, между прочим! – на покрывале. Я вздохнула. С подметок сидовой обуви капало.

– Слышь, – шепнул Прошка, больно пихнув меня в бок. – Катька… тьфу ты, Килху! Вот бесовское имечко, язык сломать можно. Иди, обиходь господина, а то он тут разведет грязюку, как в свинарнике.

– Поучи меня! – огрызнулась я. Рука сама взметнулась, чтобы наградить советчика подзатыльником, но Прошка увертлив был, видно, опыт сказывался.

Но делать нечего, пришлось вставать и идти обихаживать.

– Корабль будет завтра, – устало буркнул сид, когда я, стащив с господина сапоги, накинула край покрывала ему на ноги. – Не шумите. Я ворожил, мне нужен отдых.

– А…

– Ужинать не буду. – Лугов сын одним движением завернулся в покрывало, как в кокон, и я обнаружила, что свои возгласы адресую его затылку. – Вниз не спускаться; еду вам принесут, горшок вынесут.

– Мне бы в баню… – рискнула я позвать еще раз, пока сид не заснул.

По чести сказать, в баню надо было не только мне. От Прохоруса тоже уже потягивало козликом – подросток же, а в пубертате все такие, ароматные, хоть нос затыкай.

– Дело говоришь, – согласился Прошка и поскреб пятерней макушку. – А ежли на ладью к завтрему, да потом еще сколько плыть…

– Богиня! – простонал Диху, приоткрыв глаза. Выражение лица у него при этом было… Да, именно так обычно смотришь на кошек, когда эти хвостатые бестии с утра пораньше будят тебя требовательным мявом: «Двуногий, дай пожрать! А еще наполнитель поменяй, а то гадить некуда!»

– Не беспокойся, пожалуйста, – усовестилась я и потянула боярыча за рукав подальше от сидова ложа. – Мы как-нибудь сами управимся. Может, все-таки можно нам выйти хоть во двор, а? Хоть у лошадиной поилки обтереться, и то полегче бы стало.

– Ночью, – отрезал Диху, снова зарываясь в постель. – После заката. А теперь оставьте меня оба, иначе…

Что там будет «иначе», я решила не выяснять. Прошка открыл было рот, но тут я не промахнулась: вразумляющий подзатыльник вышел внезапным и увесистым, мальчишка зашипел на меня, потирая шею, но послушно притих. Педагогические методы времен Домостроя, оказывается, не так уж и плохи. Прямая зависимость роста авторитета от количества зуботычин прослеживалась очень четко.

«Закон курятника, – мысленно вздохнула я. – Как всегда, как везде».

Мир как мир, время как время, и сама не заметила, как начала вживаться. Еще немного, и…

Я испуганно оборвала собственные мысли. Никакого «вживаться»! Никакого привыкания! Я тут ненадолго. Пролетом. Ясно?

Себя-то одернула, но вот вняло ли мироздание – вот в чем вопрос…

Глава 12

«Я дерусь, потому что дерусь!»

Катя

Думаете, Диху забыл про наши с Прошкой слезные просьбы об устройстве помывки? Как бы не так, не забыл. И даже исполнил, вот только, как это водится у сидов, совсем иначе, чем я думала. Магия облегчает жизнь, кто бы спорил. Но только самому колдуну, а не его подопытным объектам.

Нет, в лошадиную поилку Диху меня головой макать не стал, хотя внутренне я готовилась именно к такому развитию событий. Успела же изучить крутой нрав «дедушки в степени n+1». Но, как выяснилось, изучила плохо. Или просто сиды такие… непредсказуемые.

Выспавшийся и бодрый Диху изволил покинуть ложе сразу после заката. И тут же принялся нас подгонять.

– Собираемся, собираемся, – шипел сид. – Бодрей! Веселей!

– «Бодры» надо говорить бодрее, а «веселы»…

– Веселее! – оборвал мое ворчание сид. – Пошевеливайтесь! Корабль не станет ждать.

– Эт мы прям ночью на корабль, что ли? – изумился Прохор. – Это что ж за ладья такая? Какой же корабль заполночь отчаливает?

– Какой-какой… – пропыхтела я, утрамбовывая наши пожитки (и зачем только распаковывали?) по дорожным мешкам. – Летучий Голландец!

Сказала и пожалела. И вовсе не потому, что парнишка тут же насел с расспросами, что это за голландец такой, и впрямь, что ли, летает? Просто Диху промолчал и глянул с усмешкой. А это, как чуялось мне копчиком, дурной знак.

С другой стороны, откуда здесь взяться зловещему фрегату капитана Ван дер Деккена, если до рождения шкипера-богохульника еще добрых полторы сотни лет? Нет и не будет в ближайшем столетии у причалов Выборга никаких голландцев, ни летучих, ни плавучих. Так что выбор из кораблей-призраков у нас невелик. Разве что Нагльфар причалит в заливе Салакка-Лахти и возьмет нас на борт?

– Думай потише, эмбарр! – шикнул на меня Диху. – Не накликай! С теми, кого ты помянула в мыслях, даже мне встречаться не с руки.

Опаньки. Я притихла и помалкивала почти всю дорогу, лишь отмахивалась от любопытного Прошки. Меня, конечно, тоже догадки грызли, и я все пыталась припомнить, что там в скандинавских, ирландских и прочих североевропейских легендах есть насчет кораблей? Если Нагльфар отпадает, то… Но в голову почему-то упорно лезли «серые корабли из Серых Гаваней». Эти мысли Диху, конечно, тоже подслушал и коротко хрюкнул от смеха. Напрашивался вывод, что и Кирдан Корабел у штурвала нам тоже не светит. Тогда остается либо Скидбладнир, корабль асов, либо какая-нибудь волшебная ладья сидов, причем второе, учитывая происхождение самого Диху, наиболее вероятно, так?

– Не обольщайся, – фыркнул «дедушка». – Мананнан Мак Лир – брат матери Этне. Нынче они в ссоре, но и мне Мананнан помогать не станет, чтобы не вызвать гнева сестры. Поверь, Кайлих способна даже владыке моря попортить кровь.

– Да уж верю… – проворчала я, поправляя лямку заплечного мешка. Вроде бы и не кирпичами нагружен, что же так тяжело-то? С тоской вспоминался мой походный рюкзачок с анатомической спинкой, мягкими лямками, регулируемой подвесной системой и поясником…

– Да не зевайте! Под ноги смотри, Айвэнз! – крикнул сид.

– А я чо? Я ничо!

Так и шли по улочкам ночного Выборга, пробираясь под покровом Фет Фиада неведомо куда. Хотя… Я покрутила головой, недоверчиво щурясь. В темноте, конечно, ориентироваться сложно, да и не сравнить тот Выборг, который я помнила, с нынешним, однако кое-что все-таки знакомо. Так… Мимо замка мы прошли – башня святого Олафа точно осталась справа, пролив перешли по мосту и стали забирать правее, спотыкаясь на крутых тропинках там, где столетия спустя появятся знаменитые Аннинские флеши. Здесь, среди скал и сосен острова Твердыш, человеческого жилья уже не было. Не было в этом веке, но в моем времени, если память не врет, где-то здесь стоит поселок – как же он назывался? Значит, мы идем по направлению к Защитной бухте, то есть…

– Монрепо! – догадавшись, я аж по лбу себя шлепнула. – Точно!

– Какое-такое репо? – Прошка, замерзший и сонный, зябко поежился, но любопытство уже привычно победило в нем усталость. Вот ведь неугомонный! Ни одного незнакомого слова не пропустит!

– Монрепо, – вздохнула я, оглядываясь. – Здесь усадьба одного барона… будет. А потом заповедник и музей.

– А-а, – то ли протянул понимающе, то ли просто зевнул парнишка. – Ну, ежели так, то…

– Не спать! – рявкнул Диху, и мы с Прохором синхронно вздрогнули и проснулись, а то ведь и впрямь засыпать начали. Сид добавил уже мягче: – Не топчитесь на месте, замерзнете. Уже недалеко.

Не знаю, как я еще умудрялась передвигать ноги, которые изрядно закоченели. Снегу здесь, между сосен и скал, было местами по колено, а кое-где и по пояс. Сид, к слову, тоже не порхал по насту, а проваливался, отряхиваясь и тихонько ругаясь по-гэльски. Сразу видно, не эльф ни разу. Не легконогий потому что. Больше на ворона смахивает, когда этак вприпрыжку да по лесу…

– Пришли, – внезапно объявил Диху, и я, моргнув и протерев глаза, вдруг увидела: действительно пришли. Вот же мысок – знакомый, кстати, совсем не изменился за триста лет. Я тут, помнится, купалась даже – неудачно, напоролась ногой на какую-то арматуру в воде, потом швы пришлось накладывать…

Пока вспоминала, сид умудрился моментально собрать какие-то ветки – сами, что ли, нападали к ногам сына Луга, вдруг возжелавшего кучу хвороста? – сгреб их вместе, прищелкнул пальцами, и ночной лес озарил яркий и рыжий цветок костра. И сразу стало не то что тепло – даже жарко; завозился, утирая нос, Прошка, затих пронизывающий ветер с моря, и я почувствовала, что действительно успела порядком закоченеть. Зато теперь оттаиваю.

– Садимся и ждем. – Сид сбросил на снег заплечный мешок и жестом предложил нам сделать то же самое.

– А долго ждать-то?

Диху пожал плечами, уселся и нахохлился. Точно ворон!

– Как пойдет, – буркнул сид. – Этот огонь они не пропустят.

– А кто – они? – шепотом спросил Прошка.

– Кто надо! Закрой рот, отрок, и займи свою голову какими-нибудь мыслями. Желательно богоугодными.

После такой сидовой отповеди спрашивать насчет обещанной помывки стало как-то совсем неуместно. Вот я и не стала. Постаралась устроиться поудобнее, так, чтоб и к костру поближе и чтоб одежду не подпалить. И уставилась на огонь, завороженная пляской его языков.

Воспоминания подкрались незаметно, но вполне закономерно. А как же? Ночь, снег, костер, тишина. Только ветер посвистывает в соснах да Прохорус носом шмыгает.


И вдруг вспомнилось, как всегда, некстати: март, далекий и невозможный март года, который еще только наступит через четыре сотни лет. Костер на берегу – точно такой же костер. Ночь, и те же звезды, и сосны – другие, но словно такие же. И ветер подпевает самому прекрасному, самому лучшему парню на свете, и огонь отражается в его глазах, а над спящим Монрепо разносится: «Прочь, прочь, прочь от родного фиорда уносит драккар»…

Любила ведь, любила и себя не помнила, не видела, не замечала ничего, кроме… Глаза. Руки. Голос. Голос у него был волшебный. Такой, что подпевать я решалась только шепотом, почти беззвучно, одними губами…

Как, когда, куда пропал тот восемнадцатилетний мальчик, в которого я, тоже юная, тоже невинная, влюбилась тогда так страшно? Кто подменил моего Даньку, того светлого и искреннего, поющего о ярлах и конунгах, с которым не страшно было ни в мартовском лесу, ни на ночной проселочной дороге, ни по колено в болоте, ни в горах? За которым я все перевалы в Хибинах прошла легко и радостно? Как и когда на место моего Даньки просочился, прополз алчный лентяй и засранец, вор и подонок, и просто обычная сволочь? Кто и когда его подменил?

Или он всегда таким был, просто я не замечала?

Или нам просто-напросто не стоило сходиться? Не нужно было разрушать нашу общую сказку? Но песня осталась. И лес, и ночь, и скалы, и сосны. И я сама не заметила, как пою, тихо-тихо, чтобы никто, даже чуткий Диху не услышал…


Но сид, конечно, услышал. И ожег меня разъяренным шипением:

– Думай, что поешь!

Я осеклась и испуганно вжала голову в плечи. А ведь и правда… Не время и не место для таких песен. Мало ли кто может услышать и явиться?

– Умерь свой гнев, туата, – прошелестел вдруг голос откуда-то из темноты, оттуда, из-за границы света, очерченной нашим костром. – Пусть дева-скальд закончит. Мне по нраву такая виса, отчего же не по нраву тебе?

Голос был замогильный. И знаете, это никакая не метафора.


Кеннет

Кеннета распирала бесовская, чисто маклеодовская гордыня. Еще бы! Ведь его внушительная коллекция шрамов пополнилась следами от тролльих когтей. Когда-нибудь, даст Бог, он похвастается ими родне, а может, и будущим сыновьям покажет, чтобы ведали: их отец в свое время знал толк в ратных забавах.

– Ты много сражался, мой господин, – тихонько молвила Ленэ, словно читая его мысли. – Должно быть, жизнь в Альбе нелегка и опасна. Экий ты весь исполосованный.

Да уж, если сравнивать шкуру горца и альфара на предмет целостности, то Маклеод выглядел каким-то… сильно заштопанным во всех мыслимых местах.

– Да оно как-то само получилось, – смутился хайландер, решив, что женщина его похвалила, и хотел было в красках поведать о том, как живется в горной Альбе, но тут на шум явилась сида. Она какое-то время молча разглядывала бойцов. Точнее, окатила Кеннета прохладным взором, точно ведром холодной воды, немедленно пригасив пламя фамильной гордыни, а по альфару только взглядом скользнула.

«Сейчас распекать начнет, а потом в наказание отберет дар видеть троллей», – внутренне сжался горец. Он ведь нарушил запрет, а Кайлих не упустит случая показать свою власть. Но сида сумела его удивить, как никто.

– Что-что, а Доблесть в тебе точно есть, потомок Маклеодов, – ухмыльнулась Неблагая. – Моя кровь! Моя!

И одобрительно шлепнула по уцелевшему в битве плечу с неженской силой. Кеннет едва сдержался, чтобы не закричать от боли, даже губу прикусил.

– Чуть полегче, моя добрая госпожа, – взмолилась вместо него альфарова жена. – Раны только-только перестали кровоточить.

– Ты не сердишься, тетушка Шейла? – удивился Кеннет.

– С чего бы? Я еще раз убедилась, что мой потомок отважен и храбр. Это не может не радовать.

Сида бесцеремонно развалилась в хозяйском резном кресле, продолжая любоваться доказательствами того, что Дар Доблести ее погибшей дочери живет в теле смертного. Буквально ласкала взглядом, будто видела перед собой вовсе не Кеннета, а свою прелестную малышку Этне, играющую у очага игрушечным копьецом на радость воинственной матери.

– Перевяжи его получше, Ленэ, чтобы в предстоящей драке твои швы не разошлись, – попросила сида. – Ты, дитя, ведь не думаешь, что тролли просто уберутся с дороги, точно единожды побитые собаки? Нет? Ну и правильно. Потому что наш добрый хозяин не обольщается. Верно, Лунный Ярл?

Альфар поморщился, но согласно кивнул.

– Тролли злопамятны, они обязательно захотят отомстить обидчикам, то бишь нам.

– Они нападут? – встревожился Кеннет.

– А как же. Нынешней же ночью, – посулила Неблагая и, предвкушая драку, потерла ладони. – А мы их встретим, как положено.

На краткий миг золотые узоры Силы проступили на гладкой, как у младенца, коже Кайлих, поманили нелюдской запретной красотой и растаяли без следа. Неведомо, что ощутила сида, а в Кеннете тот чудесный отсвет пробудил новые силы и прямо-таки охотничий азарт. Да с таким союзником, как тетушка Шейла, он готов был хоть с самим сатаной сразиться!

– Сделаем их как миленьких!

Это было то самое бодрящее, почти жгучее чувство, которое всегда заставляло настоящего горца с диким воплем в одной лишь рубашке бросаться в самую гущу битвы. Войны между кланами – дело обычное, знакомое Кеннету с ранней юности, ему не привыкать. Так то ведь с людьми биться, с такими же, как он сам, христианами, пусть они даже и все поголовно ублюдки, эти гадские Кемпбеллы. А тут нелюдь поганая. Сам Бог велел их резать без счету и пощады!

То, что усекать троллей придется в компании нелюдей, Кеннета ничуть не смущало. Кайлих ему вообще-то прямая родственница, а родство – дело тонкое, кому как повезет. Альфкель же…

Маклеод серьезно призадумался, как обосновать присутствие в их маленькой армии еще одного нелюдя. И быстро нашелся: «О! Альфкель же на христианке женат, следовательно, он практически зять. Ленэ же мне сестра во Христе? Сестра. Значит, он – зять, тоже родич, хоть и не по крови. Вот!»

Такое логичное объяснение его полностью удовлетворило, и горец с упоением принялся чистить свой меч. Его Иен Маклеод привез с Айлейда в тот год, когда Кеннет родился, и подарил на пятнадцатую в жизни сына Пасху со словами: «Всяко лучше пера с чернилами». Причудливый узор на рукояти стал таким же родным, как линии судьбы на ладонях. И что правда, то правда – кровью Кеннет с той поры перемазывался гораздо чаще, чем чернилами. Горец тщательно протер тряпицей «клевер» – четыре сваренных вместе кольца, которыми заканчивались наклоненные вниз дужки гарды, загадывая на удачу. И, поймав заинтересованный взгляд альфара, не смог удержаться, чтобы не похвалиться своим главным сокровищем.

Альфкель отказываться не стал: примерился к весу оружия и сразу же определил точку равновесия у основания рукояти – на месте соединения с клинком. Пробы ради порубил воздух серией замахов из-за плеча по восьмерке.

– Хорошо сбалансировано, – похвалил он. – В пешем строю да один на один – самое то.

И вернул меч, как почудилось Маклеоду, с явной неохотой. И не только ему одному.

– Тоскуешь по кузне? – спросила Кайлих.

Альфар в ответ рожу скривил, словно зуб у него вдруг разболелся, и повернулся к незваным гостям спиной.

И даже у Кеннета хватило ума не кидаться на изгнанника с расспросами о волшебных подгорных кузницах, о которых в сказках сказывают. Небось его собственное оружие – меч красоты немыслимой – ковалось именно там из какого-нибудь особого лунного света и древнего волшебства.

Нет, горец не завидовал альфару. К чему смертному такая красота? Только ближнего искушать. Простой добрый клеймор, папашей даренный, всяко удобнее, решил он и почти нежно погладил причудливый узор гравировки на полотне своего клинка. Людские мастера тоже не пальцем деланы, они свое дело знают.

– А вот и гости дорогие пожаловали, – прошипела сквозь зубы Кайлих.

Человечья личина слезла с Неблагой точно хрупкая оболочка куколки, когда из нее на свет божий появляется бабочка. Волосы сами собой заплелись в косы, огненными сполохами потекла под кожей сидская Сила и проступила наружу индигово-синей ажурной броней, глаза загорелись по-волчьи. Ух! И копье, в которое снова превратился тетушкин посох, вдруг засверкало, точно звездный луч, разгоняя полумрак горницы.

Кеннету преображение сиды уже не в новинку было, а Ленэ от страха негромко взвизгнула и шмыгнула в уголок за печку, точно мышь. Очень вовремя. Сейчас самое веселье начнется.

Кайлих сдвинула грозно брови, прислушиваясь к подозрительному шороху за стенами дома. Альфкель нетерпеливо перекинул свой меч из одной руки в другую и обратно. А Кеннет перекрестился и поплевал на ладони, прежде чем схватиться за рукоять. Так-то оно вернее будет.

– А снаружи они нас не подпалят? – в последний момент спросил горец, когда первый из троллей просунул башку в дымоход.

– Нет, – заверил его Альфкель, одним махом усекая незваного ночного гостя на целую голову. – Они боятся огня.

В городе, построенном целиком из дерева, пожары – дело обычное и самое страшное. Сухое человечье жилище выгорает дотла, глазом не успеешь моргнуть.

Горец не боялся. Совсем. Страх привычно ускользнул куда-то в потаенные складки души, точно ленточка-закладка между страницами толстой древней книги. Если это и есть та самая Доблесть, то за щедрый сидский Дар Кеннет Маклеод готов расплатиться с тетушкой Шейлой сполна, сколько бы та ни запросила. Оно того стоит.

Казалось, что тролли лезли изо всех щелей, точно ошпаренные кипятком тараканы. И чтобы потухли наконец-то их маленькие, горящие красным глазки, приходилось изрядно поработать мечом. Кеннет врагов рубил, колол и протыкал насквозь, а тролли все не кончались и не кончались, и тянуло их к смертному, точно мух на дерьмо. Думали, поди, что он слабак в сравнении с сидой и альфаром. А вот и нет! Дональды с Кемпбеллами, те и покрепче, и поумнее всякой нечисти будут, а с ними Маклеод всегда как-то справлялся, и тут сдюжит. Жаль только, не хватает времени и сил полюбоваться на тетушку Шейлу, которая в пылу боевого азарта на свое копье по три штуки насаживает. Ну хорошо, пусть не по три тролля за раз, а одного, зато красиво как. Ух! Один резкий выпад, и вертлявая тварь безжизненно повисает на остриях, даже не дергаясь, как это с рыбой бывает, когда бьешь ее острогой в горном ручье.

Меч в руке Альфкеля так и сверкал, так и разил. А вот у Кеннета с изяществом движений как-то не сложилось, зато силой Господь не обделил. Множество вражин он просто затоптал, кому-то шею свернул, но большинство порубил на куски. Пол весь в доме синей кровью залил так, что она в сапогах теперь хлюпала вовсю.

И как всегда, в такие моменты мысли в голову приходили престранные. Ну, вот скажем, как потом соседям объяснять, откуда взялись следы побоища? Или куда потом трупы девать? Закапывать придется или они поутру сами в прах обратятся? Интересно же!

– Хе-х!

Проломив очередную троллью черепушку, горец вдруг обнаружил себя в гордом одиночестве в окружении мертвецов.

– Ну, ты силен, племянничек, – задумчиво молвила Кайлих, обойдя героя по кругу, словно любуясь открывшейся ее картиной. – Ежели бы все уроженцы Альбы оказались столь упорны и отважны, никогда бы не бывать на свете Великой Британии.

– Чего-чего? – очумело затряс головой Кеннет.

– Ничего, – буркнул альфар. – Тебе почудилось, смертный.

– А где… эти… куда?

Многажды прикушенный язык в пересохшем рту распух и едва ворочался, но сида поняла его.

– Устрашились твоей доблести, дитя, и сбежали прочь.

В голосе Неблагой звучала сытая удовлетворенность упившейся кровью хищницы. Видать, потешила свое жестокое сердце могучая сида. Так потешила, что готова была поделиться славой победительницы с каким-то смертным.

– Но в покое нас теперь точно не оставят, – посулил перемазанный своей и чужой кровью с головы до ног Альфкель.

– Не прибедняйся, Лунный Ярл. – Ухмылка у Кайлих вышла лютая. – Такую грозу в мире тварном и такую бурю в мире горнем Велунд обязательно заметит. Я твои шутки еще позабыть не успела, не думай.

Кеннет прислушался к раскатам грома, к бешеному вою ветра и грохоту волн. Это над полночным Бергеном бушевала неслыханной мощи непогода. Какие там соседи! Горожане от мала до велика сидели по домам и молились Господу, насмерть перепуганные буйством стихий.

– Давно пора, – проворчал изгнанник. – Расплодились твари!

И пока Кеннет отдыхал, улегшись спиной на лавку, его суровая родственница выбирала себе трофеи – тролльи головы поуродливее да пострашнее. То бишь достойный подарочек конунгу альфарскому готовила, старалась, точь-в-точь как матушка капусту в огороде выбирает. А найдя подходящую, приподнимала голову за лохмы и рубила шею коротким острым мечом. Хряп! И радовалась, точно младенец погремушке:

– Ой ты! Гляди-ка, клыкастенький!

Куражилась Неблагая, припоминая, вестимо, дикие древние битвы, когда дети Богини Дану на равных бились с великанами и побеждали.

Кеннет устало закрыл глаза и тут же провалился в сон. А уж кто его раздел, помыл и потом закутал в одеяло, то уже не важно.


Проснулся горец только вечером, когда от давешнего разгрома и следа не осталось. Ни синих брызг крови по стенам, ни трупного смрада, ни порубленных тролличьих туш. Кайлих с Альфкелем, к слову, тоже куда-то запропастились. Одна только Ленэ безмятежно пряла шерсть, тихонько напевая себе под нос.

– Прости, добрая госпожа, а где… – начал было Кеннет, да вовремя осекся.

Забылось уже, что женщина знает его язык.

– Они скоро вернутся, не волнуйся, благородный сын Маклеода. Как стемнеет, так и придут, – белозубо улыбнулась Ленэ.

Говорила она со странным акцентом, но вполне сносно. А чтобы отважный гость не утруждал себя расспросами, сама все объяснила:

– Альфкель как-то угостил меня тремя водами – сладкой, соленой и горькой, и теперь я знаю два людских языка и один нелюдской. Так жить удобнее, согласись.

Кеннет поплотнее закутался в плед, почесал затылок и согласился. Выпросить, что ли, у тетушки Шейлы еще и такой подарок? А то ведь одной латыни да бриттского маловато будет. Тем паче что зубрить падежи не нужно, хлебнул водицы чародейской – и готово.

– Я постирала твою одежду, господин, – сказала женщина, заметив, что гость переминается с ноги на ногу. – Она скоро высохнет.

– Прости, что твой дом пострадал от нападения, госпожа, – честно повинился горец. – Это все моя вина. Не сдержался.

Отчего-то перед альфаровой женой он робел.

– Ах, не бери в голову, – отмахнулась Ленэ. – Ты на самом деле очень помог Альфкелю, и не только. Невольно подсказал, как вызвать его сородичей на встречу. Теперь-то альфары точно устроят большую охоту на троллей. И всем будет польза: тебе, твоей могущественной родственнице, Альфкелю и всему городу.

И поняв, что в твердую горскую башку такие мысли еще не забредали, снова рассмеялась, словно колокольчик в руке алтарника зазвенел.

– Альфары таковы, что редко помогают людям по доброте душевной, только ради собственной выгоды или же под властью внезапного порыва. О последнем же впоследствии всегда сожалеют. Так что не принимай на свой счет ни вины, ни долга перед моим Альфкелем. У него свое на уме.

– Хочешь сказать, что в любом ином случае он бы прошел мимо и на подмогу мне не подоспел?

– Почем мне знать, мой добрый господин? Я редко ведаю, что замыслил Альфкель. Вернее сказать, никому это не ведомо.

Ленэ говорила мягким, почти ласковым голосом, словно с ребенком, но мыслительные процессы Кеннета, подстегнутые ее словами, обострились настолько, что до горца дошло, что́ именно хотела сказать эта маленькая женщина. Верить любому альфару можно только в одном случае – если цели ваши полностью совпадают и до тех пор, пока они совпадают, и ни мгновением дольше.

– Ладненько, будем знать.

– Вот и хорошо. У меня как раз рыбный пирог остыл. Отведаешь ли?

– А то!


Уж и день миновал, и другой, и третий, а жизнь в доме альфара-изгнанника текла своим, установленным ранее чередом. В конце концов Кеннету не усиделось на лавке, и он решил к обедне сходить. Как следует, то бишь от всей души, помолился Пресвятой Деве, исповедался и после с чистым, насколько это возможно в его положении, сердцем принял Святое Причастие. Правда, каялся в грехах Маклеод, очень осторожно выбирая слова, упомянув, что отнял немало вражеских жизней, но не уточняя, что это были за враги. Хотя вряд ли священник бы возражал против усекновения множества троллей. Поп, собственно, подробностями и не интересовался. Назначил епитимью – две дюжины раз прочитать «Pater noster».

– Иди с Богом и больше не греши, – сказал святой отец тоном, не скрывающим уверенности, что дикий горец из Альбы еще до вечери успеет нагрешить преизрядно.

И как в воду глядел. Едва Кеннет из церкви вышел, как потянуло его в кабак со страшной и неумолимой силой. Матушка эту его особенность знала отлично и сравнивала всегда с повадкой свиней, которых только-только отмыли от грязи, искать самую глубокую лужу. Папаша же полагал, что полученная от Святых Даров благодать влечет к себе чертей, как мед пчел, и те сразу же начинают доброго христианина злокозненно подбивать на всякие непотребства.

Кеннета Маклеода, похоже, атаковал целый рой чертей. И те давай напоминать горцу вкус пива да подсовывать на его глаза гулящих девок разных мастей. И погода как на грех исправилась и сделалась почти весенней: солнышко светило, по небу облачка неслись. Опять же, троллей вообще не видать. То ли хоронились от Кеннетовых глаз, то ли совсем попрятались. Пару раз померещилась ему тень на крыше, но и только. И как вот тут устоять перед искушением, если ноги сами свернули в проулок и привели к двери дома, из окна над входом в который торчал шест с привязанным к нему пучком соломы[13]. Таверну, как и большинство торговых лавок в Бергене, держали немцы, но Кеннета это вовсе не смущало, тем паче что пару слов по-немецки он все же знал.

Внутри было темновато, парочка коптящих масляных ламп положение не спасали, но не родился еще на свете такой человек, который пронесет полную кружку мимо рта. Опять же веселье, невзирая на ранний час, уже началось, раз кое-кто уже валяется в грязной соломе, храпит и слюни пускает. А чего такого? Может, у человека радость? Кеннет принюхался к вкусному запаху. Крепкое пиво варили на открытом огне и тут же его пили, заедая, чем Господь послал – жареной рыбой, ячменной кашей, пареной брюквой и хлебом. Но в основном пили, посему завсегдатаи, средь которых всегда найдется пара забияк, уже глаза залили достаточно, чтобы не пялиться на чужеземца. Девки же, напротив, оживились и бросились наперебой знакомиться. Так что, когда Кеннет заказывал свою первую кружку, у него уже имелась приятная компания. За первой кружкой последовала вторая, а потом и третья. А ну-ка, удержись тут после стольких дней абсолютной трезвости. Опять же, когда рядом никаких троллей, а также сидов и альфар, можно расслабиться и дать девкам убедиться, что под килтом никаких штанов нет и быть не может, а есть только то, чем горца одарил сам Господь. А потом еще и песню можно спеть хулительную – про Кемпбеллов, без риска нарваться на драку. Вот чего-чего, а драться Кеннету совсем не хотелось. Пока не хотелось. Пару раз за его стол пытались подсесть любители выпить на дармовщиу, но Маклеод привычки такой не имел – поить за свой счет всякого, кто дружелюбно колотит по плечу и называет «братишка». Еще папаша его отроком учил: «Бухай тока со своими людьми или же с бабами. Кошелек будет целее. Кружкой пива верности не купишь, а бабы… бабы еще и денег не возьмут, если как следует постараешься». Иен много чего умного говорил, только Кеннет плохо слушал.

«Эге! Да меня на грусть потянуло, – сразу догадался горец. – Пора закругляться!»

Он подхватил самую смазливую, как ему почудилось, деваху, и вдвоем они, поддерживая друг дружку, с горем пополам выбрались на свет божий. Правда, солнце уже село, и в наступившей темноте на улицах Бергена сразу же появились жаждущие избить и обобрать пьяного. Но только не на того нарвались. Кеннет Маклеод грусть-печаль завсегда привык разгонять при помощи кулаков. Ну и, как водится, раз вмазал, два треснул – и понеслось. Только успевай поворачиваться, чтобы всем желающим зуботычин досталось поровну.

Гром грянул неожиданно и так мощно, что земля затряслась. Вослед ему завыл дико ветер и хлынули с темных небес ледяные потоки, моментально охлаждая воинственный пыл. Кеннетова спутница еще раньше сбежала, спасая мордаху от синяков, а его обидчиков прогнал дождь. Вот и остался горец один посреди бергенской улицы завороженно таращиться в грозовое небо. А там творилось что-то словами человеческими неописуемое: прямо по воздуху несли закованных в доспехи всадников черные кони, и с оглушающим грохотом высекали они из-под копыт ветвистые молнии. Полыхали зарницами знамена, ревели охотничьи рога, свистели копья, визжали тролли, и из всех смертных видел все это один лишь Кеннет. И сдвинуться с места не мог, такая это была нечеловеческая красота. Он не чувствовал ни мокрой одежды, ни холодного ветра, пробирающего до костей, его трясло от восторга и ужаса. Такая силища неимоверная! Альфары вышли охотиться на троллей, как и предсказывала Ленэ, а значит, Альфкель встретится с соплеменниками. И все сложилось, как хотела Кайлих.

Один из всадников заприметил с высоты одинокую человеческую фигурку, спустился ниже и, чтобы разглядеть получше, объехал кругом. То ли припугнуть хотел, то ли проверить, видит его смертный или нет. А тот во все глаза глядел и на морозный тонкий узор по звездному серебру доспехов, и на копье, синее от тролльей крови, и на мешок, к седлу притороченный, полный вражьих голов.

– Щедрой награды тебе от конунга, охотник, – прошептал онемевшими губами Кеннет.

– Пусть боги услышат твои слова, смертный, – послышалось в ответ.

Рука в перчатке небрежно откинула капюшон плаща, высвободив, как из плена, длинные, цвета червонного золота, косы. Дернулись в усмешке тонкие бледные губы, но глаза остались холодны, как январский лед – такие же прозрачные, почти неживые.

Ничего больше не сказала дева-альфар, дала своему вороному шенкелей и умчалась прочь.


Д