Book: 36 рассказов



36 рассказов

Никогда не останавливайся на шоссе

Диана надеялась вырваться к пяти часам, чтобы успеть на ферму к ужину. Она постаралась не показать чувств, овладевших ею, когда в 4:37 ее заместитель Фил Хаскинс вручил ей сложный двенадцатистраничный документ, требовавший ее директорской подписи перед отправкой к клиенту. Хаскинс не преминул напомнить ей, что на этой неделе пару подобных контрактов они уже потеряли.

Так всегда было в пятницу. Телефоны умолкали во второй половине дня, и только она подумывала о том, как бы улизнуть с работы, на ее стол ложился важный документ. Она только взглянула на него и поняла, что у нее не будет возможности сбежать раньше шести.

Жизнь требовала от Дианы совмещения обязанностей матери-одиночки и руководителя в небольшой, но преуспевающей компании в лондонском Сити, а это, в свою очередь, оставляло немного возможностей для того, чтобы расслабиться в течение дня. Поэтому, когда на один из четырех уик-эндов Джеймс и Каролина уезжали с ее бывшим мужем, Диана всегда пыталась удрать с работы чуть раньше, чем всегда, чтобы не попасть в обычные для пятницы пробки на дорогах.

Она медленно просмотрела первую страницу и сделала несколько исправлений, понимая, что пятничная спешка может привести к неутешительным результатам в будущем. Подписав последнюю страницу, она посмотрела на часы. Стрелка скакнула на 5:51.

Диана собрала свою сумочку и решительным шагом пошла к двери, бросив по дороге контракт на стол Фила, не пожелав ему хорошо провести выходные. Она подозревала, что документ лежал у Фила с девяти часов, но он держал его у себя до 4:37. Теперь у него не было другого способа отомстить ей за то, что ее, а не его назначили главой департамента. Войдя в лифт, Диана нажала кнопку первого этажа, где размещалась парковка компании, подсчитывая в уме, что задержка на работе обойдется ей в лишний час пути.

Она вышла из лифта, подошла к своей «ауди» и бросила сумочку на заднее сиденье. Когда она выехала на улицу, поток вечернего транспорта полз со скоростью пешеходов, которые, как муравьи, спешили к ближайшей дырке в земле.


Диана щелчком включила радио, чтобы послушать шестичасовые новости. Раздались удары Биг-Бена, а затем представители трех основных политических партий высказали свое мнение о результатах выборов в Европарламент. Джон Мэйджор отказался комментировать планы лейбористов на будущее. Консервативная партия объясняла свои неудачи тем, что только тридцать шесть процентов избирателей страны пришли на участки. Диане стало стыдно, что она попала в число тех шестидесяти четырех процентов, которые не отдали свой голос на прошедших выборах.

Далее диктор начал рассказывать о безнадежной ситуации в Боснии и о том, чем угрожает ООН, если Радован Караджич и сербы не захотят подписывать соглашение с другими воюющими сторонами. Мысли Дианы унесло куда-то вдаль — такие угрозы уже давно не были новостью. Она подумала, что если включит радио через год, то это сообщение будет повторено слово в слово.

Ее машина ползла по Рассел-сквер, и она подумала о предстоящем уик-энде. Прошло уже больше года с того дня, когда Джон сказал ей, что встретил другую женщину и что ему нужен развод. Она еще удивилась, почему после семи лет брака это предательство не только не шокировало ее, но даже не рассердило. И то верно: с тех пор как ее назначили директором, они все меньше и меньше времени проводили вместе. А возможно, ее чувствительность была снижена тем фактом, что каждая третья пара в Англии распадается. Ее родители не смогли скрыть своего разочарования: они-то были женаты уже сорок два года.

Развод прошел достаточно мирно, поскольку Джон, зарабатывавший меньше, чем она — и, возможно, это тоже представляло проблему для их отношений, — уступил почти всем ее просьбам. У нее оставалась квартира в Патни, универсал «ауди» и дети, с которыми Джону разрешалось видеться один раз в месяц на выходные. Он забирал их из школы сразу после полудня пятницы и привозил к ней домой в воскресенье вечером.

Диана была готова почти на все, чтобы не сидеть в одиночестве в Патни, когда детей не было рядом. Она часто ворчала на то, что на ее плечах лежит ответственность за воспитание детей без отца, но как только они исчезали из виду, она тут же начинала скучать по ним.

Она не нашла постоянного любовника и не заводила связей на службе. Никто из коллег никогда не заходил дальше того, чтобы пригласить ее на ланч. Возможно, оттого, что только трое из них были не женаты, а один из тех, с кем Диана могла бы завести роман, совершенно ясно дал ей понять, что он хотел бы провести с ней ночь, но никак не дни.

В любом случае Диана давно решила, что если она хочет, чтобы к ней, единственному директору-женщине, в компании относились серьезно, она не может позволить себе интрижку на работе — пусть даже случайную и короткую. Да и потом: все они обычно кончаются слезами. Все мужчины влюблены только в себя. Женщине достаточно сделать всего одну ошибку, чтобы ее немедленно назвали ветреной и общедоступной. А вслед за этим каждый второй мужчина будет либо глупо улыбаться у тебя за спиной, либо считать твое бедро продолжением подлокотника своего кресла.

Диана застонала, когда в очередной раз остановилась на красный свет. За двадцать минут она не проехала и трех километров. Она открыла бардачок и наугад вытащила одну кассету, вставила, надеясь услышать Паваротти, однако раздался мощный голос Глории Гейнор, которая уверяла ее, что выживет несмотря ни на что. Она улыбнулась и подумала о Дэниеле, когда загорелся зеленый свет.

Вместе с Дэниелом они изучали экономику в Бристольском университете в начале 80-х, были друзьями, но не любовниками. А затем Дэниел встретил Рейчел, которая поступила на год позже них, и с тех пор он не смотрел на других женщин. Они поженились в день его выпуска, а после свадебного путешествия Дэниел взял в свои руки отцовскую ферму в Бердфордшире. Один за одним у них появилось трое детей, и Диана гордилась тем, что ее пригласили стать крестной матерью Софии — самой первой. Дэниел и Рейчел были женаты уже двенадцать лет, и Диана была уверена, что уж они-то не разочаруют своих родителей даже намеком на развод. Они были уверены, что Диана ведет блестящую и полнокровную жизнь, а она завидовала их спокойному и незамысловатому быту.

Они регулярно зазывали ее к себе в деревню на выходные, но из двух-трех приглашений Дэниела Диана принимала только одно — не потому, что ей не нравилось бывать у них чаще, а потому, что после развода ей не хотелось злоупотреблять их гостеприимством.

Ей нравилась ее работа, но неделька выдалась такая, что не дай бог. Сорвались два контракта, Джеймса исключили из школьной футбольной команды, а Каролина каждый день напоминала матери, что ее отец разрешает ей смотреть телевизор, вместо того чтобы делать уроки.

Еще один светофор загорелся красным.

Диане понадобился час, чтобы проехать десять километров, и, добравшись до первой дороги с двухполосным движением, она взглянула на знак — до шоссе А1 3 км — скорее по привычке, чем для того, чтобы уточнить маршрут: она знала каждый метр дороги от работы до фермы. Диана попыталась прибавить скорость, но обе полосы были постоянно заняты.

Черт! Она забыла купить им подарок, хотя можно было привезти бутылку приличного кларета. Дэниел и Рейчел все время дарили ей что-нибудь.

Она подумала, нельзя ли будет купить чего-нибудь по дороге, но вспомнила, что до фермы не будет ничего, кроме заправок и станций техобслуживания. Не могла же она привезти очередную коробку конфет, которых они никогда не едят. Диана доехала до круговой развязки и выехала на шоссе А1, где ей впервые удалось набрать восемьдесят километров в час. Она начала расслабляться, позволив мыслям унестись вдаль в такт музыке.

Все случилось внезапно. Диана тут же ударила по тормозам, но было слишком поздно. Раздался глухой удар о передний бампер, автомобиль дернулся и остановился.

Небольшой черный зверек перебегал дорогу, но, несмотря на быструю реакцию, она не смогла избежать наезда. Диана съехала на обочину и остановила машину. Она хотела посмотреть, выжил ли зверек.

И тут она увидела его — на траве. Это была кошка, которая перебегала эту дорогу уже десятки раз. Диана вышла из автомобиля и приблизилась к безжизненному тельцу. Внезапно ей стало плохо. У нее самой было две кошки, и она знала, что не сможет рассказать детям о том, что случилось. Она подняла мертвого зверька и нежно положила в придорожный кювет.

— Мне очень жаль, — сказала Диана, хотя это и было довольно глупо. Она в последний раз посмотрела на мертвое животное и пошла к машине. Надо же, а ведь «ауди» она выбрала именно за ее отменную безопасность.

Села, повернула ключ зажигания. Глория Гейнор опять забубнила о своем отношении к мужчинам. Она выключила музыку и попыталась забыть о кошке, выжидая достаточного разрыва между машинами, чтобы ехать дальше, но мысли все равно возвращались к мертвому животному.

Вырулив наконец на шоссе, Диана снова разогналась до восьмидесяти и вдруг увидела в зеркало заднего вида слепящие фары автомобиля, идущего следом. Она помахала рукой перед зеркалом, но фары продолжали слепить ее. Она притормозила, чтобы пропустить машину, но водитель не пошел на обгон. Диана подумала, что с ее машиной что-то не так. У нее что, габариты выключились? Или из выхлопной трубы пошел дым? Или…

Она решила прибавить скорость, чтобы оторваться от преследователя, но он так и оставался висеть у нее на хвосте в нескольких метрах от заднего бампера. Она попыталась разглядеть водителя, но сделать это было трудно: слепил дальний свет. Постепенно глаза привыкли к сиянию фар, и Диана увидела очертания огромного черного джипа, который завис за ее спиной, и силуэт молодого человека за рулем. Казалось, он машет ей рукой.

На очередной круговой развязке Диана опять сбросила скорость, предоставляя водителю возможность обойти ее по внешней полосе, но он этим не воспользовался и по-прежнему висел у нее на бампере, а фары его автомобиля все так же горели дальним светом. Она выждала, когда в правой полосе появится небольшой разрыв, нажала на газ, проскочила развязку и погнала на шоссе А1.

Наконец-то ей удалось избавиться от преследователя. Диана расслабилась и подумала о Софии, которая всегда любила слушать, как она читает ей сказки, но тут те же фары появились в зеркале заднего вида и опять ослепили ее. Мало того, теперь казалось, что они светят еще ближе.

Она сбросила скорость, и он сбросил скорость. Она прибавила газу — он прибавил газу. Она подумала, что делать дальше, и начала бешено махать рукой проезжавшим мимо машинам, но водители не замечали ее. Она попыталась придумать другой способ привлечь стороннее внимание и внезапно вспомнила, как ее компания, после того как она стала членом совета директоров, предложила ей поставить в машину телефон. Диана тогда решила, что с этим можно не спешить и объединить установку телефона с очередным техобслуживанием, которое нужно было сделать еще две недели назад.

Она провела ладонью по лбу, смахнула капельки пота, на секунду задумалась и вывела машину на скоростную полосу. Джип вильнул следом за ней.

Диана разогналась почти до ста пятидесяти, но стряхнуть джип не удавалось. Она еще сильнее нажала на педаль и дошла до ста шестидесяти, но водитель все равно не отставал больше чем на корпус.

Она включила дальний свет и аварийную сигнализацию и нажимала на клаксон, если какая-то машина пыталась встать у нее на пути. Диана могла надеяться только на то, что ее заметит полицейский патруль, прикажет встать на обочине и оштрафует за превышение скорости. Штраф был бы существенно предпочтительнее столкновения с молодым хулиганом. Теперь «ауди» разогнался почти до ста восьмидесяти километров в час. Она впервые в жизни ехала с такой скоростью, но никак не могла сбросить преследователя.

Не подав сигнала, Диана перестроилась в средний ряд и сбросила газ, вынудив джип поравняться с ее машиной. Теперь она наконец могла ясно разглядеть водителя. Он был одет в черную кожаную куртку и грозил ей пальцем. Она показала ему кулак и помчалась прочь, но тот опять пристроился за ней — как олимпийский бегун, не желавший отрываться от лидера.

Потом Диана вспомнила все, и ей снова стало плохо — второй раз за этот вечер.

— О боже! — закричала она в ужасе.

Она вспомнила подробности убийства, случившегося на этом же шоссе несколько месяцев назад. Женщину сначала изнасиловали, а потом перерезали ей горло пилообразным ножом и бросили в кювет. Много недель на шоссе А1 висели объявления с призывами к проезжающим водителям сообщить любую информацию об этом деле. Потом объявления исчезли, но полиция так и не нашла убийцу. Диану затрясло, когда она вспомнила обращение к женщинам-водителям: «Никогда не останавливайтесь на шоссе!»

Через несколько секунд Диана увидела дорожный знак, который прекрасно знала: она добралась до места гораздо быстрее, чем предполагала. Через пять километров будет съезд с шоссе на дорогу, ведущую к ферме. Диана молилась, чтобы человек в черной куртке поехал прямо, когда она повернет.

Диана решила, что настало время в очередной раз оторваться от него. Она вывернула на полосу ускорения и вдавила педаль газа в пол. На скорости в сто шестьдесят километров она проскочила мимо знака, который показывал, что до поворота осталось три километра. Она покрылась потом с головы до ног, а стрелка спидометра уперлась в цифру сто восемьдесят. Посмотрела в зеркало: джип по-прежнему следовал за ней. Ей придется выбрать точный момент, чтобы задуманный план оказался успешным. Оставалось еще около полутора километров на то, чтобы точно подгадать время маневра. Ей больше не нужно было смотреть в зеркало, чтобы убедиться в том, что он все еще едет за ней.

На следующем указателе Диана увидела три диагональные линии, что означало необходимость перестроиться, если она намеревалась съехать с шоссе на следующем перекрестке. Она ехала по крайнему ряду со скоростью сто шестьдесят километров в час и увидела, что вдоль обочины теперь пошла двойная разделительная полоса. Диана понимала, что это ее единственный шанс на спасение. Когда двойная полоса превратилась в прерывистую, она резко вывернула руль — под сердитые сигналы водителей, которые были вынуждены дать по тормозам, — но Диане было наплевать, что о ней подумали, потому что теперь она съехала на нужную дорогу, а черный джип продолжал гнать по шоссе А1.

Испытывая большое облегчение, она громко рассмеялась. Но ее смех тут же превратился в крик ужаса, когда Диана увидела, как джип подрезал грузовик, промчался по обочине навстречу движению и свернул на дорогу вслед за ней. Он едва не попал в кювет, но умудрился вырулить и теперь ехал в нескольких метрах позади нее, а его фары по-прежнему светили в ее заднее стекло.

Когда они въехали на дорогу, Диана повернула налево в сторону фермы, лихорадочно размышляя о том, что делать дальше. До ближайшего города было два десятка километров, а до фермы — пятнадцать, но пять из них приходились на проселок, петляющий и неосвещенный. Она посмотрела на указатель топлива. Бак был почти пуст, но километров на тридцать бензина должно было хватить. Оставалось около полутора километров до развилки, когда надо будет принимать решение.

За сто метров до нее Диана решила ехать на ферму. Пусть проселок и не освещен, зато она знает каждый его ухаб и поворот и уверена, что ее преследователь с дорогой незнаком. Как только она доберется до фермы, сможет выскочить из машины и забежать в дом задолго до того, как он сумеет ее догнать.

Пришло нужное мгновение. Диана нажала на тормоза и повернула на проселок, освещенный только луной.

Неужели она приняла неправильное решение? Она посмотрела в зеркало. Не отстал? Конечно нет.

Перед ней замаячила громада «лендровера». Диана сбросила скорость, дожидаясь поворота, где, как она хорошо знала, дорога немного расширяется. Она глубоко вдохнула, включила третью скорость и обогнала. Интересно, что лучше — перерезанное горло или лобовое столкновение? Теперь перед ней была пустая дорога. Она опять вжала педаль в пол, и на этот раз ей удалось оторваться метров на сто или сто пятьдесят. Однако преследователь дал ей лишь небольшую передышку. Скоро знакомые фары опять возникли у нее за спиной.

С каждым поворотом Диана выигрывала несколько секунд, поскольку джипу требовалось время, чтобы определить направление поворота. Она посмотрела на одометр. От последней развилки до фермы было чуть более пяти километров, и она проехала уже три. Диана стала следить за каждой сотней метров в окошке одометра и с ужасом представила себе, как джип обгонит ее и столкнет в кювет. Она упорно ехала посередине дороги.



Еще один километр остался позади, но хулиган все еще ехал за ней почти вплотную. Внезапно на дороге появился встречный автомобиль. Диана включила дальний свет и засигналила, но водитель лишь ответил тем же, взял в сторону и проехал по обочине, чтобы не задеть ее. Оставалось всего два километра.

Диана то снижала скорость, то ускорялась с каждым поворотом знакомой дороги, не давая джипу поравняться с собой. Надо обдумать, что делать, когда она доберется до фермы. Ехать оставалось чуть больше километра… Теперь на дороге было полно рытвин и ухабов, на ремонт которых у Дэниела вечно не хватало денег. Слава богу, что дорога теперь сузилась и по ней мог проехать только один автомобиль.

Ворота во двор обычно оставлялись для нее открытыми, но случалось — хотя и редко — что Дэниел забывал их открыть, и Диане приходилось выходить из машины. Сегодня она не могла позволить себе этого. Если ворота будут закрыты, ей придется ехать до города и остановиться около ресторана «Копчушки Кримсона», где в пятницу в это время всегда многолюдно, или доехать до ближайшего полицейского участка. Она еще раз посмотрела на датчик топлива. Стрелка уже зашла в красную зону.

— О боже, — воскликнула Диана, поняв, что до города ей может не хватить бензина.

Ей оставалось только молиться, что Дэниел не забыл открыть ворота.

После очередного поворота она снова прибавила газу и опять выиграла несколько метров, хотя и знала, что через несколько мгновений джип опять сядет ей на хвост. Так и случилось. Еще несколько сотен метров автомобили находились в считанных сантиметрах друг от друга, и Диана уже не сомневалась, что сейчас джип врежется в нее. И понимала, что в случае столкновения на проселочной дороге, вдали от какой-либо помощи, у нее не будет никаких шансов на спасение.

Она взглянула на одометр. Оставался всего километр.

— Ворота будут открытыми. Должны быть открыты, — молила Диана. На очередном повороте она увидела очертания фермы на горизонте и заметила, что в окнах первого этажа горит свет.

— Слава богу! — закричала она, но, вспомнив про ворота, запричитала: — Боже, пусть они будут открыты.

Она поняла, что надо делать за последим поворотом.

— Пусть они будут открыты, — умоляла Диана. — Я больше ни о чем тебя не попрошу.

Вот и последний поворот, но джип не отставал ни на сантиметр.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. — И тут Диана увидела ворота.

Они были открыты.

Одежда Дианы промокла от пота. Она снизила скорость, включила вторую передачу, направила машину в ворота, зацепив правой дверцей столб, и рванула по аллее к дому. Джип решительно двинулся за ней, и по-прежнему их разделяли сантиметры. Диана не снимала руку с клаксона, а ее машина раскачивалась и подпрыгивала на ухабах.

Стая испуганных ворон с криком взлетела с ветвей и исчезла в воздухе. Диана начала кричать:

— Дэниел! Дэниел! — И тут в двух сотнях метров перед ней загорелся свет на крыльце.

Ее фары уже освещали дом, а она все сигналила и сигналила. За сто метров до входной двери она увидела Дэниела, вышедшего на крыльцо, но не снизила скорости, равно как и джип за ней. Когда оставалось пятьдесят метров, она стала сигналить фарами. Теперь она могла видеть озадаченное лицо старого друга. За тридцать метров она нажала на тормоз, ее тяжелый универсал занесло на гравии перед домом, и она остановилась, едва не разворотив клумбу перед окном кухни. Человек в кожаной куртке, незнакомый с местностью, не смог отреагировать достаточно быстро, и, как только колеса его машины коснулись гравия, его тоже занесло, джип потерял управление и врезался в зад ее автомобиля, который, в свою очередь, ударился в стену дома, разбив окно.

Диана выскочила из машины и закричала:

— Дэниел! Возьми ружье! Возьми ружье! — Она указала на джип. — Этот тип гонится за мной уже тридцать километров!

Человек вышел из джипа и захромал к ним. Диана вбежала в дом. Дэниел последовал за ней и схватил ружье, с которым обычно охотился на кроликов. Он выскочил на крыльцо, чтобы встретить непрошеного гостя, который теперь стоял около «ауди» Дианы.

Дэниел поднял ствол.

— Не подходите, я буду стрелять, — сказал он спокойным голосом. И только теперь вспомнил, что забыл проверить, заряжено ли ружье. Диана вышла из дома, но встала за спиной Дэниела.

— Не меня! Не меня! — закричал юноша в кожаной куртке.

В дверном проеме появилась Рейчел.

— Что происходит? — нервно спросила она.

— Вызывай полицию, — коротко сказал Дэниел, и жена быстро исчезла в доме.

Дэниел приблизился к испуганному молодому человеку, направляя ствол прямо ему в грудь.

— Не меня! Не меня! — прокричал он снова, показывая на «ауди». — Он в машине.

Он быстро повернулся к Диане.

— Я видел, как он забрался к вам в машину, когда вы стояли на обочине. А что еще мне оставалось делать? Вы же не хотели остановиться.

Дэниел осторожно подошел к задней дверце машины и приказал незнакомцу медленно открыть ее.

Молодой человек открыл дверь и сделал быстрый шаг назад. Они втроем смотрели на мужчину, который свернулся на полу автомобиля. В его руке был зажат огромный нож с пилообразным лезвием. Дэниел перевел ружье на него и ничего не сказал.

Вдалеке раздался звук полицейской сирены.

Старая любовь

Говорят, что есть люди, которые способны влюбиться с первого взгляда, но об Уильяме Хэтчарде и Филиппе Джеймсон сказать этого было нельзя. Они возненавидели друг друга с первой встречи. Их презрение друг к другу возникло на первом же занятии на первом курсе. Оба они приехали на учебу в Оксфорд в начале тридцатых, победив в конкурсах на стипендию для занятий английским языком и литературой: Уильям — в Мертон, а Филиппа — в Сомервиль. Каждый из них получил твердые уверения своих преподавателей в том, что станет лучшим учеником по результатам года.

Их наставник Саймон Джейкс из Нового колледжа был и удивлен, и позабавлен степенью непримиримости состязания, которое моментально разгорелось между двумя его самыми талантливыми учениками. Он ловко использовал вражду между ними, чтобы выявить лучшие черты характера каждого, не позволяя, впрочем, себе ничего лишнего. Филиппа была привлекательна, стройна и рыжеволоса, с довольно высоким голосом. Она была одного роста с Уильямом и всегда вела дискуссию, стоя на недавно вошедших в моду высоких каблуках. А Уильям, низкий голос которого придавал ему солидности, всегда излагал свои аргументы сидя.

Чем острее становилось их соперничество, тем сильнее один хотел обойти другого. К концу первого года они далеко опережали своих однокурсников, хотя сами шли ноздря в ноздрю. Саймон Джейкс сказал мертонскому профессору кафедры англосаксонских исследований, что у него еще никогда не было двух столь талантливых студентов в одном учебном году и что им не потребуется много времени, чтобы догнать в познаниях его самого.

Во время летних каникул оба работали по изматывающему расписанию, ведь каждый думал, что другой выучит чуть больше. Они досконально разобрались в творениях Блейка, Вордсворта, Кольриджа, Шелли, Байрона и не ложились в постель без Китса. Когда они начали учиться на втором курсе, то обнаружили, что разлука лишь сильнее ожесточила их сердца. Они оба заработали отличные оценки за свои сочинения по Беовульфу, но и это не помогло. Саймон Джейкс сказал однажды на заседании педагогического совета колледжа, что если бы Филиппа Джеймсон была мальчиком, то кое-кто из его подопечных ходил бы с синяками.

— Почему вы не разведете их по разным группам? — лениво спросил его директор.

— А зачем мне вешать на себя двойной груз? — сказал Джейкс. — Они по большей части сами учат друг друга, мне остается лишь роль арбитра.

Иногда противники спрашивали его, кого он считает лучшим из них. Это случалось тогда, когда один из двух был уверен в том, что другой слышит, как первого называют лучшим учеником. Джейкс было достаточно хитер, чтобы свести схватку к ничьей: вместо ответа на вопрос он постоянно напоминал обоим, что окончательно рассудить их могут только экзаменаторы. Тогда они стали называть друг друга «эта глупая девчонка» и «этот нахальный тип», — так, чтобы другой мог услышать. К концу второго года они не могли находиться вместе в одной комнате.

На летних каникулах Уильям проявил мимолетный интерес к джазу и девушке по имени Руби, а Филиппа флиртовала с чарльстоном и молодым военно-морским лейтенантом из Дартмута. С началом учебы эти игры были забыты и никогда не упоминались.

На третьем курсе — по совету Саймона Джейкса — они оба решили принять участие в конкурсе на премию Чарльза Олдхема по шекспироведению, равно как и половина их сокурсников, считавших себя достойными этой награды. Премия Чарльза Олдхема присуждалась за эссе на заданную тему по произведениям Шекспира. Филиппа и Уильям понимали, что им предоставляется шанс выступить друг против друга в открытом бою, второго может и не быть за оставшееся время учебы. Они тайком друг от друга перерыли все произведения Шекспира от «Генриха VI» до «Генриха VIII» и часто просили Джейкса остаться после занятий, чтобы обсудить все более утонченные проблемы и все более замысловатые темы.

Темой конкурсного эссе в том году была «Сатира у Шекспира». В первую очередь приходили в голову «Троил и Крессида», но вскоре оба поняли, что сатирическое начало присутствует почти в каждой из тридцати семи пьес поэта. «Я уж не говорю о сонетах», — писала Филиппа отцу в один из редких моментов неуверенности в себе. По мере приближения конца учебного года всем стало ясно, что стипендию выиграет либо Филиппа, либо Уильям, вопрос был только в том, кто придет первым, а кто — вторым, и на эту тему никто не отваживался говорить. Привратник колледжа, человек в этих вопросах сведущий, сказал, что их шансы примерно равны, и они в десять раз превосходят по уровню остальных участников конкурса.

Одновременно оба продолжали готовиться к дипломным экзаменам: каждый день утром и днем Филиппа и Уильям садились за курсовые работы. Если бы не их репутация, такие темпы занятий могли бы быть названы зубрежкой. И никто не удивился, когда они оба получили первоклассные оценки. Рассказывали, что каждая из девяти их курсовых работ удостоилась альфы.

— Я была бы склонна считать, что так оно и есть, — сказала Филиппа Уильяму. — Но мне кажется, здесь надо отметить, что существует огромная разница между альфой с плюсом и альфой с минусом.

— Не могу не согласиться с вами, — сказал Уильям. — А когда вы узнаете имя того, кто победил в конкурсе на премию Чарльза Олдхема, вы еще лучше поймете разницу.

До дня сдачи конкурсных эссе оставалось три недели, и оба они работали по двенадцать часов в день, засыпая над учебниками и видя во сне, как другой упорно работает. Когда назначенный час настал, они встретились у входа в экзаменационный зал, одетые в скромную форму.

— Доброе утро, Уильям. Надеюсь, ваши старания позволят вам занять место в первой шестерке.

— Благодарю вас, Филиппа. Но, если мне не повезет, то вперед меня смогут пройти Клайв Льюис, Николь Смит, Невилл Когилл, Эдмунд Бланден и Гаррард. А больше мне некого бояться.

— Мне доставило огромное удовольствие, — сказала Филиппа, словно не слыша его ответа, — что вы не сидели рядом со мной, когда я писала эссе, и не могли списывать из моей тетради.

— Единственное что я списал у вас — это расписание автобусов из Оксфорда в Лондон, которое оказалось устаревшим, как я выяснил впоследствии. Впрочем, это вполне в вашем духе.

Они одновременно сдали свои эссе в двадцать пять тысяч слов экзаменатору и вышли из зала, не сказав более ни слова. Они вернулись в свои колледжи и стали с нетерпением ждать результатов.

Во время уик-энда после сдачи сочинения Уильям попытался расслабиться и впервые за три года поиграл немного в теннис с девушкой из колледжа Святой Анны, но ему не удалось выиграть ни единого гейма, не говоря уже о сете. Он отправился купаться и чуть не утонул, но потом, когда попытался сплавать на лодке-плоскодонке, утопил ее. И с облегчением подумал, что Филиппа не видит его неудачных выступлений.

В понедельник после торжественного ужина с директором Мертона Уильям решил прогуляться по берегам Червелла, чтобы развеяться перед сном. В тот майский вечер было еще светло, он вышел за стену Мертона и направился по лугам к Червеллу. Он шел по извилистой тропинке, и ему показалось, что он увидел, как его соперница сидит под деревом и читает. Уильям хотел было повернуть назад, но подумал, что она тоже его заметила. Поэтому он пошел дальше.

Он не виделся с Филиппой три дня, хотя и думал о ней постоянно. Когда он выиграет стипендию Чарльза Олдхема, этой глупой женщине придется поубавить свою спесь. Он улыбнулся этой мысли и решил беззаботно пройти мимо нее. Он подходил все ближе, поднял глаза от тропинки, чтобы бросить на нее короткий взгляд, и покраснел от удовольствия, что сможет нанести ей хорошо спланированный укол. Однако этого не случилось: он посмотрел внимательней и заметил, что Филиппа ничего не читает, а, закрыв лицо руками, тихо всхлипывает. Уильям зашагал медленнее, чтобы взглянуть на своего когда-то грозного врага, преследовавшего его по пятам в течение трех лет, но увидел только несчастное, беспомощное, одинокое существо.

Поначалу Уильям подумал, что ей каким-то образом стало известно имя победителя в конкурсе эссе и что он добился успеха. Но, поразмыслив, понял, что дело не в этом. Экзаменаторы получили их сочинения только сегодня утром, и, поскольку они должны были прочитать и оценить каждое, результаты не могли быть известны ранее конца недели. Филиппа не подняла голову, когда он встал с ней рядом; он даже не понял, почувствовала ли она его приближение. Уильям не мог не заметить, как красиво вьются ее рыжие волосы, спускаясь на плечи. Он сел рядом с девушкой, но она не пошевелилась.

— Что случилось? — спросил он. — Могу ли я чем-нибудь помочь?

Филиппа подняла голову, и он увидел ее заплаканное лицо.

— Нет, Уильям, разве что оставить меня одну. Вы лишаете меня одиночества, не предлагая взамен компании. — Уильяму было приятно узнать цитату из литературного источника.

— Что случилось, мадам де Севинье? — спросил он, скорее из любопытства, чем из желания проявить заботу. Он разрывался между сочувствием и соблазном воспользоваться слабостью соперника.

Филиппа долго молчала.

— Мой отец умер сегодня утром, — сказала она тихо, как будто разговаривая сама с собой.

Уильям был поражен странностью положения: в течение трех лет он виделся с Филиппой почти каждый день, но ничего не знал о ее личной жизни.

— А ваша мать?

— Она умерла, когда мне было три года. Я ее совсем не помню. А мой отец работает… — Филиппа сделала паузу. — …Работал приходским священником и пожертвовал всем, чтобы я могла учиться в Оксфорде, даже заложил фамильное серебро. Я так хотела получить премию Чарльза Олдхема, чтобы порадовать его.

Уильям осторожно опустил руку на плечо девушки.

— Конечно! Когда вы победите на конкурсе, вас объявят лучшей студенткой десятилетия. Да и потом, чтобы добиться победы, вам придется выиграть у меня. — Филиппа попыталась улыбнуться.

— Конечно, я хотела выиграть у вас, Уильям, но главным образом ради отца.

— Как он умер?

— От рака, только он никогда не говорил мне, что болен. Он не хотел, чтобы я приезжала домой до летних каникул, поскольку считал, что перерыв в занятиях может сказаться на результатах экзаменов и конкурса. Он все время держал меня подальше от дома, полагая, что если я увижу, в каком он состоянии, то брошу учебу.

— А где вы живете? — спросил Уильям, вновь удивившийся тому, что до сих пор не знал этого.

— В Брокенхерсте в Гемпшире. Я поеду туда завтра утром. Похороны назначены на среду.

— Хочешь, я поеду с тобой? — спросил Уильям.

Филиппа подняла голову и увидела в глазах соперника теплоту, которой раньше не замечала.

— Это было бы здорово, Уильям.

— Ну, значит, так и сделаем, глупая женщина, — сказал он. — Пойдем, я провожу тебя до колледжа.

— Когда ты в последний раз назвал меня глупой женщиной, ты не шутил.

Уильям счел вполне естественным, что по дороге они взяли друг друга за руки. Никто из них не сказал ни слова, пока они не дошли до Сомервиля.

— Когда мне заехать за тобой? — спросил он, не отпуская ее руки.

— Я и не знала, что у тебя есть машина.

— Мой отец подарил мне свой «ровер», когда я сдал на отлично первую сессию. Я все время искал повод показать тебе эту классную штуковину. У нее есть даже элетростартер, знаешь?

— Конечно, он не стал рисковать, ожидая твоей победы в конкурсе на премию Олдхема.

Уильям засмеялся чуть более сердечно, чем того заслуживал небольшой выпад.

— Извини, — сказала она, — это уже вошло в привычку. С нетерпением буду ждать возможности убедиться в том, что ты водишь машину так же отвратительно, как и пишешь. Я буду готова в десять.



По дороге в Гемпшир Филиппа рассказывала о своем отце и спрашивала Уильяма о его семье. На обед они остановились в пабе в Винчестере, где им подали тушеного кролика с картофельным пюре.

— Мы с тобой первый раз обедаем вместе, — сказал Уильям.

Филиппа не стала язвить в ответ, а только улыбнулась.

После обеда они продолжили свое путешествие в деревню Брокенхерст. Уильям остановил машину на гравийной дорожке у дома священника. Дверь им открыла пожилая горничная в черном платье. Она не скрывала удивления, увидев Филиппу вместе с молодым человеком. Филиппа представила Анни Уильяму и попросила подготовить еще одну комнату.

— Я очень рада, что ты нашла себе такого милого молодого человека, — заметила ей Анни позднее. — Как долго вы знакомы?

— Вчера мы встретились в первый раз, — улыбнулась Филиппа.

Филиппа приготовила им с Уильямом ужин, и они сели за стол у огня, который Уильям развел в камине гостиной. Они мало говорили, но ни одному из них не было скучно. Филиппа заметила, как непослушная челка спадает на лоб Уильяма, и подумала, как красиво это будет выглядеть, когда он состарится.

На следующее утро она отправилась в церковь, опираясь на руку Уильяма, и мужественно выстояла всю церемонию. Когда служба закончилась, Уильям вновь проводил ее в дом отца, который был заполнен многочисленными друзьями священника.

— Не надо думать о нем плохо, — сказал Филиппе церковный староста Грамп. — Вы были всем для своего отца, и он строжайше запретил сообщать вам о его болезни, поскольку боялся, что это помешает вам получить премию Чарльза Олдхема. Она ведь так называется?

— Да, — ответила Филиппа. — Только теперь все это так неважно…

— Она получит эту стипендию в память об отце, — сказал Уильям.

Филиппа посмотрела на него и в первый раз поняла, что он и в самом деле хочет ее победы.

На ночь они остались в доме отца, а в четверг отправились обратно в Оксфорд. В десять часов утра пятницы Уильям вернулся в колледж Филиппы и попросил привратника пригласить мисс Джеймсон для разговора.

— Прошу вас подождать, сэр, — сказал привратник, провожая Уильяма в небольшую комнату для гостей. Затем он поспешил на поиски мисс Джеймсон. Через несколько минут они вернулись вместе.

— Господи, что ты тут делаешь?

— Я приехал, чтобы свозить тебя в Стратфорд.

— Но у меня еще даже не было времени, чтобы распаковать вещи, которые я привезла из Брокенхерста.

— Немедленно выполняй то, что тебе говорят. Даю тебе пятнадцать минут.

— Ну конечно, — сказала она. — Кто я такая, чтобы не подчиниться приказам следующего лауреата Чарльза Олдхема? Я даже позволю тебе зайти на минуту в мою комнату и помочь мне распаковаться.

Брови привратника поднялись до козырька его фуражки, но он сохранил молчание из уважения к недавней утрате мисс Джеймсон. И вновь Уильям был удивлен тем, что за все три года ни разу не был в комнате Филиппы. Бывало, он перелезал стены женских колледжей, чтобы встречаться с девушками разной степени глупости, но никогда не был у Филиппы. Он сел в изножье кровати.

— Нет, не туда, безмозглое существо. Горничная только что заправила ее. Все мужики одинаковы, никогда им не сидится в кресле.

— Нет, однажды я сяду в кресло, — сказал Уильям. — И это будет кресло профессора английского языка и литературы.

— Пока я в университете, этому не бывать, — парировала Филиппа, исчезая в ванной комнате.

— Добрые намерения — это одно, а талант — совсем другое, — прокричал он ей в спину, внутренне обрадовавшись возвращению ее игривого настроения.

Через пятнадцать минут девушка вышла. На ней было платье с желтыми цветами, аккуратным белым воротничком и такими же манжетами. Уильяму показалось, что она даже чуть-чуть накрасилась.

— Если нас увидят вместе, это не пойдет на пользу нашей репутации, — усмехнулась Филиппа.

— Я уже подумал об этом, — сказал Уильям. — Когда меня спросят, я скажу, что ты — часть моей благотворительной акции.

— Твоей акции?

— Да, в этом году я помогаю сиротам.

Филиппа отметила в книге колледжа, что будет отсутствовать до полуночи, и два студента отправились в Стратфорд, сделав в Бродвее остановку на обед. Во второй половине дня они катались на лодке по реке Эйвон. Уильям рассказал Филиппе о своем кошмарном приключении на плоскодонке. Она призналась, что ей об этом уже известно. Тем не менее они без потерь пристали к берегу — возможно, потому, что на веслах сидела Филиппа. Затем они посмотрели на Джона Гилгулда в роли Ромео и поужинали в «Грязной утке». За ужином Филиппа безжалостно атаковала Уильяма.

Вскоре после одиннадцати они отправились в обратную дорогу. Филиппа погрузилась в полудрему, поскольку звук мотора все равно заглушал разговор. До Оксфорда оставалось около сорока километров, когда «ровер» внезапно остановился.

— Я думал, — сказал Уильям, — что, когда датчик топлива показывает ноль, в баке остается, по крайней мере, четыре литра.

— И теперь ясно, что ты ошибался, причем уже не в первый раз. Раз ты такой тонкий провидец, тебе придется самостоятельно добираться до ближайшего гаража. Ведь ты же не думаешь, что я составлю тебе компанию? Я останусь здесь в тепле.

— Но отсюда до Оксфорда нет ни одного гаража, — запротестовал Уильям.

— Тогда тебе придется нести меня, я слишком устала, чтобы идти.

— Я не пронесу тебя и пятидесяти метров после такого обильного ужина и выпитого вина.

— Я немало озадачена тем, Уильям, как ты умудрился получить наилучшие оценки по английской литературе, когда не можешь прочитать даже показания топливного датчика.

— Остается только одно, — сказал Уильям. — Нам нужно будет дождаться первого утреннего автобуса.

Филиппа забралась на заднее сиденье и не сказала больше ни слова, а потом заснула. Уильям надел шляпу, шарф и перчатки и скрестил руки на груди, чтобы сохранить тепло. Он потрогал рыжий завиток волос девушки, затем снял пальто и накрыл ее.

Первой в начале седьмого проснулась Филиппа. И сразу же застонала, когда попыталась распрямить затекшие конечности. Она разбудила Уильяма и спросила, не будет ли его отец так любезен купить ему машину с более удобным задним сиденьем.

— Но это самая модная модель, — ответил Уильям, осторожно потирая шею, перед тем как надеть пальто.

— Но она не едет и не поедет никуда без бензина, — воскликнула Филиппа, вылезая из машины, чтобы размять ноги.

— Да, я позволил ей остаться без бензина, и тому есть причина, — сказал Уильям, выходя вслед за ней.

Филиппа ждала разъяснений, не выказывая удивления.

— Мой отец сказал мне, что если я проведу ночь с официанткой, то мне просто следует заказать еще одну кружку пива, но если я проведу ночь с дочерью священника, мне придется жениться на ней.

Филиппа засмеялась. Уильям — уставший, небритый и в пальто — попытался встать перед ней на одно колено.

— Что ты делаешь, Уильям?

— А сама-то ты что думаешь, глупая женщина?! Я собираюсь просить тебя выйти за меня замуж.

— Я буду счастлива отклонить твое предложение, Уильям. Если я приму его, мне придется остаток жизни провести на дороге между Оксфордом и Стратфордом.

— Но ты выйдешь за меня, если я получу премию Чарльза Олдхема?

— Поскольку я ничуть не сомневаюсь, что этого не случится, я могу спокойно сказать «да». А теперь встань с колен, Уильям, пока тебя не приняли за бродягу.

Первый автобус в ту субботу прибыл в пять минут восьмого, и на нем Уильям и Филиппа вернулись в Оксфорд. Филиппа отправилась в свои комнаты, чтобы отлежаться в горячей ванне, а Уильям наполнил канистру и возвратился к брошенному «роверу». Затем он поехал прямо в Сомервиль и снова попросил мисс Джеймсон выйти к нему. Она спустилась через несколько минут.

— Как, опять ты? — удивилась Филиппа. — Мало мне проблем на сегодня!

— А что случилось?

— Я же после полуночи не вернулась и оставалась без сопровождения.

— У тебя было сопровождение.

— Именно это их и беспокоит больше всего.

— Ты сказала им, что провела ночь со мной?

— Нет. Я не возражаю, если люди вокруг сочтут меня ветреной, но я не хочу, чтобы у них возникли сомнения в моем тонком вкусе. А теперь, прошу, уезжай! Я с ужасом думаю, что ты сможешь выиграть премию Чарльза Олдхема, и мне придется провести остаток жизни с тобой.

— Ты же знаешь, что я непременно выиграю, так почему же тебе не переехать ко мне, чтобы начать жить вместе прямо сейчас?

— Я понимаю, что сегодня стало модным спать с кем попало, Уильям, но это — моя последняя неделя свободы, и я намерена насладиться каждым ее мгновением, особенно в свете того, что мне придется рассмотреть перспективу самоубийства.

— Я люблю тебя.

— В последний раз, Уильям, прошу тебя, уезжай. Но, если ты не получишь премии Чарльза Олдхема, не смей больше показываться в Сомервиле.

Уильям ушел в жадном ожидании результатов конкурса. Если бы он знал, как сильно она хочет его победы, то смог бы заснуть ночью.

Утром в понедельник они заранее прибыли в экзаменационный зал и вместе с остальными участниками с нетерпением ждали объявления результатов. С десятым ударом часов в зал вошел председатель экзаменационной комиссии, в полном облачении академика. Он медленно прошел по залу и, пытаясь сохранить безразличный вид, прикрепил к доске листок бумаги. Все студенты бросились к нему, только Филиппа и Уильям остались на своих местах.

Из толпы вокруг объявления выскочила девушка и подбежала к Филиппе:

— Отличная работа, Фил. Ты победила.

Когда Филиппа обернулась к Уильяму, в ее глазах стояли слезы.

— Могу я присоединиться к поздравлениям? — сказал он поспешно. — Ты, конечно же, заслужила премию.

— Я хотела кое-что сказать тебе с субботы.

— Ты и сказала. Чтобы я больше не смел появляться в Сомервиле.

— Нет, я хотела сказать, что люблю тебя больше всего на свете. Не странно ли это?[1]

Уильям пристально посмотрел на нее. Невозможно было ответить лучше, чем Беатриче:

— Странно, как вещь, о существовании которой мне неизвестно, — нежно произнес он.

Один из приятелей по колледжу хлопнул Уильяма по плечу, схватил за руку и бешено затряс.

— Отличная работа, Уилл.

— Второе место недостойно похвал.

— Но ты победил, Уилл.

Филиппа и Уильям уставились друг на друга.

— Что ты имеешь в виду? — спросил Уильям.

— Именно то, что ты слышал. Ты завоевал Чарльза Олдхема.

Филиппа и Уильям подбежали к доске и прочитали сообщение. Оказывается, экзаменаторы не смогли на сей раз отдать предпочтение одному студенту и поэтому было принято решение разделить премию между двумя победителями.

Они в молчании не сводили глаз с объявления на доске. Наконец Филиппа закусила губу и тихим голосом сказала:

— Что же, в конечном итоге ты неплохо сыграл эту партию. Ладно, я беру тебя; но, клянусь дневным светом, беру только из сострадания.

Уильям не нуждался в подсказках:

— Я не решаюсь вам отказать; но, клянусь светом солнца, я уступаю только усиленным убеждениям, чтобы спасти вашу жизнь; ведь вы, говорят, дошли до чахотки.

И к радости сокурсников и удивлению профессора они обнялись.

По слухам, с того момента Филиппа и Уильям не расставались больше чем на несколько часов.


Свадьба состоялась месяцем позже в семейной церкви Филиппы в Брокенхерсте.

— А что ты хотел, — воскликнул сосед Уильяма по комнате, — за кого же еще она могла выйти?!

Молодые, так и не расставшись с привычкой спорить друг с другом, начали свой медовый месяц в Афинах, где рассуждали об относительной ценности дорического и ионического ордеров в архитектуре, хотя знали и о том и о другом только то, что почерпнули из недорогого путеводителя. Затем они уплыли в Стамбул, где Уильям преклонялся перед каждой мечетью, а Филиппа безучастно стояла сзади — ей претило отношение турок к женщинам.

— Турки — прозорливая нация, — заявил Уильям, — не опоздай с признанием их значимости.

— Что же ты тогда не примешь ислам, Уильям? Ведь тогда мне надо будет показываться перед тобой раз в год.

— Просто я родился не там, принял не ту религию и, к несчастью, подписал договор, который требует, чтобы остаток жизни я провел с тобой.

Вернувшись в Оксфорд, они получили места аспирантов в своих колледжах и приступили к серьезной научной работе. Уильям начал большое исследование по лексикону Кристофера Марло, а в свободное время изучал статистику, которая была ему нужна для изысканий. Филиппа выбрала тему о влиянии Реформации на английских авторов семнадцатого века, но вскоре рамки литературы стали ей тесны, и она занялась также искусством и музыкой. Она купила себе клавесин и по вечерам играла Доуленда и Гиббонса.

— Боже правый, — говорил ей Уильям, которому надоедали тихие звуки. — Как ты можешь делать вывод об их религиозности, опираясь только на сочиненную ими музыку?

— Она несет в себе больше смысла, чем всевозможные «если» и «и», — отвечала Филиппа невозмутимо. — А по вечерам она расслабляет лучше, чем возня на кухне.

Тремя годами позднее, защитив диссертации, они — все в том же тандеме — получили места преподавателей колледжей. Когда на Европу опустилась долгая тень фашизма, они читали, писали, выступали с критическими замечаниями и преподавали все в тех же комнатах.

— У меня выдался на редкость скучный учебный год, — сказал как-то Уильям, — но мне все-таки удалось завоевать пять первых премий из одиннадцати.

— А у меня он был еще скучнее, — нашлась Филиппа, — но все-таки я получила три первых места из шести. Тебе не нужно вспоминать бином Ньютона, чтобы видеть, что в процентном отношении я тебя обошла.

— Председатель экзаменационной комиссии сообщил мне, что большинство твоих учеников не умеют ничего, кроме как читать по памяти.

— А мне он сказал, что твои отстают от сверстников, — возразила она.

Они вместе садились ужинать в колледже, вокруг них собирались гости, но, как только дежурные комплименты были сказаны, перепалка разгоралась вновь.

— Филиппа, до меня дошел слух, что колледж не собирается продлевать твой контракт на следующий год. Это так?

— Боюсь, что это правда, Уильям. Они не посчитали нужным оставлять меня на этой должности, поскольку собираются предложить мне твое место. Ты думаешь, тебя выдвинут в члены Британской академии, Уильям?

— С огромным разочарованием должен сказать — никогда.

— Мне жаль это слышать, а почему нет?

— Потому что, когда они пригласили меня баллотироваться, я проинформировал президента Академии, что предпочту дождаться того дня, когда ее членом станет моя жена.

Гости за столом, незнакомые с их привычками, воспринимали пикировку серьезно, остальным оставалось только завидовать такой любви. Впрочем, один из аспирантов безжалостно высказал мнение, что супруги заранее репетируют свои стычки за обедом, чтобы ни у кого не возникла мысль, что они прекрасно ладят.

Уже в первые годы своей преподавательской работы они стали признанными авторитетами в своих областях и, как магниты, притягивали лучших студентов.

— Половину этих лекций прочитает доктор Хатчард, — объявила Филиппа в начале очередного семестра. — Но, заверяю вас, это будет не лучшая половина. Поэтому всегда следите за тем, кто именно из докторов Хатчард читает лекцию.

Когда Филиппу пригласили в Йельский университет прочитать курс лекций, Уильям взял академический отпуск, чтобы не покидать ее.

— Давай вознесем благодарность, что путешествуем морем, — сказала Филиппа на корабле, пересекающем Атлантику. — По крайней мере, здесь у нас не может внезапно кончиться бензин, дорогой.

— Давай лучше возблагодарим Бога за то, что у корабля есть двигатель. При твоем характере ветер отказался бы дуть в паруса «Кьюнарда».

Отсутствие детей — вот единственное, что печалило и Филиппу и Уильяма, но и это обстоятельство их сплачивало. Филиппа постоянно изливала свой материнский инстинкт на подопечных студентов и лишь однажды горестно позволила себе сказать, что была лишена возможности родить ребенка, похожего на Уильяма и с его мозгами.

Когда началась война, умение Уильяма жонглировать словами сделало неизбежным его работу в области дешифровки. Его завербовал неназвавшийся джентльмен с чемоданчиком, прикованным к руке, посетивший их дома. Филиппа бесстыдно подслушала разговор двоих мужчин, обсуждавших стоявшие перед ними проблемы, ворвалась в комнату и потребовала, чтобы завербовали и ее.

— А вы знаете, что я могу заполнить кроссворд в «Таймс» вдвое быстрее мужа?

Неназвавшемуся мужчине осталось только порадоваться, что он не прикован к Филиппе. Он подписал контракты с обоими супругами, и они получили работу в отделе Адмиралтейства, где занимались дешифровкой радиограмм, адресованных немецким подлодкам.

По принятому в германском флоте порядку кодовая книга состояла из последовательностей по четыре цифры, а таблицы эти менялись ежедневно. Уильям научил Филиппу оценивать частоту встречаемости букв, и она применила новое знание при анализе текстов на современном немецком языке. И вскоре каждый дешифровальный отдел Британского содружества пользовался частотным анализом.

Несмотря на это супруги потратили на разгадывание шифров и составление главной кодовой книги значительную часть времени — настолько трудной оказалась эта задача.

— Я и не знала, что твои «если» и «и» могут нести столько информации, — говорила Филиппа, восхищаясь своей работой.

К лету 1944 года, когда союзники высадились в Европе, супругам было достаточно всего десятка строчек, чтобы расшифровать закодированный текст.

— Какие же они неграмотные, — ворчал Уильям. — Они не шифруют умлауты. Как же прикажешь их понимать?

— Как ты можешь делать кому-то замечания, когда сам никогда не ставишь точки над «i»?

— Потому что я считаю эту точку избыточной и надеюсь, что смогу убрать ее из английского языка.

— Таким ты видишь свой главный вклад в науку, Уильям?

В мае 1945-го премьер-министр и миссис Черчилль дали в их честь неофициальный ужин на Даунинг-стрит, 10.

— А что имел в виду премьер-министр, когда сказал мне, что он никогда и не понимал, чем ты занимаешься? — спросила Филиппа, садясь в такси.

— Видимо, то же самое, когда говорил мне, что отлично знаком с твоими талантами.


Когда в начале пятидесятых годов мертонский профессор английского языка ушел на пенсию, весь университет замер в ожидании, кого из профессоров Хатчард назначат на его место.

— Если совет пригласит тебя на это место, — сказал Уильям, поглаживая седеющую шевелюру, — значит, мне они предложат место заместителя председателя.

— Единственный способ, которым ты можешь занять это место, а ты его совершенно недостоин, — это по блату, а значит, оно по праву принадлежит мне.

Ученый совет заседал семь часов, создал две профессорских должности и пригласил Уильяма и Филиппу в тот же день занять их.

— Все очень просто, — сказал председатель, когда его спросили, почему он нарушил традицию. — Если бы я не назначил их обоих, кто-то из них нацелился бы на мое место.

В тот вечер после праздничного ужина они шли по берегу Темзы, как обычно, жарко споря — на сей раз о достоинствах последнего романа Пруста. К ним подошел полисмен и спросил:

— Все в порядке, мадам?

— Нет, не в порядке, — вмешался Уильям. — Эта женщина нападает на меня уже тридцать лет, а полиция практически ничего не делает, чтобы защитить меня.

В конце пятидесятых Гарольд Макмиллан пригласил Филиппу в состав совета директоров телеканала Ай-би-эй.

— Полагаю, тебе предложат поработать учителем, — сказал Уильям. — Но поскольку по умственному развитию телезрителям нет и семи лет, ты будешь чувствовать себя как дома.

— Согласна, — ответила Филиппа. — Двадцать лет жизни с тобой научили меня обращаться с детьми.

Всего через несколько недель председатель совета директоров Би-би-си пригласил Уильяма в его состав.

— И чем ты будешь там заниматься? — спросила Филиппа.

— Я прочитаю цикл из двенадцати лекций.

— Боже, и на какую тему?

— О гениальности.

Филиппа сверилась с программой.

— Так, передача поставлена на два часа в воскресенье. Теперь все понятно: именно в это время ты мыслишь наиболее ярко.

Когда Уильяму присудили почетную степень доктора наук в Принстоне, Филиппа гордо сидела в первом ряду.

— Я бы и рада была сесть сзади, — пояснила она, — но все было занято спящими студентами, которые явно и не слышали о тебе.

— Если так оно и было, то я просто удивляюсь, как ты не узнала в них собственных учеников.

Шли годы, и в жизни Оксфорда появилось много анекдотов из жизни «пикирующихся Хатчардов». Многие из них были придуманы, но теперь каждый студент знал, как супруги провели свою первую ночь вместе. Как они завоевали премию Чарльза Олдхема. Как Фил решает кроссворд в «Таймс» еще до того, как Уилл успевает побриться. Как они оба и в один день были назначены профессорами английского языка и занимались своим предметом гораздо глубже и дольше, ведь каждому надо было доказать свое превосходство над другим. Казалось бы, из соображений симметрии их следовало бы считать равными. До тех пор пока под Новый год Филиппа не получила титул Дамы Британской империи.

— По крайне мере, наша дорогая королева выяснила, наконец, кто из нас действительно достоин признания, — отметила Филиппа, приступая к десерту.

— Наша дорогая королева, — сказал Уильям, подливая себе мадеры, — слишком хорошо знает, как мало женщин-преподавательниц в колледжах. Поэтому приходится отмечать более слабых кандидатов, чтобы пробудить истинные таланты.

И теперь каждый раз, когда супругов приглашали на официальные мероприятия, церемониймейстер всегда объявлял их как профессора Уильяма и даму Филиппу Хатчард. Она предвкушала, как будет все время на официальных событиях идти на шаг впереди мужа, но ее триумф продлился всего полгода. На День рождения Королевы Уильям был посвящен в рыцари. Филиппа выразила удивление таким безрассудным решением королевы и настояла, чтобы на публике их называли сэр Уильям и дама Филиппа Хатчард.

— Все понятно, — сказал Уильям, — королева сделала тебя дамой, чтобы тебя не приняли за леди. Когда я взял тебя в жены, ты была молоденькой студенткой, а теперь оказалось, что я живу со старой дамой.

— Нет ничего удивительного в том, — сказала Филиппа, — что твои студенты гадают, от чего ты страдаешь — от латентного гомосексуализма или от эдипова комплекса. Радуйся, что я не приняла приглашение в Кембридж. А то был бы ты сейчас женат на собственной начальнице.

— Я всю жизнь состою в браке с начальницей, глупая женщина.


Шли годы, но ни один из них не переставал делать вид, что сомневается в умственных способностях другого. Работы Филиппы, как она сама настаивала, «исполненные научной важности», выходили в «Оксфорд юниверсити пресс», а работы Уильяма — по его словам, «монументальной значимости», — печатались в типографиях Кембриджа.

Вскоре число профессоров английского языка, которые когда-то были их студентами, удвоилось.

— А если считать и профессоров по техническим наукам, то я могу внести в свой актив Магвайра из Кении.

— Не ты преподавал профессору английского языка в Найроби, а я, — сказала Филиппа. — Ты учил главу государства. Видимо, поэтому местный университет пользуется таким авторитетом, а дела государства — в страшном беспорядке.

В начале шестидесятых на страницах литературного приложения к «Таймс» супруги вели войну по поводу творчества Филиппа Сиднея, ни разу не заговорив на эту тему в присутствии друг друга. В итоге редактор сказал, что переписка должна прекратиться, и объявил ничью.

Они оба назвали его идиотом.


Но было одно обстоятельство, которое раздражало Уильяма в старости. Это была вечная решимость Филиппы решить кроссворд в «Таймс» до того, как он спускался к завтраку.

Как-то одним июньским утром в конце их последнего учебного года перед пенсией Уильям спустился к завтраку и обнаружил, что одно слово в кроссворде не заполнено. Он посмотрел на определение: «Она хрющит». Он тут же заполнил девять пустых клеточек. Филиппа посмотрела через его плечо.

— Такого слова нет, зазнайка, — уверенно сказала она, ставя перед ним яйцо вкрутую. — Ты специально его придумал, чтобы рассердить меня.

— Конечно есть, глупая женщина, посмотри «зеленавку» в словаре.

Филиппа сверилась с Кратким Оксфордским словарем, который стоял на кухне рядом с поваренными книгами, и с триумфом объявила, что этого слова нет.

— Моя дорогая дама Филиппа, — сказал Уильям таким тоном, будто обращался к на редкость глупому ученику, — поскольку ты уже немолода, а волосы твои стали седыми, пора бы стать умнее. Ты должна понимать, что Краткий Оксфордский словарь был составлен для новичков, чей словарный запас не превышает ста тысяч слов. Когда я приду в колледж сегодня, я посмотрю это слово в Полном Оксфордском словаре английского языка. Нужно ли напоминать тебе, что это серьезный труд, в нем пятьсот тысяч слов, и он предназначен как раз для таких ученых, как я?

— Чушь, — сказала Филиппа. — Когда окажется, что я права, тебе придется рассказать всю эту историю, включая и оскорбительные намеки, на студенческом празднике в Сомервиле.

— А тебе придется выучить кое-что наизусть.

— И пусть нас рассудят старые профессора.

— Согласен.

— Согласна.

С этими словами сэр Уильям взял газету, поцеловал жену в щеку и сказал с преувеличенным сожалением:

— В такие моменты я начинаю жалеть о том, что выиграл премию Чарльза Олдхема.

— Так ты и проиграл ее. Просто в те дни было не принято считать, что женщина может что-то завоевать.

— Ты завоевала меня.

— Да, зазнайка, но с тех пор во мне все сильнее созревает убеждение, что ты принадлежишь к числу переходящих призов. А теперь еще выясняется, что мне придется содержать тебя и на пенсии.

— Дорогая моя, давай оставим Оксфордскому словарю решение проблемы, которую не смогли решить два победителя премии Чарльза Олдхема, — сказал Уильям и отправился в колледж.


Сердечные приступы у мужчин случаются чаще, чем у женщин. Когда такой приступ случился у дамы Филиппы, она упала на пол в кухне и тихо попыталась позвать Уильяма, хотя он уже не мог ее слышать. Ее нашла домработница, которая побежала звать на помощь. Администратор колледжа поначалу подумал, что Филиппа, наверное, хочет притвориться, будто сэр Уильям ударил ее сковородкой, однако на всякий случай поспешил к дому Хатчардов. Он проверил пульс дамы Филиппы и вызвал врача, а затем и директора. Оба прибыли через несколько минут.

Директор и администратор стояли у кровати своей блестящей коллеги и уже знали, что скажет доктор.

— Филиппа умерла, — подтвердил он. — Это была внезапная смерть, она не мучилась.

Доктор посмотрел на часы — 9:47, накрыл свою пациентку одеялом и вызвал скорую. Он наблюдал Филиппу последние тридцать лет и постоянно советовал ей сбавить обороты, но она так мало внимания обращала на его слова, что проще было записать их на граммофонную пластинку.

— Кто сообщит сэру Уильяму?

— Я, — сказал доктор.

Дорога от дома Хатчардов до колледжа была недлинной, но доктору в тот день она показалась бесконечной. Ему никогда не нравилось сообщать кому-то о смерти близкого человека, но этот случай был самым тяжелым в его карьере.

Он постучал в дверь кабинета профессора, и сэр Уильям пригласил его войти. Великий ученый сидел за столом, склонившись над Оксфордским словарем, что-то бормоча себе под нос.

— Говорил же я ей, но она и слушать не хотела, глупая женщина, — пробурчал он, повернулся и увидел стоящего в дверях доктора. — Доктор, приглашаю вас стать моим гостем на студенческом празднике в Сомервиле в будущий четверг. Дама Филиппа будет публично унижена. Для меня это будет и гейм, и сет, и матч, и чемпионат. Достойный венец тридцатилетней научной карьеры.

Доктор не шевельнулся и не улыбнулся. Сэр Уильям подошел к нему и взглянул ему в глаза. Слова были не нужны.

— У меня нет слов, чтобы выразить свою скорбь, — вот и все, что смог сказать доктор.

Через час о случившемся знали все коллеги сэра Уильяма. Обед в колледже прошел в молчании, которое только раз прервал старший преподаватель, спросивший у директора, не надо ли отправить обед в кабинет мертонского профессора.

— Думаю, нет, — ответил директор. Больше ничего сказано не было.

Профессора, аспиранты и студенты в молчании разошлись, и, когда собрались в зале вновь, уже на ужин, то и тогда ни у кого не было желания разговаривать. В конце трапезы старший преподаватель опять спросил директора, не нужно ли отнести сэру Уильяму что-нибудь поесть. На сей раз директор кивнул в знак согласия, и повар приготовил легкие блюда. Директор и старший преподаватель поднялись по старым ступенькам в кабинет сэра Уильяма. Один держал поднос, а другой постучал в дверь. Ответа не последовало, но, зная привычки Уильяма, директор распахнул дверь и заглянул внутрь.

Старик неподвижно лежал на полу в луже крови, сжимая в руке небольшой пистолет. Мужчины подошли ближе и посмотрели на тело. В правой руке он держал экземпляр «Алисы в Зазеркалье». Он был раскрыт на странице с «Верлиокой», где было подчеркнуто слово «зеленавки».

Было супно. Кругтелся, винтясь по земле,

Склипких козей царапистый рой.

Тихо мисиков стайка грустела во мгле,

Зеленавки хрющали порой.[2]

На полях аккуратным почерком сэра Уильяма было написано: «Простите меня, но я должен сам рассказать ей об этом».

— Интересно, о чем? — сказал директор себе под нос, пытаясь вытащить книжку, но пальцы сэра Уильяма уже окостенели.


Говорят, они никогда не расставались больше чем на несколько часов.

Чистильщик обуви

Депутат парламента Тед Баркер не принадлежал к числу тех, кто обязательно стремится занять должность повыше. В свое время он участвовал в войне, которую его коллеги называли «справедливой». Там он был награжден Крестом за военные заслуги и дослужился до майора. Демобилизовавшись в ноябре 1945 года, Тед был счастлив отправиться в свой дом в Саффолке, где его ждала жена Хэйзел.

Принадлежащий его семье механический завод пережил военные годы под внимательным оком Кена, старшего брата Теда. Младший брат прибыл домой, и ему предложили его старое место в правлении, которое он с радостью принял. Но недели шли, и майор в отставке сначала заскучал, потом разочаровался. На заводе не было ничего, что напоминало бы ему военную службу.

Примерно в это время к нему обратилась Этель Томпсон, член рабочего комитета консервативной партии и — что важно для начала нашего рассказа — председатель Консервативной ассоциации Северного Саффолка. Нынешний депутат от их округа, сэр Дингл Лайтфут, которого избиратели окрестили «цыпочкой», дал ясно понять, что теперь, когда война закончена, его место должен занять кто-нибудь помоложе.

— Только нам не нужен какой-нибудь умник из Лондона, который сразу начнет учить нас управлять округом, — заявила миссис Томпсон. — Нам нужен кто-то из тех, кто знает эти места и понимает проблемы местных жителей.

Поэтому она выдвинула кандидатуру Теда.

Тед признался, что такая идея и на секунду не приходила ему в голову, пообещал миссис Томпсон отнестись к предложению серьезно и попросил неделю на размышления. Он посоветовался с женой, и та с энтузиазмом поддержала его, поэтому Тед навестил миссис Томпсон в ее доме уже в следующее воскресенье. Она была счастлива, что столь уважаемый человек согласился выставить свою кандидатуру от Северного Саффолка на следующих парламентских выборах.

В окончательный список вошли два умника из Лондона (один из них позднее будет работать в кабинете Макмиллана) и один местный — Тед Баркер. Шесть месяцев спустя премьер-министр назначил всеобщие выборы, и Тед стал депутатом парламента от Северного Саффолка, опередив соперников на семь тысяч голосов. Он быстро обрел популярность и уважение коллег-депутатов от обеих партий, хотя никогда не претендовал на что-то большее, чем «быть любителем в политике».

Из года в год Тед становился все популярнее у своих избирателей, и каждые новые выборы выигрывал со все большим отрывом. После четырнадцати лет усердной службы Тэда — как на государственном уровне, так и на уровне округа, — тогдашний премьер-министр порекомендовал королеве произвести мистера Баркера в рыцари.

К концу шестидесятых сэр Тед (его никогда не называли сэром Эдвардом, хотя именно так следовало, судя по документам) почувствовал, что его избирателям надо будет найти более молодого кандидата, и дал понять председателю местного комитета партии, что не собирается выставлять свою кандидатуру на следующих выборах. Он и Хэйзел стали неспеша готовиться к спокойной жизни на пенсии в их любимой Восточной Англии.

Вскоре после выборов Тед с удивлением услышал, как голос по телефону сообщил ему:

— Премьер-министр хотел бы встретиться с сэром Тедом завтра утром в 11:30.

Теду было непонятно, почему Эдвард Хит захотел увидеться с ним. Он, конечно же, бывал в доме 10 по Даунинг-стрит несколько раз, пока был депутатом парламента, но то были либо обычные неофициальные встречи, либо официальные ужины в честь глав других государств, приезжавших с визитами.

Тед появился у дома 10 на следующее утро в 11:17. Дежурный чиновник проводил его по длинному коридору первого этажа и попросил присесть ненадолго перед входом в зал заседаний кабинета министров. К тому времени нервозность Теда переросла в тревогу. Он чувствовал себя растерявшимся учеником перед дверью в кабинет директора школы.

Через несколько минут появился личный секретарь:

— Доброе утро, сэр Тед. Премьер-министр примет вас.

Он проводил Теда в зал, где навстречу ему поднялся мистер Хит.

— Как мило с вашей стороны, сэр Тед, что вы откликнулись на мою просьбу так быстро.

Теду пришлось подавить улыбку. Он отдавал себе отчет, что премьер-министр прекрасно знал: на такие пожелания можно не откликнуться лишь в случае урагана или смерти от цинги.

— Я рассчитываю на вашу помощь в одном деликатном деле, Тед, — продолжил премьер-министр, который был известен как человек, не склонный к пустым светским беседам. — Я собираюсь назначить нового губернатора Сент-Джорджа и не вижу на этом посту более подходящей кандидатуры, чем ваша.

Тед вспомнил день, когда миссис Томпсон попросила его поучаствовать в парламентских выборах. Но на этот раз ему не нужна была неделя, чтобы обдумать ответ. Теперь было неважно, мог ли он вспомнить что-нибудь об английской колонии Сент-Джордж или хотя бы найти ее на карте. Он глубоко вздохнул и просто сказал:

— Благодарю вас, премьер-министр. Это большая честь для меня.

Следующие недели ушли на то, чтобы несколько раз посетить Министерство иностранных дел и Министерство по делам колоний, где Теда проинструктировали по разным аспектам его новых обязанностей. Он внимательно изучал каждую книгу, брошюру и документ, которыми его снабжали чиновники.

Теперь вновь назначенный губернатор узнал, что Сент-Джордж — это небольшая группа островов в центре Атлантического океана. Архипелаг был колонизирован англичанами в 1643 году и с тех пор находился под управлением империи, а его население постоянно отвергало любые предложения независимости.

Задолго до того как Тед приступил к делам, к нему стали обращаться «Ваше превосходительство». Придворный портной Алан Беннет сшил ему два комплекта парадной формы, однако Теду показалось, что они выглядят — как бы это сказать помягче — немного смело. Зимой ему предписывалось носить мундир из темно-синей замши с алым воротником и обшлагами, расшитыми серебряными дубовыми листьями, а летом надо было надевать мундир из хлопка с шитым золотом воротником и золотыми погонами. Он по очереди надел тот и другой, чтобы показать Хэйзел, и она оба раза громко смеялась.

Теду было не до смеха, когда портной прислал ему счет, особенно после того как он узнал, что каждый из мундиров он вряд ли наденет больше двух раз в год.

— Зато после ухода на пенсию ты будешь завоевывать все призы на маскарадах, — сказала Хэйзел.

Вновь назначенный губернатор и командующий вооруженными силами Сент-Джорджа вылетел с супругой к месту службы 12 января 1971 года. Их встречали премьер-министр как первый гражданин колонии и верховный судья как законный представитель королевы. Губернатор принял парад из шести свободных от службы полицейских, а городской оркестр сыграл национальный гимн. На крыше здания аэропорта подняли королевский штандарт «Юнион Джек», и послышались легкие аплодисменты собравшихся здесь же двадцати или тридцати местных знаменитостей.

Сэр Тед и леди Баркер проследовали в свою официальную резиденцию в огромном старом «ровере», который служил еще двум предыдущим губернаторам. Доехав до ограды, водитель выскочил из машины, чтобы открыть ворота. Он вернулся за руль, автомобиль тронулся, и супруги впервые увидели свой новый дом.

Дворец в колониальном стиле был великолепен по любым меркам. Построенный, очевидно, во времена расцвета Британской империи, он оказался несоразмерен ни значению архипелага, ни нынешнему положению Англии в мире. При этом, как скоро обнаружили губернатор и его супруга, величина его не всегда соответствовала практической пользе или комфорту.

Система кондиционирования воздуха не работала, а водопровод был ненадежен. Миссис Роджерс, приходящая домработница, регулярно отсутствовала по болезни. И единственное, что оставил после себя прежний губернатор, был старый черный лабрадор. При этом Министерство иностранных дел не выделяло средств на решение разнообразных проблем колонии, а когда Тед упоминал о них в своих телеграммах, ему советовали сокращать расходы.

Через несколько недель Тед и Хэйзел стали воспринимать Сент-Джордж как огромный избирательный округ, расположенный на нескольких островах, из которых самыми крупными были Саффолк и Эдвард. Это воодушевило Теда, и он подумал, не это ли имел в виду премьер-министр, когда предлагал ему пост.

Обязанности губернатора нельзя было назвать обременительными: большую часть времени Тед и Хэйзел посещали больницы, выступали с речами на открытии конкурсов в школах, а также входили в состав жюри на выставках цветов. Самым ярким событием года бывал, несомненно, официальный День рождения Королевы в июне, когда губернатор устраивал для местных сановников прием в саду, а Саффолк играл против Эдварда в крикет. Впрочем, для большинства граждан колонии это был всего лишь повод для законного пьянства в течение двух дней.

Тед и Хэйзел свыклись с местными особенностями и на пять лет погрузились в ненавязчивую дипломатию в кругу приятных людей, живущих в прекрасном климате. Они не видели ни единого облачка на горизонте, которое угрожало бы их безмятежному существованию.

Пока один телефонный звонок не переполошил их.

Это случилось утром в четверг, когда губернатор изучал содержимое свежего номера «Таймс» за понедельник той же недели. Он отложил чтение длинной статьи о встрече в верхах в Вашингтоне и решил для начала справиться с кроссвордом, когда его личный секретарь Чарльз Робертс вбежал в кабинет, не постучавшись.

Тед сразу же понял, что случилось что-то весьма важное. Раньше он никогда не видел, чтобы Чарльз бегал, и уж конечно тот никогда не позволял себе входить в его кабинет без стука.

— Звонит Маунтбеттен, — выпалил Чарльз.

Он вряд ли был встревожен больше, если бы ему сообщили, что к северной части острова приближаются немцы. Губернатор поднял бровь.

— Адмирал флота граф Маунтбеттен, — повторил Чарльз, как будто Тед его не понял.

— Ну так соединяйте, — тихо сказал Тед, закрывая «Таймс» и кладя ее на стол перед собой. За последние двадцать лет он трижды встречался с Маунтбеттеном, но сомневался, что у великого человека остались хоть какие-то воспоминания об этих встречах. Хотя во время третьей Теду понадобилось уйти во время выступления адмирала, поскольку он вдруг почувствовал себя нехорошо. Теперь он и представить себе не мог, о чем Маунтбеттен хотел бы поговорить с ним, но у него не было времени поразмыслить над этим, поскольку телефон на его столе уже звонил.

Тед поднял трубку, все еще не решив, как обращаться к собеседнику: «милорд» как к графу, «командующий» как к бывшему начальнику генерального штаба, или «адмирал», поскольку звание адмирала флота дается пожизненно.

— Доброе утро, сэр, — наконец сказал Тед.

— Доброе утро, ваше превосходительство. Надеюсь, вы в добром здравии.

— Да, благодарю вас, сэр, — ответил Тед.

— Если я правильно помню, когда мы встречались в последний раз, у вас были проблемы с желудком.

— Да, это так, сэр, — сказал удивленный губернатор. Он имел все основания быть уверенным в том, что Маунтбеттен звонит ему — после стольких лет! — вовсе не для того, чтобы поинтересоваться его здоровьем.

— Губернатор, вам, должно быть, интересно узнать, зачем я звоню.

— Да, сэр.

— Я сейчас в Вашингтоне на встрече в верхах и поначалу планировал вернуться в Лондон завтра утром.

— Понимаю, сэр, — сказал Тед, ничего не понимая.

— Но я решил, что могу сделать небольшой крюк и встретиться с вами. Я так люблю посещать колонии, когда подворачивается случай. Это дает мне возможность информировать ее величество о происходящем. Надеюсь, что такой визит не доставит вам хлопот.

— Вовсе нет, сэр, — сказал Тед. — Мы будем рады видеть вас.

— Хорошо, — сказал Маунтбеттен. — Тогда вы очень обяжете меня, если сообщите служащим аэропорта, что мой самолет прибудет завтра в четыре часа дня. Я хотел бы остаться на ночь, но, чтобы не выбиться из графика, мне нужно будет вылететь рано утром на следующий день.

— Конечно, сэр. Нет ничего проще. Мы с супругой встретим вас в аэропорту завтра в четыре часа.

— Как это мило с вашей стороны, губернатор. Кстати, я хотел бы поменьше формальностей. Да и вам к чему лишние проблемы? — И телефон замолчал.

Как только Тед положил трубку, настал его черед побегать — впервые за несколько месяцев. Он увидел, как по длинному коридору к нему навстречу спешит Чарльз, который, похоже, слышал разговор по параллельной линии.

— Найдите мою жену, прихватите блокнот, и оба — ко мне в кабинет немедленно. Вы слышите? Немедленно, — сказал Тед и вернулся к себе.

Хэйзел появилась через несколько минут с букетом цветов в руке, за ней шел запыхавшийся личный секретарь.

— Что за спешка, Тед? Почему паника?

— К нам приезжает Маунтбеттен.

— Когда? — тихо спросила она.

— Завтра в четыре часа дня.

— Да, тут есть причина для паники, — согласилась жена. Она поставила цветы в вазу на подоконнике и села напротив мужа перед его столом. — Возможно, не самый удачный день, для того чтобы узнать, что миссис Роджерс опять заболела.

— Будь рада, что она придерживается хоть какого-то расписания, — сказал Тед. — Что же, придется пустить пыль в глаза.

— Что ты имеешь в виду, говоря «пустить пыль в глаза»?

— Ну, не забывай, что Маунтбеттен — член королевской семьи, бывший начальник генерального штаба и адмирал флота. Последний пост, который он занимал в колониях, — вице-король Индии с тремя полками под командованием, а его личный аппарат превышал тысячу человек. Так что я и представить себе не могу, что он ожидает здесь увидеть.

— Давайте начнем с того, что составим список вещей, которые надо будет сделать немедленно, — быстро сказала Хэйзел.

Чарльз вынул ручку из внутреннего кармана пиджака и раскрыл блокнот в ожидании указаний своего босса.

— Раз он прибывает в аэропорт, то первое, что он ожидает увидеть, — это красная ковровая дорожка, — сказала Хэйзел.

— Но у нас нет красной ковровой дорожки!

— А вот и есть. Она лежит в коридоре между столовой и гостиной. Мы можем воспользоваться ею и, надеюсь, успеем вернуть ее на место к тому моменту, когда он окажется в этой части дома. Чарльз, проследите за тем, чтобы ее свернули и доставили в аэропорт… — Хейзел сделала паузу. — А потом вернули назад.

Чарльз нахмурился и начал яростно писать.

— Да, Чарльз, проследите также и за тем, чтобы ковер почистили, — вмешался губернатор. — Я и не знал, что он — красный. Так, теперь что с почетным караулом?

— У нас нет почетного караула, — сказала Хэйзел. — Если помнишь, нас встречали премьер-министр, верховный судья и шесть свободных от службы полицейских.

— Верно, — сказал Тед. — Нам придется воспользоваться территориальной армией.

— Ты имеешь в виду полковника Ходжеса и группу его вояк? У них нет даже одинаковых мундиров. А что касается их винтовок…

— Ходжесу придется к четырем часам завтрашнего дня привести их в какой-то порядок. Оставь это мне, — сказал Тед, делая пометку в своем блокноте. — Я позвоню ему чуть позже. Так, а что насчет оркестра?

— У нас есть городской оркестр, — подсказал Чарльз. — И, конечно же, оркестр полиции.

— По этому случаю нам придется объединить их, — сказала Хэйзел, — чтобы не обидеть никого.

— Но вместе они могут исполнять только три мелодии, — сказал Тед.

— А нужна только одна, — воскликнула Хэйзел, — национальный гимн.

— Правильно, — подтвердил губернатор. — Поскольку тут придется согласовать кое-какие музыкальные моменты, я оставлю этот вопрос себе, Хэйзел. Теперь следующая проблема: как доставить его из аэропорта в резиденцию.

— Уж конечно, не в старом «ровере», — сказала Хэйзел. — За прошлый месяц он трижды ломался, а внутри он воняет, как собачья конура.

— У Генри Бендалла есть «роллс-ройс», — сказал Тед, — придется реквизировать его.

— Надо только, чтобы никто не сказал Маунтбеттену, что машина принадлежит похоронному бюро и использовалась по назначению за день до его прибытия.

— У Мика Флагерти есть «роллс», — вспомнил Чарльз. — «Сильвер Спирит», если я не ошибаюсь.

— Но он ненавидит англичан, — сказала Хэйзел.

— Точно, — кивнул Тед, — но не откажется же он от приглашения в резиденцию губернатора, когда узнает, что ужин устраивается в честь члена королевской семьи.

— Ужин? — спросила Хэйзел в ужасе.

— Конечно, должны же мы дать ужин в его честь, — сказал Тед. — И, что еще хуже, любой, кто добился хоть малейшего успеха, будет предполагать, что его пригласят. Сколько человек поместится в столовой? — Они с Хэйзел повернулись к личному секретарю.

— Шестьдесят, если потесниться, — ответил Чарльз, поднимая глаза от блокнота.

— А мы и находимся в стесненных обстоятельствах.

— Конечно, — сказала Хэйзел, — поскольку у нас нет шестидесяти тарелок, не говоря уже о шестидесяти кофейных чашечках, шестидесяти чайных ложках, шестидесяти…

— Но у нас же есть тот королевский вустерширский сервиз, который подарил покойный король во время визита в 1947 году, — вспомнил Тед. — Сколько предметов из него еще годны к употреблению?

— По последним данным, достаточно, чтобы накрыть на четырнадцать кувертов, — сказала Хэйзел.

— Отлично, значит, столько человек и будет сидеть за главным столом.

— А что насчет меню? — спросил Чарльз.

— И — что еще важнее — кто будет готовить? — добавил Тед.

— Надо будет спросить Дотти Катберт, сможет ли она на вечер отпустить к нам миссис Тревис, — сказала Хэйзел. — Ни у кого на острове нет кухарки лучше.

— Нам понадобится дворецкий, не говоря уже о других слугах.

Чарльз заполнял третью страницу.

— Ты поговори с леди Катберт, — попросил Тед, — а я попробую уговорить Мика Флагерти.

— Следующая проблема — напитки, — продолжила Хэйзел. — Не забывай, что последний губернатор опустошил винный погреб за несколько дней до отъезда.

— А Министерство иностранных дел отказывается его пополнить, — напомнил ей Тед. — У Джонатана Флетчера лучший погреб на острове…

— Благослови его бог, но мы не можем посадить его за главный стол.

— Если мы ограничимся четырнадцатью кувертами, то главный стол и так уже переполнен, — сказал Тед.

— Дотти Катберт, Бендаллы, супруги Флагерти, Ходжесы, — говорила Хэйзел, записывая имена. — Не говоря уже о премьер-министре, верховном судье, мэре, начальнике полиции и их женах. Будем надеяться, что кто-то из них окажется нездоров или в отъезде. — В ее голосе послышались нотки отчаяния.

— А где он будет спать? — невинно поинтересовался Чарльз.

— Боже, я и забыл, что он спит, — сказал Тед.

— Придется отдать ему нашу спальню. Только там есть непродавленная кровать, — сообщила Хэйзел.

— А мы на ночь переедем в комнату Нельсона с кроватью, изъеденной червями, и матрасом, набитым конским волосом.

— Хорошо, — сказала Хэйзел. — Я прослежу, чтобы наши вещи вынесли из комнаты королевы Виктории к вечеру.

— Да, Чарльз, — вспомнил губернатор, — позвоните в Министерство иностранных дел и выясните, что любит и чего не любит Маунтбеттен. Еда, напитки, эксцентричные привычки — все, что сможете разузнать. У них наверняка есть целое досье на него. Мне бы не хотелось ударить в грязь лицом перед этим джентльменом.

Личный секретарь перевернул еще одну страницу своего блокнота и продолжал писать.

В течение следующего часа все трое обсудили каждую проблему, которая могла бы возникнуть в ходе визита. На ланч они перекусили наскоро сделанными бутербродами и разошлись в разных направлениях — делать звонки с указаниями и просьбами.

Чарльз выдвинул идею, чтобы губернатор выступил по местному телевидению в вечерних новостях. Пусть каждый житель острова знает, что на следующий день сюда прибывает особа королевской крови. Сэр Тед закончил выступление призывом, чтобы те, кто может, собрались в аэропорту — поприветствовать «великого полководца», когда его самолет приземлится на острове.

Хэйзел потратила вечер на то, чтобы прибраться в каждой комнате, куда только мог зайти адмирал, а Чарльз при свете факела привел в порядок клумбу и подровнял газоны и дорожки в саду. Тед в это время перебирал посуду, приборы и вина, поступавшие в резиденцию с разных концов острова.

— Ну, о чем еще мы забыли? — сказал Тед, отправляясь в постель в два часа ночи.

— Бог ведает, — устало сказала Хэйзел, выключая свет. — Что бы там ни было, будем надеяться, что Маунтбеттен не заметит этого.


Наутро губернатор, облаченный в летний мундир и белые брюки с золотыми лампасами, надев свои награды и парадную каску с плюмажем из красно-белых лебединых перьев, вышел в холл, где его уже ждала жена. Хэйзел, надевшая летнюю зеленую юбку, которую она купила по случаю губернаторского приема в саду два года назад, поправляла цветы в вазе.

— На это уже не осталось времени, — сказал Тед, когда она попыталась укоротить слишком длинный стебелек. — Пора ехать в аэропорт.

Они спустились по ступенькам и увидели два «роллс-ройса», выстроившихся в линию: один белый, другой — черный, а дальше — их старый «ровер». За ними спустился Чарльз с красным ковром в руках, который он бросил в багажник «ровера».

Тед сел в первый «роллс-ройс».

Сначала ему надо было узнать имя водителя.

— Билл Симмонс, — ответили ему.

— Теперь запомните, Билл, вы должны вести себя так, будто занимаетесь этим делом всю жизнь.

— Хорошо, губернатор.

— Нет, — решительно сказал Тед. — В присутствии адмирала вы должны называть меня «ваше превосходительство».

— Хорошо, губернатор, извините, ваше превосходительство.

Билл завел машину и поехал к воротам со скоростью, которую считал уместной для такого торжественного случая. Они повернули направо и выехали на дорогу к аэропорту. Когда они добрались туда пятнадцатью минутами позднее, полицейские проводили небольшую кавалькаду на бетонку, где объединенный оркестр играл мелодию, которую Тед из милости посчитал лейтмотивом «Вестсайдской истории».

Он вышел из машины и столкнулся лицом к лицу с тремя рядами солдат территориальной армии, стоявшими по стойке вольно. Всего шестьдесят один человек в возрасте от семнадцати до семидесяти. Тед вынужден был признать, что, пусть они и не казались похожими на гренадеров гвардии, но и не были опереточными солдатами. Помимо этого, у них было два сильных плюса: полковник в натуральную величину в парадном мундире и настоящий старший сержант с соответствующим голосом.

Чарльз уже начал разворачивать ковровую дорожку, когда губернатор посмотрел на наспех сооруженное ограждение и с радостью отметил, что народу собралось гораздо больше, чем он когда-либо видел, включая ежегодный матч между футбольными командами островов Саффолк и Эдвард.

Многие жители размахивали британскими флагами, а некоторые держали портреты королевы. Тед улыбнулся и посмотрел на часы. До самолета оставалось семнадцать минут.

Премьер-министр, мэр, верховный судья и комиссар полиции с супругами стояли в конце красного ковра. С безоблачного неба нещадно палило солнце. Тед обвел глазами присутствующих и убедился, что каждый сосредоточен и внимателен.

Внезапно послышался звук самолетных двигателей, и толпа закричала. Тед посмотрел вверх, прикрыв глаза рукой, и увидел в небе самолет королевской эскадрильи, который снижался. Он коснулся полосы за три минуты до назначенного времени и вырулил к красному ковру ровно в тот момент, когда часы на башне управления полетами пробили четыре.

Дверь самолета открылась, и в проеме появился адмирал флота граф Маунтбеттен Бирманский, кавалер ордена Подвязки, член Тайного совета, кавалер ордена Бани, кавалер ордена «За заслуги», кавалер Большого креста ордена «Звезда Индии», кавалер Большого креста ордена Индийской империи, кавалер Большого креста ордена Виктории, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», член Королевского общества (почетный), доктор права (почетный). Он был в полном парадном мундире (летний вариант).

— Если это — абсолютно неформальный визит, то я благодарю небо за то, что он не попросил нас провести визит на официальном уровне, — пробормотала Хэйзел, идя вместе с мужем к трапу, который быстро подкатили к самолету.

Пока Маунтбеттен сходил вниз, толпа взревела еще сильнее. Когда он ступил на красный ковер, губернатор сделал шаг вперед, снял свой головной убор с плюмажем и поклонился. Адмирал отдал честь, и объединенный оркестр заиграл национальный гимн. Толпа запела «Боже, храни Королеву» так старательно, что случайные неуверенные нотки тонули в общем хоре.

Когда гимн закончился, губернатор сказал:

— Добро пожаловать в Сент-Джордж, сэр.

— Благодарю вас, губернатор, — ответил Маунтбеттен.

— Позвольте вам представить: моя жена Хэйзел. — Та сделала глубокий реверанс и пожала адмиралу руку.

— Как я рад снова видеть вас, леди Баркер. Это истинное удовольствие.

Губернатор провел гостя по всей красной дорожке и представил ему премьер-министра и его супругу Шейлу, местного мэра и его супругу Каролину, верховного судью и его супругу Джанет, комиссара полиции и его последнюю по счету жену, имени которой он не помнил.

— Может быть, перед отъездом в резиденцию осмотрим почетный караул? — предложил Тед, подводя Маунтбеттена к полковнику Ходжесу и его солдатам.

— Буду очень рад, — сказал адмирал, махая рукой толпе.

Когда они подошли примерно на двадцать метров, полковник вытянулся по стойке смирно, отдал честь и отрапортовал:

— Почетный караул к смотру готов, сэр.

Маунтбеттен остановился, также отдал честь и, глядя на старшего сержанта, стоящего в шести шагах позади полковника, проревел:

— Караул, смирно! Оружие — на кара-ул!

Первый ряд, которому достался весь арсенал подразделения, взял на караул, а второй и третий ряды просто встали по стойке смирно.

Маунтбеттен придирчиво осмотрел построение, пристально вглядываясь в лица, будто принимал парад гвардейской бригады. Когда он миновал последнего солдата, полковник опять вытянулся по струнке и отдал честь еще раз. Маунтбеттен ответил тем же и сказал:

— Благодарю вас, полковник. Первоклассная подготовка. Все хорошо.

Затем губернатор проводил его к белому «роллс-ройсу», где Билл попытался встать смирно, одновременно открывая дверцу машины. Маунтбеттен сел на заднее сиденье, а губернатор быстро обошел машину и сел рядом с ним с другой стороны. Хэйзел и адъютант адмирала воспользовались черным «роллс-ройсом», а Чарльз и секретарь адмирала довольствовались «ровером». Губернатору оставалось только надеяться на то, что адмирал не заметил, как два грузчика в аэропорту свернули ковер и положили его в багажник «ровера». А Хэйзел молилась о том, чтобы ей хватило простыней для Зеленой комнаты. В противном случае адъютант мог бы задуматься об их постельных традициях.

Два полицейских мотоцикла — весь мотопарк острова — с полицейскими в белых мундирах возглавили кавалькаду. Толпа замахала и громко закричала им вслед. Очевидно, выступление Теда по телевизору прошлым вечером было успешным: вдоль всего пути в полтора десятка километров выстроились горожане, радостно приветствовавшие гостя.

Кортеж подъехал к открытым воротам, полицейские вытянулись и отдали честь головной машине. Тед увидел в отдалении дворецкого, двоих его помощников и нескольких горничных. Все были аккуратно одеты и ждали их на ступеньках лестницы.

— Черт возьми, — сказал он почти вслух, когда машины остановились у входа. — Я не знаю, как зовут дворецкого.

Один помощник дворецкого широким жестом открыл дверь машины, а другой тем временем следил за разгрузкой чемоданов.

Маунтбеттен вышел из автомобиля, и дворецкий сделал шаг к нему навстречу.

— Я — Карразерс, милорд, — сказал он, кланяясь. — Добро пожаловать в резиденцию. Не будете ли вы любезны проследовать за мной, я проведу вас в ваши апартаменты.

Адмирал в сопровождении губернатора и леди Баркер прошел в дом и последовал за Карразерсом к главной лестнице.

— Как они великолепны, эти старые правительственные резиденции, — заметил Маунтбеттен, когда они поднялись.

Карразерс открыл дверь в комнату королевы Виктории и отошел в сторону с таким видом, будто он проделывал это тысячи раз.

— Как мило, — сказал адмирал, входя в личные апартаменты губернатора. Он подошел к окну и посмотрел на свежеподстриженный газон. — Как красиво. Напоминает мне Бродлендс, мой дом в Гемпшире.

Леди Баркер улыбнулась комплименту, но не позволила себе расслабиться.

— Желаете ли еще чего-нибудь, милорд? — спросил Карразерс, жестом приказав помощнику начать распаковывать вещи.

Хэйзел задержала дыхание.

— Нет, кажется, нет, — ответил Маунтбеттен. — Все просто безупречно.

— Не хотите ли присоединиться ко мне и Хэйзел за чаем в гостиной, когда будете готовы? — предложил Тед.

— Как предусмотрительно с вашей стороны, — сказал адмирал. — Я спущусь через тридцать минут, если позволите.

Губернатор и его супруга вышли из комнаты, тихо закрыв за собой дверь.

— Мне кажется, он о чем-то догадывается, — прошептала Хэйзел, когда они на цыпочках спускались по лестнице.

— Возможно, ты права, — согласился Тед, снимая каску и кладя ее на полку в холле. — Тем больше у нас причин лишний раз проверить, не забыли ли мы чего. Я начну со столовой. А ты зайди на кухню и посмотри, как дела у миссис Тревис.

Когда Хэйзел вошла на кухню, то увидела, как миссис Тревис готовит овощи, а одна из ее помощниц чистит целую гору картошки. Она поблагодарила миссис Тревис за столь быстрый отклик на ее просьбу и призналась, что никогда еще не видела на своей кухне столько экзотических продуктов и никогда еще ее кухня не блестела такой чистотой. Даже пол был безупречно чист. Понимая, что ее присутствие излишне, Хэйзел присоединилась к мужу в столовой, где тот восхищался мастерством второго помощника дворецкого, накрывавшего столы к ужину. Горничная сворачивала салфетки в виде лебедей.

— Пока все нормально, — сказала Хэйзел. Они вышли из столовой и отправились в гостиную, где Тед в ожидании великого человека начал мерить шагами комнату, думая только о том, не забыл ли чего.

Через несколько минут вошел Маунтбеттен. На нем больше не было адмиральской формы, он был одет в темно-серый двубортный костюм.

«Черт побери», — ругнулся про себя Тед: он сразу вспомнил, что забыл сделать.

Хэйзел поднялась навстречу гостю и усадила его в большое удобное кресло.

— Леди Баркер, я должен сказать, что ваш дворецкий — замечательный малый, — сказал Маунтбеттен. — Он даже знает, какой виски я люблю больше всего. Давно он у вас?

— Не очень, — призналась Хэйзел.

— Знаете, если ему понадобится работа в Англии, без колебаний известите меня. Впрочем, должен сказать, что, если вы расстанетесь с ним, это будет глупо, — добавил он. К нему подошла горничная: она принесла изящный веджвудский сервиз, который Хэйзел никогда раньше не видела.

— «Эрл Грей», если не ошибаюсь, — сказала Хэйзел.

— Ну и память у вас, леди Баркер, — воскликнул адмирал, пока горничная наливала ему чай.

«Спасибо Министерству иностранных дел за подсказки», — подумала Хэйзел, с улыбкой принимая комплимент.

— И как прошла конференция, сэр? — спросил Тед, подкладывал в чашку чая сахар — единственный продукт, который точно принадлежал тут ему.

— Для англичан — вполне успешно, — ответил Маунтбеттен. — Но можно было бы добиться и большего, если бы французы не прибегали к своим обычным штучкам. Жискар, похоже, считает себя ровней Карлу Великому и Жанне д’Арк. — Его соседи по столу вежливо засмеялись. — Нет, Тед, настоящая проблема, которая теперь стоит перед нами, довольно проста…

К тому времени, когда Маунтбеттен закончил свой рассказ о встрече в верхах, изложив свое личное мнение о Джеймсе Каллагане и Теде Хите, а также поведав о сложностях подбора жены для принца Чарльза и превратных последствиях Уотергейтского скандала, наступило время переодеваться.

— Одеваемся к ужину?

— Да, сэр, с вашего разрешения.

— Парадный мундир с наградами? — спросил Маунтбеттен в надеждой в голосе.

— Думаю, что это будет вполне уместно, — ответил Тед, вспомнив наставление Министерства иностранных дел о том, что адмирал любит надевать парадный мундир при любой возможности.

Маунтбеттен улыбнулся, когда увидел Карразерса в дверном проеме. Тед поднял бровь.

— Я приготовил полный парадный мундир, милорд, и взял на себя смелость выгладить ваши брюки. Горничная наливает вам ванну.

— Благодарю вас. — Маунтбеттен улыбнулся и встал из-за стола.

— Какой прекрасный чай, — сказал он, обращаясь к хозяевам. — И какие чудные помощники. Хэйзел, я не понимаю, как вам это удается.

— Благодарю вас, сэр, — ответила Хэйзел, стараясь не покраснеть.

— К какому времени я должен спуститься, Тед? — спросил Маунтбеттен.

— Мы ждем первых гостей к половине восьмого, когда подадут аперитивы. А к ужину пригласят в восемь, если это вам удобно.

— Нет ничего лучше, — объявил Маунтбеттен. — Какое количество гостей вы ждете?

— Около шестидесяти. Вы найдете список гостей на столике в спальне. Мы с Хэйзел зайдем к вам в 19:50, хорошо?

— У вас все рассчитано, Тед, — одобрительно сказал Маунтбеттен. — Я буду готов к моменту, когда вы войдете ко мне.

Он отправился вслед за Карразерсом.

Как только дверь за ним закрылась, Хэйзел обратилась к горничной:

— Молли, пожалуйста, уберите чайный сервиз. — Она на секунду задумалась. — Вы ведь Молли, не так ли?

— Да, мадам, — сказала девушка.

— Похоже, он все знает, — произнес Тед встревоженно.

— Возможно, но у нас нет времени переживать по этому поводу, — сказал Хэйзел, направляясь с очередной проверкой на кухню.

Гора картошки превратилась в кучу очисток. Миссис Тревис трудилась над соусами, постоянно посылая прислугу в лавку за специями. Хейзел еще раз убедилась, что не нужна на кухне, и пошла в столовую, где встретила Теда. Главный стол был теперь полностью накрыт: приборы из королевского сервиза, по три бокала для вина, льняные салфетки, а посреди стола красовался величественный серебряный фазан, который придавал убранству дополнительный блеск.

— Кто одолжил его нам?

— Понятия не имею, — ответил Тед. — Могу сказать только одно: завтра он улетит домой.

— Если мы не будем делать свет слишком ярким, — прошептала Хэйзел, — то он, может быть, и не заметит, что на других столах едят с других приборов.

— Боже, ты только посмотри на часы, — воскликнул Тед.

Они вышли из столовой и быстро поднялись по лестнице. Тед чуть было не постучал в дверь Маунтбеттена, но вовремя вспомнил кое-что.

Губернатору нравился его темно-синий замшевый мундир с алым воротником и обшлагами. Он любовался собой в зеркале, когда Хэйзел вошла в комнату, одетая в розовое платье от Харди Эмиса. А когда-то она считала его покупку пустой тратой денег, поскольку не видела никакого повода надеть его.

— Как же тщеславны мужчины, — заметила она, пока муж вертелся перед зеркалом. — А ты знаешь, что мундир нужно носить только зимой?

— Я отлично это знаю, — раздраженно сказал Тед. — Но у меня нет еще одного мундира. Да и потом, могу поспорить, что Маунтбеттен нас перещеголяет.

Он смахнул пылинку с брюк, которые только что выгладил.

Губернатор с женой вышли из комнаты Нельсона и спустились по лестнице к 19:20. Помощник дворецкого расположился у входной двери, а напротив него — две горничные с подносами, на которых стояли бокалы с шампанским. Хэйзел представилась всем троим и еще раз поправила цветы в вазе.

В 19:30 напольные часы пробили, и в холл вошел первый гость.

— Генри, рад видеть вас, — поприветствовал губернатор и добавил шепотом. — Благодарю вас за «роллс-ройс». И за Билла.

— Был рад помочь вашему превосходительству, — ответил Генри Бендалл. — А мне нравится ваш мундир.

В дверь проскользнула леди Катберт.

— Не смогла усидеть, — сказала она. — Не обращайте на меня внимания. Считайте, что меня нет.

— Дотти, я просто не знаю, что бы я без вас делала, — говорила Хэйзел, подходя к ней.

— Была рада подставить плечо, — сказала леди Катберт. — Я посчитала нужным прибыть вовремя, чтобы убедиться, что у миссис Тревис на кухне все в порядке. Кстати, машина стоит у входа, она в любой момент готова отправиться ко мне домой, если мы что-то забыли.

— Вы святая, Дотти. Я провожу…

— Не беспокойтесь, — сказала леди Катберт, — я знаю дорогу. А вы продолжайте встречать гостей.

— Добрый вечер, господин мэр, — произнес Тед в тот момент, когда леди Катберт исчезла в стороне кухни.

— Добрый вечер, ваше превосходительство. Как мило с вашей стороны пригласить нас на ужин по такому знаменательному поводу.

— Какое у вас красивое платье, миссис Джансон, — сказал губернатор.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — сказала жена мэра.

К 19:45 прибыло большинство гостей. Тед беседовал с Миком Флагерти, когда Хэйзел тронула его за локоть. Он посмотрел на нее.

— Полагаю, что пора приглашать его, — шепнула она.

Тед кивнул и попросил верховного судью встречать гостей. Они с трудом протиснулись сквозь толпу и поднялись по лестнице. Подойдя к двери комнаты королевы Виктории, они остановились и посмотрели друг на друга.

Тед взглянул на часы — 19:50. Он наклонился и легонько постучал. Карразерс немедленно открыл, и им навстречу поднялся Маунтбеттен в третьем за день наряде: в полной парадной форме адмирала флота с трехзвездными погонами, бело-золотым кушаком и восемью рядами орденских планок.

— Добрый вечер, ваше превосходительство, — сказал Маунтбеттен.

— Добрый вечер, сэр, — ответил губернатор, ошеломленный таким блеском.

Адмирал сделал несколько шагов и остановился на лестничной площадке, выпрямившись по стойке смирно. Тед и Хэйзел остановились по обе стороны от него. Он не двигался, и они — тоже.

Карразерс медленно спустился и остановился на третьей ступеньке. Он прокашлялся и подождал, пока гости замолчат.

— Ваше превосходительство, премьер-министр, господин мэр, дамы и господа, — объявил он. — Досточтимый граф Маунтбеттен Бирманский.

Маунтбеттен медленно спустился, а присутствующие вежливо аплодировали. Губернатор с Хэйзел под руку шли в двух шагах позади него.

— Он, должно быть, знает, — прошептала Хэйзел.

— Возможно, ты и права. Но знает ли он о том, что и мы об этом знаем.

Маунтбеттен ловко двигался по комнате, а Тед представлял его каждому гостю. Мужчины кланялись, женщины приседали, внимательно ловя каждое слово адмирала, обращенное к ним. Единственным исключением был Мик Флагерти, который не перестал разговаривать и надулся еще сильнее.

В восемь часов один из помощников дворецкого ударил в гонг, о существовании которого ни губернатор, ни его жена до того момента и не догадывались. Звук затих, а Карразерс объявил:

— Милорд, ваше превосходительство, премьер-министр, господин мэр, дамы и господа, ужин подан!

Вряд ли на острове был повар лучше, чем миссис Тревис, а в тот вечер она превзошла самое себя. Маунтбеттен разговаривал, улыбался и не скрывал, что ему нравится вечер. Он долгое время провел в беседах с леди Катберт, чей муж служил под его началом в Портсмуте, и с Миком Флагерти, которого выслушал с вежливым интересом.

Каждая перемена блюд превосходила предыдущую: за суфле последовали ягнячьи котлеты, а венчали пир абрикосовые безе с фундуком. Маунтбеттен отметил качество вин, поданных к столу, и даже попросил налить себе второй стакан портвейна.

После ужина он присоединился к приглашенным в гостиную, куда подали кофе, и переговорил с каждым гостем, несмотря на то что полковник Ходжес попытался склонить его к долгому обсуждению вопроса о сокращении расходов на оборону.

За несколько минут до полуночи гости начали расходиться. Теда позабавила сцена, разыгравшаяся в тот момент, когда Мик Флагерти прощался с адмиралом. Он низко поклонился и сказал:

— Спокойной ночи, милорд. Встреча с вами — большая честь для меня.

Дотти уходила одной из последних, сделав глубокий реверанс перед высоким гостем.

— Вы так украсили этот вечер, — сказал ей Маунтбеттен.

«Если бы вы только знали, насколько вы правы», — подумала Хэйзел.

После того как помощник дворецкого закрыл дверь за последним гостем, Маунтбеттен повернулся к своим хозяевам и сказал:

— Хэйзел, я должен поблагодарить вас за незабываемые впечатления. Шеф-повар «Савоя» не смог бы устроить более великолепный стол. Безупречно во всем.

— Вы так добры, сэр. Я передам вашу благодарность людям, — она едва удержалась, чтобы не сказать «моим людям». — Нужно ли еще что-нибудь, перед тем как вы уйдете отдыхать?

— Нет, спасибо, — ответил Маунтбеттен. — День был длинным, и с вашего разрешения я бы теперь отправился спать.

— В какое время подать вам завтрак, сэр? — спросил губернатор.

— В 7:30 будет удобно? Это даст мне возможность вылететь в девять, — ответил Маунтбеттен.

— Конечно, — сказал Тед. — Я прослежу, чтобы Карразерс доставил вам в комнату легкий завтрак в 7:30. Или вы хотите завтрак поплотнее?

— Легкий завтрак — это то, что нужно, — сказал Маунтбеттен. — Какой прекрасный вечер. Ваши люди работают безупречно, Хэйзел. Спокойной ночи и благодарю вас, моя дорогая.

Губернатор поклонился, его супруга сделала глубокий реверанс, а высокий гость вслед за Карразерсом пошел в комнату королевы Виктории. Тед обнял жену.

— Он знает, что мы знаем.

— Возможно, ты и прав, — сказала Хэйзел. — Но знает ли он о том, что мы знаем, что он знает?

— Я подумаю об этом, — сказал Тед.

Взявшись за руки, они пошли на кухню, где нашли миссис Тревис, которая укладывала посуду в ящики под присмотром леди Катберт, кружевные рукава вечернего платья которой были теперь засучены.

— Как вы попали сюда, Дотти?

— Обошла дом кругом и вошла через дверь для слуг, — ответила леди Катберт.

— Вы не заметили каких-нибудь наших оплошностей? — тревожно спросила Хэйзел.

— Вроде нет, — ответила леди Катберт, — если не считать того, что Мику Флагерти не налили четвертого бокала муската.

— Миссис Тревис, — сказал Тед, — шеф-повар «Савоя» не смог бы устроить более великолепный стол. Безупречно во всем. Я всего лишь повторяю те слова, которые сказал лорд Маунтбеттен.

— Благодарю вас, ваше превосходительство, — сказала миссис Тревис. — А аппетит у него неплохой, не так ли? — добавила она с улыбкой.

В этот момент в кухню вошел Карразерс. Он оглядел комнату, которая снова была безукоризненно убрана, затем повернулся к Теду и сказал:

— С вашего разрешения, сэр, мы пойдем отдыхать.

— Конечно, — ответил губернатор. — Я хочу поблагодарить вас, Карразерс, и всю вашу команду за ту помощь, которую вы нам оказали. Ваша работа безупречна. Лорд Маунтбеттен не переставал напоминать мне об этом.

— Его светлость очень добры, сэр. В какое время нам нужно вернуться утром, чтобы подать завтрак?

— Ну, он просил подать ему в комнату легкий завтрак в 7:30.

— Значит, мы вернемся к 6:30, — сказал Карразерс.

Хэйзел отворила дверь кухни и выпустила их из дома.

Они сгорбились под тяжестью ящиков с посудой и корзин с провизией, которые тащили к поджидавшим их машинам. Последней выходила Дотти с серебряным фазаном под мышкой. Хэйзел поцеловала ее в обе щеки.

— Не знаю, как ты, а я совершенно вымотался, — сказал Тед, запирая дверь кухни.

Хэйзел посмотрела на часы. Было семнадцать минут второго.

— Я совершенно разбита, — призналась она. — Давай попытаемся хотя бы ненадолго заснуть, поскольку нам еще предстоит быть на ногах в семь, чтобы убедиться, что все идет нормально перед его отъездом в аэропорт.

Тед обнял жену за талию.

— Это твоя личная победа, дорогая.

Супруги прошли через холл и начали устало подниматься по лестнице, но не сказали друг другу ни слова из опасения потревожить отдых гостя. Когда они поднялись наверх, то внезапно замерли и в ужасе уставились на предметы, которые увидели. Это были три пары черных кожаных ботинок, выстроенных в линию перед дверью в комнату королевы Виктории.

— Теперь я уверена, что он знает, — сказала Хэйзел.

Тед кивнул и, повернувшись к жене, прошептал:

— Ты или я?

Хэйзел показала на мужа пальцем.

— Конечно ты, мой дорогой, — сказала она приторно сладким голосом и удалилась в комнату Нельсона.

Тед пожал плечами, взял ботинки адмирала и вернулся на кухню.

Его превосходительство губернатор и главнокомандующий Сент-Джорджа потратил значительное время на то, чтобы ботинки не просто выдержали придирчивую проверку адмирала, но и выглядели так, будто их чистил Карразерс.

Когда в следующий понедельник Маунтбеттен вернулся в Адмиралтейство на Уайтхолл, он составил полный письменный отчет о своем визите на Сент-Джордж. По экземпляру было направлено королеве и министру иностранных дел.

В субботу на той же неделе адмирал рассказал о своей поездке в семейном кругу в замке Виндзор. Когда смех стих, королева спросила его:

— А когда вам в голову впервые закралось сомнение?

— Карразерс подставил их. Он знал про сэра Теда все, кроме того, в каком полку тот служил. Это невозможно для старого солдата.

У королевы был еще один вопрос:

— А как вы думаете, губернатор знал, что вы знали?

— Нельзя сказать с уверенностью, Лилибет, — ответил Маунтбеттен после некоторого раздумья. — Но я собираюсь ясно показать ему, что я знал.


Министр иностранных дел истерически хохотал, пока читал отчет Маунтбеттена, а внизу записал два вопроса, которые требовали пояснений:

а) Почему вы так уверены в том, что горничные, обслуживавшие обед, не принадлежат к штату губернатора?

б) Как вы думаете, сэр Тед знал, что вы знаете?

Адмирал ответил:

а) После обеда одна из девушек спросила леди Баркер, класть ли ей сахар в кофе, а мгновение спустя она положила в чашку леди Катберт две ложки, не спрашивая ее об этом.

б) Возможно, нет. Но к Рождеству узнает.

Сэр Тед был рад получить от лорда Маунтбеттена поздравительную открытку к Рождеству. «С наилучшими пожеланиями Дикки. Благодарю за незабываемый визит», — было написано в ней. К открытке прилагался подарок.

Хэйзел развернула небольшой пакет и нашла внутри банку черного крема для обуви.

— Теперь мы точно знаем, что он знал, — только и сказала она.

— Согласен, — кивнул Тед с улыбкой. — Но знал ли он, что мы знали, что он знал? Вот что я хотел бы знать.

Дешево — за полцены

Женщины превосходят мужчин, и миссис Консуэла Розенхайм не была исключением.

Американский банкир Виктор Розенхайм был третьим мужем Консуэлы, и, по слухам, которые муссировала пресса по обе стороны Атлантики, бывшая колумбийская модель начинала искать нового мужа, не дожидаясь, пока теперешний испустит дух. Первые два ее мужа, один — араб, второй — еврей (Консуэла не страдала расовыми предрассудками, когда дело доходило до подписания брачного контракта), не позволили ей добиться такого материального положения, при котором она чувствовала бы себя обеспеченной материально, когда ее красота начнет тускнеть. Еще два развода — проблема будет решена. Имея это в виду, Консуэла подсчитала, что ей остается еще пять лет до того момента, когда придется заключать последний брак.

Розенхаймы отправились в Лондон из своего дома в Нью-Йорке, точнее, из своих домов в Нью-Йорке. Консуэла поехала в аэропорт из их особняка в Хамптоне на машине с водителем, а ее муж — из своего офиса на Уолл-стрит, в другом автомобиле и тоже — с водителем. Они встретились в зале ожидания аэропорта имени Кеннеди. Когда «конкорд» сел в Хитроу, еще один лимузин отвез супругов в «Ритц», где их приняли как постоянных гостей и проводили в апартаменты, не предложив ни зарегистрироваться, ни заполнить анкеты.

Цель этой поездки была двоякой. Мистер Розенхайм надеялся взять под свой контроль небольшой коммерческий банк, который не процветал в условиях кризиса, а миссис Розенхайм намеревалась потратить время на поиск подарка ко дню рождения — своему дню рождения. Несмотря на тщательное расследование, я так и не смог выяснить, какой же день рождения Консуэла отмечала на самом деле.

После бессонной ночи, вызванной разницей во времени, Виктор Розенхайм уехал в Сити, где у него была назначена утренняя встреча, а Консуэла осталась в постели со своим завтраком. Она съела тонкий тост без масла и поковыряла яйцо.

Как только поднос был убран, Консуэла сделал пару телефонных звонков, чтобы подтвердить запланированные ланчи в те два дня, что она пробудет в Лондоне. Затем Консуэла исчезла в ванной.

Через пятьдесят минут она вышла из апартаментов, одетая в розовый шелковый костюм с темно-синим воротником, а ее светлые волосы рассыпались по плечам. Почти каждый мужчина, попавшийся на пути от лифта к выходу, оборачивался ей вслед. «Значит, — рассудила Консуэла, — пятьдесят минут были потрачены не зря». Она шагнула на улицу под лучи утреннего солнца, чтобы начать поиски подарка ко дню рождения.

Точкой отсчета стала Нью-Бонд-стрит. Как и в прошлом, Консуэла не хотела уходить дальше, чем на несколько кварталов к северу, югу, востоку или западу от этой удобной отметки. Автомобиль с шофером следовал в нескольких метрах позади нее.

Она провела какое-то время в «Аспри», рассматривая новомодные плоские наручные часы, золотую статуэтку тигра с глазами из оникса и новодельное яйцо Фаберже. Затем перешла в «Картье», где отказалась от серебряного подноса с гербом, платинового браслета и напольных часов эпохи Людовика XIV. Оттуда прошла еще несколько метров и оказалась в «Тиффани», из которого — несмотря на то что продавец за прилавком показал ей почти все, что было в магазине, — тоже вышла с пустыми руками.

Консуэла стояла на тротуаре и смотрела на часы. Было 12:52, и ей пришлось признать, что утро потрачено впустую. Она приказала водителю ехать в бар «У Гарри», где и нашла миссис Марию Ставрос Клеантис, поджидавшую ее за их обычным столиком. Консуэла приветствовала подругу, расцеловав ее в обе щеки, и села на стул напротив.

Миссис Клеантис, жена известного судовладельца — греки предпочитают одну жену и нескольких любовниц, — последние несколько минут посвятила изучению меню, чтобы убедиться, что в ресторане есть блюда, которые ей позволяет ее нынешняя диета. Обе женщины давно уже прочитали все книги, которые «Нью-Йорк таймс» помещала на первое место в списке бестселлеров, при этом выбирали те из них, где в названиях фигурировали слова «юный», «оргазм», «похудение», «фитнес» или «бессмертие».

— Как Виктор? — спросила Мария, когда они с Консуэлой сделали заказ.

Консуэла задумалась и решила сказать правду:

— Быстро проходит предпродажную подготовку, — ответила она. — А как Ставрос?

— Боюсь, что он свою уже давно прошел, — сказала Мария. — Но поскольку у меня нет ни твоей внешности, ни твоей фигуры, я уже не говорю о трех несовершеннолетних детях, то приходится оставить все надежды купить последнюю модель.

Перед ней поставили салат по-ниццки, и Консуэла улыбнулась.

— И что, кроме желания встретиться со старой подругой, привело тебя в Лондон? — спросила Мария.

— Виктор положил глаз на очередной банк, — ответила Консуэла, как будто говорила о ребенке и его коллекции марок. — А я ищу подходящий подарок ко дню рождения.

— И чего ты ждешь от Виктора на этот раз? — спросила Мария. — Дом в деревне? Чистокровную лошадь? Или, может быть, собственный самолет?

— Ничего из вышеперечисленного, — сказала Консуэла, кладя вилку на недоеденный салат. — Мне нужно что-то такое, что в будущем нельзя будет перепродать. Подарок должен быть таким, чтобы при любом дворе в любой стране выглядел как вещь, которая может принадлежать только мне.

— Уже нашла что-нибудь подходящее? — спросила Мария.

— Пока еще нет, — призналась Консуэла. — У «Аспри» не было ничего интересного, буфет у «Картье» выглядел скучно, а в «Тиффани» мне понравился только продавец, но у него явно нет ни гроша в кармане. Во второй половине дня я продолжу поиски.

Официант, показавшийся Марии слишком молодым и слишком худым, быстро убрал тарелки из-под салатов. А другой официант с такой же внешностью налил им в чашки свежесваренный кофе без кофеина. Консуэла отказалась от сливок и сахара, зато ее подруга не была столь строга с собой.

Обе дамы жаловались друг другу на жертвы, которые были вынуждены понести из-за экономического спада, и вскоре оказались единственными посетителями, оставшимися в зале. В этот момент уже более упитанный официант принес им счет — весьма длинный, если учесть, что вторых блюд они не заказывали, а из бара им приносили только минеральную воду.

На тротуаре Саут-Одли-стрит они расцеловались и разошлись в разные стороны: одна — на восток, а другая — на запад.

Консуэла села на заднее сиденье автомобиля, чтобы вернуться на Нью-Бонд-стрит, — до места было около километра.

Оказавшись на знакомой территории, она пошла теперь по другой стороне улицы, заглянув в «Бентли». Ей показалось, что они ничего не продали с прошлого года, и она отправилась в «Адлер», который, похоже, страдал той же болезнью. Она еще раз прокляла экономический спад, обвиняя в нем Билла Клинтона, который, по уверению Виктора, был виновен в большей части мировых проблем.

Консуэла уже начала отчаиваться в попытках найти тут что-нибудь походящее и с неохотой собиралась вернуться в «Ритц», рассчитывая на следующий день отправиться в «Найтсбридж», как вдруг неожиданно остановилась перед магазином под названием «Граф». Консуэла не помнила такого магазина и не видела его во время своей поездки в Лондон четыре месяца назад, хотя знала Бонд-стрит лучше, чем любого из трех своих мужей. Поэтому она сделала вывод, что магазин открылся недавно.

Консуэла рассматривала великолепные камни в восхитительных оправах, надежно защищенные пуленепробиваемым стеклом. Дойдя до третьей витрины, она раскрыла рот, как младенец, который хочет, чтобы его покормили. В этот самый момент она поняла, что ей больше не надо ничего искать, поскольку в витрине на стройной мраморной шее она увидела бесподобное ожерелье из бриллиантов и рубинов. Консуэле показалось, что она уже видела эту великолепную вещь раньше, но она быстро отогнала всякие сомнения и продолжила изучение изысканно подобранных рубинов, окруженных безупречно ограненными бриллиантами, — это сочетание придавало ожерелью уникальную красоту. Не задумываясь над тем, сколько может стоить это украшение, Консуэла подошла к массивной двери магазина и нажала небольшую кнопочку на стене. «Граф» явно не жаловал случайных покупателей.

Ей открыл охранник, который с первого взгляда все понял и быстро проводил покупательницу по коридору ко второй запертой двери. Она тоже открылась, и Консуэла оказалась лицом к лицу с высоким мужчиной внушительного вида в длинном черном пиджаке и полосатых брюках.

— Добрый день, мадам, — сказал он, чуть склонив голову. Консуэла заметила, как, кланяясь, он тайком оценил по достоинству ее кольца. — Могу я чем-нибудь помочь?

В комнате были выставлены сокровища, которые при обычных обстоятельствах заставили бы ее провести здесь немало времени, но теперь она сосредоточилась только на одной вещи.

— Можете. Я хотела бы повнимательнее взглянуть на ожерелье с бриллиантами и рубинами, которое выставлено в третьей витрине.

— Конечно, мадам, — ответил менеджер, предлагая клиентке стул. Он едва заметно кивнул помощнику, тот подошел к витрине, отпер небольшую дверцу и достал ожерелье. Менеджер заскочил за прилавок и нажал потайную кнопку. Четырьмя этажами выше в личных апартаментах мистера Лоренса Графа раздался звонок. Это был сигнал владельцу магазина о том, что покупатель заинтересовался вещью исключительной ценности: вдруг хозяин захочет побеседовать с ним сам.

Лоренс Граф глянул на телевизионный экран слева от себя, который показывал все, что происходило внизу.

«Ага, — сказал он, как только увидел даму в розовом костюме, сидевшую за столом эпохи Людовика XIV. — Миссис Консуэла Розенхайм, если я не ошибаюсь». Как спикер палаты общин знает в лицо каждого из шестисот пятидесяти своих депутатов, так и Лоренс Граф узнавал любого из шестисот пятидесяти своих клиентов, кто мог бы позволить себе самое дорогое из его сокровищ. Он встал из-за стола, вышел из апартаментов и на лифте спустился на первый этаж.

Тем временем менеджер расстелил на стол перед миссис Розенхайм черную бархатную ткань, а поверх нее положил ожерелье. Консуэла завороженно смотрела на предмет своего вожделения.

— Доброе утро, миссис Розенхайм, — сказал Лоренс Граф, выходя из лифта и направляясь по толстому ковру навстречу своей потенциальной клиентке, — как я рад снова видеть вас.

По правде говоря, Лоренс видел ее всего один раз — во время фуршета на Манхэттене. Но с того момента он узнал бы ее со ста шагов даже на движущемся эскалаторе.

— Добрый день, мистер… — Консуэла задумалась и впервые за день почувствовала себя растерянной.

— Лоренс Граф, — сказал он, протягивая руку. — Мы встречались в прошлом году в Нью-Йорке, когда «Сотби» давал прием в пользу Красного креста, если я не ошибаюсь.

— Конечно, — сказала миссис Розенхайм, так и не вспомнившая ни его, ни приема.

Мистер Граф учтиво склонился над бриллиантами и рубинами.

— Фамильная ценность семьи Канемарра, — промурлыкал он, затем сделал паузу и занял место менеджера за прилавком. — Композиция создана в 1936 году ювелиром Сильвио ди Ларки, — продолжил он. — Все рубины из одной и той же шахты в Бирме, добыты в течение двадцати лет. Бриллианты были куплены у «Де Бирс» одним египетским купцом, который, после того как ожерелье было изготовлено по его заказу, предложил его королю Фаруху взамен оказанных услуг. Когда монарх вступал в брак с принцессой Фаридой, он подарил его ей в день свадьбы, а она взамен подарила ему четырех наследников, из которых, увы, никому не было суждено сесть на трон.

Лоренс Граф поднял глаза от одного прекрасного объекта и посмотрел на другой.

— С той поры оно сменило нескольких хозяев и теперь попало в магазина «Граф», — продолжал он. — Последней его владелицей была актриса, но нефтяные скважины ее мужа, к несчастью, опустели.

По лицу Консуэлы Розенхайм пробежала тень улыбки: она наконец вспомнила, где видела это ожерелье раньше.

— Великолепно, — сказала она, посмотрев на украшение в последний раз. — Я вернусь, — добавила она, поднимаясь со стула.

Граф проводил Консуэлу до двери. Девять из десяти покупателей, делающих подобные заявления, не имеют ни малейшего намерения возвращаться, но он всегда чувствовал, когда в магазин заходил десятый.

— Могу я узнать цену? — спросила Консуэла равнодушно, когда он открыл перед ней дверь.

— Один миллион фунтов, мадам, — ответил Граф не менее равнодушно, как будто она интересовалась ценой пластикового брелка для ключей в сувенирной лавке на пляже.

Выйдя на улицу, Консуэла отпустила шофера. Ее ум работал со скоростью, которая удивила бы даже ее мужа. Она перешла дорогу, зашла сначала в «Уайт Хаус», затем — в «Ив Сен-Лоран» и, наконец, — в «Шанель». На все это у нее ушло два часа, и она вышла из магазинов, вооруженная до зубов и готовая к предстоящей схватке. В свои апартаменты в «Ритце» она прибыла только в шесть часов вечера.

С облегчением увидев, что муж еще не вернулся из банка, она воспользовалась этим, чтобы подольше полежать в ванне и поразмыслить над тем, как должна быть устроена ловушка. Высушившись и напудрившись, миссис Розенхайм добавила каплю нового аромата на шею и надела одно из только что купленных платьев.

Она еще и еще раз оглядывала себя в огромном зеркале, когда в комнату вошел Виктор. Консуэла повернулась к нему.

— Ты потрясающе выглядишь, — сказал он, и в его взгляде загорелся такой же огонек вожделения, какой за несколько часов до этого горел в ней, когда она пожирала глазами драгоценность семьи Канемарра.

— Спасибо, дорогой, — ответила она. — А как прошел день у тебя?

— Полная победа. Мы обсудили все детали поглощения, и вся сделка обойдется мне в половину той цены, которую пришлось бы выложить год назад.

Консуэла улыбнулась: неожиданный бонус!

— Тем из нас, у кого есть запас наличности, незачем бояться спада, — добавил Виктор с удовлетворением.

За тихим ужином в ресторане «Ритца» Виктор во всех подробностях рассказал жене, что происходило в банке в тот день. Когда время от времени в его монологе возникала пауза, Консуэла вставляла комплименты: «Какой ты молодец, Виктор», «Как здорово!», «Никогда не понимала, как это тебе удается». Когда он, наконец, заказал себе большой бокал коньяка, закурил сигару и откинулся на спинку кресла, она начала поглаживать своей правой ногой в элегантном чулке внутреннюю поверхность его ноги. Впервые за вечер Виктор перестал думать о слияниях и поглощениях.

Они вышли из ресторана и направились к лифту. Рука Виктора обнимала стройную талию жены. К тому времени, когда они поднялись на шестой этаж, он уже снял пиджак, а рука его опустилась ниже. Консуэла хихикнула. Задолго до того, как они приблизились к двери своего номера, он начал развязывать галстук.

Они открыли дверь, а Консуэла повесила снаружи на ручку бирку со словами «Не беспокоить!»

Через сорок минут вымотанный Виктор лежал на кровати. Какое-то время он тяжело дышал, затем захрапел. Консуэла натянула простыню на их обнаженные тела, но глаза ее оставались открытыми. Она обдумывала следующий пункт своего плана.

Утром, когда Виктор проснулся, то обнаружил, что рука жены нежно гладит его по внутренней стороне бедра. Он повернулся к ней и воспоминания о вчерашнем вечере проснулись в его памяти. Они занялись любовью еще раз — такого не было у них уже давно.

Только выйдя из душа, Виктор вспомнил, что у его жены сегодня день рождения и что он обещал потратить утро на совместный поиск подарка для нее. Ему оставалось только надеяться на то, что Консуэла уже что-то выбрала, поскольку большую часть дня ему надо было провести в Сити, прорабатывая с адвокатами новые документы, строчку за строчкой.

— С днем рождения, дорогая, — сказал он, входя в комнату. — Кстати, ты нашла подарок для себя? — добавил он, просматривая первую полосу «Файненшл таймс», где уже обсуждалось новое поглощение: газета называла это переворотом. На лице Виктора заиграла улыбка удовольствия — второй раз за это утро.

— Да, мой дорогой, — ответила Консуэла. — Я наткнулась на одну безделушку, которая мне очень понравилась. Надеюсь, она не окажется слишком дорогой.

— И сколько стоит эта твоя «безделушка»? — спросил Виктор. Консуэла повернулась к нему. На ней были надеты только два предмета дамского туалета, и на оба ушло минимальное количество ткани.

Виктор уставился на нее, размышляя о том, есть ли у него время, но затем вспомнил об адвокатах, которые терпеливо ждут его в банке.

— Я не спросила про цену, — ответила Консуэла. — Ты ведь гораздо умнее меня в таких вещах, — добавила она и надела шелковую блузку цвета морской волны.

Виктор посмотрел на часы.

— Как далеко это отсюда? — спросил он.

— Только дорогу перейти. Это — на Бонд-стрит, дорогой, — ответила Консуэла. — Я не задержу тебя надолго. — Она точно знала, что происходит в мозгу ее мужа.

— Хорошо. Тогда пойдем и посмотрим на «безделушку», не теряя времени, — сказал он, застегивая пуговицы на рубашке.

Пока Виктор одевался, Консуэла с помощью «Файненшл таймс» умело направила разговор на одержанный вчера триумф. К тому времени, когда они вышли из отеля и рука об руку пошли по Бонд-стрит, она еще раз выслушала все подробности поглощения.

— Кажется, я сэкономил несколько миллионов долларов, — сказал Виктор еще раз. Консуэла улыбнулась и подвела его к двери магазина «Граф».

— Несколько миллионов? — изумилась она. — Какой же ты умный, Виктор!

Охранник быстро открыл им дверь, и на этот раз Консуэла обнаружила, что мистер Граф уже стоит у стола, поджидая ее. Он приветственно склонил голову и повернулся к Виктору.

— Могу я поздравить вас с новым блестящим успехом, мистер Розенхайм? — Виктор улыбнулся. — Чем могу помочь?

— Мой муж хочет посмотреть на драгоценность семьи Канемарра, — сказала Консуэла, не дав Виктору сказать и слова.

— Конечно, мадам, — ответил хозяин магазина.

Он сделал шаг назад и расстелил на столе черную бархатную ткань. Помощник опять открыл витрину, достал великолепное ожерелье и положил его в центр черного бархата, чтобы показать бриллианты во всей красе. Мистер Граф хотел было начать рассказ о драгоценности, но Виктор просто сказал:

— Сколько?

— Одним своим происхождением…

— Сколько?

— Исключительная красота, не говоря уже об искусстве исполнения…

— Сколько? — Голос его стал тверже.

— … я бы не убоялся слова «уникальное».

— Возможно, вы и правы, но мне все еще хочется знать, сколько оно будет стоить мне? — спросил с досадой Виктор.

— Один миллион фунтов, сэр, — сказал Граф ровным тоном, понимая, что не следует дальше расхваливать товар.

— Я дам за него полмиллиона и не больше, — последовал немедленный ответ.

— Мне жаль это говорить, сэр, — сказал Граф, — но в данном случае торг неуместен.

— Торг всегда уместен, когда кто-то хочет что-то продать, — заявил Виктор. — Я повторяю свое предложение — полмиллиона.

— Боюсь, сэр, что в этом случае…

— Не сомневаюсь, что со временем вы примете мои доводы, — сказал Виктор. — Но, поскольку сегодня утром у меня очень мало времени, я выпишу чек на полмиллиона и предоставлю вам решать, обналичивать его или нет.

— Боюсь, вы напрасно тратите время, сэр, — сказал Граф. — Я не могу отдать сокровище Канемарра меньше чем за миллион фунтов.

Виктор вынул из кармана чековую книжку, снял колпачок с авторучки и написал «пятьсот тысяч фунтов» под названием банка с его именем. Его жена осторожно отступила на шаг назад.

Граф собирался повторить уже сказанное, как вдруг поднял глаза и увидел, как миссис Розенхайм подает ему знак принять чек.

На его лице появилось удивление, а Консуэла продолжала жестами сигналить ему.

Виктор вырвал чек из книжки и положил его на стол.

— Я даю вам двадцать четыре часа на принятие решения, — сказал он. — Мы возвращаемся в Нью-Йорк завтра утром, будет с нами это сокровище или нет. Решать вам.

Граф оставил чек на столе и пошел провожать мистера и миссис Розенхайм к выходу, с поклоном открыв им дверь на улицу.

— Ты был прекрасен, мой дорогой, — сказала Консуэла, когда водитель распахнул перед ним дверь.

— В банк, — приказал Розенхайм и плюхнулся на заднее сиденье. — Ты получишь свою безделушку, Консуэла. Он обналичит чек до истечения двадцати четырех часов, я уверен в этом.

Водитель закрыл дверцу, стекло поехало вниз, и Виктор с улыбкой добавил:

— С днем рождения, дорогая.

Консуэла ответила улыбкой и послала ему воздушный поцелуй. Машина втиснулась в плотный поток и поехала в сторону Пикадилли. Утро получилось не совсем таким, как она планировала, поскольку она не могла согласиться с утверждением мужа; тем не менее у нее оставалось еще двадцать четыре часа, чтобы продолжить игру.

Консуэла вернулась в «Ритц», разделась, приняла душ, открыла новый флакон духов и переоделась в очередной наряд, купленный вчера. Перед выходом из номера она просмотрела торговые сводки в «Файненшл таймс» и проверила цены на зеленые кофейные зерна.

Она появилась у Арлингтонского выхода «Ритца» в двубортном костюме цвета морской волны от Ива Сен-Лорана, а на голове у нее была широкополая белая шляпа с красной лентой. Консуэла не стала вызывать шофера, а села в такси, назвав водителю адрес небольшого уютного отеля в Найтсбридже. Пятнадцать минут спустя она вошла в гостиницу с опущенной головой, назвала имя дожидавшегося ее человека и была сопровождена на четвертый этаж. Пригласивший ее на обед приятель встал, когда она появилась, подошел к ней, поцеловал в обе щеки и поздравил с днем рождения.

После интимного обеда и еще более интимного часа, проведенного в соседней комнате, приятель Консуэлы выслушал ее просьбу и, взглянув на часы, согласился сопровождать ее на Бонд-стрит. Он не сказал ей, что должен вернуться в номер до четырех часов, чтобы не пропустить важный звонок из Южной Америки. Со дня свержения президента Бразилии цены на кофе выросли очень резко.

Пока машина ехала по Бромптон-роуд, приятель Консуэлы позвонил по телефону и справился о последних ценах на зеленый кофе в Нью-Йорке (только ее мастерство в постели помешало ему позвонить раньше). Он был рад услышать, что цены поднялись еще на два цента, но его радость не могла сравниться с радостью Консуэлы. Одиннадцать минут спустя автомобиль доставил их к магазину «Граф».

Когда они рука об руку вошли в магазин, мистер Граф и бровью не повел.

— Добрый день, мистер Карвалью, — сказал он. — Надеюсь, ваши плантации дают хороший урожай кофе в этом году.

Карвалью улыбнулся и ответил:

— Не жалуюсь.

— И чем я могу помочь вам? — спросил хозяин магазина.

— Мы хотим взглянуть на бриллиантовое ожерелье из третьей витрины, — сказала Консуэла, не запнувшись ни на секунду.

— Конечно, мадам, — сказал Граф таким тоном, будто обращался к незнакомому человеку.

Опять на столе была расстелена черная бархатная ткань, и помощник опять положил ожерелье в центр черного бархата.

На этот раз мистеру Графу было позволено рассказать о драгоценности, прежде чем Карвалью поинтересовался ценой.

— Один миллион фунтов, — сказал Граф.

— Я готов выложить за него полмиллиона, — сказал Карвалью после минутного раздумья.

— Это необычное украшение, — ответил хозяин магазина. — Мне кажется…

— Возможно, но полмиллиона — мое последнее предложение, — заявил Карвалью.

— Мне жаль это говорить, сэр, — начал Граф, — но в данном случае торг неуместен.

— Торг всегда уместен, когда кто-то хочет что-то продать, — настаивал торговец кофе.

— Боюсь, сэр, что сейчас это не так. Видите ли…

Карвалью вынул из кармана чековую книжку, снял колпачок с авторучки и написал «пятьсот тысяч фунтов».

Потом владелец кофейных плантаций вырвал чек из книжки и положил его на стол.

Консуэла спокойно наблюдала за этой сценой.

— Я даю вам двадцать четыре часа на принятие решения, — сказал он. — Я возвращаюсь в Чикаго завтра после обеда, и если чек не будет предъявлен к оплате…

Граф слегка склонил голову и оставил чек на столе. Он проводил их к выходу, с поклоном открыв им дверь на улицу.

— Ты был прекрасен, мой дорогой, — сказала Консуэла, когда водитель распахнул заднюю дверь перед боссом.

— На биржу, — сказал Карвалью. И, обернувшись к любовнице, добавил: — Твое ожерелье будет у тебя до конца дня, дорогая, я уверен в этом.

Консуэла улыбнулась и помахала рукой вслед автомобилю, исчезавшему в направлении Пикадилли. На этот раз она могла согласиться со словами своего любовника. Как только автомобиль скрылся за углом, она снова вошла в магазин «Граф».

Хозяин улыбнулся и протянул ей красиво упакованный подарок. Он слегка поклонился и сказал:

— С днем рождения, миссис Розенхайм.

Нарушенный распорядок

Септимий Горацио Корнуоллис не оправдывал своего имени. С таким именем ему следовало бы быть членом кабинета министров, адмиралом или по крайней мере приходским священником в деревне. А на самом деле Септимий Горацио Корнуоллис работал обычным клерком в страховой компании «Пруденшл», расположившейся в доме № 72 по Холборн-Барс, Лондон.

Этими именами Септимий был обязан своему отцу, который что-то слышал о Нельсоне, своей суеверной матери и своему прапрапрапрадедушке, который, по слухам, был двоюродным братом блестящего генерал-губернатора Индии. По окончании школы Септимий, худосочный юноша, поступил в страховую компанию «Пруденшл», где начальник сказал ему, что это место — идеальная площадка для молодого человека с его способностями. Спустя некоторое время, вспоминая эти слова, Септимий начал беспокоиться, поскольку даже ему стало ясно, что никаких способностей у него нет. Несмотря на этот недостаток, Септимий год за годом поднимался по служебной лестнице (впрочем, он не столько поднимался, сколько отдыхал после каждого пройденного пролета) и в итоге дождался грандиозного назначения помощником заместителя управляющего департаментом претензий.

Септимий проводил свой день в стеклянном боксе на шестом этаже, где рассматривал претензии по страховым случаям и рекомендовал к выплате суммы, не превышающие одного миллиона фунтов. Он полагал, что если держаться «от греха подальше» (одно из любимых выражений Септимия), то еще через двадцать лет он будет назначен управляющим департаментом, а стены его кабинета станут непрозрачными. И на полу у него будет лежать настоящий ковер, а не эта зеленая тряпка.

Септимий жил в Севеноуксе с женой Нормой и двумя детьми, Уинстоном и Элизабет, которые ходили в местную общеобразовательную школу. Он регулярно говорил своим коллегам, что отправил бы их в классическую, но лейбористское правительство сделало это невозможным.

Ежедневная жизнь Септимия состояла из набора неизменных действий, как в примитивной компьютерной программе, но сам он считал себя великим последователем традиций и дисциплины. Пусть он ничтожество, но по крайней мере ничтожество с привычками, любил повторять он. Если бы по какой-то необъяснимой причине КГБ захотело ликвидировать Септимия, ему пришлось бы понаблюдать за ним только семь дней, чтобы предугадать любое его движение на протяжении года.

Каждое утро Септимий просыпался в 7:15 и надевал один из двух своих темных костюмов. Он выходил из своего дома № 45 по Палмерстон-драйв в 7:55, съев предварительно свой обычный завтрак из одного яйца всмятку, двух тостов и двух чашек чая. Прибыв на платформу № 1 вокзала Севеноукса, он покупал экземпляр «Дейли экспресс» и в 8:27 садился в пригородный поезд до Кэннон-стрит. Во время поездки Септимий читал газету, выкуривал две сигареты и прибывал в пункт назначения в 9:07. Оттуда он шел в свой офис и ровно в 9:30 уже сидел за столом в своем стеклянном боксе, готовый во всеоружии принять первую претензию. В одиннадцать он делал перерыв на кофе, позволяя себе роскошь в виде двух сигарет, во время курения которых он угощал своих друзей рассказами о выдуманных достижениях своих детей. В 11:15 он возвращался на рабочее место.

В час дня Септимий покидал Великий готический собор (еще одно его выражение) на час, который проводил в пабе «Хевлок», где за обедом выпивал маленькую кружку бочкового пива. После еды он выкуривал еще две сигареты. В 13:55 возвращался к страховым делам до пятнадцатиминутного перерыва на чай в 16:00, когда он выкуривал очередные две сигареты. Ровно в 17:30 Септимий брал в руки зонтик и кейс со стальными ребрами и уходил, дважды повернув ключ в замке своего бокса. Проходя через комнату машбюро, он в очередной раз бодрым механическим голосом повторял: «Увидимся завтра в это же время, девушки», успевал промурлыкать несколько тактов из «Звуков музыки» в спускающемся лифте и сливался с бурным потоком, который катился по Хай-Холборну. Он целеустремленно шел к станции Кэннон-стрит, стуча зонтиком по мостовой, сталкиваясь плечами с банкирами, матросами, рабочими заправочных станций и биржевыми брокерами. Он не скрывал удовольствия, которое испытывал от того, что думал о себе как о части великого города Лондона.

Добравшись до станции, Септимий покупал экземпляр «Ивнинг стандарт» и пачку с десятью сигаретами «Бенсон энд Хеджес», кладя их в кейс поверх служебных документов. Он проходил на пятую платформу и садился в четвертый вагон поезда, занимая в купе свое любимое место у окна лицом по ходу движения рядом с лысеющим джентльменом с неизменной «Файненшл таймс» в руках. А напротив него садилась элегантно одетая девушка, которая читала длинные любовные романы и ехала куда-то дальше Севеноукса. Перед тем как сесть, он доставал из кейса «Ивнинг стандарт» и новую пачку «Бенсон энд Хеджес», клал их на подлокотник своего кресла, а кейс и зонтик складывал на полку над головой. Усевшись, он распечатывал пачку сигарет, закуривал первую из двух, которые были запланированы на дорогу, и читал «Ивнинг стандарт». Таким образом, у него оставалось еще восемь сигарет до 17:50 следующего вечера.

Когда поезд подходил к Севеноуксу, Септимий бормотал своим попутчикам что-то типа «спокойной ночи» (единственные слова, которые он произносил за все путешествие) и сходил с поезда, направляясь прямо к дому № 47 по Палмерстон-драйв. К входной двери он подходил в 18:45. Между 18:45 и 19:30 он заканчивал читать газету и проверял домашние задания детей, с сожалением качая головой, когда видел ошибку, или тяжело вздыхая, когда не мог понять задачу по арифметике. В 19:30 жена ставила перед ним на стол очередное новое блюдо, рецепт которого она высмотрела в дамском журнале, или его любимый ужин в виде трех рыбных палочек, зеленого горошка и чипсов. В таких случаях он говорил: «Если бы бог хотел, чтобы рыбы ели палочками, он снабдил бы их руками», хохотал, поливал палочки кетчупом и съедал, пока жена рассказывала ему о том, что случилось за день. В девять он смотрел новости по Би-би-си (он никогда не смотрел Ай-ти-ви) и в 22:30 ложился в постель.

Он придерживался этого распорядка из года в год, ломая его только во время отпусков, для которых, конечно, был свой распорядок. Рождество они проводили у родителей Нормы в Уотфорде или у сестры Септимия и ее мужа в Эпсоме. Летом же — в их главный отпуск года — они покупали двухнедельный тур на турецкий курорт.

Септимию не просто нравился такой стиль жизни — он расстраивался, когда по каким-то причинам его распорядок сталкивался с малейшим препятствием, и надеялся, что такое размеренное существование будет тянуться до гроба. И тем не менее, однажды произошел случай, который не просто вмешался в распорядок Септимия, но даже поколебал его.


Однажды вечером в 17:27, когда Септимий закончил рассмотрение последнего досье, его вызвал непосредственный начальник — заместитель управляющего. Босс не отличался вниманием к людям, и Септимий не смог уйти из офиса раньше начала седьмого. Когда он проходил через машбюро, в нем уже никого не было, но он все равно помахал рукой пустым столам и умолкшим машинкам: «До встречи завтра в это же время, девушки». Спускаясь в лифте, он спел несколько тактов из «Эдельвейса».[3] Выйдя на улицу, он увидел, что начинается дождь и с неохотой раскрыл зонтик, надеясь успеть на поезд в 18:32. Он прибыл на Кэннон-стрит, отстоял очередь за газетой и сигаретами, сунул их в кейс и, хлюпая по лужам, поспешил на пятую платформу. Он пришел в еще большее раздражение, когда громкоговоритель сообщил об отмене трех поездов в связи с затором на путях впереди.

Наконец Септимию удалось протолкнуться сквозь мокрую суетливую толпу в шестой вагон поезда, которого не было ни в каком расписании. Он обнаружил, что вагон полон людьми, которых он никогда раньше не видел, более того, почти все места были уже заняты. Единственное место, которое он смог найти, находилось в середине, спиной по ходу движения. Он швырнул на полку кейс и зонтик, с неохотой сел и осмотрелся. Ни одного знакомого лица. Напротив помещалась женщина с тремя детьми, а в кресле слева от него спал пожилой мужчина. С другой стороны от него в окно смотрел молодой человек лет примерно двадцати.

Когда Септимий посмотрел на парня в первый раз, то не поверил своим глазам. Тот, одетый в черную кожаную куртку и обтягивающие джинсы, что-то напевал себе под нос. Его светлые волосы, расчесанные на пробор, спускались на виски, а черному цвету куртки соответствовал траур под ногтями. Но сильнее всего чувствительную натуру Септимия задел лозунг, который был написан сапожными заклепками на спине куртки. «Хайль Гитлер» было бесстыдно написано поверх белой свастики. И, словно этого было мало, пониже золотом сияло: «Да пошел ты!» «Куда катится страна? — подумал Септимий. — Нужно восстановить призыв на службу в армии для таких оболтусов». Сам Септимий призыву не подлежал по причине плоскостопия.

Он решил игнорировать соседа, взял с подлокотника пачку «Бенсон энд Хеджес» и закурил сигарету, зная, что выкурит до Севеноукса еще одну. Когда, наконец, поезд тронулся, одетый в черное юноша повернулся к Септимию и, уставившись ему в глаза, взял из пачки сигарету, зажег ее и задымил. Септимий задохнулся от негодования и собирался запротестовать, но понял, что рядом с ним нет знакомых лиц, которые могли бы поддержать его. Он секунду поразмыслил над ситуацией и решил, что «главное достоинство храбрости — благоразумие»[4] (еще одно любимое высказывание).

Когда поезд остановился в Петс Вуде, Септимий положил газету, хотя не прочитал еще ни слова, взял вторую сигарету, зажег ее и затянулся. Он собирался было продолжить чтение «Ивнинг стандарт» и протянул руку, но юноша дернул за угол страницы, и у каждого из них в руках оказалось по половине газеты. На этот раз Септимий обвел глазами купе в поисках поддержки. Дети, сидевшие напротив, захихикали, их мать нарочито отвела глаза от происходящего, явно не желая вмешиваться, а старик слева от Септимия по-прежнему похрапывал. Септимий собрался обеспечить сохранность сигарет, сунув их в карман, но юноша схватил пачку, вытащил еще одну сигарету и зажег ее. Он сделал глубокую затяжку, а затем — явно нарочно — пустил струю дыма в лицо Септимию. После этого он положил пачку на подлокотник. Ответный взгляд Септимия содержал в себе столько негодования, сколько пропускал сизый дым. Стиснув зубы от ярости, он вернулся к «Ивнинг стандарт», но тут же обнаружил, что ему достались страницы с рекламой и частными объявлениями, а также спортивный раздел, которые ему были совершенно неинтересны. Единственной компенсацией была уверенность в том, что хулигану явно был нужен как раз спортивный раздел.

Септимий не мог читать газету и весь трясся от гнева. Его мысли теперь вращались вокруг планов мести, и в конце концов ему в голову пришла идея, которая, как он был уверен, покажет молодому человеку, что добродетель иногда может стать наградой самой себе (снова любимая пословица Септимия). Он криво усмехнулся и, нарушая собственный распорядок, взял третью сигарету, положив пачку на подлокотник. Юноша погасил свою и, словно принимая вызов, взял следующую.

Но Септимия нельзя было побить так просто. Он быстро закурил сигарету, сделал несколько затяжек и погасил, не докурив примерно на четверть длины, взял очередную и тут же ее зажег. Гонка продолжалась, хотя теперь в пачке оставалось только две сигареты. Но Септимий, несмотря на кашель, сумел закончить свою быстрее, чем сосед. Он наклонился над кожаной спиной и потушил окурок в оконной пепельнице. Теперь купе было наполнено дымом, а молодой человек затягивался все быстрее. Дети напротив начали кашлять, а их мать махала руками как ветряная мельница. Септимий не стал обращать на нее внимания и сидел, не сводя взгляда с пачки, хотя и делал вид, что читает о шансах «Арсенала» завоевать кубок.

Затем Септимий вспомнил максиму Монтгомери, согласно которой ошеломление противника и точный расчет служат оружием победы. Пока юноша заканчивал четвертую сигарету и гасил ее, поезд начал медленно вползать на станцию «Севеноукс». Юноша поднял руку, но Септимий оказался проворнее. Он ждал следующего хода противника и теперь сам схватил пачку. Он вытащил девятую сигарету и, сунув ее между губ, зажег. Медленно и с наслаждением вдохнул как можно глубже и выпустил дым прямо в лицо противнику. Юноша с негодованием посмотрел на него. Тогда Септимий взял последнюю сигарету и, крутя ее между большим и указательным пальцами, выпотрошил табак из нее в пустую пачку. Затем аккуратно закрыл ее и с довольным видом положил золотую коробочку на подлокотник. Так же медленно он взял со своего кресла спортивный раздел «Ивнинг стандарт» и порвал газету пополам, потом на четверти, затем на восьмушки и на шестнадцатые части, положив кучку обрывков на колени молодому человеку.

Наконец поезд остановился в Севеноуксе. Септимий с победным видом взял зонтик и кейс и повернулся, чтобы идти.

Когда он взялся за кейс, тот ударился о подлокотник, крышка открылась, и все в купе уставились на содержимое чемоданчика. Поверх документов компании «Пруденшл» лежали аккуратно сложенный экземпляр «Ивнинг стандарт» и нераспечатанная пачка с десятью сигаретами «Бенсон энд Хеджес».

Око за око

Сэр Мэтью Робертс, королевский адвокат, закрыл досье, положил его на стол перед собой и тяжело вздохнул. Он был бы готов защищать Мэри Бенкс, но не был уверен в ее невиновности.

Сэр Мэтью откинулся в своем глубоком кожаном кресле, чтобы обдумать ситуацию в ожидании стряпчего, который просил его вести это дело, и младшего адвоката, которого он подобрал себе в помощники по данному процессу. Он смотрел во внутренний двор лондонского Темпла и размышлял о том, правильное ли решение принял.

На первый взгляд дело «Королева против Бенкс» было простым делом об убийстве, но, имея в виду, как Брюс Бэнкс обращался со своей женой на протяжении десяти лет их супружества, сэр Мэтью был уверен, что сможет не только переквалифицировать обвинение на неумышленное убийство, но и, если в состав жюри войдут женщины, добиться оправдания. Было, однако, некоторое затруднение.

Сэр Мэтью зажег сигарету и сделал глубокую затяжку, за что его всегда бранила жена. Посмотрел на фотографию Виктории на своем столе. Она напомнила ему о его молодости. А вот Виктория всегда останется молодой — смерть тому порукой.

Он с неохотой заставил себя сосредоточиться на деле и вновь открыл досье. Мэри Бенкс утверждала, что не могла зарубить топором своего мужа и зарыть его в свинарнике, поскольку в момент его смерти не только лежала в местной больнице, но и была слепа. Сэр Мэтью еще раз глубоко затянулся, и тут в дверь постучали.

— Войдите, — громко отозвался он, но не потому, что любил звук своего голоса, а потому что двери его кабинета были толсты и, если бы он не кричал, его бы просто не услышали.

Помощник сэра Мэтью открыл дверь, и на пороге появились Бернард Кассон и Хью Уизерингтон. «Насколько это разные люди, — подумал сэр Мэтью, когда они вошли в комнату, — но каждый будет выполнять ту задачу, которую я ему поставлю в этом конкретном деле».

Бернард Кассон был стряпчим старой школы — строгий, точный и всегда до щепетильности корректный. Он был одет в скроенный по традиционной моде твидовый костюм, который носил из года в год. Мэтью часто размышлял, почему он не купит на распродаже полдюжины таких костюмов по дешевке, чтобы каждый день появляться в новом. Он посмотрел на Кассона поверх своих полукруглых очков. Тонкие усы стряпчего и тщательно расчесанные на пробор волосы придавали ему старомодный вид и не раз сбивали с толку его противников, которые принимали его за середнячка. Сэр Мэтью не раз благодарил небеса за то, что его друг не был оратором. Стань Бернард полноправным адвокатом, Мэтью не обрадовался бы перспективе выступать против него в суде.

Чуть позади Кассона стоял младший адвокат, которого сэр Мэтью специально пригласил на этот инструктаж, Хью Уизерингтон. Бог был особенно скуп в день, когда Уизерингтон появился на свет, поскольку не дал ему ни внешности, ни ума. Если он и вложил в Хью какие-то таланты, их еще предстояло раскрыть. После нескольких попыток Уизерингтона включили в состав коллегии адвокатов, но количество процессов, которые он провел, было так незначительно, что ему проще было бы зарегистрироваться на бирже труда и получать пособие по безработице. Помощник сэра Мэтью приподнял бровь, когда услышал, что Уизерингтон предложен в качестве младшего адвоката по данному делу, но сэр Мэтью только улыбнулся и не дал пояснений.

Поднявшись, юрист погасил сигарету и указал на два свободных стула у своего рабочего стола. Он подождал, пока Бернард и Хью сядут, и начал:

— Как мило с вашей стороны все время приходить в палату, мистер Кассон, — сказал он, хотя оба знали, что стряпчий всего лишь следует традициям — не более того.

— Всегда рад услужить, сэр Мэтью, — ответствовал старый стряпчий, слегка наклоняя голову, чтобы показать, что по-прежнему высоко ценит его любезность.

— Я не думаю, что вы знакомы с Хью Уизерингтоном, моим помощником по этому делу, — сказал сэр Мэтью, показывая жестом на невзрачного молодого адвоката.

Уизерингтон нервно коснулся шелкового платка, торчавшего из нагрудного кармана.

— Нет, не имел удовольствия знать мистера Уизерингтона до тех пор, пока мы не встретились в коридоре несколько минут назад, — сказал Кассон. — Знаете, как я обрадовался, когда узнал, что вы готовы взяться за это дело, сэр Мэтью?

Мэтью улыбнулся формальному обращению старого друга. Он знал, что Бернард никогда не назовет его иначе в присутствии младшего адвоката.

— И я тоже буду счастлив еще раз поработать с вами, Кассон. Даже если в этом деле не все так просто.

Закончив обмен обычными любезностями, старый стряпчий вытащил из своего видавшего виды портфеля коричневую папку.

— Я провел со своей клиенткой новые консультации после нашей последней встречи с вами, — сказал он, открывая папку. — Я воспользовался этим случаем, чтобы изложить ей вашу точку зрения. Но боюсь, миссис Бенкс все еще исполнена решимости доказать свою невиновность.

— Она все еще заявляет о своей невиновности?

— Да, сэр Мэтью. Миссис Бенкс весьма эмоционально заявляет, что не могла совершить убийство, поскольку была ослеплена своим мужем за несколько дней до этого и в любом случае в момент его смерти она была зарегистрирована в местной больнице в качестве пациентки.

— Доклады патологоанатомов крайне туманно определяют время смерти, — напомнил сэр Мэтью старому другу, — ведь тело было найдено через пару недель. Насколько я понимаю, полиция считает, что убийство произошло за сутки, а то и двое, до того как миссис Бенкс попала в больницу.

— Я читал их заключения, сэр Мэтью, — ответил Кассон, — и проинформировал миссис Бенкс об их выводах. Но она осталась непреклонной и продолжает утверждать, что невиновна и что присяжные в этом убедятся сами. «Особенно теперь, когда моим защитником стал сэр Мэтью» — именно такие слова она сказала, если я не ошибаюсь, — добавил он и улыбнулся.

— Я не падок на лесть, — сказал сэр Мэтью, зажигая очередную сигарету.

— Но вы же обещали Виктории, — заметил стряпчий, на секунду убрав щит официальности.

— Итак, у меня остался последний шанс убедить ее, — продолжил сэр Мэтью.

— А у нее остался последний шанс убедить вас, — сказал мистер Кассон.

— Один-один, — подвел итоги сэр Мэтью, с одобрением кивая головой меткому возражению стряпчего и гася почти нетронутую сигарету. Он чувствовал, что проигрывает эту дуэль старому другу, и подумал, что пора начать атаку.

— Во-первых, — сказал он, вернувшись к отрытому досье и глядя в глаза Кассону, как будто тот стоял в ложе свидетелей, — когда тело было выкопано, на воротнике рубашки были найдены следы крови вашей клиентки.

— Моя клиентка не отрицает этого, — начал было Кассон, сверившись со своими заметками. — Но…

— Во-вторых, — продолжил сэр Мэтью, не дав Кассону возразить, — когда на следующий день был найден инструмент, использованный для расчленения тела, на топорище обнаружили волосы с головы миссис Бенкс.

— Мы этого не отрицаем, — вставил Кассон.

— У нас и нет большого выбора, — сказал сэр Мэтью, встал из-за стола и начал ходить по комнате. — И в-третьих, когда была, наконец, найдена лопата, которой воспользовались, чтобы зарыть труп, на ней повсюду обнаружены отпечатки пальцев вашей клиентки.

— Мы можем объяснить и это…

— Но согласятся ли с вашими объяснениями присяжные, — спросил сэр Мэтью, повышая голос, — когда узнают, что в течение долгого времени убитый был склонен к проявлению насилия, что вашу клиентку постоянно видели в деревне с синяками на теле и под глазами, а иногда — и с кровоточащими ранами на голове? Ведь однажды она даже обращалась в больницу со сломанной рукой.

— Она всегда заявляла, что получила эти раны, работая на ферме, которой управлял ее муж.

— Мое доверие исчерпано, я не могу принять такие объяснения, — воскликнул сэр Мэтью, перестав ходить по комнате и подойдя к своему креслу. — И нам не поможет тот факт, что на этой ферме регулярно появлялся только почтальон. Все остальные жители деревни не решались пройти дальше калитки. — Он еще раз посмотрел в свои записи.

— Значит, кому-то постороннему было легко проникнуть внутрь и убить Бенкса, — предположил Уизерингтон.

Сэр Мэтью с удивлением посмотрел на своего помощника, о котором почти забыл.

— Интересное предположение, — сказал он, не желая с порога отвергать помощь Уизерингтона. Но на руках у него был еще один козырь.

— Затем возникает вот какая проблема, — продолжил сэр Мэтью. — Ваша клиентка утверждает, что ослепла после того, как муж ударил ее горячей сковородой. Удобное объяснение, вы не находите, мистер Кассон?

— Шрам и сегодня отчетливо виден на лице моей клиентки, — сказал Кассон. — А врачи по-прежнему убеждены, что она и в самом деле слепа.

— Врачей убедить легче, чем обвинение и многое повидавших судей, мистер Кассон, — заметил сэр Мэтью, переворачивая очередную страницу своих заметок. — Далее, когда было проведено исследование останков, в крови был найден стрихнин в количестве, достаточном, чтобы убить слона.

— Такое заключение дал только один из коронеров, — сказал мистер Кассон.

— Но его будет трудно оспорить в суде, — возразил сэр Мэтью, — поскольку обвинение обязательно спросит миссис Бенкс, зачем она покупала стрихнин в хозяйственной лавке в Ридинге незадолго до смерти мужа.

— Вы правы, — сказал Кассон, сверяясь с записями, — но она пояснила, что им сильно досаждали крысы, которые душили куриц, и она беспокоилась за судьбу других животных на ферме, не говоря уже об их девятилетием сыне.

— Да, но он был в интернате в это время, не так ли? — Сэр Мэтью помолчал. — Вот видите, мистер Кассон, моя проблема проста. — Он закрыл досье. — Я не верю ей.

Кассон поднял бровь.

— В отличие от собственного мужа миссис Бенкс — очень умная женщина. Обратите внимание на то, что она уже одурачила нескольких людей, которые поверили ее невероятной истории. Но скажу вам одно, мистер Кассон: меня ей одурачить не удастся.

— Но что же мы можем сделать, сэр Мэтью, если миссис Бенкс настаивает, что дело обстояло именно так, и просит вас защищать ее соответственно? — спросил Кассон.

Сэр Мэтью вновь поднялся и зашагал по комнате, а потом остановился перед стряпчим.

— Что же, я согласен вести ее дело, — сказал он примирительным тоном. — Но я хотел бы убедить нашу даму признаться в убийстве по неосторожности. Мы ведь уверены, что сможем завоевать сочувствие присяжных рассказом о том, что ей пришлось пережить, и сможем организовать женщин на пикет возле здания суда во время слушаний. Любой судья, который вынесет суровый приговор Мэри Бенкс, будет назван шовинистом и обвинен в сексуальной дискриминации всеми ведущими журналистами в стране. Я вытащу ее из тюрьмы за несколько недель. Нет, мистер Кассон, мы должны убедить ее признаться.

— Но как можно надеяться на это, когда она так непреклонно стоит на том, что невиновна?

Улыбка мелькнула на лице сэра Мэтью.

— А у нас с мистером Уизерингтоном есть план, не так ли Хью? — Он во второй раз повернулся к Уизерингтону.

— Да, сэр Мэтью, — подтвердил молодой адвокат, довольный тем, что его мнением вообще заинтересовались.

— Итак, когда же я встречусь со своей клиенткой? — спросил сэр Мэтью, вновь обращаясь к стряпчему.

— В понедельник в одиннадцать — удобно?

— Где она сейчас? — продолжал расспросы сэр Мэтью, листая свой дневник.

— В женской тюрьме Холлоуэй.

— Значит, нам надо быть в Холлоуэй в понедельник в одиннадцать, — сказал сэр Мэтью. — И скажу вам честно, не могу дождаться встречи с этой Мэри Бенкс. У нее есть настоящая воля, я уже не говорю о сообразительности. Попомните мое слово, мистер Кассон: она окажется достойной оппоненткой любому обвинителю.


Когда сэр Мэтью вошел в комнату для переговоров тюрьмы Холлоуэй и впервые увидел Мэри Бенкс, он был ошеломлен. Из материалов дела он знал, что ей тридцать семь лет, но хрупкая седая женщина, сидевшая перед ним, положив руки на колени, выглядела, скорее, на пятьдесят. Только всмотревшись в ее лицо и оглядев стройную фигуру, он понял, что когда-то она была красива.

Сэр Мэтью усадил Кассона напротив нее за пластиковый стол, стоящий в середине комнаты с кирпичными, выкрашенными светлой краской стенами. Посередине стены между полом и потолком находилось зарешеченное окошко, столб света из которого падал на их клиентку. Сэр Мэтью и его помощник сели по обе стороны стряпчего. Старший адвокат с шумом налил себе чашку кофе.

— Доброе утро, миссис Бенкс, — сказал Кассон.

— Доброе утро, мистер Кассон, — ответила она, повернув голову на звук голоса. — С вами еще кто-то?

— Да, миссис Бенкс, я пришел в компании сэра Мэтью Робертса, королевского адвоката. Он будет вашим защитником в суде.

Она слегка кивнула, а сэр Мэтью поднялся, сделал шаг вперед и сказал:

— Доброе утро, миссис Бенкс.

Он внезапно протянул ей правую руку.

— Доброе утро, сэр Мэтью, — ответила она, не шевельнув и мускулом, все еще глядя в сторону Кассона. — Я очень рада, что вы будете представлять мои интересы.

— Миссис Бенкс, сэр Мэтью хотел бы задать вам несколько вопросов, — сказал Кассон, — чтобы решить, как лучше всего подойти к вашему делу. Он возьмет на себя роль обвинителя, с тем чтобы впоследствии, когда вы окажетесь в ложе для свидетелей, вы знали, как все будет происходить.

— Я понимаю, — ответила миссис Бенкс. — И готова ответить на все вопросы сэра Мэтью. Я уверена, что человеку с его талантом будет нетрудно доказать, что хрупкая слепая женщина не могла расчленить злобного мужчину весом в сто килограммов.

— Но не в том случае, когда злобный стокилограммовый мужчина сначала был отравлен, — тихо сказал сэр Мэтью.

— Да, это вполне по силам человеку, лежащему в больнице за десять километров от места преступления, — ответила миссис Бенкс.

— Если он и в самом деле там находился в момент совершения преступления, — возразил сэр Мэтью. — Вы утверждаете, что слепота развилась у вас после удара по голове?

— Да, сэр Мэтью. Муж схватил с плиты сковородку, когда я готовила завтрак, и ударил меня. Я уклонилась, но он попал ребром сковороды в левый висок. — Миссис Бенкс потрогала шрам над левым глазом — знак, который, видимо, останется навсегда.

— И что случилось потом?

— Я потеряла сознание и упала на пол. Когда я пришла в себя, то почувствовала, что в кухне есть еще кто-то. Я не могла понять, кто, пока человек не заговорил. Тогда я узнала голос Джека Пембриджа, нашего почтальона. Он отнес меня в свою машину и доставил в больницу.

— И вы были в больнице, когда полиция обнаружила тело вашего мужа?

— Именно так, сэр Мэтью. Я лежала в Паркмиде почти две недели и попросила приходского священника, который навещал меня каждый день, проведать, как Брюс управляется без меня.

— А вам не показалось удивительным, что за все время ваш муж ни разу не навестил вас в больнице? — спросил сэр Мэтью, медленно двигая свою чашку кофе к краю стола.

— Нет. Я несколько раз угрожала, что уйду от него, и я думаю…

Тут чашка упала на каменный пол и разбилась. Сэр Мэтью не сводил глаз с миссис Бенкс.

Она нервно вздрогнула, но не посмотрела в сторону разбитой чашки.

— С вами все нормально, мистер Кассон? — спросила она.

— Это я во всем виноват, — сказал сэр Мэтью, — как я неаккуратен!

Кассон подавил улыбку. Уизерингтон остался недвижим.

— Продолжайте, пожалуйста, — сказал сэр Мэтью, собирая осколки фарфора с пола. — Вы сказали: «Я думаю…»

— Да, — продолжила миссис Бенкс. — Я думаю, что Брюсу наплевать, вернусь я на ферму или нет.

— Совершенно верно, — подтвердил сэр Мэтью, складывая осколки на столе. — Но как вы объясните мне тот факт, что полиция обнаружила ваши волосы на топоре, который был использован для расчленения тела вашего мужа?

— Это очень просто, сэр Мэтью. Я всегда колю этим топором дрова для печи, на которой готовлю завтрак.

— Тогда я вынужден спросить, почему на нем нет ваших отпечатков пальцев, миссис Бенкс.

— Потому что я надевала перчатки, сэр Мэтью. Если бы вы работали на ферме, то знали бы, как холодно бывает во дворе в середине октября в пять часов утра.

На этот раз Кассон позволил себе улыбнуться.

— А что вы можете сказать относительно крови на воротнике рубашки вашего мужа? Как показала экспертиза коронеров, это ваша кровь.

— Если вы посмотрите внимательнее, то найдете много следов моей крови в том доме, сэр Мэтью.

— А лопата, та, на которой повсюду отпечатки ваших пальцев? Вы в то утро много копали?

— Нет, но у меня было много причин пользоваться ею всю неделю до этого. Да и раньше, конечно, тоже.

— Понимаю, — сказал сэр Мэтью. — Теперь обратим внимание на одно действие, которое вы все-таки совершали не каждый день, — покупку стрихнина. Во-первых, миссис Бенкс, зачем вам такое большое количество этого вещества? И во-вторых, почему вы отправились покупать его в Ридинг — за сорок километров?

— Я езжу в Ридинг раз в две недели по четвергам, — пояснила миссис Бенкс. — Ближе нет хозяйственных лавок.

Сэр Мэтью нахмурился и начал медленно ходить вокруг миссис Бенкс, а Кассон следил за ее глазами. Они не двигались. Оказавшись за спиной своей клиентки, сэр Мэтью посмотрел на часы. Было 11:17. Он знал, как внимательно надо следить за временем, поскольку теперь был окончательно убежден в том, что имеет дело не только с умной женщиной, но и с очень хитрой. «Оно и понятно, — подумал адвокат, — любой, кто прожил одиннадцать лет с Брюсом Бенксом, должен быть хитрым хотя бы для того, чтобы выжить».

— Вы не объяснили, зачем вам такое количество стрихнина, — сказал он, оставаясь позади своей клиентки.

— Мы потеряли много кур, — ответила миссис Бенкс, не поворачивая головы. — Мой муж считал, что в этом виноваты крысы, и велел мне купить побольше стрихнина, чтобы вывести их. «Раз и навсегда» — вот были его точные слова.

— А оказалось, что покончили с ним — раз и навсегда. И, несомненно, с помощью того самого яда, — тихо проговорил сэр Мэтью.

— Я также беспокоилась за здоровье Руперта, — сказала миссис Бенкс, игнорируя сарказм своего адвоката.

— Но ваш сын был в тот момент в школе, я прав? — сэр Мэтью завершил круг и опять оказался лицом к лицу с обвиняемой.

— Да, сэр Мэтью, но он должен был приехать в выходные на каникулы, — ответила она и направила взгляд в пространство в полуметре справа от него.

Сэр Мэтью хранил молчание, подавляя искушение взглянуть на часы. Он знал, что речь идет о секундах. Тут дверь распахнулась, и в комнату вошел мальчик примерно девяти лет. Все трое адвокатов внимательно наблюдали за клиенткой, а ребенок медленно подошел к ней. Руперт Бенкс встал перед матерью и улыбнулся, но ответа не получил. Он подождал еще какое-то время, а затем повернулся и вышел. Именно так ему и приказали поступить. Глаза миссис Бенкс по-прежнему смотрели в пространство, куда-то между сэром Мэтью и мистером Кассоном.

Улыбка на лице Кассона теперь выглядела победоносной.

— В комнате есть кто-то еще? — спросила миссис Бенкс. — Я слышала, как открывалась дверь.

— Нет, — ответил сэр Мэтью. — В комнате только я и Кассон.

Уизерингтон не пошевелил и мускулом.


Сэр Мэтью опять зашагал вокруг миссис Бенкс, и теперь он знал, что это — в последний раз. Он почти поверил, что ранее неверно судил о ней. Вновь оказавшись за спиной у женщины, он кивнул своему помощнику, который оставался сидеть перед ней.

Уизерингтон вытащил из нагрудного кармана шелковый платок, медленно развернул его и положил на стол перед собой. Миссис Бенкс никак не реагировала. Уизерингтон растопырил пальцы правой руки, слегка наклонил голову и накрыл правой рукой левый глаз. Не говоря ни слова, он вытащил глаз из орбиты и положил в центр платка. Он оставил глаз на полминуты, а затем начал протирать его. Сэр Мэтью закончил круг и, садясь, заметил капельки пота на лбу миссис Бенкс. Когда Уизерингтон закончил чистить шаровидный стеклянный объект, он поднял голову, посмотрел ей в глаза и ловким движением вставил глаз обратно. Миссис Бенкс моментально отвернулась. Она попыталась собраться, но было слишком поздно.

Сэр Мэтью поднялся со стула и улыбнулся клиентке. Она смущенно улыбнулась ему в ответ.

— Должен признаться, миссис Бенкс, — сказал он, — я чувствую себя гораздо спокойнее, защищая вас от обвинения в непредумышленном убийстве.

Завтрак

Она приветственно помахала мне рукой с противоположного конца зала нью-йоркского отеля «Сент-Риджес», и я подал ответный знак. Лицо ее было знакомым, да вот только я никак не мог сообразить, кто же эта женщина. Она решительно направилась ко мне, протискиваясь через толпу официантов и гостей, причем двигалась так быстро, что я не успел обратиться хоть к кому-нибудь из окружающих, чтобы узнать ее имя. Послав срочный запрос тем своим серым клеткам, которые отвечают за хранение информации о наших знакомых, я не получил никакого ответа. Ясное дело, придется прибегнуть к старинной уловке, обычной для всех приемов и вечеринок: задавать вопрос за вопросом, тщательно подбирая слова и выражения, пока какой-нибудь из ее ответов не подстегнет мою память.

— Как поживаете, дорогой мой? — звонко крикнула она и буквально повисла у меня на шее; впрочем, такое приветствие мало что прояснило, поскольку мы были на приеме с коктейлями, устроенном Литературной гильдией, а на таких приемах тебе на шею может броситься любой, включая даже кое-кого из директоров клуба «Книги месяца». Судя по акценту, она, безусловно, была американкой; выглядела лет на сорок — впрочем, ей могло быть и за сорок, если учитывать могущество современных косметических средств. Ее платье, длиной ниже колена и с умеренным вырезом, было белым, а светлые волосы скручены в пучок, и прическа наводила на мысль о свежевыпеченном деревенском каравае. В целом она чем-то напоминала шахматную фигуру — ферзя. Впрочем, и этот каравай на голове тоже не очень помог мне, ведь когда мы виделись с ней в последний раз, она вполне могла быть брюнеткой с распущенными по плечам волосами. Очень хотелось бы, чтобы женщины уяснили простую истину: меняя прическу, они зачастую и в самом деле добиваются того, к чему стремятся, а именно — полностью изменяют свой облик, по крайней мере, с точки зрения ничего не подозревающего мужчины.

— Спасибо, все в порядке, — ответил я белому ферзю. И сделал свой ход по правилам ферзевого гамбита, осведомившись: — А вы как?

— У меня, милый, все отлично, — отозвалась незнакомка, взяв у проходившего официанта бокал шампанского.

— А как семейство? — спросил я, не будучи при этом уверенным, что таковое существует.

— У всех все нормально, — ответила она. Так что и этим вопросом я ничего не добился. Она же продолжила: — А как Луиза?

— Живет не тужит, — сказал я. И подумал: ага, значит, она знакома с моей женой. Впрочем, вовсе и не обязательно. Большинство американок превосходно помнят, как зовут жен их знакомых мужчин. Приходится, ничего не поделаешь: поскольку в соответствующих нью-йоркских кругах жен меняют куда как часто, держать все эти имена в памяти — задачка посложнее кроссворда в «Таймс».

Перекрывая стоящий в зале гомон, я решительно спросил:

— Давно были в Лондоне?

Отчаянный по смелости вопрос, ведь она могла вообще ни разу не пересекать Атлантику.

— После того нашего завтрака — всего лишь раз. — Она посмотрела на меня и усмехнулась. И, откусив порядочный кусок от сосиски на шпажке, сказала: — Такое ощущение, будто вы меня и не помните.

Я улыбнулся в ответ:

— Глупости, Сьюзен! Разве такое забудешь?

Она тоже улыбнулась.

Сказать честно, я вспомнил имя белого ферзя буквально в последнюю секунду. Но если ее саму я припоминал все еще неотчетливо, то уж наш завтрак мне не забыть никогда.

Совсем недавно вышла моя первая книга, и доброжелательные отзывы критиков по обе стороны Атлантического океана были многочисленны, чего нельзя было, впрочем, сказать о чеках от издателей. Мой литературный агент частенько говаривал, что если я хочу зарабатывать как следует, то мне не следует много писать. Тем самым он ставил меня перед непростым выбором: если не писать, то как же я смогу преуспеть?

Именно тогда вот эта дама, столь живо беседующая сейчас со мной, как бы не замечая моего сдержанного отношения, позвонила мне из Нью-Йорка и обрушила на меня ливень самых щедрых похвал моему роману.

Вряд ли найдется автор, который не обрадовался бы такому звонку — впрочем, бывали и звонки, вызывавшие куда менее восторженные чувства: взять хотя бы ту одиннадцатилетнюю девицу, которая позвонила мне за мой счет из Калифорнии для того только, чтобы сообщить о замеченной ею на сорок седьмой странице книги орфографической ошибке и пообещать, что перезвонит, если обнаружит еще одну. Моя заокеанская поклонница могла бы закончить поток похвал простым «до свидания», не назови она свою фамилию. Это оказалась одна из тех фамилий, которую достаточно только упомянуть, чтобы в любой момент получить столик в самом шикарном ресторане или билет на спектакль, куда доступ для простых смертных вроде меня заказан, даже при условии, что я начну хлопотать за месяц до срока. Собственно говоря, столь известной была не она сама, а ее муж, кинорежиссер с мировым именем.

— Когда я буду в Лондоне, — донеслось до меня сквозь треск помех на телефонной линии, — вы обязательно должны позавтракать со мной.

— Нет, — сказал я галантно, — это вы должны будете позавтракать со мною.

— Какая все-таки прелесть эти англичане, — услышал я в ответ.

Я не раз задумывался над тем, сколь часто американка, сказав англичанину подобного рода фразу, ухитряется потом выйти сухой из воды… Как бы то ни было, а все-таки не каждый день нам звонят жены кинорежиссеров — обладателей «Оскара».

— Обещаю, что свяжусь с вами, как только окажусь в Лондоне, — сказала она.

И сдержала свое слово, позвонив мне примерно полгода спустя из своего номера в отеле «Ритц» и сообщив, что с нетерпением ждет нашей встречи.

— Куда же мы пойдем? — спросил я и немедленно прикусил язык, сообразив, да только слишком поздно, что место встречи мне бы лучше было выбирать самому, поскольку в ответ она назвала один из самых шикарных лондонских ресторанов. И добавила беззаботно: «Понедельник, час дня. Я закажу столик — меня там знают». Ладно хоть при этом она не могла увидеть, как вытянулась моя физиономия.

В назначенный день я облачился в свой единственный приличный костюм, надел рубашку, которую приберегал именно для такого случая с прошлого Рождества, и выбрал галстук, который не выглядел так, будто бы им пользовались вместо брючного ремня. Затем я отправился в банк и попросил распечатку своего текущего счета. Кассир вручил мне листок бумаги, общий вид которого был куда более внушительным, чем итоговая сумма. Я внимательно изучал цифры с видом финансиста, обдумывающего важную операцию. Последняя строчка, напечатанная жирным шрифтом, свидетельствовала, что остаток на моем текущем счете составляет 37 фунтов и 63 пенса. Я решил взять наличными 37 фунтов, чтобы, как подобает истинному джентльмену, не превысить остаток счета, поскольку не сомневался, что управляющий моего банка также придерживается этих джентльменских взглядов. И отправился на встречу со своей заокеанской поклонницей.

Войдя в ресторан, я с неудовольствием отметил, что там слишком много официантов, а стулья уж слишком шикарны. Мебель, конечно, не едят, но весь этот шик, несомненно, включают в ваш счет. За угловым столиком на двоих сидела женщина, немолодая, но весьма элегантная. На ней была блузка из зеленовато-голубого крепдешина, а концы ее светлых волос были подкручены в стиле военных лет, который сейчас снова входит в моду. Это была, несомненно, моя американская почитательница, и она приветствовала меня, будто мы были знакомы всю жизнь. Перед ней уже стоял бокал, но я не стал заказывать себе аперитив, пояснив, что никогда не пью так рано (и добавив про себя: «Но начну пить, как только твой муженек сделает фильм по моему роману»).

Она не мешкая приступила к изложению последних голливудских сплетен, но не бросала имена небрежно, а произносила их с выражением, как бы декламируя; я тем временем прилежно поедал картофельную соломку из стоящей передо мной вазочки. Через несколько минут появился официант и вручил нам меню, кожаные обложки которых выглядели, несомненно, более внушительными, чем переплет моей книжки. Буквально от всего здесь несло чрезмерными роскошью и транжирством. Я открыл меню и с чувством ужаса просмотрел первый раздел: все производило подавляющее впечатление. Я не мог себе даже представить, что самые обычные продукты, закупленные сегодня утром на рынке Ковент-Гарден, в состоянии так подскочить в цене после их доставки сюда, в Мейфер, на расстояние двух миль. Я мог бы угостить ее буквально тем же самым, но за четверть цены, в своем любимом кафе, в каких-то полутораста шагах отсюда; ко всему прочему, этот ресторан был из тех, где меню с обозначением цен подают только тому, кто платит наличными.

Я принялся изучать длинный список французских названий, не будучи в силах отделаться от мысли, что толком не обедал вот уже в течение месяца и что сегодняшнее посещение ресторана, несомненно, увеличивает этот срок еще на несколько недель. После чего я припомнил состояние своего банковского счета и с грустью подумал, что мне, по всей видимости, придется дожидаться, пока литературный агент ухитрится протолкнуть мой роман в Исландии, прежде чем я смогу позволить себе приличный обед.

— Что вы будете есть? — спросил я галантно.

— Я вообще-то ем немного, — сообщила она, и я вздохнул с облегчением — преждевременным, как вскоре выяснилось, потому что «немного» вовсе не обязательно должно означать «недорого».

Она мило улыбнулась официанту, чей вид не оставлял сомнений, что уж у него-то нет никакого основания беспокоиться о своей следующей трапезе, и попросила ломтик копченой лососины, пару нежных бараньих котлеток. И, чуть поколебавшись, добавила: «А на гарнир — салат».

Я закончил изучение меню, уделяя внимание не столько названиям блюд, сколько ценам, и сказал фальшивым голосом:

— Я тоже ем немного. Возьму ваш фирменный салат — и достаточно.

Официант явно счел себя оскорбленным, но все же удалился с миром.

Она продолжила разговоры о Копполе и Преминджере, Аль Пачино и Роберте Редфорде, и еще о Грете Гарбо, с которой, можно подумать, они виделись чуть ли не каждый день. Впрочем, она проявила известный такт и, прервавшись на секунду, спросила меня, над чем я сейчас работаю. Вместо того чтобы ответить «над тем, как бы получше объяснить жене, что у нас на счету осталось всего 63 пенса», я принялся рассказывать о планах работы над следующим романом. Ее все это явно заинтересовало, но о муже — по-прежнему ни слова. Может, стоит самому заговорить на эту тему? Нет. Будет выглядеть слишком назойливо, вроде бы мне позарез нужны деньги.

Принесли еду — собственно говоря, принесли ее копченую лососину, и я сидел, молча наблюдая за тем, как она поглощает остатки моего банковского счета, а сам по кусочку отщипывал от булочки. Подняв глаза, я увидел нависающего надо мной официанта с картой вин.

— Как насчет вина? — спросил я, пожалуй, отчасти опрометчиво.

— Спасибо, пожалуй, не надо, — сказала она. Я улыбнулся — немного опережая события, потому что она добавила: «Ну, разве что немного. Белого, сухого…»

Официант вручил мне вторую книгу, на кожаном переплете которой были вытеснены золотые виноградные гроздья. Я открыл ее на той странице, где начинались полубутылки, объяснив моей гостье, что днем я не пью. Что до конкретного выбора, то я остановился на самом дешевом вине. Официант вернулся через минуту с большим серебряным ведром, полным колотого льда, в котором заказанная бутылочка выглядела жалкой утопленницей и, совсем как я, явно не чувствовала под собой дна. Младший официант убрал со стола, а другой официант подкатил к нашему столику тележку, на которой прибыли ее бараньи котлеты и мой фирменный салат. Тут же третий официант принес ее гарнир — роскошный салат, по виду больше всего остального заказа. У меня и духу не хватило бы предложить ей поменяться салатами.

Надо сказать правду: фирменный салат был очень хорош; хотя, если говорить всю правду, — нелегко получать удовольствие от еды и одновременно придумывать правдоподобное объяснение, с которым мне придется выступить, если сумма счета превысит 37 фунтов.

— Это надо же сделать такую глупость — заказать белое вино к баранине, — сказала она, практически прикончив бутылку. Я, даже не глянув в карту вин, заказал еще полубутылку их стандартного красного.

Она допила свое белое и переключилась на театральную и музыкальную жизнь, а также на других авторов, «разумеется, кроме присутствующих». Похоже, всех живых она знала лично, только вот никого из мертвых — не читала. В целом спектакль доставлял мне несомненное удовольствие, но все портила одна неприятная мысль: окажется ли он мне по средствам после того, как занавес опустится. Убрав со стола, официант спросил мою гостью, не хочет ли она еще чего-нибудь.

— Спасибо, нет, — сказала она, и я едва не захлопал в ладоши. — Вот разве что ваше знаменитое яблочное суфле…

— Боюсь, мадам, что суфле уже нет. Впрочем, я схожу и проверю.

«Не следует торопиться» — чуть было не вырвалось у меня, но я лишь улыбнулся, ощущая при этом, как петля все туже затягивается на моей шее. Через пару минут он с триумфом возвратился, скользя между столиками и балансируя высоко поднятым над головой подносом. Я вознес молитву Ньютону в надежде, что суфле, будучи яблочным, упадет официанту на голову, как того требует закон тяготения. Тщетные надежды.

— И в самом деле, мадам, последнее…

— Повезло! — обрадовалась она.

— В самом деле повезло, — повторил я, трусливо не решаясь заглянуть в меню, чтобы посмотреть на цену. И принялся лихорадочно считать в уме, сознавая, что мои ресурсы практически на исходе.

— Еще что-нибудь, мадам? — вкрадчиво осведомился официант.

Я сделал глубокий вдох и затаил дыхание.

— Только кофе, — сказала она.

— Вам тоже, сэр?

— Нет, нет, мне не надо.

Официант удалился. Придумать причину, по которой я не пил кофе, мне было уже не под силу.

Тут она достала из своей большой сумки от Гуччи мою книжку, и я подписал ее, постаравшись проделать это как можно эффектнее, в расчете, что метрдотель заинтересуется происходящим и решит, что я из тех людей, которые могут подписывать с тем же успехом и ресторанные счета, но он упорно пребывал в другом конце зала все то время, как я писал «На память о незабываемой встрече» и красиво выводил автограф.

Пока мадам пила кофе, я отщипнул кусочек от последней булочки и попросил счет — не потому, что я так уж торопился; просто, подобно подсудимому в Олд-Бейли, не сомневающемуся в своей виновности, я хотел поскорее узнать приговор. Человек в элегантной форменной одежде зеленого цвета, которого я до сих пор не видел, приблизился, неся на серебряном подносе сложенный вдвое листок бумаги, с виду вполне похожий на мою банковскую распечатку. Я осторожно отогнул краешек листка и увидел цифру: 36 фунтов и 40 пенсов. Тогда я небрежно сунул руку во внутренний карман пиджака, достал весь свой наличный капитал и положил хрустящие новенькие бумажки на серебряный поднос. Они исчезли в мгновение ока. Затем человек в зеленой форменной одежде принес мне 60 пенсов сдачи, которые я положил в карман, поскольку денег на автобус у меня не было. Официант скорчил такую рожу, которая, вне сомнения, обеспечила бы ему возможность получить характерную роль в любом из фильмов, снимаемых мужем мадам, выдающимся кинорежиссером.

Моя гостья встала и направилась к выходу, приветствуя то взмахом руки, а то и поцелуем людей, которых мне раньше доводилось видеть только на страницах глянцевых журналов. Она забрала свою норку из гардероба; я помог ей надеть шубу, а гардеробщику, как и официанту, не дал ничего. Мы подошли к обочине Керзон-стрит, и тут же подкатил темно-голубой «роллс-ройс»; водитель в ливрее выскочил на тротуар и открыл заднюю дверь. Она села в машину.

Стекло медленно поползло вниз, и она сказала:

— До свиданья, милый. Спасибо за чудесный завтрак.

— До свиданья, — ответил я. И, собрав все свое мужество, добавил: — Надеюсь, когда вы в следующий раз будете в Лондоне, мне представится возможность познакомиться с вашим замечательным мужем.

— Как, милый, а разве вы не знаете?

— Не знаю чего?

— Да ведь мы развелись сто лет тому назад.

— Развелись? — переспросил я.

— Ну да, — подтвердила она со смехом. — Я и не видела его уже столько времени…

Я застыл, остолбенелый, не зная, что и сказать.

— А, не велика потеря, — усмехнулась она, — так что за меня не беспокойтесь. Да у меня уже и новый муж…

«И тоже режиссер», — с тайной надеждой взмолился я.

— Вообще-то странно, что мы с ним здесь не столкнулись, — продолжила она. — Дело в том, что ему принадлежит этот ресторан.

После этих слов замурлыкал моторчик стеклоподъемника, и «роллс-ройс» величественно отъехал от тротуара, а я — я побрел к ближайшей автобусной остановке.

И вот я стою здесь, в окружении участников приема Литературной гильдии, пристально глядя на эту шахматную фигуру, на белого ферзя с прической, похожей на каравай деревенской выпечки, и вижу ее в тот лондонский день, неспешно удаляющуюся в темно-голубом «роллс-ройсе». Я сделал над собой усилие, чтобы сосредоточиться на том, что она говорит.

— Я не сомневалась, что вы меня не забудете, — говорила она. — Мы ведь с вами тогда так чудно посидели, правда, мой дорогой?

Переворот

Сине-серебряный «Боинг-707» с огромной буквой «П» на хвосте вырулил на стоянку международного аэропорта Лагоса. Кавалькада из шести черных «мерседесов» подкатила к самолету и, выстроившись в ломаную линию, остановилась в ожидании, похожая на огромного сухопутного крокодила. Шесть вспотевших водителей в форме вышли из машин и встали по стойке смирно. Водитель первой машины открыл дверь, полковник федеральной гвардии Усман вышел наружу и быстро подошел к первой ступеньке пассажирского трапа, который моментально был доставлен к борту четырьмя рабочими аэропорта.

Дверь переднего салона распахнулась, полковник стал всматриваться в темноту и увидел стройную симпатичную стюардессу, одетую в синий костюм с серебряной оторочкой. На лацкане ее кителя была крупная литера «П». Она обернулась и кивнула кому-то в салоне. Через несколько секунд в проеме двери ее заменил безупречно одетый высокий мужчина с густыми темными волосами и глубоко посаженными глазами. Мужчина держал себя совершенно непринужденно и свободно — именно за обладание такими манерами многие миллионеры первого поколения отдали бы значительную часть своего состояния. Полковник козырнул, а сеньор Эдуардо Франциско де Сильвейра, глава империи «Прентино», коротко кивнул.

Де Сильвейра вышел из прохлады салона на обжигающее нигерийское солнце, не выказывая ни малейшего неудовольствия. Полковник провел высокого стройного бразильца, которого сопровождал только его личный секретарь, к первому «мерседесу», а сотрудники «Прентино» спустились по трапу из хвостового выхода и расселись по остальным пяти машинам. Водитель, капрал, которого отрядили на круглосуточное дежурство при знатном госте, открыл заднюю дверь и отдал честь. Эдуардо де Сильвейра никак не отреагировал. Капрал нервно улыбнулся, открыв ряд огромных белых зубов.

— Добро пожаловать в Лагос, — осмелился сказать он. — Надеюсь, вы заключите в Нигерии удачные сделки.

Эдуардо ничего не сказал, а просто откинулся на сиденье и сквозь затемненные стекла стал смотреть на пассажиров «Боинга-707» «Британских авиалиний»: люди стояли в длинной очереди на раскаленном бетоне, ожидая таможенного досмотра. Водитель включил первую передачу, и черный крокодил отправился в путешествие. Полковник Усман, сидевший впереди рядом с водителем, скоро обнаружил, что бразильский гость не склонен к светским беседам, а его секретарь, сидевший рядом с боссом, вообще ни разу не раскрыл рта. Полковник, привыкший перенимать манеры других, хранил молчание, предоставив де Сильвейре размышлять над своими планами.

Эдуардо Франциско де Сильвейра, родившийся в небольшой деревушке Ребети в полутораста километрах от Рио-де-Жанейро, был наследником одного из самых больших состояний Бразилии. Перед тем как поступить в Калифорнийский университет, он учился в частной школе в Швейцарии. А обучение свое закончил в Гарвардской школе бизнеса. После Гарварда он вернулся в Бразилию, где начал работу в средней руки фирме, не забывая блюсти интересы семьи в шахтах Минас-Жерайс. Он быстро поднялся в топ-менеджеры; быстрее даже, чем планировал его отец, но мальчик оказался похожим на него гораздо больше, чем тому казалось. В двадцать девять он взял в жены Марию, старшую дочь близкого друга отца, а когда тот спустя двенадцать лет скончался, Эдуардо унаследовал трон «Прентино». Всего в семье было семь сыновей: второй сын, Альфредо, занимался банковским бизнесом, Жоао руководил судоходными компаниями, Карлос работал по строительной части, Мануэль занимался поставками продуктов питания, Жаим вел семейную газету, а малыш Антонио — самый последний — управлял семейными фермами. Все братья советовались с Эдуардо перед принятием ответственных решений, поскольку он оставался председателем самой крупной частной компании в Бразилии, что бы там ни говорил старый враг семьи Мануэль Родригес.

Когда в 1964 году военный режим генерала Кастелло Бранко сверг гражданское правительство, генералы пришли к выводу, что они не могут уничтожить всех де Сильвейра и Родригесов, поэтому лучше научиться жить в мире с двумя соперничающими семьями. Де Сильвейра со своей стороны всегда доставало здравого смысла не соваться в политику, а просто платить каждому правительственному чиновнику — гражданскому или военному — в соответствии с его рангом. Это обеспечило «Прентино» возможность развиваться и процветать при любом режиме. Одной из причин, по которой Эдуардо де Сильвейра выкроил в своем плотном графике три дня на поездку в Лагос, было то обстоятельство, что система государственного управления в Нигерии была очень похожа на бразильскую, и потому хотя бы тут он должен был перебежать дорогу Мануэлю Родригесу, ведь это он очень постарался, чтобы контракт на аэропорт в Рио ушел в другие руки. Эдуардо улыбнулся при мысли о Родригесе, не понимавшем, что он приехал в Нигерию для подписания сделки, которая сделает его вдвое богаче соперника.

Черные «мерседесы» медленно двигались по забитым улицам, не обращая внимания на светофоры, и Эдуардо вспомнил свою первую встречу с генералом Мухаммедом, главой нигерийского государства, когда тот был с официальным визитом в Бразилии. Выступая на ужине, данном в честь генерала, президент Эрнесто Гизель выразил надежду на развитие более тесного сотрудничества между двумя странами в области политики и экономики. Эдуардо согласился со своим неизбранным руководителем и был счастлив оставить ему политику, если тот позволит ему заняться экономикой. Президент Мухаммед выступил с ответной речью, причем его английский акцент был приобретен не иначе как в Оксфорде. Генерал пространно говорил о наиболее дорогом его сердцу проекте: строительстве новой столицы Нигерии — Абудже. Этот город, по его мнению, мог бы соперничать с Бразилиа. По окончании речей генерал отвел де Сильвейру в сторону и подробно рассказал ему о проекте города Абуджи, спросив его, согласится ли он на тендер с заранее известным результатом. Эдуардо улыбнулся и пожалел про себя, что Родригес не может слышать этого интимного диалога с нигерийским главой государства.


Неделей позже, когда генерал вернулся в Нигерию, Эдуардо получил наброски к предложению и, тщательно изучив их, прислал группу из семи человек для составления технико-экономического обоснования для Абуджи.

Через месяц на стол де Сильвейре лег детальный отчет группы. Эдуардо пришел к заключению, что возможная прибыльность проекта позволит ему купить все правительство страны. Он лично позвонил генералу Мухаммеду, чтобы убедиться в его совершенном согласии, и дал команду «полный вперед». На этот раз в Лагос были отправлены двадцать три человека, и через три месяца, изучив сто семьдесят страниц, Эдуардо подписал проект, который назвали «Новая столица Нигерии». В окончательном варианте документа он сделал только одно изменение. Его обложка была выполнена в сине-серебряных тонах с логотипом «Прентино» по центру. Эдуардо приказал сменить цвета на зеленый и белый, а по центру поместить герб страны с орлом и двумя белыми лошадьми. Он понимал, что такие мелочи всегда производят благоприятное впечатление на генералов и могут легко склонить чашу весов в его сторону. Он направил главе Нигерии десять экземпляров технико-экономического обоснования вместе со счетом на один миллион долларов.

Когда генерал Мухаммед закончил изучение документа, он пригласил Эдуардо де Сильвейру посетить Нигерию в качестве его гостя, чтобы обсудить дальнейшие стадии осуществления проекта. Де Сильвейра в ответном телексе заявил о своем согласии в принципе, хотя вежливо, но твердо отметил, что не получил еще платежа на сумму в один миллион долларов, которые были истрачены на составление технико-экономического обоснования. Центральный банк Нигерии перевел деньги, и де Сильвейре удалось выкроить четыре дня на «Проект новой федеральной столицы». Согласно его графику, он должен был прибыть в Лагос в понедельник утром, поскольку к вечеру четверга его уже ждали в Париже.

Вот какими мыслями был занят Эдуардо, когда «мерседесы» подъехали к казармам Додан. Железные ворота распахнулись, и почетный караул вытянулся по струнке, отдавая честь, как бывало только во время официальных визитов глав государств. Черные машины медленно въехали внутрь и остановились перед личной резиденцией президента. На ступеньках стоял бригадный генерал, который должен был проводить де Сильвейру к президенту.

Двое мужчин пообедали вместе в небольшой комнате, напоминавшей английскую офицерскую столовую. На обед подали стейк, который не удовлетворил бы ни одного южноамериканского ковбоя, а на гарнир были овощи, напомнившие Эдуардо о его школьных годах; он еще не встречал человека в погонах, который бы понимал, что хороший повар не менее важен, чем хороший адъютант. Во время обеда беседа вращалась вокруг проблем, связанных со строительством целого города посреди экваториальных джунглей.

Предварительные оценки затрат на проект составляли миллиард долларов, но, когда де Сильвейра предупредил президента, что в итоге расходы на проект могут составить не менее трех миллиардов, у того несколько отвисла челюсть. Де Сильвейра не стал делать секрета: такой проект стал бы самым крупным для компании «Прентино Интернешнл», но тут же отметил и тот факт, что то же самое сказала бы любая строительная компания в мире.

Де Сильвейра не принадлежал к числу людей, которые стараются пораньше выложить свои козыри. Он дождался кофе и только тогда начал рассказ о том, как он — несмотря на сильную оппозицию (в том числе и в лице Родригеса) — выиграл контракт на строительство в амазонских джунглях восьмиполосной автострады, которая должна была закончиться слиянием с панамериканским шоссе. Этот контракт по масштабам уступал лишь предприятию, которое они затевали в Нигерии. Президент был впечатлен и осведомился, не помешает ли бразильский проект работе де Сильвейры над новой столицей.

— Я буду знать ответ на этот вопрос через три дня, — сказал де Сильвейра и пообещал главе государства к концу визита сообщить, готов ли он участвовать в проекте.

После обеда Эдуардо отвезли в отель «Палас», где в его распоряжение был отведен весь шестой этаж. Несколько недовольных жильцов, прибывших в Лагос заключить контракты на какие-то жалкие миллионы, были выселены из номеров, чтобы освободить место для де Сильвейры и его сотрудников. Эдуардо ничего не знал об этом и не интересовался такими мелочами: он был уверен, что номер для него найдется в любой части мира.

Шесть «мерседесов» остановились перед входом в отель, и полковник проводил своего подопечного к двери и мимо дежурного администратора. Эдуардо никогда не регистрировался в отелях — кроме тех случаев, когда ему приходилось называть вымышленное имя, чтобы сохранить ингонито своей спутницы.

Председатель «Прентино Интернешнл» прошел по главному холлу отеля в поджидавший его лифт. Его ноги вдруг стали разъезжаться, и он почувствовал приступ внезапной тошноты. В углу кабины стоял невысокий лысеющий толстяк, одетый в потертые джинсы и футболку. Его рот постоянно открывался и закрывался: он жевал резинку. Мужчины встали как можно дальше друг от друга, делая вид, что незнакомы. На пятом этаже лифт остановился, и Мануэль Родригес, председатель «Родригес Интернешнл», вышел, оставив у себя за спиной человека, бывшего его злейшим соперником на протяжении последних тридцати лет.

Эдуардо держался за поручень лифта, чтобы не упасть: у него все еще кружилась голова. Как он презирал этих малообразованных выскочек из семьи четырех сводных братьев, которые называли себя крупнейшей строительной компанией в Бразилии! И каждый из них желал поражения другому.

Эдуардо был озадачен вопросом, что Родригес может делать в Лагосе, поскольку был уверен, что его соперник не мог приехать сюда для переговоров с президентом Нигерии. Ведь Эдуардо никогда не требовал арендной платы за небольшой домик в Рио, где жила любовница одного очень крупного чиновника протокольной службы правительства. А у того человека не было других задач, как не посылать приглашения Родригесу на приемы, которые давали в честь глав разных стран, приезжавших в Бразилию. Таким образом, рассеянность чиновника обеспечивала отсутствие Родригеса на протокольных мероприятиях.

Эдуардо никогда никому не признался бы, что присутствие соперника беспокоит его, однако решил немедленно разузнать, что привело того в Нигерию. Едва добравшись до своих апартаментов, он поручил личному секретарю проверить, что здесь делает Мануэль Родригес. Эдуардо был готов тут же уехать в Бразилию, если бы оказалось, что Родригес каким-то образом связан с проектом строительства новой столицы.

Через час его личный секретарь вернулся с информацией, что Родригес находится в Нигерии для участия в тендере на строительство в Лагосе нового порта, и нет никаких признаков, что он так или иначе связан с новой столицей. Более того, он все еще пытается устроить себе встречу с президентом.

— Кто из министров занимается портами и когда у меня с ним встреча? — спросил де Сильвейра. Секретарь сверился с графиком.

— Министр транспорта… — сказал он. — Вы встречаетесь с ним в четверг в девять утра.

Протокольная служба Нигерии распланировала четыре дня таким образом, чтобы де Сильвейра мог встретиться с каждым членом кабинета, который имел отношение к строительству нового города.

— Это ваша последняя встреча перед прощальным визитом к президенту. А потом вы вылетаете в Париж.

— Отлично. Напомните мне о нашем разговоре за пять минут до начала встречи с министром, а затем еще раз, перед беседой с президентом.

Секретарь сделал отметку в блокноте и вышел.

Эдуардо сидел в одиночестве в своих апартаментах и просматривал заключения экспертов о строительстве новой столицы. Некоторые из его сотрудников уже проявляли признаки нервозности. Поводом для беспокойства было то, что в любом крупном строительном контракте главным является способность заказчика платить, и платить вовремя. Несоблюдение этого правила — кратчайший путь к банкротству, хотя после открытия в Нигерии нефти страна получила устойчивый источник дохода и, конечно, здесь не было недостатка в людях, желающих тратить деньги от имени правительства. Тревоги его сотрудников не волновали де Сильвейру, он всегда настаивал на получении значительной части финансирования предоплатой, иначе и шага бы не сделал из Бразилии, равно как и его подчиненные. Однако масштабы данного контракта делали его несколько необычным. Эдуардо понимал, какой непоправимый удар будет нанесен его международной репутации, если он приступит к работе и не сможет ее закончить. Он вновь и вновь перечитывал заключение во время ужина в своей комнате и рано отправился спать, бесполезно истратив час в попытках поговорить по телефону с женой.

Первой встречей де Сильвейры на следующее утро стал его визит к управляющему Центральным банком Нигерии. Эдуардо надел отутюженный костюм, свежую рубашку и до блеска начищенные ботинки. В течение следующих четырех дней его никто не увидит одетым в тот же костюм. В восемь сорок пять в дверь тихонько постучали, и секретарь открыл ее. На пороге по стойке смирно стоял полковник Усман, готовый к тому, чтобы сопровождать Эдуардо в банк. Когда они выходили из отеля, Эдуардо опять увидел Мануэля Родригеса. На нем были все те же джинсы, та же помятая футболка, а жевал он, возможно, все ту же жвачку. Он сел в БМВ, и Эдуардо перестал хмуриться только тогда, когда машина отъехала на порядочное расстояние.

Управляющему Центральным банком Нигерии еще никогда и никто не говорил, что если платеж опаздывает на семь дней, то он может считать контракт расторгнутым, а вторая сторона получает право действовать по собственному усмотрению. Министр внес бы некоторые поправки, но Абуджа была любимым детищем президента. Когда они договорились по этой позиции, де Сильвейра потребовал информацию о банковских резервах, заморских обязательствах и предполагаемых доходах от нефти на ближайшие пять лет. По окончании переговоров управляющий был похож на заливное: он блестел от пота и дрожал.

Следующей встречей Эдуардо был обязательный визит вежливости: обед у посла Бразилии. Он ненавидел протокол, поскольку считал, что посольства существуют лишь для приемов и для обсуждения устаревших банальностей, а он не любил ни то ни другое. Еда в таких заведениях была неизбежно плохой, компания — еще хуже. И на сей раз исключения не получилось, и единственной выгодой мероприятия (Эдуардо все измерял доходами или убытками) стала информация о том, что Мануэль Родригес вошел в окончательный список из трех претендентов на победу в тендере на строительство порта в Лагосе. Если он выиграет его, то в пятницу встретится с президентом. Сильвейра пообещал себе, что в пятницу в списке останется только два кандидата, а встречи с президентом не будет. Он думал, что это — главное, что он вынес из обеда с послом, но тот вдруг добавил:

— Родригес весьма одобрительно воспринял вашу победу в борьбе за контракт на строительство Абуджи. Он нахваливает вас на встрече с каждым министром. — Посол помолчал. — Забавно. Мне казалось, вы не ладите.

Эдуардо не ответил и задумался, какой номер собирается выкинуть Родригес, поддерживая его начинания.

День Эдуардо провел с министром финансов и получил подтверждения временных соглашений, которых он достиг с управляющим Центральным банком. Управляющий заранее сообщил министру финансов, чего ожидать от встречи с Эдуардо де Сильвейрой, чтобы тот был готов к решительным требованиям бразильца. Де Сильвейра, догадавшийся об этом предупреждении, позволил бедняге немного поторговаться и даже уступил по нескольким маловажным пунктам, чтобы министр мог доложить об этом президенту на очередном заседании Высшего военного совета. Эдуардо оставил улыбающегося министра в полной уверенности в том, что он отыграл у грозного бразильца пару-тройку очков.

В тот же вечер де Сильвейра поужинал со своими старшими советниками, которые тоже встречались с министерскими чиновниками. Теперь каждый из них выступал с ежедневным отчетом о том, с какими проблемами им придется столкнуться, если они начнут работать в Нигерии. Его главный инженер подчеркнул, что на месте нельзя будет найти квалифицированную рабочую силу ни за какие деньги, поскольку рынок ее монополизирован немцами, которые ведут огромное дорожное строительство. Финансовый советник также представил мрачный доклад о том, как иностранные компании по шесть месяцев не могут обналичить свои чеки в местном Центральном банке. Эдуардо прислушивался к комментариям экспертов, но своего мнения не высказывал. Совещание закончилось вскоре после одиннадцати, и он решил перед сном прогуляться по отелю. Он шел по роскошному тропическому саду и едва не столкнулся нос к носу с Мануэлем Родригесом. Эдуардо свернул в сторону и спрятался за огромным тиковым деревом. Коротышка проковылял мимо, жуя свою жвачку и не замечая горящих ненавистью глаз Эдуардо. Подойдя к болтливому серому попугаю, де Сильвейра поведал ему свои самые тайные помыслы о том, что к вечеру пятницы Родригес будет лететь назад в Бразилию с чемоданами, набитыми разными планами, которые засунет в шкаф под названием «Провалившиеся проекты». Попугай поднял хохолок и заорал на него так, будто он раскрыл его секрет. Эдуардо улыбнулся и отправился к себе.

На следующий день полковник Усман прибыл, как обычно, в восемь сорок пять — минута в минуту, и Эдуардо провел утро в беседе с министром поставок и кооперативов, точнее, отсутствия кооперативов, как он сказал своему личному секретарю во второй половине дня. После полудня он встретился с министром труда, уточняя возможности найма неквалифицированной рабочей силы и выясняя обоснованность слухов о полном отсутствии профессиональных сотрудников.

Эдуардо быстро пришел к заключению, что, несмотря на оптимизм соответствующих министров, это будет самый сложный контракт из всех, за которые он брался. А если международный бизнес увидит, как он спотыкается на ровном месте, будут потеряны не только деньги.

Вечером его сотрудники опять докладывали ему о том, как они решили вчерашние проблемы и какие новые открылись им сегодня. Они осторожно намекнули, что если теперешний режим останется у власти, то задержек с платежами не будет, поскольку сам президент обозначил проект как приоритетный. До них даже дошел слух, что армия предоставит свои строительные батальоны, если возникнет дефицит в квалифицированных рабочих. Эдуардо пометил эту информацию, чтобы ее письменно подтвердил глава государства во время их прощальной встречи.

Но не проблема рабочей силы занимала его мысли, когда он облачался тем вечером в шелковую пижаму. Он ухмылялся от идеи неизбежного и внезапного отъезда Мануэля Родригеса домой. Спал Эдуардо прекрасно.

На следующее утро он встал с новым приливом энергии, принял душ и надел очередной костюм. Четыре дня, похоже, истрачены не напрасно, он сможет поймать сразу двух зайцев. К восьми сорока пяти он ждал обычно пунктуального полковника.

В восемь сорок пять тот не появился, не было его и тогда, когда часы на каминной полке пробили девять. Де Сильвейра послал личного секретаря узнать, что случилось, а сам стал нервно ходить взад и вперед по комнате. Секретарь вернулся через несколько минут и сказал, что отель окружен вооруженными солдатами. Эдуардо не стал паниковать. За свою жизнь ему пришлось стать свидетелем уже восьми переворотов, и он знал одно золотое правило: новый режим никогда не убивает приехавших в страну иностранцев, поскольку их деньги нужны ему не меньше, чем старому правительству. Эдуардо поднял трубку телефона, но ему никто не ответил. Тогда он включил радио. По нему передавали записанное на пленку обращение:

— Говорит «Радио Нигерии»! Говорит «Радио Нигерии»! В стране произошел переворот. Генерал Мухаммед свергнут, и к власти в стране пришло новое революционное правительство во главе с подполковником Али. Ничего не бойтесь, оставайтесь в домах, обстановка нормализуется через несколько часов. Говорит «Радио Нигерии»! Говорит «Радио Нигерии»! В стране…

Эдуардо выключил радио, и две мысли мелькнули в его голове. Перевороты всегда тормозят дела и порождают хаос, так что четыре дня он, несомненно, потратил впустую. Но еще хуже то, что он не сможет вылететь из Нигерии и заняться своими делами в других частях света.

До обеда по радио передавали марши, прерывавшиеся записанным на пленку обращением, которое он теперь знал наизусть. Эдуардо отправил всех своих сотрудников, чтобы те собрали возможно более подробную информацию и доложили лично ему. Все они вернулись с одним известием: пройти сквозь линию солдат, окруживших отель, невозможно, поэтому никакой новой информации нет. Эдуардо впервые за много месяцев выругался. Вдобавок к уже доставленным неудобствам управляющий отелем с сожалением сообщил ему по телефону о необходимости обедать в общем ресторане, поскольку гостиничные службы не работают впредь до особого распоряжения.

Эдуардо довольно неохотно спустился в ресторан, и здесь неприветливый метрдотель, явно безразличный к общественному положению постояльцев, посадил его за один стол с тремя итальянцами. Мануэль Родригес сидел тут же — через два столика. Де Сильвейра страдал от мысли, что тот наслаждается видом его мучений, и вспомнил, что этим утром должен был встречаться с министром, отвечающим за порты. Он быстро расправился с едой, а когда итальянцы попытались заговорить с ним, жестом показал, что не понимает, хотя говорил по-итальянски совершенно свободно. Эдуардо поднялся к себе. Его сотрудники ничего не сумели узнать, они даже не могли дозвониться до посольства Бразилии, чтобы оно заявило официальный протест.

— Вот только официального протеста нам недоставало, — сказал Эдуардо, плюхаясь в кресло. — И кому вы думаете его направлять — старому правительству или новому?

Остаток дня Эдуардо просидел в своем номере, лишь изредка отвлекаясь на перестрелку, слышимую вдалеке. Он в третий раз перечитал «Проект строительства нового федерального центра» и комментарии своих советников.

На следующее утро де Сильвейра надел костюм, который был на нем в день прибытия, а личный секретарь встретил его сообщением о том, что мятеж подавлен. Он сказал своему непривычно внимательному боссу, что после яростных уличных схваток старый режим удержался у власти, хотя не обошлось без потерь, а среди жертв восстания оказался и глава государства генерал Мухаммед. Позднее тем же утром информация секретаря была подтверждена по «Радио Нигерии». Главой несостоявшегося мятежа был некий подполковник Али. Он бежал с парой адъютантов, и правительство объявило комендантский час до тех пор, пока эти опаснейшие преступники не будут арестованы.

«Если переворот успешен, ты становишься национальным героем, если он проваливается, ты — опаснейший преступник, — думал Эдуардо, слушая сообщения по радио. — А ведь и в бизнесе между обогащением и банкротством такая же разница». Он начал размышлять над тем, как выбраться из Нигерии возможно раньше. Но в это время диктор сообщил новость, которая продрала его до костей: пока подполковник Али и его сообщники не арестованы, аэропорты по всей стране будут закрыты вплоть до особого распоряжения.

Когда диктор закончил сообщение, по радио зазвучал военный марш в память покойного генерала Мухаммеда.

Эдуардо, задыхаясь от гнева, спустился на первый этаж. Отель по-прежнему окружали вооруженные солдаты. Он вернулся в вестибюль и пришел в раздражение от гула многоязычной толпы, который обрушился на него со всех сторон. Эдуардо огляделся: очевидно, многие люди оказались в отеле случайно и вынуждены были ночевать в баре или в холле. Он захотел порыться в книжной стойке, чтобы найти что-нибудь почитать, но обнаружил только четыре экземпляра путеводителя по Лагосу, все остальное было продано. Эдуардо вернулся в свой номер, который быстро становился похожим на тюремную камеру, и начал читать «Проект строительства нового федерального центра» в четвертый раз. Он попытался позвонить послу Бразилии, чтобы узнать, не может ли получить особое разрешение вылететь из Нигерии, ведь у него же свой самолет. В посольстве никто не ответил. Он спустился поесть и вновь обнаружил, что ресторан забит до отказа. Теперь его посадили за столик с какими-то немцами, которые переживали по поводу контракта, заключенного с правительством на прошлой неделе, — они волновались, не зная, остаются ли в силе подписанные соглашения. В зал вошел Мануэль Родригес, и его посадили за соседний столик.

После полудня де Сильвейра уныло исследовал свой график на следующие семь дней. В то утро ему надо было быть уже в Париже, чтобы встретиться с министром внутренних дел, а оттуда следовало вылететь в Лондон на встречу с председателем Комиссии по стали. Его календарь был плотно заполнен на девяносто два дня вперед — до отпуска в мае, который собирался провести с семьей.

— Получается, что отпуск мне приходится проводить в Нигерии, — кисло усмехнувшись, сказал он своему секретарю.

Но больше всего в этом перевороте Эдуардо раздражало отсутствие связи с внешним миром. Он думал о том, что происходит сейчас в Бразилии, и бесился от невозможности позвонить или дать телекс в Париж или Лондон, чтобы рассказать о причинах своего отсутствия. Он постоянно, час за часом, слушал радио Нигерии, чтобы получить хоть какую-то информацию. В пять часов он узнал, что Высший военный совет избрал нового президента, который обратится к нации по телевидению и радио в девять часов вечера.

Эдуардо де Сильвейра включил телевизор в восемь сорок пять, хотя его помощник обычно включал его за минуту до девяти. Он сидел и смотрел, как какая-то нигерийская дама рассказывала о кройке и шитье, затем ее сменил диктор со сводкой погоды, который доверительно сообщил Эдуардо о том, что жара продержится еще не менее месяца. В девять часов сыграли национальный гимн, и новый глава государства, генерал Обасанджо, в парадном мундире появился на экране. Сначала он рассказал о трагической гибели покойного президента, назвав ее величайшей потерей для страны, затем заявил, что его правительство продолжит свою деятельность в прежнем направлении и будет защищать коренные интересы Нигерии. Он извинился перед иностранными гостями за неудобства, доставленные неудачным переворотом, но решительно подчеркнул, что комендантский час с заката до рассвета останется в силе, пока мятежники не будут схвачены и преданы суду. Он подтвердил и то, что аэропорты останутся закрытыми до тех пор, пока подполковник Али не окажется под арестом. Свое выступление новый президент закончил словами о том, что все остальные коммуникации будут восстановлены при первой же возможности. Национальный гимн сыграли еще раз, а Эдуардо стал думать о миллионах долларов, которые он теряет из-за того, что сидит взаперти в своем номере, а его лайнер стоит в аэропорту всего в нескольких километрах. Один из его старших менеджеров затеял с другими дискуссию о том, как долго власти будут ловить подполковника Али, но не решился рассказать об ее итогах де Сильвейре — выходило так, что на это уйдет не меньше месяца.

Эдуардо спустился в ресторан в том же костюме, что и за день до этого. Официант посадил его за стол с какими-то французами, которые рассчитывали выиграть тендер на пробное бурение на севере страны. Эдуардо опять жестом отказался говорить, когда соседи захотели вовлечь его в беседу. Ведь в этот самый момент ему надо было быть в кабинете французского министра внутренних дел, а не в компании французских бурильщиков. Он попытался сконцентрироваться на разбавленном водой супе и задумался, через какое время в тарелках окажется одна вода.

К столику приблизился официант и посадил на оставшееся свободным место Мануэля Родригеса. Ни один из мужчин и вида не подал, что знает другого. Эдуардо подумал о двух вариантах своего поведения: либо немедленно встать из-за стола и уйти, либо сделать вид, что его главный враг по-прежнему находится в Бразилии. Он пришел к решению, что второй вариант выглядит более достойно. Французы начали спорить между собой о том, когда они смогут выбраться из Лагоса. Один из них сказал, что слышал от одного высокопоставленного чиновника о намерении властей поймать всех мятежников без исключения и только тогда открыть аэропорты, а на это может уйти не меньше месяца.

— Я не могу сидеть здесь месяц, — сказал Эдуардо де Сильвейра.

— И я тоже, — сказал Мануэль Родригес.

— А придется. По крайней мере, пока не поймают Али, — сказал один из французов, переходя на английский, — так что рекомендую вам обоим расслабиться.

Два бразильца продолжили трапезу в молчании. Когда Эдуардо закончил, он поднялся с места и не глядя на Родригеса по-португальски пожелал ему спокойной ночи. Старый враг, склонив голову, ответил ему тем же.

На следующий день новой информации не было, и к вечеру Эдуардо срывал злобу на каждом из своих сотрудников, которые попались ему под руку. Он спустился к обеду и, войдя в ресторан, увидел, что Мануэль Родригес сидит за столом в углу в одиночестве. Родригес поднял глаза, поколебался секунду, а затем пригласил Эдуардо присесть. Тот тоже поколебался секунду, потом медленно пошел к Родригесу и сел за его столик. Родригес налил ему бокал вина. Эдуардо пил редко, но на сей раз выпил. Поначалу их беседа была напряженной, но по мере того как двое мужчин пили все больше, они держались все более непринужденно. К тому времени, когда подали кофе, Мануэль рассказывал Эдуардо о своих планах в этой богом забытой стране.

— Вы ведь не собираетесь здесь задерживаться, даже если выиграете портовый контракт? — осведомился Эдуардо.

— Никакой надежды, — сказал Родригес, не выказав ни малейшего удивления тем, что де Сильвейра знает о его интересе к контракту. — Я снял свою кандидатуру за день до переворота. А в тот четверг я планировал улететь в Бразилию.

— Могу я узнать, почему?

— В основном из-за проблем с рабочей силой, а также из-за перегруженности здешних портов.

— Мне кажется, я вас не понимаю, — сказал Эдуардо, прекрасно понимая собеседника, но желая узнать какие-то новые подробности, которые могли пропустить его сотрудники.

Мануэль Родригес сделал паузу, чтобы свыкнуться с мыслью, что человек, которого он считал своим главным соперником в течение последних тридцати лет, теперь готов выслушивать его собственную инсайдерскую информацию. Он поразмышлял над ситуацией пару минут, попивая кофе. Эдуардо хранил молчание.

— Начать хотя бы с того, что в стране ощущается катастрофическая нехватка квалифицированной рабочей силы, а к этому еще добавляется дурацкая идея с квотами.

— Идея с квотами? — Эдуардо сделал простодушное лицо.

— Введен определенный процент на специалистов из страны подрядчика, и правительство Нигерии не разрешает выходить за его пределы.

— А в чем тут проблема? — спросил Эдуардо, подаваясь вперед всем корпусом.

— По закону можно нанимать одного иностранца на пятьдесят местных жителей, так что я могу привезти только двадцать пять моих топ-менеджеров, чтобы выполнить контракт на пятьдесят миллионов долларов, а на всех остальных уровнях я должен буду использовать нигерийцев. Такой идиотской системой правительство затягивает петлю на собственной шее: нельзя же из неквалифицированного рабочего — чернокожего или белого — сделать инженера за день. Они связывают это с понятием национальной гордости. Кто-то же должен им сказать, что они не могут позволить себе подобной гордости, если хотят получить результат за разумную цену. Такая система — верный путь к банкротству. Но мало того, немцы уже привлекли в свои дорожные проекты лучшие местные кадры.

— Но ведь можно же, — сказал Эдуардо, — выставить соответствующий счет на работы, которые будут выполняться в соответствии с законами — пусть и глупыми, — но покрыть все возможные издержки. Если, конечно, есть уверенность в регулярном поступлении платежей…

Мануэль поднял руку, чтобы прервать Эдуардо.

— А это — еще одна проблема. Ни в чем нельзя быть уверенным. Правительство всего месяц назад расторгло крупный контракт на поставку стали. И поступив так, — продолжил он, — оно обанкротило крупную международную компанию. Значит, у них достанет способностей поступить так и со мной. Но, если оно перестанет платить, на кого подавать в суд? На Высший военный совет?

— А что в портах?

— Порты забиты судами. На рейде стоят сто семьдесят судов, без всякой надежды неделями ожидая разгрузки. И вдобавок приходится еще платить по пять тысяч долларов в день за простой судна. Приоритет отдается только скоропортящимся грузам.

— Но ведь всегда есть выход из таких ситуаций, — сказал Эдуардо, потирая большим пальцем указательный.

— Взятка? Здесь это не работает, Эдуардо. Как же можно перепрыгнуть очередь из ста семидесяти судов, когда каждое из них уже заплатило портовому начальнику?! И не воображайте, что аренда домика для его любовницы сможет обеспечить вам решение вопроса.

Эдуардо замер, но ничего не сказал.

— Вы только подумайте, — продолжал Родригес, — если ситуация станет еще хуже, то портовое начальство окажется богаче вас.

Эдуардо засмеялся — впервые за три дня.

— Я вот что вам скажу, Эдуардо. Мы могли бы заработать гораздо больше на строительстве соляной шахты в Сибири.

Эдуардо засмеялся опять, и некоторые сотрудники «Прентино» и «Родригес», обедавшие за соседними столами, недоверчиво уставились на своих боссов.

— Вы ведь собирались получить большой контракт на строительство нового города Абуджи? — спросил Мануэль.

— Это так, — признался Эдуардо.

— Я сделал все, что в моих силах, чтобы этот контракт достался вам, — тихо сказал его собеседник.

— Что? — воскликнул Эдуардо, не веря своим ушам. — Но почему?

— Мне показалось, что Абуджа создаст империи «Прентино» такую головную боль, что даже вы, Эдуардо, не сможете справиться с ней. А это, возможно, расширит мои возможности дома. Ведь, случись что-то не так в Нигерии, чья голова первой окажется на плахе? Здешние жители называют Абуджу «ненужным городом».

— Ненужным городом? — повторил Эдуардо.

— Да, и вам не поможет требование предоплаты. Вы не хуже меня знаете, что нужно не меньше сотни ваших лучших специалистов, чтобы организовать работы по такому масштабному проекту. А их надо будет кормить, платить зарплату, обеспечивать жильем и, возможно, строить для них больницу и школу. Как только они поселятся здесь, вы не сможете снимать их с работ каждые две недели только потому, что правительство опоздало с обналичиванием чеков. Так не делается, и вы это знаете. — Родригес налил де Сильвейре еще один бокал вина.

— Я уже думал об этом, — сказал Эдуардо, отпивая из бокала, — но я рассчитывал, что при поддержке главы государства…

— Покойного главы государства.

— Я вас понимаю, Мануэль.

— Может быть, следующий глава государства поддержит вас, но что скажете о том, кто придет ему на смену? За последние три года в Нигерии было три переворота.

Эдуардо некоторое время молчал.

— Вы играете в нарды?

— Да. А почему вы спрашиваете?

— Должен же я хоть что-нибудь заработать, пока сижу здесь. — Мануэль засмеялся.

— Тогда пойдем ко мне, — предложил де Сильвейра. — Только учтите, я всегда выигрываю у своих сотрудников.

— Возможно, это им удается проиграть вам, — сказал Мануэль, вставая из-за стола и прихватывая за горлышко полупустую бутылку.

После этого два председателя обедали и ужинали вместе — как и их сотрудники. Эдуардо теперь можно было видеть за обедом без галстука, а Мануэль впервые за многие годы надел рубашку. К концу второй недели два соперника каждый день играли в настольный теннис, нарды и бридж по сто долларов за очко. И в конце каждого дня Эдуардо оставался должен Мануэлю по миллиону долларов, которые он с радостью менял на бутылку лучшего вина, какое было в отеле.

Подполковника Али видели не менее сорока тысяч нигерийцев примерно в таком же количестве мест по всей стране, но поймать его решительно не удавалось. По настоянию президента аэропорты оставались закрытыми, но связь восстановилась, что, наконец, позволило Эдуардо позвонить в Бразилию и отправить телексы. Его братья и жена направляли сообщения каждый час, умоляя его любой ценой вернуться в Бразилию: в его отсутствие не могли быть заключены крупнейшие контракты по всему миру. Ответы Эдуардо были неизменны: пока Али на свободе, аэропорты останутся закрытыми.

За ужином во вторник вечером Эдуардо объяснял Мануэлю, почему сборная Бразилии проиграла Кубок мира. Мануэль отклонил яростные нападки Эдуардо как необоснованные и предвзятые. За последние три недели это был единственный предмет, по которому они не согласились друг с другом.

— Я всю вину за фиаско возлагаю на Загало.

— Нет, нет, нельзя винить тренера, — сказал Мануэль. — Вина лежит на тех некомпетентных специалистах, которые понимают в футболе меньше вашего, а полезли отбирать игроков. Нельзя было убирать из ворот Леао, и уж во всяком случае после проигрыша Аргентине в прошлом году надо было понять, что наши методы устарели. Нужно атаковать и атаковать, чтобы забивать.

— Чепуха. У нас до сих пор самая надежная защита.

— Что означает отсутствие иных надежд, кроме как на нулевую ничью.

— Никогда… — начал было Эдуардо.

— Извините, сэр.

Эдуардо поднял глаза: рядом стоял его личный секретарь, очень встревоженный.

— Да, в чем дело?

— Срочный телекс из Бразилии.

Эдуардо прочитал первый абзац, изысканно извинился перед Мануэлем, сказав, что покинет его на несколько минут. Тот вежливо кивнул. Эдуардо вышел из ресторана, и вслед за ним, не закончив трапезы, — еще семнадцать человек. Все они собрались в его апартаментах, куда подтянулись и остальные сотрудники. Де Сильвейра сел в углу комнаты. Никто не проронил ни слова, пока он внимательно изучал содержание телекса. Теперь он явственно ощутил, как долго сидит в Лагосе под арестом.

Телекс, присланный его братом Карлосом, касался панамериканского дорожного проекта — восьмиполосного шоссе, которое соединит Бразилию с Мексикой. «Прентино» выиграла на тендере контракт на строительство участка, проходящего по амазонским джунглям, и должна была предоставить банковские гарантии, должным образом подписанные и заверенные к полудню вторника, то есть завтрашнего дня. Но Эдуардо совершенно забыл, какой именно вторник имелся в виду, и теперь он должен был подписать документ завтра в полдень.

— Ну и в чем проблема? — спросил де Сильвейра секретаря. — «Банк Бразилии» ведь уже достиг с Альфредо соглашения по гарантиям. Что мешает Карлосу подписать соглашение в мое отсутствие?

— Поскольку возникли трудности со страхованием, мексиканцы требуют, чтобы ответственность за контракт теперь взяла на себя еще одна компания. Иначе лондонский «Ллойд» не возьмется за покрытие всех рисков. Все подробности на странице семь.

Эдуардо быстро перелистал сообщение. Оказывается, братья попытались оказать давление на «Ллойд», но безрезультатно. «Попробовали бы лучше уговорить старую деву принять участие в групповухе», — подумал Эдуардо. Именно такие слова он сказал бы им, будь он в Бразилии. Мексиканское правительство настаивало на том, чтобы в реализации проекта приняла участие еще одна международная строительная компания, с которой согласился бы «Ллойд». Иначе завтра соглашение не будет подписано.

— Оставайтесь на месте, — сказал Эдуардо своим сотрудникам и вернулся в ресторан, а длинная лента телекса волочилась за ним. Родригес наблюдал за его быстрым приближением.

— Вы выглядите так, будто у вас проблемы.

— Так оно и есть, — подтвердил Эдуардо. — Прочитайте это.

Опытный глаз Мануэля пробежался по тексту, вылавливая существенные моменты. Он сам участвовал в тендере на амазонский дорожный проект и помнил подробности. По настоянию Эдуардо он перечитал страницу семь.

— Мексиканские бандиты, — сказал он, возвращая телекс Эдуардо. — И кто они, после того как решили приказывать Эдуардо де Сильвейра, как ему вести собственный бизнес? Ответьте им, что вы — председатель крупнейшей строительной компании мира, и они скорее попадут в ад, чем вы согласитесь на их унизительные условия. Вы же знаете, что им теперь уже нельзя пересмотреть итоги тендера, ведь к строительству дороги все готово. Они потеряют миллионы. Не поддавайтесь на их блеф, Эдуардо.

— Я думаю, вы правы, Мануэль, но теперь любая задержка будет означать потерю и времени и денег, поэтому я намереваюсь согласиться на их условия и найти партнера.

— У вас ничего не получится за такое короткое время.

— Получится.

— …кто?

Эдуардо де Сильвейра колебался только секунду.

— Вы, Мануэль. Я хочу предложить компании «Родригес Интернешнл» пятьдесят процентов контракта на строительство дороги в амазонских джунглях. — Мануэль посмотрел в глаза Эдуардо, он впервые не мог предвидеть очередного хода своего давнего соперника. — Полагаю, это поможет мне компенсировать миллионы, которые я должен вам за настольный теннис.

Двое мужчин расхохотались, затем Родригес встал и они обменялись рукопожатиями. Де Сильвейра выбежал из ресторана и написал текст, который надо было отправить его менеджерам: «Подписывайте, соглашаясь на все условия. Пятьдесят процентов получит наш бразильский партнер „Родригес Интернешнл“».

— Вы понимаете, что если я передам это сообщение, оно примет характер обязательства, гарантированного законом? — спросил секретарь.

— Посылайте, — сказал Эдуардо.

Эдуардо вновь вернулся в ресторан, где Мануэль заказал бутылку лучшего шампанского и, довольный, мурлыкал под нос песенку. Личный секретарь Эдуардо опять появился рядом, на этот раз с двумя телексами, один — от председателя «Банка Бразилии», а второй — от его брата Карлоса. В обоих была просьба подтвердить участие партнера в амазонском дорожном проекте. Эдуардо открыл вторую бутылку шампанского, не глядя на своего секретаря.

— Подтвердите участие «Родригес Интернешнл» президенту банка и моему брату, — приказал он, наполняя бокал Мануэля. — И больше не беспокойте нас сегодня вечером.

— Да, сэр, — сказал секретарь и вышел, не проронив более ни слова.

Никто из них двоих не смог потом вспомнить, в котором часу они пошли спать, но наутро, когда де Сильвейра был неожиданно разбужен секретарем, ему понадобилось какое-то время, чтобы переварить доставленные известия. В три часа ночи подполковник Али был схвачен в провинции Кано, и все аэропорты открылись. Эдуардо схватил трубку и набрал три цифры.

— Мануэль, слышал новость? Хорошо. Тебе не выбраться отсюда и за неделю, поэтому полетели вместе на моем «боинге». Давай через час в холле. Пока.

В восемь сорок пять в дверь опять тихо постучали, и секретарь открыл ее. В проеме опять стоял по стойке смирно полковник Усман, как это было до переворота. В руке он держал конверт. Эдуардо открыл его и достал приглашение на обед с новым главой государства генералом Обасанджо.

— Передайте, пожалуйста, мои извинения президенту, — сказал Эдуардо, — и будьте добры, объясните ему, что у меня срочные дела в моей собственной стране.

Полковник с недовольным видом удалился. Эдуардо надел костюм, рубашку и галстук, которые были на нем в первый день визита, и спустился на лифте в холл, где его ждал Мануэль, снова одетый в джинсы и футболку. Два председателя вышли из отеля, сели в головной черный «мерседес», и кавалькада двинулась в аэропорт. Полковник, сидевший теперь рядом с водителем, за все время пути так и не решился заговорить ни с одним из бразильцев. Позднее он доложит президенту, что двое мужчин всю дорогу говорили об амазонской дороге и о том, как распределить ответственность за реализацию проекта между двумя компаниями.

Таможню прошли быстро, ведь ни тому ни другому не надо было декларировать к вывозу ничего, кроме себя. Машины подкатили к трапу сине-серебряного «Боинга-707». Сотрудники обеих компаний взошли на борт по заднему трапу. Они тоже шумно обсуждали проект амазонской дороги.

Капрал выскочил из передней машины и открыл ее заднюю дверь, чтобы два председателя могли сразу вступить на трап и зайти в передний салон самолета.

Эдуардо вышел из машины, и нигерийский водитель лихо откозырял ему.

— До свидания, сэр, — сказал он, еще раз открыв ряд огромных белых зубов.

Эдуардо ничего не ответил.

— Надеюсь, — добавил капрал, — вам удалось подписать в Нигерии хорошую сделку.

Идеальное убийство

Если бы я в тот вечер не передумал, я никогда бы не узнал правды.

Я поверить не мог, что Карла спит с другим мужчиной, что она лжет, когда говорит, что любит меня.

Карла позвонила мне в кабинет, хотя я просил ее не делать этого, но, поскольку звонить домой я тоже не разрешал, у нее не было большого выбора. Как оказалось, она хотела дать мне знать, что не сможет встретиться со мной сегодня. Ей надо посетить заболевшую сестру в Фулхэме.

Я расстроился. День выдался, как обычно, напряженным, а теперь меня просили отказаться от встречи, которая могла бы сделать его сносным.

— По-моему, ты всегда не ладила с сестрой, — сказал я кислым голосом.

Она ответила не сразу.

— Давай перенесем встречу на следующий вторник в то же время, — сказал она после паузы.

— Не знаю, будет ли это удобно, — засомневался я. — Я позвоню тебе в понедельник, когда буду точнее знать свои планы.

Я положил трубку, а потом позвонил жене, чтобы сказать, что еду домой. Обычно я делал такой звонок из телефонной будки рядом с квартирой Карлы. С помощью такого приемчика я все время создавал у Элизабет впечатление, что она знает, где я нахожусь каждую минуту в течение дня.

Большинство сотрудников уже разошлись, поэтому я собрал документы, с которыми мог поработать и дома. С тех пор как новая компания взяла нас на работу шесть месяцев назад, начальство уволило только одного сотрудника — моего заместителя по департаменту финансов: руководство сочло, что я могу выполнять работу за двоих. У меня не было возможности пожаловаться, мой новый босс чрезвычайно ясно дал мне понять, что, если мне не нравятся новые условия, я вправе искать работу в любом другом месте. Возможно, я так и сделал бы, но не думал, что найдется много фирм, которые согласятся взять на работу человека, который вышел из возраста «требуется» и достиг возраста «вашу кандидатуру рассмотрят».

Я выехал с парковки и влился в плотные ряды движения часа пик. Теперь я уже жалел, что был так резок с Карлой. В конце концов, роль «другой женщины» вряд ли радовала ее. Чувство вины не исчезало, поэтому, доехав до угла Слоун-сквер, я припарковал машину и перешел на другую сторону улицы.

— Дюжину роз, — сказал я, копаясь в бумажнике.

Человек, привыкший делать деньги на любовниках, подобрал для меня, не говоря ни слова, двенадцать еще не раскрывшихся бутонов. Мой выбор не свидетельствовал о долгих размышлениях, но Карла, по крайней мере, поймет, что я пытался.

Я ехал к ее квартире в надежде, что она еще не ушла и, возможно, у нас будет время выпить чего-нибудь. Потом я вспомнил, что позвонил жене и сказал, что еду домой. Несколько минут опоздания могли бы быть оправданы уличными пробками, но даже короткую задержку на выпивку они прикрыть не могли.

Когда я прибыл к дому Карлы, то столкнулся с обычной проблемой поиска места для парковки, но все-таки нашел пустое место — как раз для «ровера» — напротив газетного киоска. Я остановился и хотел сдать задом, как вдруг увидел мужчину, выходящего из ее подъезда. Я бы не обратил на него внимания, если бы через секунду за ним не вышла Карла. Она стояла в дверном проеме в легком синем халатике. Она наклонилась и поцеловала уезжающего визитера отнюдь не сестринским поцелуем. Когда она закрыла дверь, я повернул за угол и встал во втором ряду.

В зеркало заднего вида я видел, как мужчина перешел улицу и направился к газетному киоску, а через несколько секунд появился вновь с вечерней газетой. Он подошел к своему автомобилю — синему БМВ — остановился, чтобы взять квитанцию на штраф за неправильную парковку и, похоже, выругался. Интересно, какое время простоял здесь его БМВ? Я даже подумал, а не было ли его в квартире Карлы, когда она звонила мне и просила не появляться.

Человек сел в машину, пристегнул ремень, зажег сигарету и уехал. Я встал на его место в качестве частичной компенсации за мою женщину, но не считал это достаточным возмещением. Я посмотрел по сторонам, как делаю всегда, когда выхожу из машины, и пошел к ее подъезду. Было уже темно, и на меня никто не обратил внимания. Я нажал кнопку звонка с надписью «Мурленд».

Когда дверь открылась, меня встретила широчайшая улыбка, которая тут же сменилась нахмуренными бровями, за которыми опять последовала широкая улыбка. Первая улыбка, должно быть, предназначалась человеку из БМВ. Я стоял и смотрел в синие глаза, которые пленили меня так много месяцев назад. Несмотря на улыбку, глаза Карлы теперь излучали холодность, которой я раньше не замечал.

Она повернулась, открыла дверь шире и впустила меня в свою квартиру. Я заметил, что под халатиком на ней было надето красное белье, которое я подарил ей на Рождество. Войдя в квартиру, я внимательно осмотрел комнату, которую и так хорошо знал. На стеклянном столе я обнаружил пустую кофейную кружку со Снупи, из которой обычно пил я. Рядом с ней стояла кружка Карлы, тоже пустая, и дюжина роз в вазе. Бутоны только начинали распускаться.

Я всегда быстро завожусь, а при виде роз уже не мог сдерживать свой гнев.

— Кто этот человек, который только что ушел от тебя? — спросил я.

— Страховой агент, — ответила она, убирая чашки со стола.

— И что же он страхует? — спросил я. — Твою половую жизнь?

— Почему ты сразу решил, что это мой любовник? — повысила она голос.

— И ты всегда в белье пьешь кофе со страховыми агентами? Черт подери, в подаренном мною белье!

— Я пью кофе с теми, с кем хочу, черт побери, — ответила Карла, — и ношу белье, которое хочу, особенно тогда, когда ты едешь домой к жене.

— Но я же хотел заехать к тебе…

— А затем вернуться к жене. Да и потом, ты же все время говоришь мне, чтобы я вела собственную жизнь и не надеялась только на тебя, — добавила она. Этим аргументом Карла пользовалась всегда, когда ей надо было что-то скрыть.

— Ты же знаешь, это все довольно непросто.

— Я знаю, что для тебя очень просто залезть ко мне в постель, когда тебе этого захочется. Это все, на что я гожусь, не так ли?

— Это несправедливо.

— Несправедливо? Разве сегодня ты не рассчитывал приехать ко мне в шесть, чтобы быть дома в семь — как раз вовремя, чтобы поужинать с Элизабет?

— Мы с женой не занимаемся любовью уже много лет, — закричал я.

— Ну, это только твои слова, — процедила она презрительно.

— Я всегда был верен тебе.

— И это должно означать, что и я должна быть верной тебе?

— Прекрати вести себя как шлюха.

Глаза Карлы сверкнули, она прыгнула вперед и изо всех сил дала мне пощечину.

Я покачнулся, когда она замахнулась второй раз, но смог перехватить ее удар и даже легко толкнуть ее к каминной полке. Она быстро оправилась и снова кинулась на меня.

Охваченный неимоверной яростью, я сжал кулак и ударил ее. Я попал ей в подбородок, она развернулась вокруг себя от удара и упала. Я видел, как она вытянула руки, пытаясь защититься. Но до того, как Карла смогла встать на ноги и нанести ответный удар, я повернулся, выскочил наружу и захлопнул за собой дверь.

Я спустился в холл, вышел на улицу, запрыгнул в машину и быстро отъехал. Я не пробыл у Карлы и десяти минут. Я чувствовал себя убийцей и, пока добирался домой, пожалел о том, что ударил ее. Я дважды чуть было не вернулся. Все, на что она жаловалась, было справедливым, и я задумался, осмелюсь ли позвонить ей из дому. Карла и я были любовниками всего несколько месяцев, но она знала, как дорога мне.

Даже если Элизабет и намеревалась пройтись по поводу моего опоздания, она передумала в тот момент, когда я вручил ей розы. Она поставила цветы в вазу, а я налил себе порядочную порцию виски. Я ждал, что она скажет что-нибудь, поскольку я редко пью до ужина, но Элизабет, видимо, была слишком занята цветами. Я уже принял решение позвонить Карле и попытаться поправить положение, но подумал, что не смогу сделать этого из дома. В любом случае, если подождать до утра, когда я буду в кабинете, она тоже немного остынет.

На следующий день я проснулся рано и, лежа в постели, размышлял о том, какую форму придать своим извинениям. Я решил пригласить Карлу пообедать в маленьком французском бистро, расположившимся между моей и ее конторами. Она очень его любила и всегда радовалась возможности встретиться со мной днем, когда она могла быть уверена, что речь о сексе не зайдет.

Я побрился, оделся и вышел к завтраку. На первой полосе газеты не было ничего интересного, и я перешел к финансовому разделу. Акции компании снова упали, после того как в Сити выдали прогноз на низкие промежуточные прибыли. Наши акции подешевеют на миллионы от такой плохой рекламы. Я уже знал, что будет чудом, если ко времени вручения акционерам годового отчета компания сможет показать отсутствие убытков.

Проглотив вторую чашку кофе, я поцеловал жену в щеку и пошел к машине. Тут-то мне и пришло в голову бросить в ящик Карле письмо, чтобы не мучиться с телефонным звонком.

«Прости меня, — написал я. — В пятницу в час в „Соль Веронико“. Люблю тебя. Казанова». Я редко писал Карле, но, когда приходилось, всегда подписывался прозвищем, которое она мне дала.

Я сделал небольшой крюк, чтобы проехать мимо ее дома, однако попал в пробку. Приближаясь к ее квартире, я понял, что пробка вызвана каким-то дорожным происшествием. Видимо, серьезным, потому что полдороги загораживала карета скорой помощи, мешавшая проезду. Полицейский попытался помочь, но движение замедлилось еще больше. Стало ясно, что припарковаться у дома Карлы я не сумею, поэтому я отказался от затеи и решил позвонить ей с работы.

И тут меня охватила внезапная слабость, потому что я увидел, что скорая помощь стоит всего в нескольких метрах от ее подъезда. Я знал, что это глупо, но начал бояться самого плохого. Я попытался убедить себя, что это — дорожное происшествие, а не Карла.

И тогда за каретой скорой помощи я увидел полицейскую машину.

Поравнявшись с двумя автомобилями, я наблюдал, как отрывается квартира Карлы. На улицу выскочил человек в длинном белом халате и распахнул заднюю дверь скорой помощи. Я остановил машину, чтобы присмотреться к тому, что происходит, надеясь, что водитель позади меня не будет слишком нетерпелив. Водители встречных авто махали мне руками в знак благодарности за то, что я их пропускаю.

Затем в холле появились носилки. Два санитара в халатах вынесли на улицу накрытое тело и затолкнули в машину. Я не мог видеть лица, поскольку оно было закрыто простыней, но третий человек, который явно был детективом, вышел немедленно вслед за ними. В руке он нес пластиковый мешок, в котором я разглядел красное белье. То самое, что подарил Карле.

Меня вырвало прямо на пассажирское сидение. Наконец я успокоился, положив голову на руль. Секундой позже они закрыли дверь кареты скорой помощи, завыла сирена, и полицейский замахал мне, приглашая двигаться. Скорая тут же уехала, а водитель сзади меня начал сигналить: он же просто проезжал мимо. Я двинул машину вперед и позднее никак не мог вспомнить, как доехал до работы.

Я припарковался на стоянке, как смог, почистил запачканное пассажирское сиденье и оставил открытым окно, чтобы выветрился запах. Затем поднялся на лифте на седьмой этаж, зашел в туалет, порвал приглашение Карле на обед, бросил клочки в унитаз и спустил воду. Потом поднялся на двенадцатый и вошел в свой кабинет. Было уже чуть больше половины девятого, и управляющий директор ходил взад-вперед перед моим столом, явно дожидаясь меня. Я совсем забыл, что сегодня пятница и он просил меня составить прогноз прибылей и убытков на май, июнь и июль. Я пообещал, что документ будет лежать у него на столе к середине дня. Важнее всего для меня было свободное утро, и у меня его отнимали.

С каждым телефонным звонком, каждый раз, когда открывалась дверь или ко мне кто-то обращался, у меня на секунду останавливалось сердце, поскольку мне казалось, что это полиция. К середине дня я закончил подобие отчета для управляющего директора, но знал, что он назовет его и неадекватным, и неточным. Положив документы на стол его секретарши, я отправился на ранний обед. Я понимал, что не смогу съесть ни кусочка, но по крайней мере куплю ранний выпуск вечерней газеты и прочту сообщения о смерти Карлы.

Я сидел в углу паба так, чтобы меня не было видно из-за барной стойки. Рядом стоял стакан томатного сока, и я начал перелистывать страницы.

Она не попала на первую полосу. Равно как и на вторую, третью и четвертую. А на пятой была лишь небольшая заметка: «Мисс Карла Мурленд, тридцати одного года, была сегодня утром найдена мертвой в своем доме в Пимлико». Помнится, я подумал тогда, что они и возраст ее перепутали. «Детектив инспектор Симмонс, которому поручили это дело, сказал, что расследование продолжается и они ждут заключения патологоанатома, но на сегодня нет никаких причин подозревать преступный умысел».

После такого сообщения я смог осилить сэндвич. Прочитав сообщение еще раз, я отправился на стоянку и сел в машину. Открыв и второе окно, чтобы впустить побольше свежего воздуха, настроил радио на волну передачи «Мир в час дня». О Карле даже не упомянули.

Я вернулся к себе и обнаружил на столе записку с вопросами, которые мне направил директор, — они не оставляли у меня сомнений в том, как он оценивает мою работу. Я смог справиться почти со всеми его вопросами до того, как ушел с работы вечером, хотя всю вторую половину дня пытался убедить себя, что смерть Карлы случилась после моего ухода и никак не может быть связана с тем, что я ее ударил. Но я все время вспоминал про красное белье. Не могут ли они вычислить по нему меня? Я купил его в «Хэрродс». Оно было экстравагантным, но, уверен, отнюдь не уникальным. И потом, это был мой единственный серьезный подарок ей. К нему я, правда, прикладывал записку. Уничтожила ли она ее? Смогут ли они определить, кто такой «Казанова»?

Я направился прямо домой, понимая, что больше никогда не смогу проехать мимо дома Карлы. Сидя в машине, дослушал до конца выпуск пятичасовых новостей по радио, а как только добрался до дома, то включил четвертый канал в шесть и Би-би-си в девять. В десять я вернулся на Ай-ти-ви и закончил «Ночными новостями».

По общему мнению всех каналов, смерть Карлы была менее важна, чем результаты игр в Третьем дивизионе. Элизабет читала последнюю книжную новинку и не подозревала о том, какая опасность мне грозит.

Я чутко спал в ту ночь и как только услышал, как в щель заталкивают газеты, спустился, чтобы посмотреть на заголовки.

«Дукакис выставил свою кандидатуру», — выстрелила в меня «Таймс». «Президент Дукакис» — по-моему, звучит не очень красиво…

Я поднял «Дейли экспресс», который выписывала жена. Поперек первой полосы шел заголовок: «Любовница убита во время ссоры».

Ноги мои ослабели, и я опустился на колени. Должно быть, я представлял собой странное зрелище, пытаясь в этом положении прочесть первый абзац. Я не смог читать дальше, поскольку шрифт стал мельче, и мне понадобились очки. Я поднялся наверх, держа газету в руках, и схватил очки, лежавшие у кровати. Элизабет глубоко спала, но, несмотря на это, я заперся в ванной комнате, где смог прочитать историю внимательно и не опасаясь вторжения.

Теперь полиция считает убийством смерть красивой секретарши из Пимлико Карлы Мурленд, тридцати двух лет, которую обнаружили мертвой в ее квартире вчера утром. Инспектор Симмонс из Скотленд-Ярда, которому поручено это дело, поначалу считал, что смерть Карлы наступила от естественных причин, но рентген показал, что у нее сломана челюсть, что могло стать результатом драки.

Приходящая домработница мисс Мурленд Мария Люсия (сорока девяти лет) рассказала в эксклюзивном интервью «Экспресс», что, когда она ушла в пять часов тем вечером, ее нанимательница осталась в квартире с мужчиной. Еще одна свидетельница, Рита Джонсон, которая живет в соседнем подъезде, показала, что видела мужчину, выходящего из квартиры мисс Мурленд около шести часов. Он подошел к газетному киоску напротив, а затем уехал. Миссис Джонсон добавила, что она не может определить марку машины, но, возможно, это был «ровер».

— О боже, — вскричал я так громко, что мог бы разбудить Элизабет. Я побрился и быстро принял душ, пытаясь обдумать план действий, и был одет и готов к отъезду на работу, а жена еще спала. Я поцеловал ее в щеку, но она только повернулась на другой бок. Я нацарапал записку и положил ее рядом. Я объяснял, что должен провести утро на работе, поскольку мне нужно закончить очень важный отчет.

По дороге я все время повторял те слова, которые должен был сказать. Я возвращался к ним снова и снова. Прибыв на двенадцатый этаж незадолго до восьми, я оставил дверь своего кабинета широко открытой, чтобы заметить любое движение. Я был уверен, что у меня есть пятнадцать или даже двадцать минут, пока еще кто-нибудь не войдет в комнату.

Я снова тщательно перебрал слова, которые произнесу. Я нашел нужный номер на букву «П» и записал его в блокноте, а затем пометил крупными буквами пять тем, как я обычно делаю перед заседанием правления:

ОСТАНОВКА АВТОБУСА

ПАЛЬТО

№ 19

БМВ

КВИТАНЦИЯ

Затем я набрал номер.

Я снял часы и положил их перед собой, поскольку читал где-то, что входящий звонок определяется примерно за три минуты.

— Скотленд-Ярд, — ответил мне женский голос.

— Инспектора Симмонса, пожалуйста, — это все, на что меня хватило.

— Могу я сообщить ему, кто его спрашивает?

— Нет, я предпочел бы не открывать своего имени.

— Да, конечно, сэр, — сказала она, явно привыкшая к подобным звонкам.

В трубке раздался другой голос. В горле пересохло, когда я услышал:

— Симмонс. — Я удивился: как человек с такой английской фамилией может говорить с таким сильным шотландским акцентом.

— Чем могу помочь? — спросил детектив.

— Нет, скорее, я могу помочь вам, — сказал я тихо, специально понизив тон, чтобы скрыть свой обычный голос.

— Как же вы можете помочь мне, сэр?

— Вы — тот полицейский, что ведет дело Карлы-как-там-бишь-ее-фамилия?

— Да, я. Но чем вы можете помочь?

Секундная стрелка сделала полный оборот, одна минута прошла.

— Я видел мужчину, который выходил из той квартиры в тот вечер.

— Где вы находились в тот момент?

— На автобусной остановке на той же стороне улицы.

— Вы можете описать мне того мужчину?

— Высокий. Метр семьдесят пять или метр восемьдесят. Хорошо сложен. Носит такое пальто, знаете, элегантное, как носят в Сити, — черное с бархатным воротником.

— Почему вы обратили внимание на пальто?

— Я ждал девятнадцатого автобуса, было холодно, и я пожалел, что у меня такого нет.

— Вы не заметили чего-то особенного, что случилось после того, как он вышел?

— Он подошел к газетному киоску, затем сел в машину и уехал.

— Это мы знаем, — сказал инспектор. — Полагаю, вы не помните, какая у него была машина?

Прошло уже две минуты, и я стал внимательнее следить за секундной стрелкой.

— По-моему, это была БМВ.

— Вы случайно не помните цвет?

— Нет, для этого было слишком темно… — Я сделал паузу. — Но я видел, как он доставал квитанцию штрафа за неправильную парковку, так что вы легко обнаружите его.

— Когда это было?

— В шесть пятнадцать — шесть тридцать.

— Вы можете сказать мне…

Две минуты пятьдесят восемь секунд. Я положил трубку на рычаг. Я был покрыт потом с головы до ног.

— Рад видеть вас на рабочем месте в субботу утром, — хмуро сказал директор, проходя мимо моего кабинета. — Когда закончите то, чем заняты, мне надо будет с вами переговорить.

Я встал из-за стола и пошел за ним по коридору в его кабинет. Весь следующий час он говорил со мной о прогнозируемых мною цифрах, но как бы старательно я ни пытался сосредоточиться, у меня ничего не получалось. Вскоре и босс перестал скрывать свое недовольство мной.

— Вы думаете еще о чем-то? — сказал он и закрыл досье. — Что-то у вас озабоченный вид.

— Нет, — настаивал я. — Просто последнее время пришлось много работать сверхурочно.

Вернувшись к себе, я сжег листок бумаги с пятью пунктами и пошел домой. В первом дневном выпуске «Ссора любовников» уехала на седьмую полосу — им было нечего добавить к своим изысканиям.

Остаток субботы, казалось, никогда не кончится, но экземпляр «Санди экспресс», который выписывала жена, принес мне некоторое облегчение.

«Мы получили свежую информацию по убийству Карлы Мурленд. Полиции помог неизвестный мужчина». Банальная фраза, которую я так часто встречал в газетах, обрела вдруг реальную важность.

Я внимательно изучал все воскресные газеты, слушал и смотрел каждую сводку новостей по радио и телевидению. Когда жена заинтересовалась моим поведением, я сказал, что, по слухам, нашу компанию опять могут поглотить, а это будет означать для меня потерю работы.

К утру понедельника «Дейли экспресс» назвала человека, который подозревается в убийстве секретарши из Пимлико, — это был Пол Мензис, пятидесяти одного года, страховой агент из Саттона. Его жена попала в госпиталь под капельницу с успокоительным, а его отправили в камеру тюрьмы в Брикстоне. Я подумал: рассказывал ли он Карле о своей жене и какое прозвище она дала ему. Я налил себе крепкий черный кофе и отправился на работу.

Позднее тем же утром Мензис предстал перед судьей, и тот предъявил ему обвинение в убийстве Карлы Мурленд. Как заверила меня «Стандарт», полиции удалось отклонить просьбу об освобождении под залог.


Понадобилось шесть месяцев, чтобы дело подобной важности дошло до суда Олд Бейли. Мензис провел все эти месяцы в тюрьме Брикстон. А я это же время провел в страхе перед каждым телефонным звонком, каждым стуком в дверь, каждым неожиданным посетителем — все вызывало у меня новые кошмары. Невинные люди не догадываются, как часто это случается в течение дня. Я шел на работу и думал, знает ли Мензис о моих отношениях с Карлой, или мое имя, или вообще о том, что я существую.

Примерно за пару месяцев до начала процесса компания проводила годовое собрание акционеров. От меня понадобились недюжинные творческие способности в части составления отчета, чтобы помягче сформулировать в цифрах полное отсутствие прибыли. Естественно, акционеры ничего в том году не получили.

С собрания я возвращался с облегчением и даже с некоторым душевным подъемом. Со дня смерти Карлы прошло шесть месяцев, и не случилось ничего, указывавшего на то, что кто-то подозревает меня даже в знакомстве с ней, не говоря уже о том, что я мог быть причиной ее смерти. Я чувствовал себя виноватым перед Карлой, даже скучал по ней, но по истечении полугода я уже мог целый день не вспоминать об этом. При этом я не чувствовал за собой вины за положение, в котором оказался Мензис. В конце концов, он стал инструментом, который защитил меня от пожизненного срока. Так что тот удар убил двух зайцев.

26 августа — никогда не забуду эту дату — я получил письмо, которое заставило меня понять, что я не могу не присутствовать на процессе и буду следить за каждым словом, сказанным на нем. Я попытался убедить себя, что мне не следует туда идти, но понимал, что не смогу сопротивляться этому желанию.

В то же утро в пятницу — полагаю, подобные вещи всегда случаются в пятницу, — меня вызвали к шефу, как я думал, на обычное совещание у директора. Однако меня просто уведомили, что компания больше не нуждается в моих услугах.

— Откровенно говоря, последние несколько месяцев вы деградировали от плохого к отвратительному, — так мне сказали. Я не нашел в себе сил возражать.

— И вы не оставили нам иного выбора, как заменить вас. — Вежливый способ сообщить: «Вы уволены».

— Освободите стол к пяти часам вечера, — добавил директор, — и тогда вы получите в бухгалтерии семнадцать тысяч пятьсот фунтов.

Я поднял бровь.

— Шестимесячное жалованье в качестве компенсации, как и оговорено в вашем контракте, который мы подписали с вами, когда купили компанию, — пояснил он.

Затем директор протянул руку, но не для того, чтобы пожелать мне удачи, а для того, чтобы я отдал ключи от «ровера».

Первое, о чем я подумал, когда он говорил мне все это, было то, что теперь я без помех смогу присутствовать на каждом судебном заседании.

Элизабет с горечью приняла новость о моем увольнении, но спросила только одно: что я планирую делать дальше и где я намерен искать новую работу. Весь следующий месяц я делал вид, что ищу, но понимал, что не могу заниматься ничем, пока процесс не закончится.


Утром в день процесса все наиболее популярные газеты вышли со специальными статьями, посвященными ему. «Дейли экспресс» поместила на первой странице прекрасную фотографию Карлы в купальном костюме на пляже в Марбелье. «Интересно, — подумал я, — сколько же заплатили ее сестре в Фулхэме за эту карточку?» Рядом было помещена фотография Мензиса в профиль, что давало повод считать его уже осужденным.

Я был одним из первых, кто прибыл в Олд Бейли к началу слушаний по делу «Королева против Мензиса». Полицейский подробно рассказал мне, как найти нужную комнату, и я прошел в зал № 4 и сел как можно дальше. Я огляделся, думая, что все остальные смотрят в мою сторону, но, к моему облегчению, никто не обращал на меня ни малейшего внимания.

Мне было хорошо видно обвиняемого, который сидел на скамье подсудимых. Мензис выглядел болезненно, как человек, который за последнее время сильно потерял в весе. Судя по газетам, ему был пятьдесят один, но казался он семидесятилетним. Я подумал, а насколько я постарел за эти несколько месяцев.

Мензис был в дорогом темно-синем костюме, который теперь висел на нем как на вешалке. Его седые редеющие волосы были зачесаны назад, а небольшие, тоже седеющие усики придавали ему вид старого вояки. Он, конечно же, не был похож на убийцу, да и любовник он, наверное, был никакой, но если посмотреть на меня, то можно прийти к такому же заключению. Я поискал глазами среди моря лиц миссис Мензис, но никто в зале суда не подходил под ее описание в газетах.

Когда вошел судья Бьюкенен, мы все встали.

— «Королева против Мензиса», — объявил секретарь.

Судья сказал Мензису, что тот может сесть, а затем медленно повернулся к присяжным.

Он пояснил, что к этому делу привлечено большое внимание прессы, но только их мнение будет иметь значение при определении факта, виновен или нет подсудимый. Он также посоветовал присяжным не читать газетных статей о процессе и не слушать чужих мнений — особенно тех, кто не присутствует на суде. Далее он напомнил присяжным о необходимости руководствоваться только доказательствами, поскольку речь идет о судьбе человека. Я вдруг обнаружил, что киваю головой в знак согласия.

Я оглядел зал суда, чтобы убедиться, что никто не узнает меня. Мензис не сводил глаз с судьи, который теперь повернулся к представителю обвинения.

Даже когда сэр Хэмфри Маунтклиф просто встал с места, я возблагодарил небо, что он выступает против Мензиса, а не против меня. Человек огромного роста, с высоким лбом и серебристо-седыми волосами, он захватил внимание зала не только своим внешним видом, но и столь же авторитетным голосом.

Все утро он излагал притихшей аудитории суть обвинения. Он редко отводил глаза от ложи присяжных — только для того, чтобы взглянуть в свои записи.

Маунтклиф восстановил события того апрельского вечера в том порядке, как он их себе представлял.

Его выступление продолжалось два с половиной часа — меньше, чем я ожидал. Судья предложил сделать перерыв и просил всех вернуться на свои места в два десять.

После обеда сэр Хэмфри вызвал своего первого свидетеля, детектива Симмонса. Симмонс продемонстрировал свой профессионализм, подробно рассказав о том, как он нашел тело и как позднее с помощью двух свидетелей и штрафной квитанции выследил Мензиса. К тому времени, когда сэр Хэмфри сел, никто из присутствующих в зале не сомневался в том, что Симмонс арестовал того, кого было надо.

Защитник Мензиса встал, чтобы провести перекрестный допрос детектива. Королевский адвокат Роберт Скотт представлял собой полную противоположность сэру Хэмфри — невысокий, толстый, с кустистыми бровями. Он говорил медленно и монотонно. Я с радостью заметил, что один из присяжных с трудом пытается не заснуть.

В течение следующих двадцати минут Скотт упорно возвращался к показаниям Симмонса, но не смог выжать из них ничего существенного.

Следующим свидетелем был судебный патологоанатом доктор Энтони Моллинс, который после ответов на предварительные вопросы о его профессиональной деятельности стал отвечать сэру Хэмфри и удивил всех. Моллинс проинформировал суд, что найдены неоспоримые доказательства: мисс Мурленд незадолго до смерти вступала в половой контакт.

— Почему вы так в этом уверены, доктор Моллинс?

— Потому что я нашел следы крови третьей группы на верхней части бедра покойной, а у самой мисс Мурленд — первая группа. Я также обнаружил следы семенной жидкости на белье, которое было на ней в момент смерти.

— Как часто встречаются эти группы крови? — спросил сэр Хэмфри.

— Первая группа встречается довольно часто, — сообщил доктор Моллинс, — а третья группа — довольно редкая.

— А что вы можете сказать о причинах ее смерти? — спросил сэр Хэмфри.

— Удар или удары по голове, которые вызвали перелом челюсти и повреждения в основании черепа; они могли быть нанесены каким-то тупым предметом.

Мне так захотелось встать и воскликнуть: «Я знаю, каким!», но тут сэр Хэмфри сказал:

— Благодарю вас, доктор Моллинс. Вопросов больше нет. Пожалуйста, оставайтесь на месте.

Мистер Скотт обошелся с доктором гораздо более уважительно, чем с инспектором Симмонсом, хотя Моллинс и был свидетелем обвинения.

— Могли ли повреждения задней части головы мисс Мурленд быть вызваны падением навзничь? — спросил он.

— Такое возможно, — согласился он. — Но это не объясняет перелома челюсти.

Адвокат проигнорировал комментарий и продолжил:

— Какой процент населения Англии имеет третью группу крови?

— Примерно пять-шесть процентов, — прикинул доктор.

— Два с половиной миллиона человек, — сообщил мистер Скотт и подождал, чтобы цифры были усвоены. Затем он сменил тему.

Как бы адвокат ни старался, он не смог заставить Моллинса изменить свои показания относительно времени смерти или факта полового сношения, имевшего место примерно в то время, когда его клиент был у Карлы.

Когда мистер Скотт сел, судья спросил сэра Хэмфри, нет ли у того желания задать дополнительные вопросы.

— Есть, милорд. Доктор Моллинс, вы сказали суду, что у мисс Мурленд была сломана челюсть и имелись повреждения черепа в области затылка. Могли ли они возникнуть от падения на тупой предмет после того, как челюсть была сломана?

— Должен выразить протест, милорд, — сказал мистер Скотт с нехарактерной для него поспешностью. — Это наводящий вопрос.

Судья Бьюкенен подался всем корпусов вперед и посмотрел на доктора:

— Согласен, мистер Скотт, но я хотел бы знать, нашел ли доктор Моллинс кровь первой группы, группы мисс Мурленд, на других предметах в комнате?

— Да, милорд, — ответил доктор. — На стеклянной крышке стола в центре комнаты.

— Благодарю вас, мистер Моллинс, — сказал сэр Хэмфри. — Вопросов больше нет.


Следующей свидетельницей обвинения была миссис Рита Джонсон, дама, которая утверждала, что видела все.

— Миссис Джонсон, вы видели вечером седьмого апреля, как из подъезда, где жила мисс Мурленд, выходил мужчина? — спросил Хэмфри.

— Да, видела.

— В какое время это было?

— После шести.

— Пожалуйста, расскажите суду, что было дальше?

— Он перешел на ту сторону улицы, забрал штрафную квитанцию, сел в машину и уехал.

— Этот человек присутствует сегодня в суде?

— Да, — уверенно сказала она и показала на Мензиса, который затряс головой.

— Вопросов больше нет.

Мистер Скотт опять медленно поднялся.

— А в машину какой марки он сел?

— Я не очень разбираюсь в этом, — сказала миссис Джонсон, — но, по-моему, это была БМВ.

— Не «ровер», как вы сказали полицейским на следующее утро?

Свидетельница не ответила.

— И вы своими глазами видели, как этот человек взял штрафную квитанцию? — спросил мистер Скотт.

— Что-то в этом роде, сэр, но все это случилось так быстро…

— В этом нет сомнений, — сказал мистер Скотт. — Я бы вообще предположил, что все случилось настолько быстро, что вы перепутали и машину, и мужчину.

— Нет, сэр, — ответила она, но уже не так уверенно, как говорила перед этим.

Сэр Хэмфри не стал задавать миссис Джонсон дополнительных вопросов. Я понял, он хотел, чтобы ее слова забылись как можно быстрее. А пока она покинула ложу для свидетелей, и все в суде серьезно засомневались в точности ее показаний.

Приходящая домработница Карлы Мария Люсия была куда более убедительной. Она безоговорочно подтвердила, что видела Мензиса в комнате около пяти часов того самого вечера. Правда, она призналась, что никогда не видела его до того дня.

— Но ведь вы обычно приходите по утрам, не так ли? — спросил сэр Хэмфри.

— Да, — ответила она, — но по четвергам она берет работу домой и приходит пораньше, чтобы мне было удобно зайти и взять жалованье за неделю.

— И как мисс Мурленд была одета в тот вечер? — спросил сэр Хэмфри.

— Она была в своем синем халатике, — ответила домработница.

— Она так всегда одевается по четвергам?

— Нет, сэр, но мне показалось, что она собирается принять ванну.

— Когда вы уходили из квартиры, она была с мистером Мензисом?

— Да, сэр.

— А вы помните, что еще было на ней в тот вечер?

— Да, сэр. Под халатиком у нее было красное белье.

Подаренное мной белье было должным образом предъявлено, и Мария Люсия опознала его. В этот момент я вперил свой взгляд в свидетельницу, но она не узнала меня. Я возблагодарил всех богов в Пантеоне за то, что никогда не приходил к Карле по утрам.

— Пожалуйста, оставайтесь на месте, — такими словами закончил свой допрос сэр Хэмфри.

Теперь для допроса встал мистер Скотт.

— Мисс Люсия, вы сказали суду, что пришли для того, чтобы получить зарплату. Как долго вы оставались в квартире в тот вечер?

— Я немножко прибралась на кухне и выгладила блузку, что-то около двадцати минут.

— И вы видели мисс Мурленд в тот раз?

— Да, я зашла в гостиную и спросила, не сварить ли кофе, но она сказала, не надо.

— А мистер Мензис был в это время в комнате?

— Да, был.

— Вы не заметили каких-либо признаков ссоры между ними или разговора на повышенных тонах?

— Нет, сэр.

— Когда вы увидели их вместе, выказывала ли мисс Мурленд какое-то волнение или просьбу о помощи?

— Нет, сэр.

— А что случилось потом?

— Мисс Мурленд зашла ко мне на кухню через несколько минут, принесла мое жалование, и я ушла.

— Когда вы остались вдвоем на кухне, не говорила ли вам мисс Мурленд, что боится своего гостя?

— Нет, сэр.

— Вопросов больше нет.

Сэр Хэмфри не стал задавать Марии Люсии дополнительных вопросов и объявил судье, что обвинение закончило свое изложение дела. Судья Бьюкенен кивнул и сказал, что, по его мнению, на сегодня уже достаточно. Но я не был убежден, что этого достаточно, чтобы осудить Мензиса.

Когда я пришел домой в тот вечер, Элизабет не спрашивала меня, где я был, а сам я не стал рассказывать.


На следующее утро я поздно позавтракал, просмотрел газеты и только потом отправился на свое место в конце скамьи в зале номер 4. Я успел за несколько секунд до того, как вошел судья.

Судья Бьюкенен сел, поправил парик и пригласил защитника мистера Скотта начать изложение дела. Королевский адвокат опять медленно поднялся — видимо, ему платили почасовую ставку и, на мой взгляд, не очень щедрую. Он начал с того, что его вступительная речь будет недолгой, однако оставался на ногах два с половиной часа.

Адвокат начал защиту с подробностей прошлой жизни Мензиса, которые посчитал уместными изложить в суде. Он заверил нас всех в том, что докажет безупречное прошлое своего подзащитного. Пол Мензис состоял в счастливом браке, жил в Саттоне с женой и тремя детьми. Полли был двадцать один год, Майклу — девятнадцать, а Салли — шестнадцать. Двое его детей теперь учились в университете, а самая младшая только что закончила среднюю школу. Доктора не позволили миссис Мензис присутствовать на суде, после того как ее выписали из больницы. Я заметил, как две женщины в составе присяжных сочувственно кивнули.

Далее адвокат рассказал, что мистер Мензис уже шесть лет работает в одной и той же страховой компании. Его не повышали в должности, но он пользуется уважением сотрудников. Он один из авторитетных граждан местного общества, служил в территориальных войсках и состоял в комитете местного клуба фотолюбителей. Однажды он даже выставлял свою кандидатуру на выборах в муниципалитет Саттона. Такого человека нельзя всерьез воспринимать как подозреваемого в убийстве.

Далее мистер Скотт перешел ко дню убийства и подтвердил, что мистер Мензис встречался с мисс Мурленд в тот вечер, но исключительно как представитель своей компании — для обсуждения с ней ее личного страхового полиса. У него не было иных причин для посещения мисс Мурленд в рабочее время, он не имел с ней полового сношения и, конечно же, не убивал ее.

Его подзащитный, продолжал адвокат, оставил свою клиентку вскоре после шести. Как он понял, ей надо было переодеться, чтобы отправиться на ужин со своей сестрой, живущей в Фулхеме. Он назначил ей встречу в следующую среду в офисе компании, чтобы завершить работу по составлению страхового полиса. Мистер Скотт сказал, что позднее защита предъявит запись из дневника, которая докажет такое намерение.

Все обвинения, предъявленные его клиенту, основываются на косвенных доказательствах. Мистер Скотт выразил уверенность в том, что, когда процесс завершится, у присяжных не будет иного выхода, как освободить подсудимого, чтобы он вернулся в лоно любящей его семьи.

— Вам нужно положить конец этому кошмару. Он и так уже продолжается слишком долго для этого невинного человека, — закончил свою речь Скотт.

На этом месте судья предложил сделать перерыв на обед. За едой я не мог сконцентрироваться и даже прислушаться к тому, что говорилось вокруг меня. Большинство тех, кто уже сформировал свою точку зрения, были убеждены, что Мензис невиновен.

Как только в два десять мы вернулись в зал, мистер Скотт вызвал своего первого свидетеля — самого подзащитного.

Пол Мензис встал со скамьи подсудимых и прошел в ложу для свидетелей. Он положил правую руку на Библию и сбивчиво зачитал слова присяги, написанные на карточке, которую он держал левой рукой.

Все глаза теперь были направлены на него, а адвокат начал осторожно вести своего клиента по минному полю доказательств.

По ходу дела Мензис становился все более уверенным в своих показаниях, и, когда в четыре тридцать судья сказал, что на сегодня хватит, я был уверен, что подсудимый будет оправдан, пусть и не единогласно, но большинством голосов.

Ночью я часто просыпался, а вернувшись на свое место на третий день процесса, начал бояться самого ужасного: что, если отпустят Мензиса и начнут искать меня?

Мистер Скотт начал третий день столь же учтиво, как и второй, но он задавал так много вопросов, которые уже звучали накануне, что становилось ясно: он просто готовил своего клиента для допроса представителем обвинения. Перед тем как сесть на место, он спросил Мензиса:

— Вы вступали в половую связь с мисс Мурленд?

— Нет, сэр. В тот день я видел ее в первый раз, — ответил Мензис твердо.

— Вы убивали мисс Мурленд?

— Конечно же, нет, сэр, — сказал Мензис уверенным и сильным голосом.

Адвокат сел на свое место с выражением тихого удовлетворения на лице.

Надо отдать Мензису должное: очень немногие обычные люди смогли бы так хорошо приготовиться к допросу сэра Хэмфри Маунтклифа. И я бы не смог найти для себя лучшего адвоката.

— Я хотел бы начать, мистер Мензис, с того, что ваш адвокат считает особенно важным в доказательстве вашей невиновности.

Губы Мензиса оставались плотно сжатыми.

— Соответствующая отметка в вашем деловом дневнике свидетельствует, что вы назначили еще одну встречу с мисс Мурленд, убитой женщиной. — Эти слова он будет повторять снова и снова во время допроса. — И назначили ее на среду после того, как она была убита.

— Да, сэр, — сказал Мензис.

— Эта запись — поправьте меня, если я ошибаюсь, — была сделана после вашей встречи в четверг на квартире у мисс Мурленд?

— Да, сэр, — подтвердил Мензис, которого явно научили не говорить ничего лишнего, чтобы не помогать обвинению.

— И когда вы сделали эту запись?

— В пятницу утром.

— После того, как мисс Мурленд была убита?

— Да, но я этого не знал.

— Вы свой ежедневник носите с собой?

— Да, но только карманный его вариант, а не тот большой, что лежит у меня на столе.

— Он и сейчас при вас?

— Да.

— Могу я взглянуть на него?

Мензис с неохотой вынул небольшую зеленую книжечку из кармана пиджака и протянул ее сэру Хэмфри. Тот стал перелистывать страницы.

— Я смотрю, тут нет записи о вашей встрече с мисс Мурленд в тот вечер, когда она была убита?

— Нет, сэр, — сказал Мензис, — я заношу рабочие встречи только в мой большой настольный ежедневник, а встречи личные — только в мой карманный.

— Понимаю, — сказал сэр Хэмфри. Он помолчал, а потом поднял глаза. — Не странно ли, мистер Мензис, что вы договариваетесь с клиентом о встрече, чтобы обсудить деловые вопросы, и доверяете встречу своей памяти, когда вы легко могли бы пометить ее в дневнике, который носите с собой все время, и только потом перенести ее в другой?

— Я тогда смог записать информацию на клочке бумаги, я ведь объяснил, что это — личный дневник.

— Разве? — сказал сэр Хэмфри, пролистав еще несколько страниц. — А кто такой Дэвид Петерсон? Дэвид Петерсон, дом 112 по Сити-роуд, встреча в 11:30, 9 января сего года, — громко зачитал суду сэр Хэмфри. Мензис казался встревоженным. — Мы можем вызвать мистера Петерсона повесткой, если вы не припомните эту встречу.

— Это клиент моей фирмы, — тихо сказал Мензис.

— Клиент вашей фирмы, — медленно повторил сэр Хэмфри. — Интересно, сколько еще клиентов я найду, если пролистаю книжку неспеша?

Мензис опустил голову, а сэр Хэмфри, закончив свою мысль, передал книжку секретарю суда.

— А теперь я должен перейти к некоторым более важным вопросам…

— Нет, сначала мы прервемся на обед, сэр Хэмфри, — перебил его судья. — Уже почти час дня, и я полагаю, нам надо сделать перерыв.

— Как пожелаете, милорд.

Я вышел из зала, настроенный более оптимистично, хотя и не мог дождаться, чтобы узнать, что же могло быть более важным, чем дневник. Сэр Хэмфри делал упор на случаи мелкого вранья. Он не мог доказать прямо, что Мензис убийца, но умело показывал, что тот что-то скрывает. Я встревожился, что в перерыве мистер Скотт может посоветовать Мензису признаться в том, что у него был роман с Карлой, и таким образом придать убедительный вид всей истории. К моему облегчению я узнал, что английские законы запрещают Мензису консультации с адвокатом, пока он выступает как свидетель. Когда мы вернулись в зал суда, я заметил, что улыбки на лице мистера Скотта больше не было.

Сэр Хэмфри поднялся и продолжил перекрестный допрос.

— Вы под присягой сказали, что счастливы в браке.

— Да, это так, сэр, — с чувством сказал подсудимый.

— А ваш первый брак был столь же счастливым, мистер Мензис? — спросил сэр Хэмфри как будто мимоходом. Щеки обвиняемого побледнели. Я быстро взглянул на мистера Скотта, который не мог скрыть изумления — эта информация ему явно была неизвестна.

— Не торопитесь с ответом, — сказал сэр Хэмфри.

Все глаза теперь были устремлены на человека в ложе для свидетелей.

— Нет, — ответил Мензис, — но я был тогда очень молод. Это было много лет назад, я совершил ужасную ошибку.

— Ужасную ошибку и только? — повторил сэр Хэмфри, глядя на присяжных. — И чем закончился этот ваш брак?

— Разводом, — ответил Мензис.

— И каковы были основания для развода?

— Жестокое обращение, — сказал Мензис, — но…

— Но… вы позволите мне зачитать присяжным то, что ваша первая жена под присягой сказала в тот день в суде?

Мензис стоял и дрожал. Если он скажет «нет», обвинение станет обоснованным, а «да» накинет петлю на его шею.

— Что же, раз вы сами не можете определиться с решением, я — с вашего позволения, милорд, — зачитаю заявление, сделанное в присутствии судьи Роджера 9 июня 1961 года в суде графства Суиндон первой миссис Мензис. — Он прокашлялся. — «Он снова и снова избивал меня, и в конце концов мне пришлось убежать из страха, что он убьет меня», — сэр Хэмфри подчеркнул последние слова.

— Она преувеличивала, — выкрикнул Мензис.

— Как жаль, что мисс Карла Мурленд не может оказаться сегодня перед нами, чтобы мы могли узнать, как преувеличивала бы она!

— Протестую, милорд, — воскликнул мистер Скотт. — Сэр Хэмфри оскорбляет свидетеля.

— Согласен, — сказал судья. — Пожалуйста, повнимательнее в будущем, сэр Хэмфри.

— Извините, милорд, — произнес сэр Хэмфри голосом, далеким от извиняющегося. Он закрыл папку, где лежали документы, положил ее на стол перед собой и достал другую. Он открыл ее очень медленно, чтобы все в суде смогли проследить за движениями его рук, и вынул оттуда единственный лист бумаги.

— Сколько любовниц было у вас после того, как вы женились во второй раз, мистер Мензис?

— Протестую, милорд. Может ли такой вопрос считаться уместным?

— Милорд, я покорнейше прошу считать этот вопрос уместным. Я намерен показать, что мистера Мензиса и мисс Мурленд связывали не деловые, а личные — и даже интимные — отношения.

— Задавайте ваш вопрос подсудимому, — согласился судья.

Мензис не говорил ни слова, а сэр Хэмфри взял лист бумаги и начал изучать его.

— Не торопитесь с ответом, поскольку мне нужна точная цифра, — сказал сэр Хэмфри, глядя на него из-под очков.

Время шло, и мы все ждали ответа.

— М-м-м, по-моему, три, — ответил наконец Мензис едва слышно. Журналисты начали лихорадочно строчить в своих блокнотах.

— Три? — переспросил сэр Хэмфри недоверчивым тоном, всматриваясь в лист бумаги перед ним.

— Ну, может быть, четыре.

— А четвертой была мисс Карла Мурленд? — спросил сэр Хэмфри. — Ведь у вас было половое сношение с ней в тот вечер, не так ли?

— Нет, не было, — сказал Мензис, но теперь очень немногие в зале суда поверили ему.

— Что ж, хорошо, — продолжил сэр Хэмфри и положил лист бумаги перед собой. — Но прежде чем я вернусь к вашим отношениям с мисс Мурленд, давайте выясним истину относительно остальных.

Я уставился на лист бумаги, который зачитывал сэр Хэмфри. Со своего места я отчетливо видел, что на нем ничего не было написано. Перед ним лежал совершенно чистый лист бумаги.

Я не сумел сдержать улыбки. Донжуанское прошлое Мензиса стало неожиданным подарком мне и прессе. А еще я подумал о том, как бы Карла отреагировала, если бы узнала обо всем этом.

Остаток дня сэр Хэмфри заставлял Мензиса рассказывать в подробностях о своих отношениях с четырьмя любовницами. Все присутствующие в зале суда пришли в возбуждение, а журналисты непрерывно строчили репортажи: они понимали, что это необыкновенная удача.

В тот вечер я ехал домой вполне довольный собой, как человек, который хорошо выполнил задание на день.


Войдя в зал суда на следующее утро, я заметил, что люди стали обмениваться поклонами с теми, кто постоянно присутствовал на заседаниях. Так же стал делать и я. Поприветствовав кивком присутствовавших, я занял свое место в конце скамьи.

Все утро сэр Хэмфри рассказывал о мелких проступках Мензиса. Мы узнали, что он служил в территориальных армейских формированиях всего пять месяцев и подал в отставку после того, как не нашел общего языка со своим командиром: проблема была в том, какое время он должен отдавать службе по выходным и сколько он хотел бы за это получать. Мы также узнали, что попытка Мензиса стать депутатом местного самоуправления была обусловлена, скорее, желанием получить разрешение на застройку соседнего с его домом участка, а не альтруистическим стремлением послужить своим согражданам. Впрочем, главный козырь сэра Хэмфри должен был сыграть чуть позже.

— Мистер Мензис, я хотел бы вернуться к вашей версии того, что случилось тем вечером, когда была убита мисс Мурленд.

— Да, — сказал Мензис усталым голосом.

— Когда вы приходите к клиенту, чтобы обсудить вопросы страхового полиса, как долго обычно длится разговор?

— Обычно полчаса, максимум час, — сказал Мензис.

— И как долго вы консультировали мисс Мурленд?

— Не меньше часа.

— А ушли вы от нее, если я правильно помню ваши показания, чуть позже шести.

— Это так.

— Так на какое же время была назначена встреча?

— На пять часов, как это и обозначено в моем дневнике, — ответил Мензис.

— Так, мистер Мензис, но если вы приехали в пять и уехали чуть позже шести, то за что же вам выписали штраф?

— У меня не было мелочи, чтобы купить в автомате парковочный талон, — уверенно сказал Мензис. — А поскольку я и так опаздывал на пару минут, я решил рискнуть.

— Вы решили рискнуть, — медленно повторил сэр Хэмфри. — Да, вы явно человек, склонный к риску, мистер Мензис. Интересно, не хотелось бы вам взглянуть на злополучную штрафную квитанцию?

Секретарь передал ее Мензису.

— Назовите, пожалуйста, суду час и минуты, когда она была выписана, там все помечено точно.

И опять Мензису понадобилось время, чтобы ответить.

— Между четырьмя пятнадцатью и четырьмя тридцатью, — сказал он наконец.

— Я не слышу, — проворчал судья.

— Будьте любезны, повторите судье то, что вы сейчас сказали, — попросил сэр Хэмфри.

Мензис повторил уличающие его цифры.

— Итак, мы установили, что на самом деле вы встретились с мисс Мурленд за некоторое время до четырех пятнадцати, а не в пять, как записано в вашем дневнике, причем записано, на мой взгляд, гораздо позже. И это — еще одна ложь, не так ли?

— Нет, — сказал Мензис. — Должно быть, я приехал чуть раньше, чем планировал.

— Не менее чем на целый час раньше. И я считаю, что вы приехали на час раньше потому, что ваш интерес к Карле Мурленд был не только деловым, не так ли?

— Это неправда.

— Тогда не намеревались ли вы сделать ее своей любовницей?

Мензис колебался так долго, что сэр Хэмфри сам ответил на свой вопрос.

— Ведь деловая часть вашего визита заняла обычные полчаса, не так ли, мистер Мензис? — Он ждал ответа, но его все не было.

— Какая у вас группа крови, мистер Мензис?

— Понятия не имею.

Сэр Хэмфри без предупреждения сменил тему:

— Вы случайно не слышали, что такое ДНК?

— Нет, — прозвучал озадаченный ответ.

— Дезоксирибонуклеиновая кислота. Ее анализ позволяет сделать вывод о генетической информации, а она уникальна у каждого человека. Можно сравнить кровь и сперму. Сперма, мистер Мензис, уникальна, как отпечатки пальцев. С такими доказательствами мы сразу же узнаем, что вы изнасиловали мисс Мурленд.

— Я не насиловал ее, — сказал Мензис с негодованием.

— Но тем не менее половое сношение имело место, не так ли? — тихо спросил сэр Хэмфри.

Мензис молчал.

— Следует ли мне вызвать специалиста из Министерства внутренних дел и попросить его сделать анализ ДНК?

Мензис не ответил.

— И проверить вашу группу крови? — Сэр Хэмфри сделал паузу. — Спрашиваю вас еще раз, мистер Мензис. Вступали ли вы в половую связь с убитой женщиной в тот четверг?

— Да, сэр, — признался Мензис шепотом.

— Да, сэр, — повторил сэр Хэмфри так, чтобы его могли услышать все.

— Но это не было изнасилование, — прокричал Мензис сэру Хэмфри.

— Разве?

— И клянусь, я не убивал ее.

Теперь я оставался единственным человеком в зале суда, который знал, что это — правда.

— Милорд, у меня больше нет вопросов, — сказал сэр Хэмфри.

Мистер Скотт с помощью дополнительных вопросов попытался восстановить доверие к своему клиенту, но тот факт, что Мензиса поймали на лжи, ставил под сомнение все сказанное ранее.

Если бы только Мензис сказал правду о своих отношениях с Карлой, его рассказу поверили бы. Мне стало интересно, зачем он все отрицал? Каков бы ни был его мотив, он загнал себя в тупик, теперь все подозревали его в преступлении, которого он не совершал.

В тот вечер я отправился домой и поужинал так плотно, как не ел за много дней до этого.


На следующее утро адвокат вызвал еще двоих свидетелей. Первым оказался настоятель собора Святого Петра в Саттоне, он дал показания о том, каким столпом общества был Мензис. После того как сэр Хэмфри закончил перекрестный допрос, настоятель стал похож на доброго старичка не от мира сего, чье знакомство с Мензисом основывалось по большей части на его редких посещениях церкви по воскресеньям.

Вторым был начальник Мензиса в страховой компании. Он произвел гораздо более сильное впечатление, но не смог подтвердить, что мисс Мурленд была когда-нибудь клиенткой его компании.

Больше свидетелей у мистера Скотта не было, и он заявил судье, что защита закончила свое изложение дела. Судья кивнул и, повернувшись к сэру Хэмфри, сказал, что он сможет выступить с итоговым обращением завтра утром.

Это стало сигналом к окончанию судебного заседания, и все встали.


Мне и Мензису предстояло провести еще один долгий вечер и еще более долгую ночь.

Как и в предыдущие дни процесса, я постарался занять свое место до того, как в зал вошел судья.

Последнее слово сэра Хэмфри было шедевром. Каждая мелкая ложь была подана так, что нельзя было не усомниться и в остальных показаниях Мензиса.

— Наверняка мы никогда не узнаем причин, из-за которых несчастная молодая Карла Мурленд была убита, — сказал сэр Хэмфри. — Нежелание подчиниться натиску Мензиса? Всплеск эмоций, который окончился ударом, падением и потом смертью в одиночестве? Но тем не менее есть несколько фактов, в которых мы можем быть уверены, господа присяжные.

Мы можем быть уверены в том, что Мензис был у убитой женщины в тот день незадолго до четырех пятнадцати, поскольку это доказывает штрафная квитанция.

Мы можем быть уверены, что он вышел от нее в начале седьмого, поскольку у нас есть показания свидетелей, видевших, как он уезжал, и он сам тоже не отрицает этого.

Мы можем быть уверены в том, что он лгал нам, отрицая свое половое сношение с мисс Мурленд незадолго до того, как она была убита, хотя мы и не можем сказать, когда произошел половой акт — до того, как была сломана челюсть или после.

Сэр Хэмфри говорил, и его глаза неотрывно смотрели на присяжных.

— И наконец, из доклада патологоанатома мы установили точное время смерти, а следовательно, и факт, что Мензис был последним человеком, видевшим мисс Мурленд живой. Поэтому ни у кого больше не было возможности убить мисс Мурленд — не забывайте показания инспектора Симмонса, и, если вы примете их во внимание, у вас не останется сомнений в том, что никто, кроме Мензиса, не может быть ответственным за эту смерть. И вспомните, как веска улика, которую он пытался скрыть: его первый брак и развод по мотивам жестокого обращения, а также четырех его любовниц, которые оставили его, и мы не знаем, как это случилось и почему. До Синей Бороды ему не хватило лишь одной женщины, — добавил сэр Хэмфри с чувством.

— Ради спокойствия каждой девушки, которая живет в одиночестве в нашей столице, вы должны выполнить свой долг, как бы тяжел он ни был. И признать Мензиса виновным в убийстве.

Когда сэр Хэмфри сел, мне хотелось зааплодировать ему.

Судья объявил очередной перерыв. Голоса вокруг меня теперь обвиняли Мензиса. Я внимательно слушал, не выказывая собственного мнения. Я знал: если присяжные признают Мензиса виновным, дело будет закрыто и никто даже не посмотрит в мою сторону. Я сидел на месте, когда в два десять в зале появился судья. Он вызвал мистера Скотта.

Адвокат Мензиса выступил с вдохновенной речью, защищая своего клиента, отметив, что все доказательства по делу — косвенные и, возможно, кто-то еще мог посетить мисс Мурленд, после того как его клиент ушел в тот вечер. Кустистые брови мистера Скотта, казалось, жили собственной жизнью, когда он энергично подчеркивал, что обвинение должно было доказать свою точку зрения, не оставляя места для сомнений, а по его мнению, его ученому другу, сэру Хэмфри, не удалось этого сделать.

Подводя итог сказанному, Скотт не упомянул о записи в дневнике, о штрафной квитанции, половом сношении и месте его клиента в обществе. Если бы кто-то вошел в зал только на эти два выступления, он мог бы подумать, что эти два почтенных джентльмена говорят о разных делах.

Выражение лица мистера Скотта стало суровым, когда он, заканчивая свое выступление, обратился к присяжным:

— В ваших руках, в руках двенадцати человек, находится судьба моего клиента. Поэтому вы должны, подчеркиваю, должны быть убеждены в том, что Пол Мензис действительно не совершал такого страшного преступления, как убийство.

В этом процессе мы не рассматриваем образ жизни мистера Мензиса, его положение в обществе или даже его сексуальное поведение. Если бы адюльтер был преступлением, я уверен, мой подзащитный был бы не единственным человеком на скамье подсудимых в этом зале сегодня. — Адвокат сделал паузу и обвел глазами присяжных. — По этой причине я уверен: ваши сердца подскажут вам освободить моего клиента от испытаний, которые он пережил в течение последних семи месяцев. Вы же сами видите, что это невинный человек, достойный вашего сострадания.

Мистер Скотт сел на скамью, и, как мне показалось, у его клиента появилась некоторая надежда.

Судья сказал, что его собственное выступление состоится в понедельник утром.


Уикенд казался мне бесконечным. К понедельнику я был убежден: достаточное количество присяжных придет к заключению, что собранных доказательств достаточно для признания подсудимого виновным.

Как только процесс возобновился, судья начал с пояснения, что решение будет приниматься исключительно присяжными и только ими. Он не должен высказывать своего отношения к делу, только консультировать по вопросам правоприменения.

Он вернулся к доказательствам, выстроив их в определенной перспективе, но никак, даже намеком, не заявляя о своем мнении. Когда судья закончил свое выступление уже после полудня, присяжные отправились обсуждать вердикт.

Четырьмя часами позже судье была направлена от них записка.

Он тут же попросил присяжных вернуться на свои места, а в зал суда ворвались журналисты, которые подняли такой шум, какой бывает в палате общин в день обсуждения бюджета. Секретарь почтительно подал записку судье Бьюкенену. Он прочитал то, что пока знали только двенадцать человек из присутствующих в зале.

Затем записка была передана секретарю, и тот зачитал ее притихшему залу.

Судья Бьюкенен нахмурился и спросил, есть ли возможность достичь единодушного вердикта, если присяжным будет дано дополнительное время?

Присяжные опять вышли и вернулись на свои места только через три часа. Я ощущал напряжение в зале и слышал, как люди вокруг меня громким шепотом высказывают свое мнение. Секретарь призвал к молчанию, а судья подождал, пока все рассядутся, и дал знак секретарю продолжать.

Когда тот встал, наступила гробовая тишина.

— Пусть встанет Форман.

Я поднялся со своего места.

— Есть ли у вас вердикт, с которым согласны по меньшей мере десять из вас?

— Да, есть, сэр.

— Вы находите подсудимого Пола Мензиса виновным или невиновным?

— Виновным, — ответил я.

Ты никогда не пожалеешь об этом

Так и порешили: Дэвид оставит все Пэту. Если один из них умрет, другой будет по крайней мере финансово обеспечен на всю оставшуюся жизнь. Дэвид считал: это самое малое, что он мог сделать для человека, поддерживавшего его в течение стольких лет, несмотря на то что он не всегда хранил ему верность.

Они знали друг друга почти всю жизнь, потому что еще их родители были близкими друзьями с незапамятных времен. Обе семьи надеялись, что Дэвид возьмет замуж Руфь, сестру Пэта, и не смогли скрыть своего удивления, а отец Пэта и недовольства, когда они стали жить вместе, особенно потому, что Пэт был на три года старше Дэвида.


Какое-то время Дэвид откладывал это дело, надеясь на чудо, несмотря на то что Марвин Робак — настырный страховой агент из компании «Женева лайф» — последние девять месяцев постоянно просил о встрече. В первый понедельник десятого месяца он позвонил опять, и на этот раз Дэвид с неохотой согласился принять его. Он выбрал день, в который, как он знал, Пэт будет работать в гостинице в ночную смену, и попросил Робака зайти к ним домой. Ему показалось, что так будет похоже, будто агент сам напросился.

Дэвид поливал алые цветы на столе в гостиной, когда Робак нажал кнопку звонка у входной двери. Угостив посетителя пивом, Дэвид рассказал ему, что у него есть все страховки, какие могут ему понадобиться: от кражи, несчастных случаев, страховка на машину и дом, есть и медицинская страховка, и даже страховка отпуска.

— А как насчет страхования жизни? — спросил Марвин, облизывая губы.

— А такая мне и не нужна, — сказал Дэвид. — У меня хорошая зарплата, у меня достаточно сбережений, и вдобавок мои родители оставят все мне.

— Не будет ли благоразумным предусмотреть автоматическое получение кругленькой суммы в шестидесятый или шестьдесят пятый день рождения? — продолжал Марвин попытки приоткрыть дверь, не понимая, что она уже давно широко открыта. — В конце концов, никогда нельзя предвидеть, какое несчастье может ждать вас за углом.

Дэвид прекрасно знал, какое несчастье ждет его за углом, но тем не менее спросил невинным тоном:

— О какой цифре вы говорите?

— Ну, это зависит от того, сколько вы зарабатываете в настоящее время.

— Сто двадцать тысяч долларов в год, — сказал Дэвид, стараясь держаться непринужденно, поскольку почти вдвое завысил свой заработок. Было видно, что сумма произвела на Марвина впечатление. Дэвид молчал, пока Марвин делал в уме быстрые подсчеты.

— Так, — сказал наконец он. — Я бы предложил полмиллиона долларов или что-то в этом роде. — Он быстро пробежал пальцем по таблицам, которые достал из своего кейса. — Вам ведь еще только двадцать семь, поэтому платежи вполне вам по карману. Более того, вы можете даже рассчитывать и на большую сумму, если уверены в том, что ваши доходы будут расти в течение следующих лет.

— За последние семь лет они росли год от года, — сказал Дэвид, на этот раз — правду.

— Какого рода бизнесом вы занимаетесь, мой друг? — спросил Марвин.

— Акции и облигации, — ответил Дэвид, не называя ни небольшую фирму, на которую работал, ни низкую должность, которую там занимал.

Марвин опять облизнул губы, хотя на курсах подготовки ему неоднократно советовали не делать этого, тем более когда хочешь кого-нибудь заарканить.

— Итак, какую сумму мне следует назвать? — спросил Дэвид, продолжая вести разговор так, чтобы инициатива исходила от Марвина.

— Ну, миллион вполне вам по средствам, — сказал агент, сверившись с таблицами. — Месячные платежи могут показаться поначалу довольно крупными, но с течением лет, инфляцией и увеличением ваших доходов они станут незначительными.

— И сколько мне придется платить ежемесячно, чтобы в итоге получить миллион? — спросил Дэвид, делая вид, что попался на крючок.

— Если мы сделаем ваш шестидесятый день рождения окончанием нашего контракта, то чуть больше тысячи долларов в месяц, — сказал Марвин, стараясь, чтобы сумма выглядела совершенной мелочью. — И не забывайте, шестьдесят процентов этой суммы освобождается от налогов, так что на самом деле вам это обойдется примерно в пятнадцать долларов в день, а кончится все тем, что вы получите миллион долларов как раз тогда, когда будете больше всего нуждаться в деньгах. И потом, тысяча долларов — это константа, она никогда не будет увеличена. По сути дела, эта сумма защищена от инфляции.

Он издал противный визгливый смешок.

— Но я получу всю сумму вне зависимости от того, что случится в экономике?

— Один миллион долларов в ваш шестидесятый день рождения, — подтвердил Марвин, — что бы ни случилось, даже конец света. — Последовал очередной визгливый смешок. — Вместе с тем, мой друг, если случится так, что вы умрете до вашего шестидесятого дня рождения — боже упаси! — ваши иждивенцы получат всю сумму немедленно.

— У меня нет иждивенцев, — сказал Дэвид, напуская на себя скучающий вид.

— Должен же быть кто-то, о ком вы заботитесь, — сказал Марвин. — При такой приятной внешности.

— Оставьте мою внешность в покое, мистер Робак. Хорошо, я подумаю на эту тему в выходные. Обещаю перезвонить вам.

Марвин казался озадаченным. Ему не нужно было напоминать себе правило, согласно которому клиента надо прижимать к стенке прямо во время первой встречи, не позволять ему вывернуться, иначе он получает время передумать. У него пересохли губы.

Смена Пэта закончилась ранним утром, но Дэвид не ложился и ждал: он хотел рассказать, как прошла встреча с Марвином. У Пэта не было никакого мнения относительно плана Дэвида: раньше Дэвид самостоятельно решал все проблемы, особенно финансовые. Да и то сказать: главной слабостью Пэта было неумение отказать даже коммивояжеру с платяными щетками.

— И что нам делать дальше?

— Ждать.

— Но ты же обещал Марвину связаться с ним снова.

— Я помню, но у меня нет ни малейшего желания делать это, — сказал Дэвид и положил руку на плечо Пэта. — Ставлю сто долларов, что первым звонком в понедельник утром будет звонок от него. И не забывай, я все еще должен делать вид, что инициатива исходит от него.

Друзья легли в постель, и у Пэта случился приступ астмы. Поэтому они решили, что теперь не время Дэвиду объяснять подробности. В конце концов, как вновь и вновь повторял Дэвид, нет никакой необходимости во встрече Пэта с Марвином.

Марвин позвонил в понедельник утром в 8:30.

— Хотел поймать вас до того, как вы отправитесь торговать своими акциями и облигациями, — сказал он. — Вы приняли решение?

— Да, принял, — ответил Дэвид. — Я обсудил вопрос с матерью, и она посоветовала мне соглашаться на миллион, поскольку пятьсот тысяч могут оказаться не такой большой суммой, когда мне исполнится шестьдесят.

Марвин обрадовался тому, что Дэвид не может видеть, как он облизывает губы.

— Ваша мать, несомненно, прозорливая женщина, — только и сказал он.

— Могу я попросить вас заняться подготовкой договора? — спросил Дэвид, пытаясь говорить так, будто сам не хочет вникать ни в какие детали.

— А как же, — сказал Марвин. — И не думайте об этом, мой друг. Просто оставьте все мне. Вы приняли правильное решение, Дэвид. Обещаю вам, вы никогда не пожалеете об этом.

На следующий день Марвин позвонил опять и сообщил, что все бумаги оформлены и что теперь Дэвиду остается только пройти рутинный — он несколько раз повторил это слово — медосмотр. Но, поскольку речь шла об очень большой сумме страховки, его нужно было пройти в Нью-Йорке, у врача их страховой компании.

Дэвид попробывал протестовать против необходимости ехать в Нью-Йорк, пытаясь настаивать, что принял неверное решение, но — после нескольких убедительных аргументов Марвина — сдался.

У Пэта была теперь дневная смена, поэтому Дэвид оказался дома один, когда Марвин принес ему на подпись необходимые бумаги.

Дэвид поставил свою подпись в трех местах, отмеченных карандашным крестиком. Последним действием было проставление имени Пэта в специально отведенном месте, на которое показал толстый палец Марвина.

— Как вашего единственного иждивенца, — пояснил он, — если, не дай бог, вы умрете до 1 сентября 2027 года. Вы женаты?

— Нет, просто живем вместе, — ответил Дэвид.

Повторив слова «мой друг, вы никогда не пожалеете об этом» несколько раз, Марвин ушел, захватив с собой заполненные документы.

— Теперь тебе остается только держать себя в руках, — сказал Дэвид Пэту, рассказав о подписании бумаг. — Просто помни, что никто не знает меня лучше, чем ты, а когда все закончится, ты получишь миллион долларов.

Когда они наконец оказались в постели, Дэвид попытался заняться любовью с Пэтом, но вскоре они поняли, что это больше невозможно.

Они вдвоем съездили в Нью-Йорк в следующий понедельник, чтобы встретиться со старшим медицинским консультантом компании «Женева лайф». Причем расстались за квартал от страховой компании, чтобы не рисковать и не показываться на людях вместе. Когда они расставались, Дэвид все еще беспокоился о том, сможет ли Пэт выдержать это испытание.

Через пару минут он прибыл в поликлинику. За столом сидела молодая женщина в длинном белом халате. Она улыбнулась ему.

— Доброе утро, — сказал он. — Меня зовут Дэвид Кравиц. Доктор Ройсон назначил мне встречу.

— О да, мистер Кравиц, — сказала медсестра, — доктор Ройстон ждет вас. Пожалуйста, следуйте за мной. — Затем они пошли по длинному коридору к последней двери по левой стороне. На медной табличке было написано «Доктор Ройстон». Она постучала, открыла дверь и сказала:

— Доктор, к вам мистер Кравиц.

Доктор Ройстон оказался невысоким пожилым человеком, почти лысым, с загоревшей блестящей макушкой. Он носил очки в роговой оправе и выглядел так, будто его собственная страховка жизни далека от завершения. Он поднялся со стула, пожал руку пациенту и сказал:

— Речь идет о страховании жизни, если я правильно помню.

— Да, все верно.

— Это не должно занять много времени, мистер Кравиц. Простой рутинный осмотр, компания хочет быть уверенной, что ваше здоровье позволяет вам рассчитывать на такую большую сумму. Садитесь, — сказал он, жестом показывая на стул перед собой.

— Я и сам думал, что сумма слишком велика. Я бы согласился и на полмиллиона, но агент был чересчур настойчивым…

— Случалось ли вам серьезно болеть за последние десять лет? — спросил доктор, явно безразличный к мнению агента.

— Нет. Случайные простуды, но ничего, что можно было бы назвать серьезным, — ответил он.

— Хорошо. А у ваших близких родственников случались сердечные приступы, находили ли у них рак или болезни печени?

— Насколько мне известно, нет.

— Ваш отец еще жив?

— Еще как.

— Он здоров и хорошо себя чувствует?

— Бегает трусцой каждое утро и качает мускулы в местном спортзале два раза в неделю.

— А ваша мать?

— Тоже не болеет, и я не удивлюсь, если она переживет отца. — Доктор засмеялся.

— А ваши дедушки и бабушки?

— Все живы, кроме одного. Отец моего папы умер два года назад.

— Вы знаете причину смерти?

— Просто умер, я думаю. По крайней мере, так сказал священник во время похорон.

— А сколько лет ему было? — спросил доктор. — Вы помните?

— Восемьдесят один, восемьдесят два.

— Хорошо, — сказал доктор Ройстон, отмечая крестиками маленькие квадратики на бланке, который лежал перед ним. — У вас были такие болезни? — И он протянул ему список, начинавшийся артритом и заканчивавшийся через восемнадцать строчек туберкулезом.

Молодой человек медленно прошелся глазами по списку, перед тем как ответить.

— Нет, ничего из этого, — сказал он и больше ничего не добавил. Про астму — тоже.

— Вы курите?

— Никогда.

— Пьете.

— Так, за компанию. Я могу позволить себе бокал вина за обедом, но я не пью крепких напитков.

— Отлично, — сказал доктор и поставил крестик в последнем квадратике. — Теперь давайте измерим ваши рост и вес. Подойдите сюда, мистер Кравиц, и встаньте на весы.

Доктору пришлось встать на цыпочки, чтобы опустить планку измерения роста на голову пациента.

— Сто восемьдесят три сантиметра, — сказал он и посмотрел на указатель веса. — Восемьдесят два килограмма. Неплохо. Может быть, немного лишнего веса.

Он заполнил еще две строчки на бланке.

— Теперь мне нужен анализ мочи, мистер Кравиц. Возьмите этот пластиковый контейнер, зайдите в соседнюю комнату, наполните его до средней отметки и оставьте на полке. А потом возвращайтесь ко мне.

Через несколько минут пациент вернулся.

— Я оставил контейнер на полке.

— Хорошо. Теперь мне нужен анализ крови. Не могли бы вы закатать правый рукав?

Доктор обмотал бицепс манжетой и накачал ее воздухом так, что проступили вены.

— Небольшой укол, — сказал Ройстон. — Вы вряд ли что-либо почувствуете.

Игла вошла в руку, и он отвернулся, пока доктор набирал кровь. Доктор Ройстон протер ранку и заклеил ее кусочком пластыря. Затем он нагнулся и прослушал холодным стетоскопом различные участки груди пациента, предлагая ему то вдохнуть, то выдохнуть.

— Хорошо, — опять повторил он.

Наконец сказал:

— Ну вот, теперь почти все. Вам придется подождать несколько минут в коридоре, потом доктор Харви сделает вам рентген грудной клетки и электрокардиограмму, а после того как она закончит, вы можете ехать домой… — Он посмотрел на записи. — …В Нью-Джерси. Компания свяжется с вами через несколько дней, как только у нас будут результаты анализов.

— Благодарю вас, доктор Ройстон, — сказал он, застегивая рубашку.

Доктор нажал кнопку звонка, и в дверях опять появилась медсестра, которая отвела его в другую комнату, на двери которой висела табличка «Доктор Мэри Харви». Доктор Харви оказалась модно одетой женщиной средних лет, с коротко стриженными седыми волосами. Она ждала его. Улыбнувшись высокому красивому мужчине, попросила его еще раз снять рубашку и встать перед рентгеновским аппаратом.

— Заведите обе руки за спину и вдохните. Спасибо.

Затем доктор Харви попросила его лечь на кровать в углу комнаты. Она склонилась над его грудью и смазала гелем его кожу, а потом прикрепила небольшие подушечки. Он смотрел в белый потолок, а она щелкала выключателями и смотрела на экран монитора, стоявший у нее на столе. Ее лицо ничего не выражало. Влажной фланелью доктор Харви сняла с груди остатки геля и сказала:

— Можете надевать рубашку, мистер Кравиц. Вы свободны.

Одевшись еще раз, молодой человек поспешил прочь и чуть не бежал всю дорогу до угла, на котором они расстались. Они опять обнялись.

— Все нормально?

— Думаю, да, — ответил он. — Сказали, что дадут мне знать в течение нескольких следующих дней, как только будут готовы результаты анализов.

— Слава богу, у тебя не возникло трудностей.

— Пусть и у тебя их не будет.

— Давай даже не думать об этом, — сказал Дэвид, крепко обнимая любимого человека.

Марвин позвонил через неделю и сказал Дэвиду, что доктор Ройстон выдал справку о полном здоровье. Теперь оставалось только сделать первый платеж в размере 1100 долларов. Дэвид отправил чек страховой компании «Женева лайф» на следующее утро. Следующие платежи осуществлялись в первый день каждого месяца.

Через восемнадцать дней после седьмого платежа Дэвид Кравиц умер от СПИДа.


Пэт попытался вспомнить, что нужно делать сначала, как только было зачитано завещание. Ему нужно было войти в контакт с мистером Леви, адвокатом Дэвида, и предоставить все его попечению. Дэвид предупреждал его, чтобы он сам никак не влезал в это дело. Пусть Леви как его стряпчий выставит претензии страховой компании, а затем передаст ему деньги. «В случае сомнения молчи» — таков был последний совет Дэвида перед смертью.

Десять дней спустя Пэт получил письмо из отдела претензий компании «Женева лайф», в котором выражалась просьба побеседовать с бенефициаром страхового полиса. Пэт отправил письмо прямо адвокату Дэвида. Мистер Леви ответил согласием на беседу, которая — по просьбе его клиента — будет проходить в офисе адвокатской конторы «Леви, Голдберг и Леви» на Манхэттене.

— Не осталось ли чего, что вы не сказали мне, Патрик? — спросил его Леви за несколько минут до приезда представителя страховой компании. — Потому что если да, то лучше сказать сейчас.

— Нет, мистер Леви, мне больше нечего сказать вам, — ответил Пэт, точно выполнявший инструкции Дэвида.

С самого начала беседы представитель «Женева лайф» сверлил глазами склоненную голову Пэта, не оставляя у мистера Леви никакого сомнения в том, что они не слишком рады выплачивать такую сумму. Но адвокат стеной стоял на пути любых вопросов, ведь его позиция становилась только крепче от того факта, что за восемь месяцев до этого врачи «Женева лайф» не нашли и намека на то, что Дэвид был ВИЧ-положительным.

— Можете поднимать какой угодно шум, — все время повторял Леви, — но, в конце концов, компания заплатит.

— Если я не получу всей суммы в течение тридцати дней, — добавил он для надежности, — я подам в суд на «Женева лайф».

Представитель отдела претензий спросил Леви, не готов ли он пойти на сделку. Леви посмотрел на Пэта, еще ниже склонившего голову, и ответил:

— Конечно нет.

Пэт вернулся в квартиру через два часа, измученный и упавший духом. Он боялся, что с ним может случиться приступ астмы. Попытался приготовить ужин, но все было бессмысленно без Дэвида.

За весь вечер телефон позвонил только один раз. Пэт рванулся к нему, полагая, что это могли быть либо мать, либо сестра Руфь. Оказалось, что это был Марвин.

— У меня большие проблемы, Пэт, — блеял он в трубку. — Я, наверное, потеряю работу из-за страхового соглашения, который я заключил с вашим другом Дэвидом.

Пэт сказал, что ему очень жаль, но он ничем не может помочь.

— Можете, — настаивал Марвин. — Для начала вы могли бы сами получить страховой полис. Это спасло бы мою шкуру.

— Я не думаю, что это было бы благоразумно, — сказал Пэт, размышляя о том, что бы посоветовал Дэвид.

— Конечно же, Дэвид не захотел бы, чтобы меня уволили, — умолял Марвин. — Имейте ко мне жалость. Я просто не могу позволить себе еще одно увольнение.

— Сколько это будет мне стоить? — спросил Пэт, отчаянно пытаясь сбить Марвина с толку.

— Вы получите миллион долларов наличными, — Марвин почти кричал, — и вы спрашиваете, сколько вам это будет стоить? Что такое тысяча долларов в месяц для такого богача, как вы?

— Но я не могу быть уверенным в том, что получу этот миллион, — запротестовал Пэт.

— Вопрос уже решен, — понижая голос, сообщил Марвин. — Я не должен вам этого говорить, но вы получите чек тридцатого числа этого месяца. Компания знает, что ваш адвокат держит их за яйца. Вам даже не придется делать первый платеж, пока вы не получите миллион.

— Хорошо, — сказал Пэт, отчаянно пытавшийся отвязаться от него. — Я пойду на это, но только после получения чека.

— Спасибо, мой друг. Я загляну к вам со всеми бумагами завтра вечером.

— Нет, это невозможно, — возразил Пэт. — В этом месяце я работаю в ночную смену. Загляните лучше завтра утром.

— Друг мой, вам не придется работать в ночную смену, когда вы получите чек, — сказал Марвин и издал свой противный визгливый смешок. — Счастливчик, — хихикнул он и повесил трубку.

К тому времени, когда Марвин прибыл к нему домой на следующий день, Пэт обдумал его предложение еще раз. Если ему придется опять ехать к доктору Ройстону, они тут же узнают правду. Но после того как Марвин заверил его, что медосмотр может провести любой врач по усмотрению Патрика, а первый платеж будет сделан задним числом, он сдался и подписал все бумаги между карандашными крестиками, сделав Руфь единственным бенефициаром. Он надеялся, что Дэвид одобрил бы его решение.

— Благодарю вас, друг мой. Больше я вас не побеспокою, — пообещал Марвин. А уже закрывая за собой дверь, добавил: — Обещаю вам, вы никогда об этом не пожалеете.

Неделю спустя Пэт встретился с доктором. Это не заняло много времени, поскольку Пэт совсем недавно уже проходил плановый медосмотр. Как потом вспоминал доктор, Пэт казался очень нервным и не мог скрыть своего облегчения, когда он позвонил ему и сказал, что все в порядке.

— Ничего страшного нет, Патрик. Только астма, но и она за последнее время не обострилась.

А еще через неделю позвонил Марвин и сказал, что доктор признал его здоровым и что сам он остался на работе в «Женева лайф».

— Рад за вас, — сказал Пэт, — но что с моим чеком?

— Он будет выписан в последний день месяца. Вопрос сейчас только в оформлении бумаг. Он будет у вас за двадцать четыре часа до первого платежа. Как я и сказал, вы выиграете и здесь, и там.

Пэт позвонил адвокату Дэвида в последний день месяца и спросил, не получал ли он чека от «Женева лайф».

— В утренней почте ничего не было, — сказал ему Леви. — Но я позвоню им и узнаю, не выписан ли он уже и не задержался ли на почте. Если нет, я подам на них в суд немедленно.

Пэт подумал, не следует ли сказать Леви, что он подписал чек на 1100 долларов, отдав почти все свои деньги, и теперь ему не хватит до следующей зарплаты. Все его сбережения ушли на то, чтобы помогать Дэвиду делать его ежемесячные платежи в «Женева лайф». Он решил не упоминать об этом. Дэвид не раз говорил, что в сомнительных случаях лучше молчать.

— Я перезвоню в конце рабочего дня и дам вам знать, каково положение дел.

— Нет, это невозможно, — сказал Пэт. — Я всю неделю работаю в ночную смену. Я прямо сейчас отправляюсь на работу. Может быть, вы позвоните мне завтра с утра?

— Обязательно, — пообещал адвокат.

Телефон зазвонил в 9:31. Пэт схватил трубку и с облегчением услышал голос мистера Леви на другом конце линии.

— Патрик, мне вчера вечером позвонили из «Женева лайф», и, должен сказать, вы нарушили золотое правило Леви.

— Золотое правило Леви? — спросил озадаченный Пэт.

— Да, золотое правило Леви. Оно очень простое, Патрик. Если тебе тяжело что-то нести, ты можешь бросить груз на кого угодно, но никогда — на своего собственного адвоката.

— Я не понимаю, — сказал Пэт.

— Врач отправил образцы вашей мочи и крови в «Женева лайф», и они оказались идентичными тем, которые исследовал доктор Ройстон у человека по имени Дэвид Кравиц.

Пэт почувствовал, как кровь уходит из его головы. Он понял, какой фокус разыграл перед ним Марвин. Его сердце начало биться чаще и чаще. Внезапно ноги его ослабли, и он рухнул на пол, ловя ртом воздух.

— Вы слышите меня, Патрик? — донеслось с того конца провода. — Вы слышите?

Скорая помощь прибыла через двадцать минут, но к тому моменту Пэт уже скончался от сердечного приступа, спровоцированного астматическим удушьем.

Мистер Леви ничего не предпринимал, пока банк Пэта не подтвердил, что страховая компания предъявила к оплате чек на сумму 1100 долларов.

Через девятнадцать месяцев сестра Пэта Руфь получила от компании «Женева лайф» платеж на сумму в один миллион долларов, но перед этим ей и «Леви, Голдберг и Леви» пришлось выдержать долгий бой в суде.

В итоге присяжные признали, что смерть произошла от естественных причин, и в момент смерти страховка уже действовала.

Так что Марвину Робаку было о чем жалеть.

Первое чудо

Завтра наступит первый год новой эры, но никто не сказал ему об этом.

А если бы и сказал, он не понял бы, поскольку считал, что наступает сорок третий год правления императора. Кроме того, у него на уме были мысли и поважнее.

Его мать все еще сердилась на него, но, надо признаться, он действительно вел себя плохо в тот день, даже для тринадцатилетнего. Он не хотел ронять кувшин, когда мать послала его за водой к колодцу. Он пытался объяснить ей, что не виноват в том, что споткнулся о камень, хотя именно это и было правдой. Но он не сказал ей, что случилось это тогда, когда он погнался за бродячей собакой. А гранат? Разве ему сказали, что это — последний и что отец очень их любит?

Юный римлянин с ужасом ждал возвращения отца, боясь оказаться выпоротым еще раз. Он помнил последнюю порку: тогда боль еще несколько дней напоминала о себе каждый раз, когда он пытался сесть, а тонкие красные полосы на коже исчезли только через три недели.

Он сидел на подоконнике в своей комнате и думал о том, каким образом мог бы восстановить расположение матери. Он облил маслом свою тунику, и мать выгнала его с кухни.

— Иди поиграй на улице, — бросила она ему, но играть на улице совсем не весело, когда ты один. А отец запретил ему водиться с местными мальчишками.

Как он ненавидел этот грубый край! Если бы он только мог вернуться домой, к своим друзьям, ему было бы чем заняться. Что ж, пройдет всего три недели, и он…

Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась мать, одетая в тонкую черную накидку, которую так любили здешние женщины. Надев ее в первый раз, она сказала мужу, что это единственный способ спрятаться от жары. Он недовольно заворчал, и теперь она каждый вечер переодевалась в римскую одежду перед его возвращением.

— Почему ты не можешь заняться чем-нибудь полезным? — спросила мать, обращаясь к угрюмой фигуре сына.

— Я просто…

— Опять размечтался, как обычно. Что ж, пора возвращаться к житейским будням. Я хочу, чтобы ты пошел в деревню и купил кое-что из еды.

— Да, мама, я уже бегу, — сказал мальчик. Он соскочил с подоконника и побежал к двери.

— Подожди же, пока я не сказала тебе, что надо купить.

— Извини, мама. — Он резко остановился.

— А теперь слушай, и слушай внимательно, — начала она, загибая пальцы. — Мне нужна курица, немного изюма, инжира, фиников и… а, да, два граната.

Лицо мальчика покраснело при упоминании о гранате. Он уткнулся глазами в каменный пол, потому что рассчитывал, что мать забудет. Мать опустила руку в кожаный кошелек, свисавший с пояса, и вынула оттуда две мелкие монеты. Но перед тем как отдать их мальчику, потребовала, чтобы он повторил все, что надо купить.

— Курица, немного изюма, инжира, фиников и два граната, — повторил он так, будто это был стих из модного поэта Вергилия.

— И смотри, чтобы тебя не обманули со сдачей, — добавила она. — Не забывай, что здешний народ — мошенники поголовно.

— Да, мама… — замялся мальчик, не решаясь попросить.

— Если ты ничего не забудешь и не ошибешься со сдачей, я не скажу отцу про разбитый кувшин и про съеденный гранат.

Мальчик улыбнулся и, зажав в кулаке две серебряные монеты, выбежал со двора к воротам римского поселения.

Часовой у ворот сдвинул в сторону деревянный засов и открыл массивную створку. Мальчишка выскочил наружу и улыбнулся ему в ответ.

— Я слышал, у тебя опять неприятности, — прокричал часовой ему вслед.

— Нет, на этот раз — нет, — ответил мальчик. — На сей раз все обойдется.

Он весело помахал рукой солдату и быстрым шагом пошел по дороге в деревню, читая стихи из «Энеиды» Вергилия, которые напоминали ему о доме. Он шел посередине пыльной извилистой тропинки, которую местное население осмеливалось называть дорогой. Ему показалось, что половину времени, которое занял у него путь, он вытряхивал из сандалий мелкие камешки. Если отец пробудет тут достаточно долгое время, он сделает необходимые преобразования, и тогда здесь пройдет настоящая дорога, прямая и широкая настолько, что на ней смогут разъехаться две колесницы.

А мать сможет избавиться от лишних рабынь. Ни одна из них не умела накрывать на стол и даже приготовить еду так, чтобы она была по крайней мере чистой. С тех пор как они поселились в Иудее, мальчику впервые довелось увидеть мать на кухне. Он был уверен, что это будет и в последний раз. Скорей бы отец закончил выполнение возложенного на него поручения, и тогда они вернутся в Рим.

За прошедший год он многое узнал и был теперь уверен в одном: когда он вырастет, то ни за что не станет сборщиком податей или переписчиком населения.

Деревня, куда его отправила мать, находилась в нескольких стадиях от римского поселения, а вечернее солнце освещало ему путь. Солнце было большим и темно-красным, как туника отца, оно светило еще достаточно жарко, мальчик вспотел и захотел пить. Возможно, у него останется сдача и ему хватит на лишний гранат. Он не мог дождаться дня, когда сможет вернуться домой и показать своим друзьям, какие бывают огромные гранаты в этой варварской земле. Его лучший друг Марк, возможно, уже видел такой большой плод, поскольку его отец командовал целой армией в Малой Азии, но остальные ребята будут удивлены.

Когда он добрался до деревни, то увидел узкие извилистые улочки, бежавшие вдоль домов. Они были наполнены народом. Люди изо всех окрестных мест собрались здесь по приказу его отца, чтобы быть переписанными. После этого каждому будет назначен налог в соответствии с его положением. Свою власть его отец получил из рук самого императора, и, когда мальчику исполнится шестнадцать, он тоже будет служить императору. Марк хотел быть солдатом и завоевать оставшийся мир, а он больше интересовался правом и распространением обычаев своей страны среди варваров, которые живут в чужих землях.

— Я завоюю их, — сказал Марк, — и тогда ты сможешь ими управлять.

— Разумное разделение труда между умом и силой, — ответил он. Но его друг не оценил эти слова и окунул его в ближайший фонтан.

Мальчик прибавил шагу. Он знал, что ему надо вернуться в поселок до того, как солнце скроется за холмами. Отец много раз говорил ему, что нужно встречать закат, запершись за стенами. Он говорил сыну, что днем никто не посмеет причинить ему вред, но, как только стемнеет, может случиться все что угодно. Мальчик знал, что его отец не пользуется любовью местного населения, но он не обращал внимания на плебеев. (Это Марк научил его относиться ко всем чужестранцам как к плебеям.)

Дойдя до рынка, мальчик начал искать то, что просила купить мать. Он не может ошибиться на этот раз, иначе все закончится поркой. Он проворно побежал по торговым рядам, внимательно рассматривая выложенный товар. Местный народ внимательно приглядывался к белокожему мальчику с черными вьющимися волосами и прямым носом. Он не страдал от болезней и слабого здоровья, как большинство из них. Многие опускали глаза, когда видели его, ведь он прибыл из страны нынешних правителей. Мальчика такие мысли не занимали, и он скользил взглядом по морщинистой коже торговцев, опаленной солнцем. «Лишнее солнце вредит, оно делает человека старше своих лет», — так ему сказал его наставник.

В последней лавке мальчик увидел старуху, торговавшуюся за особенную толстую живую курицу. Он подошел к ней и, увидев его, она в страхе убежала, забыв про птицу. Он посмотрел в глаза хозяина лавки, отказываясь торговаться с крестьянином, затем показал пальцем на птицу и дал торговцу динарий. Торговец укусил серебряную монету, затем уставился на изображение Августа, правителя половины известного мира. (Когда наставник рассказывал на уроке истории о достижениях императора, мальчик, помнится, сказал: «Учитель, я надеюсь, что цезарь не завоюет весь мир, пока у меня не появится возможность присоединиться к нему».)

— Живее, живее. У меня еще много дел, — поторопил торговца мальчик, пытаясь подражать голосу отца.

Лавочник ничего не ответил, поскольку не понимал того, что говорит мальчик. Но он твердо знал, что никогда не надо злить оккупантов. Он крепко взял курицу за шею, вытащил из-за пояса нож и одним движением отсек ей голову, а затем передал истекающую кровью птицу мальчику вместе с несколькими местными монетами, на которых было вычеканено изображение человека, которого его отец часто называл «бесполезным Иродом». Мальчик продолжал держать руку ладонью кверху, и лавочник все клал и клал в нее бронзовые таланты, пока они не кончились.

Оставив лавочника без денег, мальчик подошел к другой лавке, где показал пальцем на мешочки с изюмом, инжиром и финиками. Другой лавочник взвесил по фунту каждого и получил за товар пять почти ничего не стоящих медяков. Мужчина попытался протестовать, но мальчик посмотрел ему прямо в глаза — так, как часто делал его отец. Лавочник попятился и склонил голову.

Так, чего же еще просила мать? Он напряг мозги. Курицу, изюм, инжир, финики… Ах, да — два граната. Он выбрался на другую улочку и пошел вдоль прилавков со свежими фруктами, пока наконец не нашел самые крупные гранаты. Он выбрал три, немедленно вскрыл один, погрузил зубы в сочную мякоть и насладился прохладным вкусом. Затем выплюнул косточки, кивнул лавочнику и заплатил ему два из оставшихся трех медяков. (Он хотел сохранить одну монету для коллекции Марка.)

Теперь мать будет им довольна, ведь он купил все, что она просила, а истратил только один динарий. Конечно, и отец будет этим доволен. Мальчик доел гранат и, нагруженный провизией, медленно вышел с рынка и направился обратно домой, пытаясь уклоняться от бродячих собак, которые постоянно бежали за ним, лая и даже кусая за пятки. Они явно не понимали, кто он такой.

Когда мальчик вышел на окраину деревни, то заметил, что солнце уже коснулось верхушки самого высокого холма. Вспомнив слова отца о необходимости быть дома до наступления сумерек, он прибавил шагу. Он шел посередине тропинки, а спускавшиеся навстречу люди, уступали дорогу, освобождая ему путь.

Но тут чуть впереди себя мальчик увидел человека с длинной бородой — отец называл это грязной традицией местных мужчин, порожденной их ленью, — в оборванной тунике, показывающей его принадлежность к колену Иакова. Оборванец тащил за собой упирающегося осла, на котором сидела очень толстая женщина, одетая, как того требовали местные обычаи, в черную накидку с ног до головы. Мальчик хотел было приказать им посторониться, но мужчина сам отвел осла в сторону, привязал его к коновязи и вошел в дом, который, как следовало из вывески, был придорожным трактиром.

У него на родине такое здание никогда не получило бы одобрения городского совета граждан для использования под поселение гостей, но мальчик знал, что в течение этой недели для многих людей возможность просто преклонить голову на солому была роскошью. К тому времени, когда он подошел ближе, бородатый мужчина вновь появился в проеме трактирной двери с выражением беспокойства на усталом лице. В трактире явно не было свободных мест.

Мальчик мог бы сказать ему об этом еще до того, как он вошел внутрь, и теперь задумался, что же мужчина будет делать дальше. Не то чтобы ему и в самом деле стало интересно: пока они платят назначенные им налоги, ему все равно, где они ночуют, хоть среди холмов. Но ему хотелось увидеть, как они выйдут из положения.

Человек с бородой что-то говорил толстой женщине, показывая пальцем куда-то в направлении заднего двора трактира. Она кивнула в знак согласия, и без лишних слов он повел осла вокруг здания. Мальчику стало интересно, что же находится позади трактира, и он последовал за ними. Завернув за угол, он увидел, как мужчина уговаривает осла пройти в дверь сооружения, которое было похоже на амбар или хлев. Мальчик подошел ближе, остановился у открытой двери и заглянул внутрь.

Пол хлева был покрыт грязной соломой. Здесь были курицы, овцы и быки, а пахло так, как пахнет сточная канава на улицах его страны. Он зажал нос, но его все равно затошнило. Мужчина пытался убрать самую грязную солому, чтобы соорудить в середине сарая сколько-нибудь чистое место для женщины — занятие довольно безнадежное. Когда он сделал все, что было в его силах, то помог толстухе сойти с осла и нежно посадил ее на солому. Затем он подошел к корыту в дальнем конце хлева, зачерпнул в пригоршни воду и вернулся к толстой женщине, стараясь пролить как можно меньше.

Мальчику становилось скучно. Он уже собирался уйти и продолжить свое путешествие домой, когда женщина наклонилась, чтобы напиться воды из рук мужчины. Накидка упала с ее головы, и он впервые увидел ее лицо.

Мальчик уставился на нее: он никогда не видел более красивого лица. Они отличались от других женщин из ее колена: кожа была почти прозрачной, а глаза ярко блестели. Но еще больше его поразили ее самообладание и манеры. Он никогда еще ни перед кем не испытывал такого трепета, даже во время своего единственного посещения Сената, когда цезарь Август выступал там.

На мгновение он замер, как загипнотизированный. Но моментально понял, что должен сделать. Он прошел в открытую дверь к женщине, опустился на колени, вытянул руки ей навстречу и подарил ей курицу. Она улыбнулась, но ничего не сказала. Он протянул ей два граната, и она улыбнулась опять. Тогда он бросил к ее ногам остальную провизию. Она по-прежнему молчала.

Бородатый мужчина подошел к ним, держа в пригоршнях очередную порцию воды. Увидев молодого чужестранца, он упал на колени, расплескав воду на солому, и закрыл лицо руками. Мальчик мельком оглянулся на него, но остался стоять на коленях, не отводя глаз от женщины. Наконец он поднялся и пошел к двери хлева. У выхода обернулся и посмотрел на спокойное лицо женщины. На этот раз она подняла голову и впервые посмотрела ему в глаза.

Юный римлянин постоял секунду на пороге и склонил перед ней голову.

Когда он вернулся на извилистую тропинку, чтобы идти домой, уже наступили сумерки. Но ему не было страшно. Наоборот, он чувствовал, что совершил что-то хорошее и ничего плохого с ним случиться не может. Он посмотрел в небо и увидел у себя над головой первую звезду. Она светила так ярко на востоке небосклона, что он подумал: а где же другие? Но отец рассказывал ему, что в разных краях видны разные звезды, поэтому он отогнал эту загадку.

Дорога теперь была пустынна, и мальчик смог прибавить шагу. Он уже подходил к дому, когда услышал крики. Он быстро обернулся и посмотрел на холмы, чтобы увидеть, откуда исходит опасность. Поначалу он не увидел ничего особенного, но, приглядевшись, заметил, как какие-то пастухи прыгали, пели, кричали и хлопали в ладоши.

Марк рассказывал ему, что пастухи в этой стране время от времени производят много шума по ночам, поскольку верят в то, что так они отпугивают злых духов. «Как же можно быть настолько глупым?» — подумал мальчик. Пастухи пали на колени и уставились в небо, словно внимательно прислушиваясь к чему-то.

И вдруг внезапно наступила темнота.

Мальчик со всех ног бросился к своему поселению — он хотел побыстрее оказаться в нем и увидеть, как часовой задвигает изнутри деревянный засов.

Он бы побежал еще быстрее, но тут его взору предстало странное зрелище. Отец учил его никогда не показывать страха перед лицом опасности, так что мальчик попытался дышать спокойно, чтобы скрыть свой испуг. А он был напуган, но гордо продолжал идти дальше, исполненный решимости не уступать дорогу чужеземцам, как бы красиво одеты те ни были.

Перед ним показались три верблюда, а на них — трое мужчин, смотревших на него. Первый был закутан в золото, его плащ накрывал руку, державшую что-то. На боку в ножнах, покрытых драгоценными камнями, висел меч. Второй мужчина был одет в белое и вез в руках серебряную шкатулку. Третий был в красном и придерживал рукой деревянный ящик.

Мужчина в золоте поднял руку и обратился к мальчику на странном языке, который тот никогда раньше не слышал — даже от своего наставника. Когда стало ясно, что мальчик не понимает, что ему говорят, второй попытался заговорить на иврите, а третий — еще на одном непонятном языке.

Мальчик скрестил руки на груди и не уступал дороги. Он сказал им, кто он, куда идет, и потребовал, чтобы и те трое сказали ему, куда направляются. Он надеялся, что писклявый голос не выдаст его страха. Мужчина в золоте спросил мальчика на его родном языке.

— Где тот, кто родился, чтобы стать царем иудейским? Мы видели звезду на востоке и идем поклониться ему.

— Царь Ирод живет за…

— Мы не говорим о царе Ироде, — сказал второй, — потому что он человек, как и мы.

— Мы говорим, — сказал третий, — о Царе Царей. Мы пришли с востока, чтобы предложить ему золото, ладан и смирну.

— Я ничего не знаю о Царе Царей, — сказал мальчик уже более уверенно. — Я признаю только цезаря Августа, императора лучшей половины мира.

Мужчина в золоте покачал головой и, показывая на звезду, сказал мальчику:

— Видишь эту яркую звезду на востоке? Как называется деревня, над которой она сияет?

Мальчик посмотрел на звезду. В ее лучах деревню действительно было видно лучше, чем при свете дня.

— Это может быть только Вифлеем, — сказал мальчик, смеясь. — Никакого Царя Царей вы там не найдете.

— Мы найдем его даже там. — И, прекратив разговор, трое мужчин в плащах продолжили свой путь в Вифлеем.

Озадаченный, мальчик продолжил путь. Ему оставалась еще одна стадия. Небосклон был теперь совершенно черным, но, когда он оборачивался в сторону Вифлеема, то ясно видел яркий звездный свет.

Добравшись до огромных деревянных ворот, он громко заколотил по ним кулаком. Часовой с обнаженным мечом и ярким факелом в руках пришел посмотреть, кто это осмелился побеспокоить его. Увидев мальчика, он нахмурился.

— Губернатор очень сердит на тебя. Он вернулся на закате и уже собирался отправить группу солдат на поиски.

Мальчик проскользнул мимо часового и побежал к дому, где застал отца, отдающего приказ легату с десятком легионеров. Мать стояла рядом и рыдала.

Губернатор обернулся и увидел сына.

— Где ты был? — спросил он ледяным тоном.

— В Вифлееме, отец.

— Да, я знаю это. Но что заставило тебя задержаться так надолго? Разве я не говорил тебе бессчетное количество раз, чтобы ты приходил в поселение до темноты?

— Да, отец.

— Тогда немедленно отправляйся в мой кабинет.

Мальчик без всякой надежды посмотрел на мать и пошел вслед за отцом в его кабинет. Часовой подмигнул мальчику, когда он проходил мимо, хотя и понимал, что ничто теперь не сможет его спасти. Отец вошел первым и сел на деревянный стул, стоявший у стола. Мать прошла следом и встала у двери, вытирая глаза.

— А теперь рассказывай, где именно ты был и что заставило тебя вернуться так поздно. И говори только правду.

Мальчик встал перед отцом и рассказал ему все, что случилось.

Он сказал, как ходил в деревню, как тщательно выбирал провизию к ужину и как ему удалось сэкономить половину денег, которые ему дала мать. Затем он поведал, как на обратном пути он увидел толстую женщину на осле и как она не могла найти места на постоялом дворе. Он объяснил, как пошел за ней в хлев и отдал ей купленную провизию, как кричали и били себя в грудь пастухи, как в небе появилась звезда и тогда они упали на колени, и, наконец, как он встретил трех искавших Царя Царей мужчин в плащах верхом на верблюдах.

Слушая сына, отец становился все сердитее.

— Что за история?! — вскричал он. — Расскажи-ка поподробнее. Ты видел этого Царя Царей?

— Нет, отец, не видел, — ответил мальчик.

Отец поднялся и стал ходить по комнате.

— Возможно, всему этому есть более простое объяснение. Например, твое лицо и руки, испачканные в гранатовом соке.

— Нет, отец, я купил один лишний гранат, но даже после того, как я купил всю провизию, мне удалось сэкономить серебряный динарий.

Мальчик передал монету матери, полагая, что этот факт послужит подтверждением его слов. Но монета рассердила отца еще больше.

— А другой динарий ты истратил на себя, и теперь тебе нечего предъявить взамен.

— Это неправда, отец, я…

— Я дам тебе последний шанс рассказать правду, — сказал отец, садясь на свое место за столом. — Если соврешь, я задам тебе такую порку, которую ты не забудешь всю оставшуюся жизнь.

Мальчик не колебался:

— Я уже сказал тебе всю правду.

— Слушай меня внимательно, сынок. Мы родились римлянами, родились, чтобы править миром, ибо наши законы и обычаи проверены временем, они основаны на истине. Римляне никогда не лгут. В этом — наша сила и слабость наших врагов. Поэтому мы и правим другими, тогда как другие нуждаются в управлении. И пока это так, империя никогда не погибнет. Ты понимаешь, о чем я говорю?

— Да, отец, понимаю.

— Теперь ты понимаешь, почему необходимо все время говорить правду — вне зависимости от последствий?

— Да, отец, понимаю. Но я сказал тебе правду.

— Тогда тебе не на что надеяться, — тихо сказал мужчина. — Ты не оставляешь мне выбора в том, как мне следует поступить.

Мать мальчика подняла руку, желая прийти на помощь сыну, но она знала, что любой протест будет бесполезен. Губернатор поднялся с места, снял с себя кожаный ремень, сложил его вдвое так, чтобы медная пряжка оказалась снаружи. Затем он приказал мальчику коснуться пальцами рук пальцев ног. Мальчик беспрекословно подчинился, а его отец, размахнувшись со всей силы, ударил его ремнем. Мальчик не вскрикнул и не застонал, пока отец наносил удары, а мать отвернулась и плакала.

Ударив сына в двенадцатый раз, отец приказал ему отправляться в свою комнату. Мальчик вышел, не сказав ни слова, и стал подниматься в свою спальню. Мать шла за ним. Проходя через кухню, она взяла с собой оливковое масло и мази.

Она принесла баночки со снадобьями в комнату мальчика и нашла его уже лежащим в постели. Подойдя, села на краю кровати и потянула простыню. Попросила его повернуться на живот, а сама приготовила мазь и осторожно задрала ночную рубашку, стараясь не причинить сыну лишней боли. Она смотрела на его обнаженное тело и не верила своим глазам.

На коже ничего не было.

Она провела рукой и убедилась, что кожа гладкая, как после бани. Она перевернула его, но и в других местах не было никаких отметин. Она опустила рубашку и укрыла его простыней.

— Не говори отцу ничего, — сказала ему мать, — и постарайся навсегда забыть об этом случае.

— Да, мама.

Мать нагнулась, задула свечу у кровати, собрала ненужные снадобья и на цыпочках пошла к двери. На пороге она обернулась и в полумраке посмотрела на сына.

— Теперь я знаю, что ты говорил правду, Понтий.

Петля

— Это не та версия, которую я слышал, — сказал Филипп.

Один из сидевших в баре членов клуба обернулся на громкий голос, но, увидев, кто это, только улыбнулся и продолжил разговор.

В гольф-клубе «Хасельмир» в то субботнее утро было довольно людно. А к обеду в просторном здании клуба стало вообще невозможно найти свободное место.

Двое членов уже заказали себе по второму стакану и, сидя в углу, наблюдали за событиями на первой лунке задолго до того, как ресторан стал заполняться. Филипп Мастерс и Майкл Гилмор закончили свою субботнюю игру еще утром, раньше обычного, и теперь увлеченно беседовали.

— А что вы слышали? — тихо спросил Майкл Гилмор.

— Что вы не совсем невинны в это деле.

— Это и в самом деле так, — сказал Майкл. — И что вы об этом думаете?

— Я ничего не думаю, — ответил Филипп. — Но помните, что вам не удастся одурачить меня. Я и сам когда-то брал вас на работу и знаю вас слишком долго, чтобы принимать все ваши слова за чистую монету.

— Я никого не пытаюсь одурачить, — возразил Майкл. — Все знают, что я потерял свое место. Я ничего не скрывал.

— Согласен. Но не все знают, что вы не просто лишились работы, но и не смогли найти новую.

— Я не смог найти новую по той простой причине, что в данный момент это не так-то просто. И, кстати, я не виноват в том, что вы преуспеваете и стали чертовски богатым.

— А я не виноват в том, что у вас нет ни гроша и нет постоянной работы. Ее легко найти, если предоставить рекомендации с последнего места.

— На что вы намекаете? — спросил Майкл.

— Я ни на что не намекаю.

Некоторые члены клуба перестали разговаривать между собой и прислушались к чужой беседе, которая велась на все более повышенных тонах.

— Я просто говорю, — продолжил Филипп, — что никто не хочет брать вас по одной простой причине: вы не можете найти никого, кто дал бы вам рекомендацию, и все это знают.

Это знали, видимо, не все, что объясняет, почему их внимательно слушали окружающие.

— Я был уволен по сокращению штатов, — настаивал Майкл.

— В вашем случае сокращение — это эвфемизм увольнения. Никто не воспринимал его иначе.

— Я был уволен по сокращению штатов, — повторил Майкл, — просто потому, что прибыли компании в том году оставляли желать лучшего.

— Оставляли желать? Это слишком громко сказано. Их вообще не было.

— Из-за того, что один важный отчет о состоянии дел попал к конкурентам.

— А конкуренты, как мне сказали, были только счастливы заплатить за инсайдерскую информацию.

К тому моменту члены клуба оставили все разговоры и стали ловить каждое слово, произнесенное двумя мужчинами, сидящими у окна ресторана.

— Исчезновение этого отчета было в подробностях объяснено акционерам на ежегодном собрании.

— А было ли объяснено акционерам, как бывший сотрудник позволил себе купить новую автомашину всего через несколько дней после увольнения? — продолжал Филипп. — Могу добавить: вторую машину. — Филипп отхлебнул томатный сок.

— Это был подержанный «мини». Я купил его на пособие, которое мне выплатили в связи с увольнением по сокращению штатов. Я же должен был вернуть служебную машину. А вы знаете, что Кэрол всегда нужна своя машина на работе.

— Честно говоря, я удивляюсь, что Кэрол не бросила вас после всего того, что вы с ней сделали.

— Я с ней сделал? На что вы намекаете?

— Я ни на что не намекаю, — возразил Филипп. — Но ведь это факт, что некая молодая женщина, не будем называть здесь ее имени… — Большинство слушателей от этих слов расстроились. — …Тоже попала под сокращение вместе с вами, причем беременная.

Уже семь минут никто не просил бармена налить бокал, и лишь несколько человек в зале оставались безразличными к препирательству двух мужчин. А кое-кто посматривал в их сторону и не верил своим глазам.

— Но я едва знал ее, — запротестовал Майкл.

— Я уже сказал вам, что это не та версия, которую я слышал. И что еще важнее, ребенок удивительно похож…

— Ну, это уже слишком!

— Только если вам нечего прятать, — жестко сказал Филипп.

— Вы знаете, мне нечего прятать.

— Даже светлые волосы, которые Кэрол нашла на заднем сидении нового «мини». Та девушка на работе ведь была блондинкой, не так ли?

— Да, но те волосы были шерстью золотистого ретривера.

— Но у вас нет золотистого ретривера.

— Да, то была собака прежнего владельца «мини».

— Эта сука не принадлежала старому владельцу, и я отказываюсь верить, что Кэрол купилась на такие объяснения.

— Она поверила мне, поскольку это правда.

— Правда состоит в том, что вы потеряли контакт с реальностью. Вас уволили, во-первых, потому, что вы не могли пропустить ни одной юбки моложе сорока лет, а во-вторых, потому, что вы не можете не запускать рук в кассу. Я-то знаю. Не забывайте, что я выгнал вас именно по этой причине.

Майкл вскочил. Его щеки приобрели цвет томатного сока, как в бокале Филиппа. Он поднял стиснутые кулаки и уже собирался нанести Филиппу удар, когда президент клуба полковник Мазер появился рядом с ним.

— Доброе утро, сэр, — спокойно сказал Филипп, поднимаясь.

— Доброе утро, Филипп, — почти прорычал полковник. — Вам не кажется, что ваш небольшой спор зашел несколько дальше, чем следует?

— Небольшой спор? — запротестовал Майкл. — Разве вы не слышали, что он говорил про меня?

— К несчастью, слышал. Каждое слово. Как и остальные члены клуба, — сказал полковник. Он повернулся к Филиппу и добавил: — Полагаю, вам нужно пожать друг другу руки, как добрым парням, и пусть дело на этом закончится.

— Пожать руку этому бабнику, этому двуличному дельцу? Никогда, — отрезал Филипп. — И вот что, полковник, он недостоин членства в клубе. Заверяю вас, я не рассказал и половины того, что знаю.

Полковник не успел продолжить свои дипломатические маневры: Майкл набросился на Филиппа, и понадобились усилия троих молодых членов клуба, чтобы развести их в стороны. Полковник приказал обоим немедленно покинуть помещение, предупредив, что об их поступке будет доложено на ближайшем ежемесячном заседании совета клуба.

Секретарь клуба Джереми Хоуорд проводил мужчин к выходу и дождался, пока Филипп сел в свой «роллс-ройс» и степенно выкатил за ворота. Он еще несколько минут постоял на ступенях, — и в своем «мини» укатил Майкл, который, прежде чем завести мотор, что-то писал, сидя в машине. Когда он наконец уехал, секретарь вернулся в бар. Чем они оба займутся, покинув территорию, было не его делом.

Вернувшись в здание клуба, секретарь обнаружил, что разговор не вернулся к кандидатуре возможного победителя турнира «Президентская клюшка», женскому чемпионату с гандикапом или к тому, кто окажется самым крупным спонсором молодежных соревнований этого года.

— Я проходил мимо них, когда они играли на шестнадцатой лунке этим утром. Оба были в прекрасном настроении, — сказал капитан клуба полковнику.

Полковник признался, что и сам очень удивлен. Он знает обоих с того дня, когда они стали членами клуба почти пятнадцать лет назад. Они были неплохими парнями, заверил он капитана и добавил, что они даже нравились ему. Никто не мог вспомнить, сколько лет подряд они играли партию в гольф каждое субботнее утро, и никогда ничто не омрачало их отношений.

— Какая жалость, — сказал полковник. — А я-то надеялся попросить Мастерса выступить спонсором молодежного турнира этого года.

— Хорошая идея, но не вижу, как ее можно было бы осуществить теперь.

— Не могу представить себе, что они затеяли ни с того ни с сего.

— Может быть, это просто потому, что Филипп успешен, а Майкл переживает не лучшие времена.

— Нет, тут дело серьезнее, — ответил полковник и добавил, подумав: — Этот утренний эпизод нуждается в дополнительных объяснениях.


Все в клубе знали, что Филипп Мастерс поднял свой бизнес с нуля после того, как ушел с прежней работы коммивояжера, торгующего кухонными гарнитурами. «Готовые кухни» начались в сарае на заднем дворе его дома, а теперь стали настоящей мебельной фабрикой на другом конце города, где работало триста человек. После того как акции «Готовых» вышли на биржу, говорили, что доля Филиппа составила два миллиона, а когда ее купило «Партнерство Джона Льюиса», стало известно, что Филипп вышел из сделки с чеком на семнадцать миллионов фунтов и пятилетним контрактом, которому позавидовала бы кинозвезда. Часть свалившихся на него денег он истратил на великолепный дом в георгианском стиле, расположенном на лесистом участке в шестнадцать гектаров в Хасельмире, рядом с гольф-клубом. Он мог наблюдать за игрой из окна своей спальни. Филипп был женат уже двадцать лет, а его жена Салли была председателем местного отделения фонда «Спасите детей». Их сын только что сдал экзамены в колледж св. Анны в Оксфорде.

Майкл был крестным отцом мальчика.

Майкл Гилмор являл собой полную противоположность Филиппу. По окончании школы, где Филипп был его лучшим другом, он кочевал с одного места работы на другое. Он работал стажером у Уотни; через несколько месяцев стал репортером. Как и Филипп, он был женат на подруге детства Кэрол Уэст, дочери местного врача.

Когда у них родилась дочь, Кэрол стала жаловаться, что Майкл проводит слишком много времени вне дома, и он оставил газету и стал коммивояжером, торговал прохладительными напитками. Так продолжалось пару лет — до тех пор, пока один из его подчиненных не был повышен через его голову и назначен менеджером по региональным продажам. Это обидело Майкла, и он уволился. Просидев какое-то время на пособии по безработице, он поступил в зерноперерабатывающую компанию, но обнаружилось, что у него аллергия на зерно. Его снабдили соответствующей медицинской справкой, и Майкл впервые получил пособие по сокращению штатов. Затем он стал коммивояжером у Филиппа в «Готовых кухнях», но уволился без объяснения причин через месяц после того, как компания была продана. Последовало очередное пособие, а затем он поступил — и снова коммивояжером — в компанию, продававшую микроволновые печи. Казалось, тут он осел насовсем, но был без предупреждения уволен по сокращению штатов. Да, прибыли компании и в самом деле упали в том году вдвое, но директора сказали, что им жаль расставаться с Майклом. Во всяком случае, так было отмечено и в корпоративном издании фирмы.

Кэрол не могла скрыть своего беспокойства, когда Майкл был сокращен в четвертый раз. Теперь, когда их дочери предложили место в художественной школе, им бы не помешали дополнительные деньги.

Крестным отцом девочки был Филипп.

— И что ты собираешься теперь делать? — спросила Кэрол, когда Майкл рассказал ей о том, что произошло в клубе.

— Есть только одно, что я могу сделать, — ответил он. — В этом инциденте пострадала моя репутация. Я подам в суд на этого ублюдка.

— Как ужасно называть таким словом своего старейшего друга. И потом, мы не можем позволить себе судебное разбирательство, — возразила Кэрол. — Филипп — миллионер, а у нас нет ни гроша.

— Ничего не поделаешь, — сказал Майкл. — Я добьюсь своего, даже если придется продать все.

— И пусть вместе с тобой страдает твоя семья?

— Никто из нас не пострадает, когда он оплатит мне издержки и моральный ущерб.

— Но ты можешь и проиграть, — сказала Кэрол. — И у нас ничего не останется — даже меньше, чем ничего.

— Это невозможно, — сказал Майкл. — Он совершил ошибку, сказав все это перед свидетелями. В ресторане клуба в тот момент было более пятидесяти членов, включая президента клуба и редактора местной газеты, и они слышали каждое слово.

Кэрол это не убедило, но она с облегчением отметила, что в течение нескольких следующих дней Майкл ни разу не упомянул имени Филиппа. Она уже понадеялась, что муж одумался и все это дело будет забыто.

Но тут «Хасельмир кроникл» решила напечатать свою версию ссоры между Майклом и Филиппом. Под заголовком «Война в гольф-клубе» был помещен отчет о том, что произошло в прошлую субботу. Газета прекрасно знала, что само содержание разговора нельзя предавать огласке, чтобы не оказаться в суде, но журналист так тщательно подобрал слова и намеки, что статья не оставляла сомнения в том, что же случилось тем утро на самом деле.

— Это последняя капля, — сказал Майкл, закончив читать статью в третий раз. Кэрол поняла, что никакие слова не удержат теперь ее мужа.

На следующий день Майкл посетил Реджинальда Ломакса, местного адвоката, который учился в школе с ними обоими. Вооружившись статьей, Майкл рассказал Ломаксу о разговоре, который «Кроникл» так нагло опубликовала во всех деталях. Майкл также рассказал Ломаксу дополнительные подробности того, что случилось в клубе в то утро, и вручил ему четыре исписанных листа бумаги, которые должны были доказать его правоту.

Ломакс внимательно изучил заметки.

— Когда вы написали все это?

— В машине, сразу после того как нас выпроводили.

— Как предусмотрительно с вашей стороны, — сказал Ломакс. — Крайне предусмотрительно.

Он озадаченно посмотрел на своего клиента поверх полукруглых очков. Майкл ничего не сказал.

— Вы, конечно же, знаете, что закон — дорогое удовольствие, — продолжал Ломакс. — Иск о клевете не получится дешевым, даже с такими сильными доказательствами. — Он постучал по заметкам, лежавшими перед ним. — Вы можете и проиграть. Очень часто исход дела о клевете зависит от того, что запомнили другие люди или, это еще важнее, что они согласятся вспомнить.

— Я прекрасно знаю это, — сказал Майкл. — Но я исполнен решимости добиться успеха. Нашу беседу в то утро слышали более пятидесяти человек.

— Значит, так тому и быть, — согласился Ломакс. — Тогда мне нужен аванс в размере пяти тысяч фунтов на первые расходы и подготовку к судебному заседанию.

Майкл впервые задумался.

— Деньги будут возвращены, если вы выиграете дело.

Майкл достал чековую книжку и написал сумму, которая составляла как раз остаток его пособия по сокращению.

На следующее утро «Ломакс, Дэвис и Ломакс» объявила о возбуждении иска по делу о клевете.

Неделей позже иск был принят к рассмотрению.


Шли дни, но споры относительно того, кто прав, а кто нет в деле «Гилмор против Мастерса», не утихали.

Члены клубы перешептывались между собой о том, кого из них могли бы вызвать в суд в качестве свидетелей. Кое-кто уже получил письма от «Ломакс, Дэвис и Ломакс» с просьбами рассказать, что они помнят из разговора двоих мужчин в то утро. Большая часть сослалась на забывчивость или глухоту, но были и такие, кто письменно подтвердил ссору. Вдохновленный Майкл продолжал наступление — несмотря на недовольство Кэрол.

Прошел месяц, и однажды утром, после того как Кэрол отправилась в банк, Майклу Гилмору позвонил Реджинальд Ломакс, который сообщил, что его пригласили на «непредвзятую консультацию».

— Вы, конечно, не удивились этому, после тех доказательств, что мы собрали, — ответил ему Майкл.

— Это только консультация, — напомнил ему Ломакс.

— Консультация — не консультация, но я не соглашусь меньше, чем на сто тысяч фунтов.

— Ну, я пока даже не знаю, зачем они… — начал Ломакс.

— А я знаю. Я также знаю, что за последние одиннадцать недель из-за этого ублюдка меня ни разу не пригласили на собеседование для приема на работу, — воскликнул Майкл с негодованием. — Не меньше ста тысяч фунтов, вы слышите меня?

— Я думаю, что ваш оптимизм в данных обстоятельствах чрезмерен, — сказал Ломакс. — Но я дам вам знать ответ той стороны, как только закончится встреча.

Вечером Майкл рассказал Кэрол радостную новость, но, как и Реджинальд Ломакс, она была настроена скептически. Звонок телефона прервал их спор на эту тему. Кэрол стояла рядом, а Майкл внимательно вслушивался в слова Ломакса. Похоже, Филипп был готов решить проблему за двадцать пять тысяч и оплату судебных издержек обеих сторон.

Кэрол закивала ему, чтобы он соглашался, но Майкл опять повторил Ломаксу, что не согласен меньше чем на сто тысяч.

— Разве вы сами не видите, что Филипп наконец понял, во что ему обойдется решение вопроса по суду? И он прекрасно знает, что я не уступлю.

Кэрол и Ломакс были не согласны с ним.

— Положение гораздо менее определенное, чем вам это кажется, — говорил ему адвокат. — Присяжные на суде могут посчитать, что слова были просто шуткой.

— Шуткой? А как насчет драки, которая за этой шуткой последовала?

— Но она была инициирована вами, — отметил Ломакс. — Двадцать пять тысяч — вполне приличная сумма в этих обстоятельствах.

Майкл отказался уступать и завершил разговор требованием ста тысяч фунтов.

Прошло две недели, и сторона ответчика предложила не доводить дело до суда за компенсацию в пятьдесят тысяч. На этот раз Ломакс не удивился, когда Майкл с ходу отклонил предложение.

— К черту внесудебное решение! Я сказал вам, что не стану рассматривать сумму меньше ста тысяч.

Ломакс уже знал, что любой призыв к благоразумию будет встречен глухотой.

Понадобилось еще три недели и несколько телефонных звонков, прежде чем другая сторона согласилась выплатить сто тысяч фунтов. Реджинальд Ломакс позвонил Майклу, чтобы сообщить эту новость, и постарался оформить сообщение таким образом, чтобы оно выглядело как его личный успех. Он заверил Майкла, что все необходимые бумаги будут составлены немедленно, а окончательное урегулирование будет достигнуто через несколько дней.

— Естественно, все ваши издержки будут компенсированы, — добавил он.

— Естественно, — сказал Майкл.

— Вам теперь только остается согласиться на урегулирование.

Было составлено короткое заявление, которое с согласия обеих сторон было опубликовано в «Кроникл». Газета поместила его на первой полосе пятничного выпуска. «Иск по делу „Гилмор против Мастерса“ о клевете, — сообщала статья, — с согласия обеих сторон был отозван после значительной компенсации, выплаченной ответчиком во внесудебном порядке. Филипп Мастерс, безусловно, отказывается от слов, произнесенных в то утро в клубе, и приносит свои безоговорочные извинения. Он также обещает никогда не повторять подобных слов впредь. Мистер Мастерс полностью оплачивает судебные издержки».

В тот же вечер Филипп написал полковнику письмо, где признавался в том, что слишком много выпил в то утро. Он выразил сожаление по поводу своего необдуманного эмоционального всплеска, извинялся и заверял президента клуба в том, что подобного больше никогда не повторится.

Единственным человеком, казавшимся расстроенным таким исходом, была Кэрол.

— Что случилось, дорогая моя? — спросил Майкл. — Мы выиграли, а кроме того, поправили финансовые дела.

— Я знаю, — сказала Кэрол. — Но стоило ли терять лучшего друга из-за ста тысяч фунтов?

Утром следующей субботы Майкл с радостью обнаружил в своей почте конверт с гербом гольф-клуба. Он нервно открыл его и вытащил лист бумаги. На нем было написано:

Уважаемый мистер Гилмор!

На ежемесячном заседании комитета в прошлую среду полковник Мазер поднял вопрос о вашем поведении в помещении клуба утром 16 апреля.

Было решено занести в протокол жалобы нескольких членов клуба, и по данному вопросу члены комитета решили ограничиться только строгим выговором вам обоим. Если подобный инцидент произойдет еще раз, вы будете автоматически исключены из числа членов клуба.

Временная приостановка вашего членства, введенная полковником Мазером 16 апреля, настоящим отменяется.

Искренне ваш,

Джереми Хоуорд (секретарь).

— Я похожу по магазинам, — крикнула Кэрол с лестницы. — А какие планы на утро у тебя?

— Схожу поиграть в гольф, — ответил Майкл.

— Хорошая идея, — сказала Кэрол, про себя подумав: с кем теперь Майкл будет играть в гольф?


Несколько членов клуба увидели, как Майкл и Филипп вышли на поле для гольфа с клюшками в руках. Капитан клуба заметил полковнику, что он рад видеть, как ссора улажена ко всеобщему удовлетворению.

— Только не для меня, — сказал полковник еле слышно. — Нельзя стать пьяным от томатного сока.

— Интересно, о чем они сейчас разговаривают? — спросил капитан клуба, глядя на обоих в окно. Полковник поднял бинокль, чтобы внимательнее вглядеться в двух игроков.


— Как же ты умудрился промахнуться мимо лунки с одного метра? — спросил Майкл, когда они дошли до первого «Грина». — Ты, наверное, опять напился.

— Как ты прекрасно знаешь, — ответил Филипп, — я никогда не пью до ужина, и потому твои голословные утверждения являются клеветой.

— Пусть так, только где свидетели? — сказал Майкл, когда они подошли ко второму маршруту. — Не забывай, у меня-то было более пятидесяти.

И оба рассмеялись.

Они сыграли первые восемь лунок, обсуждая разные темы, но ни разу не коснувшись ссоры, пока не дошли до девятого маршрута — самого удаленного от здания клуба. Они убедились, что их никто не смог бы подслушать. Только тогда Майкл вынул из своей сумки большой плотный конверт и передал его Филиппу.

— Спасибо, — сказал Филипп и бросил конверт в свою сумку с клюшками, доставая оттуда подходящую для удара. — Давненько у меня не было столь блестяще осуществленной операции, — добавил он, ударяя по мячу.

— Я получил сорок тысяч, — улыбнулся Майкл, — а ты ничего не потерял.

— Мне бы пришлось заплатить налог по более высокой ставке, если бы я не объявил, что мой бизнес понес потери, которые по закону подлежат вычету из налогооблагаемой базы, — сказал Филипп. — Я бы не смог сделать этого, если бы ты однажды не работал у меня.

— А я как выигравший судебный процесс вообще не должен платить налоги с компенсации, полученной по гражданскому иску.

— Из такой петли не выбрался бы и министр финансов.

— Хотя для этого и пришлось нанять Регги Ломакса. Жаль, что пришлось заплатить ему гонорар.

— Никаких проблем, старина. Он тоже на сто процентов подлежит вычету из суммы налогов. Так что, как видишь, я не потерял ни гроша, а ты заработал сорок тысяч, свободных от налогообложения.


Полковник положил бинокль в футляр.

— Наблюдаете за победителем турнира «Президентская клюшка» этого года?

— Нет, — ответил полковник, — за очевидным спонсором молодежного турнира.

Профессор из Венгрии

Писателям постоянно внушают (обычно — критики), что совпадений следует избегать, хотя в реальной жизни сплошь и рядом случаются самые невероятные совпадения. Пожалуй, с каждым бывало нечто такое, что — вздумай он написать об этом — все сочли бы чистой воды вымыслом…


В те самые дни, когда заголовки газет всего мира возвестили: «Россия вторглась в Афганистан! Америка решила бойкотировать московскую Олимпиаду!», в «Таймс» появился коротенький некролог о профессоре Будапештского университета, выдающемся специалисте в области английского языка и литературы. «Этот человек появился на свет и скончался в своем родном Будапеште. Превосходные переводы произведений Шекспира на венгерский язык создали ему высокую репутацию. Некоторые лингвисты считают его „Кориолана“ небезупречным, но то, что перевод „Гамлета“ выполнен им гениально, признают все».


Лет через десять после Венгерского восстания 1956 года мне выпал шанс поучаствовать в студенческих спортивных соревнованиях в Будапеште. Они должны были продлиться целую неделю, и я подумал, что это прекрасная возможность хоть немного узнать неизвестную мне страну.

Наша команда приземлилась в аэропорту Ферихеги в воскресенье вечером. Прямо оттуда нас доставили в отель «Ifushag» (позже я узнал, что по-венгерски это значит «юность»). Когда нас поселили, большая часть команды тут же отправилась спать: для них предварительный этап соревнований начинался уже на следующий день.

Поданный утром завтрак состоял из молока, тоста и яйца, причем подавали его в три приема с большими перерывами. Так что те из нас, кому днем предстоял забег, ланч решили пропустить: опоздаешь на дневное выступление — и можешь прощаться с соревнованиями.

За два часа до начала нас привезли на автобусе к стадиону «Неп» и выгрузили возле раздевалок (я, кстати, все думаю: а почему не «одевалки»?). Мы переоделись в тренировочные костюмы и теперь сидели на лавках в тревожном ожидании, когда нас вызовут на старт. Так прошла, казалось, целая вечность, а на самом деле лишь несколько минут. Наконец появился кто-то из официальных лиц и проводил нас на беговую дорожку. Поскольку это был первый день соревнований, стадион был забит до отказа. Когда я закончил свою обычную разминку — бег трусцой, ускорение, несколько гимнастических упражнений, — по репродуктору на трех языках объявили о начале забега на 100 метров. Я снял тренировочный костюм и побежал на стартовую позицию. По команде судьи уперся шиповками в стартовые колодки и замер в нервном ожидании выстрела. На старт, внимание, марш — бах! Через какие-то десять секунд забег завершился. В том, что я пришел последним, оказался единственный плюс: у меня теперь было целых шесть дней, чтобы изучить венгерскую столицу.

Прогулки по Будапешту напомнили мне детство в послевоенном Бристоле. Правда, с одним явным отличием. Здесь, помимо разбомбленных до основания зданий, кое-где на стенах мне попадались и следы от пуль — над рядом ряд. Восстание — несмотря на десять минувших лет — со всей очевидностью напоминало о себе: возможно, потому, что граждане Венгрии не хотели, чтоб кто-то об этом забыл. У прохожих были равнодушные, начисто лишенные каких-либо эмоций лица, многие из них шли медленной шаркающей походкой, и создавалось ощущение, будто это нация престарелых. Если же ты без всякой задней мысли спрашивал, почему так, тебе отвечали, что им не к чему спешить и нечему радоваться, при этом друг к другу они были исключительно внимательны.

На третий день соревнований я вернулся на стадион, чтобы поболеть за приятеля, выступавшего в полуфинале бега на 400 метров с барьерами — первом номере дневной программы. Имея пропуск участника, я мог расположиться в любом месте полупустой арены и решил понаблюдать за забегом с трибуны у поворота беговой дорожки. Отсюда финишная прямая была как на ладони. Я сел на деревянную скамью, не особо приглядываясь к соседям.

Начался забег. Когда приятель на повороте преодолел седьмой барьер — до финиша их оставалось еще три, — я вскочил на ноги и поддерживал его, не переставая, все время, пока он несся по финишной прямой. В итоге он пришел третьим, что обеспечило ему место в финальном забеге на следующий день. Я снова присел, чтобы записать все подробно в программку. Потом собрался было уходить: ни в секторе для метания молота, ни среди прыгунов с шестом британцев не было, — когда сзади раздался голос:

— Вы англичанин?

— Да, — ответил я, поворачиваясь в ту сторону, откуда прозвучал вопрос.

На меня смотрел мужчина средних лет. Он был одет в костюм-тройку, который, должно быть, вышел из моды еще тогда, когда в нем ходил его отец, и как-то не верилось, что подобный крой когда-нибудь вновь станет модным. Кожаные заплатки на локтях не оставляли ни малейших сомнений в том, что мой собеседник — холостяк. Так их мог пришить только мужчина, или же напрашивался вывод, что локти у незнакомца расположены в не совсем обычном месте. Судя по длине брюк, его отец был выше сантиметров на пять. У нынешнего владельца костюма было несколько седых прядей в волосах, усы, как у моржа, и румяные щеки. Голубые глаза глядели устало и все время были полуприкрыты, как затвор только что щелкнувшей фотокамеры. Лоб весь в морщинах — на вид мужчине можно было дать и пятьдесят лет, и все семьдесят. А по общему впечатлению — нечто среднее между трамвайным кондуктором и безработным скрипачом.

Я снова сел.

— Надеюсь, я вам не помешал? — поинтересовался он.

— Да нет, нисколько! — ответил я.

— Нечасто выпадает возможность пообщаться с англичанами. И когда мне встречается кто-то из них, я тут же беру быка за рога. Это выражение подходит для такой ситуации?

— Вполне! — кивнул я, прикидывая в уме, а сколько венгерских слов знаю я. «Да», «Нет», «Доброе утро», «Счастливо», «Я заблудился», «Помогите».

— Вы тоже участвуете в студенческих соревнованиях?

— Участвовал, — уточнил я. — Я выбыл довольно быстро. Еще в понедельник.

— Довольно быстро выбыли, потому что недостаточно быстро бегали?

Я одобрительно рассмеялся: а мастерски он обращается с моим родным языком.

— Откуда у вас такой безупречный английский? — полюбопытствовал я.

— Боюсь, сейчас он в несколько запущенном состоянии, — ответил старик. — Но пока мне еще разрешают преподавать его в университете. Должен вам признаться, что спорт мне абсолютно неинтересен. Но подобные мероприятия дают возможность отловить кого-нибудь вроде вас и почистить поржавевшую машину — хотя бы несколько минут.

Он как-то устало улыбнулся мне, но глаза его заметно оживились.

— А из какой части Англии вы родом? — Тут произношение впервые подвело его, это «родом» было больше похоже на «рядом».

— Из Сомерсета.

— Так, — кивнул он. — Самое, наверное, прекрасное графство Англии.

Я улыбнулся: большинство иностранцев, как мне казалось, дальше Стратфорда-на-Эвоне или Оксфорда не забираются.

— Переезжаешь Мендипс, — продолжал он, — вечнозеленую холмистую сельскую местность с обязательной остановкой в Чеддере, чтобы взглянуть на пещеры Гоу, и в Уэллсе, чтобы полюбоваться на черных лебедей, звонящих в колокол у стены, окружающей собор,[5] и в Бате, чтобы посмотреть, как жили в классическом Риме. А потом можно пересечь границу графства и отправиться дальше, в Девон… Вам не кажется, что Девон еще прекрасней, чем Сомерсет?

— Не кажется! — решительно ответил я.

— Возможно, вы относитесь к этому с некоторым предубеждением, — рассмеялся он. — Постойте-ка, сейчас постараюсь вспомнить:

Западных графств — семь их,

Но самое славное — Девон.

Возможно, Харди, как и вы, тоже был в плену предубеждений и думал только о своем ненаглядном Эксморе, Тивертоне и Плимуте Дрейка.

— А у вас какое графство самое любимое? — спросил я.

— Мне кажется, Норт-Райдинг в Йоркшире так и остался недооцененным, — ответил старик. — В разговоре о Йоркшире всем, скорее, придет на ум Лидс, Шеффилд и Барнсли. Угольные шахты и гиганты тяжелого машиностроения. Путешественникам следовало бы проехать и посмотреть на замечательные, непохожие друг на друга сельские виды. Линкольншир слишком плоский и однообразный, а большую часть Мидлэндс сейчас, должно быть, испортили разрастающиеся во все стороны города. Меня никогда не привлекали все эти бирмингемы. А вообще я предпочел бы Уорчестершир и Уорвикшир: старые английские деревни в Котсуолде и главная жемчужина этих мест — Стратфорд-на-Эвоне. — Мой собеседник вздохнул. — Как бы я хотел оказаться в Англии в 1959 году, когда мои сограждане оправлялись от ран восстания! Лоуренс Оливье, играющий Кориолана, — вот еще один мужчина, который никогда не стремился выставлять напоказ свои раны.

— Я видел этот спектакль, — заметил я. — Нас со школой возили.

— Счастливчик! А я в девятнадцать лет перевел эту пьесу на венгерский язык. В прошлом году перечел свой труд и пришел к выводу, что, прежде чем умру, должен предпринять еще одну попытку.

— А другие пьесы Шекспира вы переводили?

— Все, за исключением трех. «Гамлета» я приберегаю напоследок. А затем надо будет вернуться к «Кориолану» и начать все сначала. Поскольку вы студент, позвольте полюбопытствовать: в каком университете учитесь?

— В Оксфорде.

— А колледж какой?

— Брэйсноуз.

— А-а-а! Би-Эн-Си![6] Как это замечательно — всего в нескольких ярдах от него Бодлейн, самая лучшая библиотека мира. А вот родись я в Англии, наверное, захотел бы провести студенческие годы в колледже Олл Соуле. Это ведь прямо напротив Би-Эн-Си, верно?

— Абсолютно верно!

Профессор замолчал: объявили начало полуфинального забега на 1500 метров. Выиграл его венгр Анфрас Патович, и зрители взревели от восторга.

— Вот это я понимаю — поддержка! — одобрительно сказал я.

— Примерно как в игре «Манчестер Юнайтед», когда они забили решающий гол в финале Кубка. Только мои сограждане в восторге вовсе не от того, что венгр пришел к финишу первым, — усмехнулся старик.

— Нет? — переспросил я удивленно.

— Нет, — покачал он головой. — Все в восторге от того, что Патович победил русского.

— А я как-то и не обратил на это внимания, — признался я.

— Вам-то к чему обращать на это внимание? А вот мы постоянно помним об их присутствии, и нам так редко выпадает возможность увидеть, как их побеждают на глазах у всех.

Я постарался опять перевести разговор на более приятную для него тему:

— Ну, а прежде чем вас примут в Олл Соулс, в каком колледже вы хотели бы учиться?

— Вы имеете в виду студентом?

— Да.

— Магдален — несомненно, самый замечательный колледж. Его очевидное преимущество в том, что он расположен на реке Червелл. А еще я должен признаться, что питаю слабость к перпендикулярной готике[7] и люблю Оскара Уайльда.

Наш разговор вновь прервал выстрел стартового пистолета. Мы посмотрели второй полуфинальный забег на 1500 метров, который выиграл Орентас из сборной СССР. Свое неодобрение зрители выразили куда наглядней, чем недавний восторг. Они как бы хлопали, но левые их руки все не могли попасть по правым. Я вдруг поймал себя на том, что следую примеру венгров. Старик при виде этой сцены уныло замолчал.

Последний в этот день забег выиграл англичанин Тим Джонстон. Вскочив с места, я бурно приветствовал его успех. Толпа венгров вежливо похлопала.

Я повернулся, чтобы сказать «до свидания» профессору, который за все это время не проронил ни слова.

— Как долго вы еще пробудете в Будапеште? — спросил он.

— До конца недели. В воскресенье возвращаюсь в Англию.

— Не могли бы вы уделить мне немного времени? Может, как-нибудь вечером отобедаете со стариком?

— С удовольствием!

— Вы очень отзывчивы.

С этими словами он взял у меня программку, на обороте крупными буквами написал свое полное имя и адрес, после чего вернул мне.

— Скажем, завтра в семь вас устроит? И если у вас остались какие-нибудь старые газеты и журналы, пожалуйста, возьмите их с собой, — попросил старик, вид у него при этом был несколько смущенный. — А если ваши планы вдруг изменятся, я отнесусь к этому с пониманием…


Следующее утро я провел, осматривая собор святого Матиаса и древнюю крепость, — два из немногих сооружений, на которых не оставили свой след война и восстание. Затем я совершил небольшое путешествие вниз по Дунаю, а днем отправился в Олимпийский бассейн поболеть за наших пловцов. Ровно в шесть я вышел оттуда и вернулся в гостиницу. Переоделся в командный блейзер и серые брюки, решив, что так буду выглядеть более элегантно. Заперев дверь, направился было к лифту, но вовремя спохватился и вернулся в номер, чтобы забрать кипу газет и журналов, которые собрал у товарищей по команде.

Найти дом профессора оказалось сложнее, чем я ожидал. Плутая по мощеным улочкам, я время от времени размахивал адресом профессора перед очередным встречным, пока, наконец, не вышел к старому многоквартирному дому. Я в несколько прыжков одолел шесть пролетов лестницы, успев подумать, как много, наверное, времени занимают у профессора ежедневные подъемы по ней. Остановился у квартиры с его номером и постучал.

Старик отозвался тут же, будто специально ожидал под дверью. Я обратил внимание, что одет он в тот же костюм, что и накануне.

— Извините, что опоздал, — выпалил я.

— Ерунда! Мои студенты тоже находят, что в первый раз найти меня бывает не так-то просто, — ответил он, пожимая мне руку. А подумав немного, уточнил: — Нехорошо использовать в предложении одно и то же слово дважды. «Считают» было бы лучше, не так ли?

Не дожидаясь ответа, хозяин засеменил впереди меня. Судя по всему, жил он один. Профессор провел меня по узкому, темному коридорчику в гостиную. Ее размеры меня потрясли. Три стены украшали мутные акварели и эстампы с английскими видами, а четвертую занимал огромный стеллаж. Я разглядел корешки книг Шекспира, Диккенса, Остин, Троллопа, Харди и даже Во с Грэмом Грином. На столе лежал пожелтевший экземпляр «Нью стэйтсмен». Я оглядел комнату, чтобы убедиться, что мы здесь одни: ни малейшего намека на присутствие жены или ребенка — ни лично, ни в виде фотографии. Да и стол был накрыт лишь на двоих.

Старик обернулся и теперь с каким-то детским восторгом взирал на кипу газет и журналов у меня в руках.

— «Панч», американский «Тайм» и «Обсервер» — прямо пиршество какое-то! — провозгласил он, принимая у меня из рук ношу и любовно раскладывая ее на диване в углу комнаты.

Затем профессор открыл бутылку «Сюркебарат» и на время оставил меня разглядывать картины, пока он приготовит горячее. С этими словами он ловко скользнул в углубление в стене, такое небольшое, что я поначалу и не сообразил: а в этой комнате, оказывается, есть еще и кухонька. Он по-прежнему засыпал меня вопросами об Англии, на большую часть которых я просто не знал, как ответить.

Через несколько минут он вернулся и предложил мне занять свое место.

Хозяин поставил передо мной тарелку, на которой лежала ножка цыпленка, кусочек салями и помидор. Мне стало грустно: не потому, что меня что-то не устраивало в еде, а оттого, что профессору это все казалось верхом изобилия.

После обеда, который вопреки всем моим стараниям есть не спеша и поддерживать беседу с хозяином, занял не так уж много времени, старик сварил кофе (он сильно горчил) и стал набивать трубку, прежде чем продолжить дискуссию. Мы обсудили Шекспира и его биографию A. Л. Роуза, после чего разговор плавно перешел на политику.

— Правда ли, — поинтересовался профессор, — что в Англии скоро будет лейбористское правительство?

— Опросы показывают, что, скорее всего, да, — ответил я.

— Должно быть, британцы не считают, что сэр Алекс Дуглас Хьюм годится для эпохи «веселых 60-х», — заявил профессор, пыхтя своей трубкой. Он выдержал паузу, пристально глядя на меня сквозь клубы табачного дыма: — Я не предложил вам трубку, поскольку решил, что после досрочного вылета из соревнований вы вряд ли станете курить.

Я лишь улыбнулся в ответ.

— Но сэр Алекс, — продолжал он, — человек с большим политическим опытом, а для страны неплохо, когда ею управляют опытные джентльмены.

Выскажи подобное суждение кто-нибудь из моих преподавателей, я бы от души посмеялся.

— А что вы думаете о лидере лейбористов? — спросил я, намеренно не упоминая его имя.

— Этот человек выкован в горниле технологической революции, — сказал профессор. — Впрочем, не уверен. Мне лично нравился Гейтскелл. Разумный и проницательный человек. Такая безвременная кончина… — Он покачал головой. — Эттли, как и сэр Алек, был настоящим джентльменом. Ну а что до Гарольда Вильсона, полагаю, история еще проверит его пыл — да простится мне этот каламбур — в этом самом горниле, и тогда мы узнаем, каков он.

Я не нашел, что ему ответить.

— После того как мы вчера расстались, я много размышлял, — продолжал старик, — какие последствия мог иметь Суэц для народа, который десятью годами раньше выиграл мировую войну. Американцы должны были поддержать вас. Теперь нам задним числом поясняют — есть у историков такая вечная привилегия, — что в ту пору премьер-министр Иден был болен и утомлен. Но правда-то в том, что он не получил поддержки от ближайших союзников в тот момент, когда более всего в ней нуждался.

— Возможно, и нам следовало бы поддержать вас в 1956-м?

— Нет-нет! Тогда Западу было уже слишком поздно впрягаться в венгерские проблемы. Черчилль предвидел это еще в 1945 году. Он хотел продвинуться за Берлин и освободить все страны, граничившие с Россией. Но Запад был уже по горло сыт войной и позволил Сталину воспользоваться этой апатией. Когда Черчилль придумал выражение «железный занавес», он уже знал, что случится затем на Востоке. Удивительное дело: этот великий человек сказал однажды: «Британская империя должна простоять еще тысячу лет», а на самом деле ей оставалось жить всего четверть века. Как бы я хотел, чтобы он по-прежнему был в коридорах власти в 1956 году!

— Восстание сильно изменило вашу жизнь?

— Вы не подумайте, я не жалуюсь. Должность профессора английского языка в крупном университете дает определенные привилегии. Они не вмешиваются в дела моей кафедры, а произведения Шекспира пока еще не считаются подрывной литературой. — Он замолчал ненадолго и выпустил из трубки густой клуб дыма. — А чем вы намерены заняться, молодой человек, когда закончите университет? Вы всем наглядно продемонстрировали, что бегом на жизнь явно не заработаете.

— Хочу стать писателем.

— Тогда путешествуйте! Путешествуйте как можно больше! — посоветовал профессор. — Не надейтесь получить все необходимые знания из книг. Надо увидеть мир собственными глазами, если собираешься поведать о нем другим.

Я взглянул на старинные часы у него на каминной полке: как быстро пролетело время!

— Боюсь, мне пора идти. Нас всех к десяти ждут в гостинице.

— Конечно, конечно! — улыбнулся профессор этой неистребимой привычке учащегося частной английской школы. — Я провожу вас до площади Кошута, а оттуда уже видна ваша гостиница на холме.

Когда мы выходили из квартиры, я обратил внимание, что он даже не подумал запереть дверь. Ему мало что осталось терять в этой жизни.

Профессор быстро и уверенно вел меня по неисчислимым узким улочкам — а ведь всего несколькими часами раньше мне показалось, что ориентироваться в них совершенно невозможно, — успевая рассказать что-то про это здание и вон про то. Неисчерпаемый кладезь знаний о своей стране — и о моей, впрочем, тоже.

Когда мы добрались до площади Кошута, он взял меня за руку и — как это обычно бывает с одинокими людьми — долго не хотел отпускать.

— Спасибо, что позволили старику побаловать себя болтовней на любимую тему.

— А вам спасибо за гостеприимство, — отозвался я. — Когда будете в следующий раз в Сомерсете, обязательно заезжайте в Лимпшэм. С семьей моей познакомитесь.

— Лимпшэм? А где это? Я что-то не слышал, — сказал он с некоторым беспокойством.

— Не удивительно. Это деревенька, где проживают всего двадцать два человека.

— На две команды по крикету хватит, — задумчиво проговорил профессор. — Увы, эту игру мне, видно, не дано постичь.

— Не переживайте, — приободрил я его. — Половина англичан тоже не могут постичь ее.

— А мне бы вот хотелось. «Галли», «ноу болл» и «ночной дозорный»[8] — эти термины всегда завораживали меня.

— Обязательно свяжитесь со мной, когда будете в следующий раз в Англии. Я возьму вас на «Лордс»:[9] может, мне удастся что-то вам растолковать.

— Очень мило с вашей стороны, — сказал профессор и, поколебавшись, добавил: — Только я не думаю, что мы еще когда-нибудь встретимся.

— Почему? — поинтересовался я.

— Видите ли, за всю свою жизнь я вообще ни разу не выезжал за пределы Венгрии. Когда был моложе, не мог себе это позволить. А теперь и представить невозможно, что кто-то разрешит мне взглянуть на вашу прекрасную Англию.

Он отпустил, наконец, мою руку, повернулся и, шаркая, направился обратно в сумрак будапештских переулков…


Я еще раз перечитал некролог в «Таймс», заголовки про Афганистан и его последствия для московской Олимпиады.

Профессор оказался прав. Мы больше так и не встретились.

Выгодное приобретение

Кристофер и Маргарет Робертсы всегда старались проводить летний отпуск как можно дальше от Англии. Но поскольку Кристофер преподавал классические языки и литературу в школе-интернате Святого Катберта к северу от Йеовила, а Маргарет работала смотрительницей в той же самой школе, то их представление о мире ограничивалось сведениями из периодических изданий вроде «Нэшнл Джеографик» и «Тайм».


Тем не менее их ежегодный августовский отпуск был неприкосновенен. Одиннадцать предшествующих месяцев они копили деньги, строили планы и готовились к этому августу — времени расточительства и роскоши. Следующие одиннадцать месяцев они делились своими открытиями с «потомством», каковым Робертсы — за неимением собственных детей — считали всех учеников школы Святого Катберта.

Долгими вечерами, когда «потомство», по идее, должно уже было спать в своих дортуарах, Робертсы сосредоточенно разглядывали географические карты и сопоставляли мнения экспертов, чтобы в итоге составить свой шорт-лист, из которого им затем предстояло сделать окончательный выбор. Недавние вылазки завели их в такие дали, как Норвегия, Северная Италия и Югославия, а в прошлом году они исследовали остров Ахилла Скирос у восточного побережья Греции.

— В этом году должна быть Турция, — заявил Кристофер после долгих поисков и размышлений.

Неделю спустя к такому выводу пришла и Маргарет. После чего они смогли перейти ко Второму этапу. В местной библиотеке были взяты и проштудированы все книги о Турции, причем не по одному разу. Не менее придирчиво были изучены все брошюры, имевшиеся в посольстве Турции или у местных турагентов.

К началу летнего семестра билеты на чартерный рейс были уже оплачены, автомобиль зарезервирован, места в гостинице забронированы, а все, что только можно было застраховать, застраховано целиком и полностью. Теперь их плану не хватало одной-единственной заключительной детали.

— И что же будет нашим приобретением в этом году? — поинтересовался Кристофер.

— Ковер, — без раздумий выпалила Маргарет. — И думать нечего! Больше тысячи лет в Турции ткут ковры, которые пользуются огромным спросом во всем мире. Будет глупо, если мы выберем что-то другое.

— И сколько мы готовы за это выложить?

— Пятьсот фунтов, — ответила Маргарет, чувствуя себя невероятной транжиркой.

На том они и порешили, после чего предались воспоминаниям о приобретениях, сделанных в предыдущие годы. В Норвегии им попался китовый клык, из которого местный мастер вырезал галеон, — кстати, вскоре после этого мастера взяли на работу в «Стьюбен».[10] В Тоскании это была керамическая чаша, которую они обнаружили в одной маленькой деревушке: им сказали, что в Риме такая вещь уйдет по заоблачной цене. Крошечный изъян, который мог бы разглядеть только эксперт, сделал эту чашу выгодным приобретением. В пригороде Скопье Робертсы заглянули на местный художественный завод и приобрели кувшин для воды, которые за несколько мгновений до этого стеклодув выдул прямо у них на глазах. Но самый большой на сегодня триумф ждал их на Скиросе: фрагмент урны, найденный вблизи места, где когда-то проводились археологические раскопки. Робертсы тут же заявили о своей находке властям, но греческие чиновники решили, что этот осколок не настолько ценен, чтобы воспрепятствовать его вывозу в школу Святого Катберта.

По возвращении в Англию Кристофер не удержался и обратился за консультацией к старшему преподавателю античности в своей альма-матер. Тот заявил, что осколок, скорее всего, относится к двенадцатому веку. И теперь последнее из их приобретений гордо возвышалось на каминной полке в гостиной.

— Да, ковер — это было бы то, что надо, — задумчиво сказала Маргарет. — Одно плохо: все едут в Турцию с мыслью прикупить ковер подешевле и найти что-то действительно стоящее…

Она встала на колени, чтобы измерить небольшое ничем не занятое место в гостиной перед камином.

— Один на два будет в самый раз, — решила она.

Через несколько дней после окончания семестра Робертсы сели на автобус и отправились в Хитроу. Это путешествие заняло в два раза больше времени, чем поездка по железной дороге, но зато обошлось им в два раза дешевле.

— Сэкономленные деньги можно будет потратить на покупку ковра, — сказала Маргарет мужу.

— Так тому и быть, моя повелительница, — со смехом ответил Кристофер.

По прибытии в Хитроу они сдали багаж и, выяснив, что у них еще есть немного свободного времени, решили посмотреть, как взлетают другие самолеты, следующие в более экзотические места…

Этих двух явно опаздывающих пассажиров, мчавшихся по взлетной полосе к трапу, первым заметил Кристофер.

— Мистер и миссис Кендэлл-Хьюм, — не веря своим глазам, сказала Маргарет. Немного помолчав, она добавила: — Конечно, нехорошо говорить так о детях, но, по-моему, юный Малькольм Кендэлл-Хьюм…

Она выдержала паузу.

— Маленькое испорченное отродье, — продолжил за нее муж.

— Вот именно! — согласилась Маргарет. — Страшно подумать, что могут представлять собой его родители.

— Вполне преуспевающие люди, если верить рассказам мальчишки, — заметил Кристофер. — Отец держит салоны по продаже подержанных автомобилей от Бирмингема до Бристоля.

— Слава богу, что они летят не нашим рейсом!

— Думаю, они направляются на Бермуды или на Багамы, — предположил Кристофер.

Голос из репродуктора не дал Маргарет возможности высказать свое мнение.

— Пассажиры, вылетающие рейсом 172 компании «Олимпик Эйруэйз» до Стамбула, пожалуйста, пройдите к выходу номер 37.

— Наш рейс, — улыбнулся счастливой улыбкой Кристофер, и они двинулись к выходу.

Супруги первыми из пассажиров поднялись на борт самолета и, когда им показали их места, сели с мыслью еще раз просмотреть путеводители по Турции и собранные ими три папки с материалами.

— В Эфесе нам обязательно надо посетить храм Дианы, — заявил Кристофер, когда самолет выруливал на взлетную полосу.

— И не забудь: всего в нескольких километрах от храма расположено место, которое считается последним пристанищем девы Марии, — уточнила Маргарет.

— Серьезные историки относятся к этому с известной долей сомнения, — заметил Кристофер, словно обращаясь к ученику-четверокласснику, но его жена была слишком поглощена своей книгой, чтобы обратить на это внимание. Какое-то время они изучали каждый что-то свое, пока Кристофер не поинтересовался у жены, что она читает.

— «Ковры: правда и вымысел» Абделя Веризоглу, семнадцатое издание, — сказала Маргарет в полной уверенности, что все возможные ошибки были устранены в предыдущих шестнадцати изданиях. — Очень содержательная книга. Похоже, самые хорошие ковры изготавливают в Гереке — их ткут из шелка, причем над одним изделием одновременно трудятся до двадцати молодых женщин и даже девочек.

— А почему обязательно молодых? — поинтересовался Кристофер. — По идее, в такой тонкой работе главное — опыт.

— А вот и нет, — парировала Маргарет. — «Гереке» — их так и называют — ткут люди с молодыми зоркими глазами, которые в состоянии различить замысловатые детали размером с острие булавки, а на квадратный дюйм ковра там приходится до девятисот узелков. Такой ковер, — подытожила Маргарет, — может стоить пятнадцать, а то и двадцать тысяч фунтов стерлингов.

— А что же мы тогда имеем на другом конце шкалы? Ковры из остатков лежалой шерсти, которые ткут женщины не первой молодости? — предположил Кристофер, ответив на свой собственный вопрос.

— Разумеется, — сказала Маргарет. — Но и при наших скромных средствах есть несколько простейших правил, которым мы должны следовать.

Кристофер склонился в сторону жены, чтобы сквозь рев двигателей в точности расслышать каждое слово.

— «Приглушенные красные и синие тона с зеленой основой считаются классикой и наиболее почитаемы в самой Турции, а вот ярких желтых и оранжевых, напротив, надо всячески избегать», — громко прочитала Маргарет. — «Не заслуживают также внимания ковры с изображением животных, птиц и рыб, поскольку они производятся исключительно на потребу западного вкуса».

— А они что, не любят животных?

— Думаю, не в этом дело, — пояснила Маргарет. — Мусульмане-сунниты, представители господствующей религии страны, не одобряют какие-либо изображения живых существ. Но если мы как следует поищем на базарах, то вполне сможем выторговать коврик за несколько сот фунтов.

— Прекрасный повод для того, чтобы провести целый день на базаре.

Маргарет улыбнулась, а затем продолжила:

— А теперь слушай внимательно. Это самое главное, когда ты начинаешь торговаться. «Стартовая цена, предлагаемая торговцем, примерно вдвое больше того, что он рассчитывает получить, и втрое больше реальной стоимости ковра». — Она подняла глаза от книги. — Если нам вдруг придется торговаться, это будешь делать ты, мой дорогой. Тут тебе не «Маркс и Спенсер», которые к такому не привычны.

Кристофер улыбнулся.

— Ну и наконец, — сказала его жена, переворачивая страницу, — «если торговец предлагает тебе кофе, надо принять это предложение. Это значит, что, как предполагает продавец, заключение сделки займет какое-то время и что сам процесс торговли ему так же приятен, как и ее результат».

— В таком случае им следует приготовить для нас емкость побольше, — заметил Кристофер и зажмурил глаза, чтобы представить все те удовольствия, которые его ожидают.

Маргарет закрыла свою книгу о коврах лишь тогда, когда самолет приземлился в стамбульском аэропорту, и открыла досье номер один, озаглавленное «Турция. Предварительная информация».

— Специальный автобус должен ждать нас с северной стороны терминала. Он доставит нас к месту посадки на внутренний рейс, — напомнила она мужу, старательно переводя время на своих часах на два часа вперед.

Вскоре Робертсы вместе с потоком пассажиров уже двигались в сторону паспортного контроля. Первые, кого они увидели впереди себя, была знакомая пара средних лет, которая, как предполагали Робертсы, собиралась в какие-то более экзотические места.

— Интересно, куда же они направляются? — спросил Кристофер.

— Полагаю, в «Стамбул Хилтон», — ответила Маргарет, когда они с мужем забрались в транспортное средство, списанное «Автобусной компанией Глазго» еще лет двадцать назад.

Вскоре Робертсы совершенно забыли о мистере и миссис Кендэлл-Хьюм: они смотрели в маленькие иллюминаторы легкого самолета и восхищались западным побережьем Турции, освещенным лучами заходящего солнца. Самолет приземлился в портовом городе Измир в тот момент, когда мерцающий красный шар исчез за самым высоким холмом. Другой автобус, еще древнее первого, доставил Робертсов в небольшую гостиницу как раз к ужину.

Их комнатка была маленькой, но опрятной, как и сам хозяин гостиницы. Он приветствовал их чрезмерной жестикуляцией и ослепительной улыбкой — неплохой знак.

Рано поутру на следующий день Робертсы сверились со своим детально расписанным планом на День Первый в папке под номером 2. Прежде всего следовало забрать «фиат», аренду которого они оплатили еще в Англии, а затем ехать на холмы, к древней византийской крепости в Сельчуке. А потом, если останется время, они хотели посетить храм Дианы.

Позавтракав и почистив зубы, Робертсы без нескольких минут девять покинули гостиницу. Вооружившись документами на прокат автомобиля и путеводителем, они направились в сторону прокатного агентства, где их ждала обещанная машина. Они брели по мощеным улочкам вдоль небольших белых домов, наслаждаясь морским бризом. Так они дошли до залива. Кристофер издали, еще за сотню метров, заметил знак агентства.

Проходя мимо великолепных яхт, пришвартованных в бухте, они проверили друг друга на знание национальных флагов, чувствуя себя при этом школьниками, сдающими экзамен по географии.

— Итальянский, французский, либерийский, панамский, немецкий. А британских судов совсем немного, — заметил Кристофер. Его голос при этом звучал необычайно патриотично. Так всегда случается, подумала Маргарет, стоит им попасть за границу.

Она смотрела на мерцающие корабельные корпуса, выстроившиеся в ряд, словно автобусы на Пикадилли в час пик: некоторые из яхт по размеру были больше автобусов.

— Интересно, кто те люди, которым может принадлежать такая роскошь? — спросила она, не ожидая получить ответ на свой вопрос.

— Мистер и миссис Робертс, не так ли? — крикнул кто-то сзади.

Они оба обернулись и увидели уже знакомую им фигуру в белой рубашке, белых шортах и шляпе, размахивавшую с носовой части одной из самых больших яхт.

— А ну-ка, давайте к нам на борт, мои дорогие! — с энтузиазмом заявил мистер Кендэлл-Хьюм: это больше походило на приказ, чем на приглашение.

Робертсы без особой охоты поднялись по трапу.

— Взгляни-ка, кто к нам пожаловал! — прокричал хозяин в огромный люк посреди палубы. Мгновение спустя оттуда появилась миссис Кендэлл-Хьюм в просвечивающем оранжевом саронге и бикини в тон ему. — Это мистер и миссис Робертсы, ну, помнишь, из школы, где учится Малькольм?

И Кендэлл-Хьюм вновь обернулся к приунывшим гостям:

— Не помню, как вас по имени, но это Мелоди, а я — Рэй.

— Кристофер и Маргарет, — ответил учитель, обмениваясь рукопожатиями с Кендэлл-Хьюмом.

— Может, выпьете что-нибудь? Джин, водка или?..

— О нет, — перебила его Маргарет. — Большое спасибо, но мы вполне можем обойтись апельсиновым соком.

— Ну как хотите, — ответил Рэй Кендэлл-Хьюм. — Но вы обязательно останетесь на ланч.

— Мы не хотели бы навязываться…

— А я настаиваю, — заявил мистер Кендэлл-Хьюм. — В конце концов, мы все сейчас на отдыхе. И кстати, на ланч мы отправимся на другую сторону залива. Здесь не пляж, а сущий ад, а там вы сможете позагорать и поплескаться в тишине и покое.

— Вы очень любезны, — сказал Кристофер.

— А где же Малькольм? — спросила Маргарет.

— Он на каникулах в скаутском лагере в Шотландии. Не любит бить баклуши на судне, не чета нам.

Это был первый на памяти Кристофера случай, когда он испытал что-то вроде восхищения этим мальчишкой. Мгновение спустя двигатель оглушительно взревел.

По пути через залив Рэй Кендэлл-Хьюм развивал свою теорию насчет «отрыва от всех и вся».

— Только яхта может обеспечить вам настоящее уединение и возможность побыть вдали от hoi polloi.[11]

Ему, в общем-то, немного и надо в жизни: солнце, море, а также еда и выпивка в неограниченном количестве.

Робертсам надо было и того меньше. К концу дня они оба страдали от перегрева на солнце и небольших приступов морской болезни. Несмотря на белые таблетки, красные таблетки и желтые таблетки, которыми их щедро снабжала Мелоди, попав наконец в свой номер, оба долго не могли уснуть.


Избегать общества Кендэлл-Хьюмов в следующие двадцать дней оказалось делом не из легких. Попасть в гараж, где их каждое утро дожидалась арендованная машина, которую к вечеру надо было возвращать на место, можно был лишь через пристань, где, подобно неодолимому препятствию, высилась пришвартованная моторная яхта Кендэлл-Хьюмов. Не было, наверное, ни дня, чтобы Робертсам не пришлось потратить часть их драгоценного времени, мотаясь туда-сюда в турецких прибрежных водах, поедая жирную пищу и обсуждая вопрос, какого размера ковер мог бы подойти для гостиной Кендэлл-Хьюмов.

Тем не менее им все же удалось выполнить большую часть своей программы, а весь последний день отпуска они посвятили целенаправленному поиску ковра. Поскольку в центр города Робертсы могли попасть и без помощи машины, они были уверены, что хотя бы в этот день сумеют избавиться от своих мучителей.

В последнее утро они встали чуть позже, чем планировали, и сразу после завтрака отправились в путь; у Кристофера было при себе семнадцатое издание «Ковров: правда и вымысел», а у Маргарет — рулетка и пятьсот фунтов в дорожных чеках.

Добравшись до базара, учитель и его жена стали оглядывать мириады лавочек, гадая, откуда им лучше начать свое приключение. Мужчины в фесках всячески зазывали супругов в свои магазинчики, но первый час Робертсы потратили просто на то, чтобы привыкнуть к этой атмосфере.

— Пожалуй, я готова начать поиски, — воскликнула Маргарет, стараясь перекричать окружающий шум.

— А вовремя мы вас нашли, — раздался вдруг голос, от которого, как им казалось, они на сегодня избавились.

— Мы как раз собирались…

— А теперь быстро за мной!

Павшие духом Робертсы покорно последовали за Рэем Кенделл-Хьюмом к выходу с базара.

— Послушайте моего совета, и это будет приобретение что надо, — уверял их Кендэлл-Хьюм. — В свое время я прикупил массу дивных вещиц во всех уголках земного шара по такой цене, что вы просто не поверите. Это здорово, что как специалист я могу помочь вам приобрести что-то, не переплачивая.

— Не знаю, как вы может выносить шум и вонь этого базара, — заявила Мелоди, явно довольная тем, что вновь оказалась среди знакомых ей вывесок «Гуччи», «Лакост» и «Сен-Лоран».

— Мы бы предпочли…

— Вовремя я подоспел вам на помощь, — решительно перебил их Кендэлл-Хьюм. — А местечко, с которого, как я уже говорил однажды, вам следовало бы начать и им же закончить, если вы, конечно, хотите приобрести настоящий ковер, называется «У Османа».

Маргарет помнила это название по своей книге про ковры: «Посещать его стоит лишь в том случае, если деньги для вас не проблема и вы точно знаете, что именно ищете». Спасительное последнее утро безнадежно испорчено, подумала она, толкая огромные стеклянные двери «У Османа», магазина площадью с теннисный корт. Все здесь было занято коврами: пол, стены, подоконники и даже столы. Робертсы сразу поняли, что это им явно не по карману. Но красота изделий не могла оставить их равнодушными.

Маргарет медленно обходила зал, мысленно прикидывая размеры попадавшихся ей маленьких ковров, чтобы решить, что именно им следует искать после того, как они сумеют избавиться от опеки.

Высокий элегантный мужчина с воздетыми вверх, словно в молитве, руками и в безупречном летнем костюме, сшитом явно на заказ где-нибудь на Сэвил-роу в Лондоне, подошел, чтобы поприветствовать их.

— Доброе утро, сэр, — сказал он Кендэлл-Хьюму, без труда определив солидного клиента. — Могу ли я вам чем-то помочь?

— Конечно, можете, — ответил Кендэлл-Хьюм. — Я хочу, чтобы вы показали мне самые сногсшибательные ваши ковры. Но я вовсе не собираюсь платить за них по вашим сногсшибательным ценам.

Торговец слегка улыбнулся и хлопнул в ладоши. Три его помощника внесли шесть небольших ковров и раскатали их в самом центре зала.

Маргарет очень понравился ковер на зеленой основе в приглушенных тонах с украшением в виде малюсеньких красных квадратиков, вышитых по краям. Украшение было столь замысловатым, что она глаз от него не могла отвести. Она из интереса измерила ковер: как раз нужный размер.

— У вас отменный вкус, мадам, — одобрил ее выбор продавец.

Маргарет, слегка зардевшись, быстро встала и сделала шаг назад, пряча рулетку за спиной.

— Ну и как они тебе, кисонька? — спросил Кендэлл-Хьюм жену, проводя рукой по коврам.

— Мелковаты, — ответила Мелоди, вскользь взглянув на ковры.

Вновь торговец хлопнул в ладоши: ковры скатали и унесли. Вскоре их сменили четыре экземпляра покрупней.

— Может быть, кофе? — предложил продавец: ковры пока лежали свернутыми у его ног.

— Времени нет, — не вдаваясь в подробности, ответил Кендэлл-Хьюм. — Мы здесь, чтобы купить ковер. Если я захочу вдруг кофе, я могу пойти в кофейню, — ответил он, довольный собой. Мелоди одобрительно улыбнулась.

— А я, пожалуй, выпью немного кофе, — заявила Маргарет из желания хоть в чем-то пойти им наперекор.

— Конечно, мадам, — сказал торговец, и один из помощников отправился исполнять ее пожелание. Кендэлл-Хьюм между тем внимательно изучал новые ковры. Вскоре принесли кофе, Маргарет поблагодарила юного помощника и стала медленно потягивать густую черную жидкость. «Превосходно!» — подумала она и в знак признательности улыбнулась торговцу.

— И эти недостаточно крупные, — настаивала на своем миссис Кендэлл-Хьюм.

Торговец слегка вздохнул и вновь хлопнул в ладоши. И снова помощники принялись скатывать отвергнутый товар. Одному из них продавец сказал что-то по-турецки. Тот с сомнением взглянул на хозяина, но он решительно кивнул головой и жестом отправил парня прочь из зала. Вскоре помощник вернулся с небольшим отрядом ассистентов рангом поменьше, которые несли два ковра: оба в развернутом виде заняли почти весь пол магазина. Маргарет они понравились еще меньше, чем те, которые она видела перед этим, но поскольку ее мнения никто не спрашивал, она оставила его при себе.

— Это, пожалуй, то, что надо, — сказал Рэй Кендэлл-Хьюм. — По размеру почти как раз для нашего холла. А ты что скажешь, Мелоди?

— Безупречно, — ответил его жена, даже не пытаясь измерить какой-то из этих ковров.

— Рад, что мы пришли к единому мнению, — заметил Рэй Кендэлл-Хьюм. — Но который из них, дорогая? В приглушенных красно-синих тонах или яркий желто-оранжевый?

— Желто-оранжевый, — выпалила Мелоди, не раздумывая. — Мне нравятся эти птицы с ярким оперением по краям ковра.

Кристоферу показалось, что торговец при этих словах вздрогнул.

— Ну что ж, теперь осталось только сойтись в цене, — сказал Кендэлл-Хьюм. — Тебе лучше присесть, милая, это займет какое-то время.

— Надеюсь, нет, — ответила миссис Кендэлл-Хьюм, всем своим видом показывая, что она не намерена садиться.

Робертсы по-прежнему хранили молчание.

— К сожалению, сэр, — начал торговец, — ваша жена выбрала один из самых замечательных ковров в нашей коллекции. Боюсь, здесь не о чем торговаться по части цены.

— Ну и сколько? — спросил Кендэлл-Хьюм.

— Видите ли, сэр, этот ковер ткали в поселке Демирджи, в провинции Измир, более сотни ткачих, и на то, чтобы завершить эту работу, у них ушло больше года.

— Хватит молоть ерунду, — ответил Кендэлл-Хьюм, подмигнув Кристоферу. — Просто скажите, сколько вы надеетесь получить от меня.

— Считаю своим долгом заметить, сэр, что этот ковер вообще не должен был здесь быть, — жалобно проговорил турок. — Его ткали специально для одного арабского принца, который не смог завершить сделку из-за резкого падения цен на нефть.

— Но он же договорился предварительно о цене?

— Я не могу назвать точную сумму, сэр. Мне неудобно даже упоминать об этом.

— А мне удобно! — заявил Кендэлл-Хьюм. — Ну, давайте: какая была цена? — настаивал он.

— В какой валюте вам удобней расплачиваться? — поинтересовался турок.

— В фунтах.

Торговец вытащил из кармана пиджака мини-калькулятор, набрал там несколько цифр, после чего грустно посмотрел на Кендэлл-Хьюма.

Кристофер и Маргарет оставались все так же безмолвны, словно школьники, опасающиеся, что учитель может задать им вопрос, ответа на который они не знают.

— Ну, давайте-давайте, на сколько вы надеетесь меня нагреть?

— Думаю, вы будете просто шокированы, сэр, — осторожно заметил продавец.

— Ну так сколько? — повторил Кендэлл-Хьюм, начиная терять терпение.

— Двадцать пять тысяч.

— Фунтов?

— Фунтов.

— Вы, должно быть, шутите, — сказал Кендэлл-Хьюм, обошел вокруг ковра и остановился рядом с Маргарет. — Сейчас вы поймете, почему меня считают подлинным проклятием автоторговли на всем востоке Англии, — шепнул он ей. — Больше пятнадцати тысяч я за этот ковер не дам, — заявил Кендэлл-Хьюм, вновь обращаясь к торговцу. — Даже если от этого будет зависеть моя жизнь.

— Тогда, боюсь, вы напрасно потратили свое время, сэр, — ответил турок. — Это ковер предназначен для истинных ценителей. Может, мадам все же предпочтет красно-синий?

— Разумеется, нет, — сказал Кендэлл-Хьюм. — Цвета какие-то блеклые. Вы что, не видите? Наверное, он слишком долго провисел у вас в окне, вот солнце и оставило свой след. Нет, придется вам пересмотреть цену, если вы хотите, чтобы этот желто-оранжевый ковер нашел себе пристанище в доме истинного знатока.

Торговец вздохнул, а его пальцы вновь забегали по кнопкам калькулятора.

Все время, пока шла торговля, Мелоди выглядела совершенно безучастной: она лишь время от времени смотрела в окно на залив.

— Я никак не могу сбавить цену ниже двадцати трех тысяч фунтов.

— Восемнадцать тысяч — это потолок, — сказал на это Кендэлл-Хьюм, — восемнадцать тысяч и не пенни больше.

Робертсы наблюдали, как торговец набрал эти цифры на своем калькуляторе.

— Но это даже не покроет моих собственных расходов на приобретение ковра, — с тоской в голосе сказал он, глядя на маленькие мерцающие цифры.

— Вы пытаетесь дожать меня, смотрите, не переусердствуйте. Девятнадцать тысяч, — предложил Кендэлл-Хьюм. — И это мое последнее слово.

— Двадцать тысяч — минимальная цена, на которую я могу согласиться, — ответил продавец. — Это почти даром, клянусь могилой моей матери.

Кендэлл-Хьюм достал бумажник и положил его на стол.

— Девятнадцать тысяч фунтов стерлингов, и считайте, что сделка состоялась, — заявил он.

— Но как же я буду кормить своих детей? — спросил продавец, воздев руки над головой.

— Так же, как я кормлю своих, — рассмеялся Кендэлл-Хьюм. — За счет прибыли от честных сделок.

Торговец помедлил, как бы взвешивая все за и против, затем сказал:

— Я не могу на это пойти, сэр. Извините. Давайте мы покажем вам какие-то другие ковры.

Помощники, как по команде сделали шаг вперед.

— Нет, я хочу именно этот ковер, — заявил Кендэлл-Хьюм. — Давай не будем ссориться из-за какой-то тысячи фунтов, приятель.

— Послушайте, мадам, — сказал продавец, поворачиваясь к миссис Кендэлл-Хьюм. — Моя семья умерла бы с голода, если мы имели дело только с такими клиентами, как ваш муж.

— Ладно, получите свои двадцать тысяч. Но только при одном условии.

— Каком условии?

— В квитанции должно быть написано, что покупка обошлась мне в десять тысяч фунтов. Иначе все, что я выгадал, мне придется выплатить в виде таможенного сбора.

Торговец низко поклонился, как бы давая понять, что не видит в подобной просьбе ничего необычного. Мистер Кендэлл-Хьюм открыл бумажник и извлек оттуда десять тысяч фунтов дорожными чеками и еще десять тысяч фунтов наличными.

— Как видите, — ухмыльнулся он, — я был готов к сделке. — Кендэлл-Хьюм вытащил еще пять тысяч фунтов и, помахав ими перед носом у торговца, добавил: — И я готов был заплатить больше.

Торговец пожал плечами:

— Вести с вами дело непросто, сэр. Но сделка уже заключена, и вы не услышите от меня ни слова жалобы.

Огромный ковер свернули и упаковали. Оформили квитанцию об уплате десяти тысяч фунтов, пока покупатель расплачивался дорожными чеками и наличными.

За все эти двадцать минут Робертсы не проронили ни слова. Глядя, как наличность переходит из рук в руки, Маргарет подумала, что они с мужем и за год не зарабатывают таких денег.

— Ну, пора возвращаться на яхту, — сказал Кендэлл-Хьюм. — Давайте присоединяйтесь к нам за ланчем, если быстро выберете ковер.

— Спасибо, — ответили Робертсы в унисон.

Они подождали, пока Кендэлл-Хьюмы и два помощника, несущие следом за ними желто-оранжевый ковер, исчезнут из виду, поблагодарили продавца за кофе и тоже направились к выходу.

— А какой ковер вы ищете? — спросил продавец.

— Боюсь, ваши цены нам совсем не по карману, — вежливо, но твердо ответил Кристофер. — Но все равно спасибо вам.

— Но любопытно все же узнать. Какой-нибудь из увиденных ковров понравился вам или вашей жене?

— Да, — ответила Маргарет. — Тот маленький ковер, но…

— Ах да! — сказал торговец. — Я помню, какие у мадам были глаза, когда она увидела «гереке».

Он вышел и почти сразу же вернулся с ковром — в мягких тонах, на зеленой основе, с крошечными узорами в виде в виде красных квадратиков — тем самым, который Кендэлл-Хьюмы решительно отвергли. Не дожидаясь помощника, хозяин сам развернул ковер, чтобы Робертсы могли разглядеть его повнимательней.

Маргарет подумала, что сейчас он выглядит еще чудесней, и испугалась, что вряд ли найдет что-то похожее на базаре за несколько оставшихся у них часов.

— Изумительно! — вырвалось у нее.

— Значит, нам осталось лишь обсудить цену, — мягко сказал продавец. — Сколько вы готовы были потратить, мадам?

— Мы рассчитывали потратить триста фунтов, — подал вдруг голос Кристофер.

Маргарет была не в силах скрыть свое изумление.

— Но мы же договорились… — начала было она.

— Спасибо, дорогая. Но, думаю, этим должен заняться я.

Продавец улыбнулся и продолжил торг.

— Моя цена — шестьсот фунтов, — сказал он. — Ниже — это уже грабеж.

— Четыреста фунтов — мое окончательное предложение, — сказал Кристофер, стараясь не выдать себя голосом.

— Пятьсот фунтов — вот мой нижний предел, — возразил торговец.

— Беру! — выпалил Кристофер.

Один из помощников замахал руками и принялся что-то горячо доказывать продавцу на родном языке. Хозяин поднял руку, отвергая протесты молодого человека: Робертсы с беспокойством наблюдали за происходящим.

— Мой сын, — пояснил продавец, — недоволен этим соглашением, а я рад, что этот маленький ковер поселится в доме у пары, которая наверняка сможет понять его истинную цену.

— Спасибо, — тихо поблагодарил Кристофер.

— Вам тоже выписать счет на другую сумму?

— Нет, не надо, — ответил Кристофер, отдавая десять пятидесятифунтовых банкнот. Он подождал, пока упакуют ковер и выдадут, как он и просил, квитанцию с точно указанной стоимостью покупки.

Глядя, как Робертсы выходят из магазина, бережно прижимая свое приобретение, продавец улыбнулся про себя.

Когда они попали на пристань, судно Кендэлл-Хьюмов было уже на полпути к тихому пляжу. Робертсы вздохнули с нескрываемым облегчением и отправились на ланч в город.


Когда супруги ожидали появления своего багажа на ленте транспортера в аэропорту Хитроу, Кристофера хлопнули по плечу. Он обернулся и оказался лицом к лицу с сияющим Кендэлл-Хьюмом.

— Скажите, дружище, не оказали бы вы мне одну услугу?

— Если могу, то окажу, — сказал Кристофер, который еще не совсем отошел от их последней встречи.

— Все довольно просто, — заверил Рэй. — Мы с моей старушенцией набрали слишком много презентов. Вот я и подумал: может, вы пронесете один из них через таможню? А иначе мы застрянем тут на всю ночь.

Мелоди, стоявшая за уже груженой тележкой, с готовностью улыбнулась им двоим.

— Но вам все равно придется оплатить, что положено, — твердо заявил Кристофер.

— Само собой разумеется, — согласился Кендэлл-Хьюм и с немалым усилием переложил на тележку Робертсов внушительный сверток. Кристофер хотел было запротестовать, когда Кендэлл-Хьюм отсчитал и передал ему две тысячи фунтов и квитанцию.

— А что нам делать, если скажут, что ваш ковер стоит гораздо больше десяти тысяч фунтов? — с нескрываемой тревогой спросила Маргарет, подходя поближе к мужу.

— Оплатите разницу, а я сразу же возмещу вам затраты. Но уверяю вас, вряд ли этот вопрос вообще возникнет.

— Хотелось бы верить, что вы правы.

— Конечно, прав, — сказал Кендэлл-Хьюм. — Не беспокойтесь, я уже проделывал раньше такие штуки. А я не забуду о вашей услуге, когда в следующий раз школа объявит сбор пожертвований, — добавил он и оставил супругов с огромным тюком.

Чтобы уложить оставшиеся сумки, Робертсам пришлось взять вторую тележку и занять очередь в «красном коридоре».

— Есть ли среди ваших приобретений вещи ценой в пятьсот и более фунтов стерлингов? — учтиво поинтересовался молодой таможенник.

— Да, — сказал Кристофер, протягивая две квитанции. — На отдыхе в Турции мы приобрели два ковра.

Таможенник внимательно изучил счета, после чего спросил, можно ли ему взглянуть на эти ковры.

— Разумеется, — сказал Кристофер и принялся распаковывать тот ковер, что покрупнее, а Маргарет занялась маленьким ковром.

— Надо, чтобы на них взглянул наш эксперт, — сказал служащий, когда с ковров была снята упаковка. — Это займет всего несколько минут.

Ковры тут же унесли.

«Несколько минут» обернулись четвертью часа, и Кристофер с Маргарет стали уже сожалеть о том, что согласились помочь Кендэлл-Хьюмам, — невзирая на потребности школы в пожертвованиях. Они пытались вести друг с другом разговор о чем-то своем, но это не ввело бы в заблуждение даже начинающего сыщика-любителя.

Наконец таможенник вернулся.

— Не будете ли вы так любезны переговорить с моим коллегой? — спросил он.

— А это что, действительно необходимо? — уточнил Кристофер, краснея.

— Боюсь, что да, сэр.

— Не надо нам было соглашаться на это, — прошептала Маргарет. — Раньше у нас никогда не возникало проблем с властями.

— Не беспокойся, дорогая. Через несколько минут все кончится, вот увидишь, — сказал Кристофер, который сам-то не очень в это верил.

Они проследовали за молодым человеком в небольшую комнату.

— Добрый день, — приветствовал их седовласый мужчина, на обшлаге рукава которого было несколько золотых нашивок. — Извините, что заставил вас ждать, но ваши ковры осматривал наш эксперт и он пришел к однозначному выводу, что здесь произошла какая-то ошибка.

Кристофер хотел что-то возразить, но не мог вымолвить ни слова.

— Ошибка? — пришла на помощь мужу Маргарет.

— Да, мадам. Квитанции, которые вы предъявили, по его мнению, полная ерунда.

— Полная ерунда?

— Да, мадам, — подтвердил старший таможенник. — Повторяю: мы убеждены, что произошла какая-то ошибка.

— Какая ошибка? — уточнил Кристофер, у которого наконец-то прорезался голос.

— Вы задекларировали два ковра: один по цене десять тысяч фунтов, другой — пятьсот фунтов, как следует из предъявленных квитанций.

— Совершенно верно.

— Ежегодно сотни людей возвращаются в Англию с турецкими коврами, так что мы накопили определенный опыт по этой части. Наш консультант уверен, что при оформлении этих счетов была допущена ошибка.

— Но я все же не понимаю… — начал было Кристофер.

— Поясню, — сказал старший таможенник. — Мы пришли к выводу, что большой ковер изготовлен из необработанного материала и насчитывает всего лишь двести узелков на квадратный дюйм. Несмотря на внушительные размеры, мы оцениваем его стоимость не более чем в пять тысяч фунтов. А вот в маленьком ковре мы насчитали девятьсот узелков на квадратный дюйм. Это прекрасный образец традиционного шелкового «гереке» ручной работы, и указанная в счете цена в пятьсот фунтов явно занижена. Поскольку оба ковра приобретены в одном магазине, мы полагаем, что все это — ошибка персонала.

Робертсы не знали, что на это сказать.

— В плане пошлин, которые вам придется оплатить, это не имеет принципиального значения, но мы решили, что это может быть вам интересно в смысле страхования изделий.

Робертсы по-прежнему молчали.

— Так как сумма до пятисот фунтов не облагается налогом, таможенный сбор, равный двадцати процентам стоимости, составит две тысячи фунтов.

Кристофер тут же передал полученную от Кендэлл-Хьюма пачку купюр. Пока старший таможенник пересчитывал деньги, его младший напарник аккуратно упаковывал ковры.

— Спасибо вам, — поблагодарил Кристофер, когда они получили обратно свертки и квитанцию об уплате двух тысяч фунтов стерлингов.

Робертсы быстро уложили груз на тележки и, прокатив их через вестибюль, вышли на тротуар, где их поджидал Кендэлл-Хьюм, уже начинавший терять терпение.

— Долго же вас не было, — заметил он. — Возникли какие-то проблемы?

— Да нет, они просто оценивали стоимость ковров.

— Пришлось еще что-то доплатить? — с некоторой опаской спросил Кендэлл-Хьюм.

— Нет, ваших двух тысяч вполне хватило, — сказал Кристофер, передавая квитанцию.

— Ну, я же говорил, старина! Все получилось. Еще одна чертовски удачная сделка в моей коллекции, — с этими словами Кендэлл-Хьюм развернулся, чтобы уложить огромный тюк в багажник своего «мерседеса». Заперев багажник, он сел за руль. — Все получилось, — повторил он через открытое окно, когда машина уже тронулась с места. — Я помню насчет пожертвований для школы.

Робертсы стояли и смотрели, как серебристо-серый автомобиль вливается в поток машин, покидающих аэропорт.

— А почему ты не сказал мистеру Кендэлл-Хьюму о реальной стоимости его ковра? — спросила мужа Маргарет, когда они уже сидели в автобусе.

— Была такая мысль, но потом я решил, что правда — это то, что Кендэлл-Хьюм меньше всего хотел бы услышать в такой ситуации.

— И ты не испытываешь угрызений совести? В конце концов, мы украли…

— Не совсем так, моя дорогая. Мы ничего не украли. Мы просто сделали еще одно чертовски удачное приобретение.

Кристина Розенталь

Раввин знал, что ему не стоит приступать к проповеди, пока он не прочтет это письмо: он сидел за столом перед чистым листом бумаги вот уже больше часа и никак не мог придумать первое предложение. С недавних пор ему стало тяжело концентрироваться на том, что он делал вечером каждую пятницу последние 30 лет. Наверное, они уже поняли, что он больше не годится для этого. Наконец раввин достал письмо из конверта и медленно развернул сложенные страницы. Затем водрузил на переносицу свои полукруглые очки.


«Мой дорогой отец!

„Еврейчик! Еврейчик! Еврейчик!“ — вот были первые слова, которые я услышал от нее, когда проносился мимо на первом круге забега. Она стояла за ограждением напротив того места, где начинается прямая беговой дорожки, приложив ладони рупором ко рту, чтобы я наверняка услышал ее. Она, наверное, пришла из другой школы — во всяком случае, я ее не узнал, — зато мне хватило мимолетного взгляда, чтобы понять, что рядом с ней стоит Грег Рейнольдс собственной персоной.

Пять лет я терпел его гадкие замечания и подначки в школе и все, чего я хотел, — это отплатить ему той же монетой, выкрикнув „Нацист! Нацист! Нацист!“, но ты всегда учил меня быть выше подобных провокаций.

Я постарался выбросить их обоих из головы и пошел на второй круг. Я не один год лелеял мечту выиграть забег на милю в чемпионате средней школы Вестмаунта, и теперь нельзя было позволить им остановить меня.

Когда я во второй раз вышел на дальнюю прямую, я бросил на нее более внимательный взгляд. Девица стояла в компании друзей, все они в шарфах колледжа „Марианаполис Конвент“. На вид ей было лет 16, стройная, как ива. Интересно, подверг бы ты меня наказанию, крикни я тогда „Плоскогрудая! Плоскогрудая! Плоскогрудая!“ в надежде, что, может, это спровоцирует стоявшего рядом с ней парня на драку? Потом я с полным правом мог бы сказать тебе, что он первый бросился на меня с кулаками, но, узнав, что это — Грег Рейнольдс, ты бы сразу понял, как немного надо было, чтобы спровоцировать меня.

На выходе с дальней прямой я вновь приготовился услышать их выкрики. На соревнованиях по бегу скандирование вошло в моду в 50-е годы. Благоговейное „За-то-пек! За-то-пек! За-то-пек!“ — в честь великого чешского чемпиона — раздавалось тогда над легкоатлетическими аренами всего мира. Но мне не приходилось рассчитывать на крики „Ро-зен-таль! Ро-зен-таль! Ро-зен-таль!“, когда я вновь оказался в „зоне слышимости“.

„Еврейчик! Еврейчик! Еврейчик!“ — неслось с ее стороны, словно пластинку заело. А ее дружок Грег смеялся. Я знал, что это он ее подзуживает, — как бы я хотел стереть самодовольную ухмылку с его физиономии. Первые полмили я прошел за 2 минуты 17 секунд: с таким заделом вполне можно побить школьный рекорд. Я подумал, что именно так следовало бы поставить на место эту нахальную девицу и этого фашиста Рейнольдса. И все же я не мог тогда избавиться от мысли, как все несправедливо устроено. Я ведь канадец, родившийся и выросший в этой стране. А она — иммигрантка. Ты, отец, бежал из Гамбурга в 1937 году и начинал здесь, в Монреале, с нуля. Ее родные пристали к нашим берегам лишь в 1949 году, ты уже тогда был уважаемым человеком в округе.

Я стиснул зубы и постарался сконцентрироваться. Затопек писал в автобиографии, что бегун на дистанции не имеет права расслабляться. Когда я достиг поворота, мне некуда было деваться от их скандирования, но на этот раз оно лишь заставило меня прибавить скорость и еще больше преисполнило решимости побить рекорд. На ближней прямой я услышал, как кто-то из моих приятелей кричит: „Давай, Бенджамин, ты можешь!“, а судья-хронометрист отсчитывает: „Три-двадцать три, три-двадцать четыре, три-двадцать пять“. Удар колокола означал, что мы пошли на последний круг.

Я знал, что теперь рекорд — 4:32 — вот он, совсем близко, а потому все те тренировки темными зимними вечерами не казались уже напрасными. На дальней прямой я еще больше оторвался и почему-то подумал, что сейчас увижу ее снова. Собрал все силы для последнего рывка. И тут до меня снова донеслось: „Еврейчик! Еврейчик! Еврейчик!“ Сейчас оно звучало даже громче, чем прежде. Громче было потому, что теперь эти двое работали в унисон, а едва я вышел на поворот, как Рейнольдс поднял руку в нацистском приветствии.

Сдержись я тогда — дальше была бы финишная ленточка и радостные крики друзей, чемпионский кубок и рекорд. Но они так меня разозлили, что я просто вышел из себя.

Я свернул с беговой дорожки, промчался по траве, перемахнул через яму для прыжков в длину и рванул прямо к ним. Мое безумство заставило их умолкнуть, Рейнольдс опустил руку и теперь лишь снисходительно глядел на меня, стоя за невысоким ограждением по внешнему периметру беговой дорожки. Я перепрыгнул через ограждение и приземлился как раз напротив своего недруга. Все силы, которые я берег для финишного рывка, я вложил в мощный свинг. Мой кулак угодил ему примерно на дюйм ниже левого глаза. Он согнулся и рухнул на землю рядом с девицей. Она присела на корточки и бросила на меня снизу вверх взгляд, в котором была такая ненависть, что не передать словами. Было видно, что Грег не скоро встанет, и я не спеша вернулся на дорожку, где на финишную прямую вышел уже последний бегун.

„Ты снова последний, еврейчик!“ — донесся до меня ее вопль, когда я припустил трусцой к финишу. Но я настолько отстал от всех остальных, что мое время даже не стали фиксировать.

Сколько раз потом цитировал ты мне эти слова: „Я это все всегда переносил, с терпением плечами пожимая; терпенье же — наследственный удел всей нации еврейской“.[12] Конечно, ты был прав, но ведь мне тогда исполнилось всего лишь семнадцать. И даже после того как я узнал всю правду об отце Кристины, я не мог понять: как кто-то, прибывший из побежденной Германии, Германии, проклятой всем остальным миром за ее отношение к евреям, может вести себя подобным образом? В то время я действительно был убежден, что в ее семье все нацисты, хотя ты не раз терпеливо втолковывал мне, что ее отец — бывший адмирал немецких ВМС, в свое время представленный к Железному кресту за потопленные им корабли союзных войск. Помнишь, я спросил тебя, как можно терпеть такого человека, а тем более позволять ему жить в нашей стране?

Ты все твердил, что адмирал фон Браумер, который происходит из древнего католического рода и, возможно, ненавидит нацистов так же, как и мы, всю свою жизнь немецкого моряка вел себя как подобает офицеру и джентльмену. Но я никак не мог принять твою позицию — или не хотел принять.

Ничего не поделаешь, отец, ты всегда учитывал точку зрения другого человека и даже после преждевременной смерти матери по вине тех ублюдков ты нашел внутри себя силы простить.

Родись ты христианином, тебя точно причислили бы к лику святых».


Раввин опустил письмо, потер уставшие глаза. Затем перевернул еще одну страницу, исписанную тем же четким почерком, который он когда-то выработал у своего единственного сына. Бенджамин быстро все усваивал: от древнееврейских манускриптов до сложнейших алгебраических уравнений. Одно время старик даже думал, что сын станет раввином.


«Помнишь, я спросил тебя в тот вечер, почему люди никак не поймут, что мир изменился? Неужели эта девица действительно не понимает, что она ничем не лучше нас? Я никогда не забуду твой ответ. „Она, — сказал ты тогда, — гораздо лучше нас, если единственный для тебя способ доказать свое превосходство — ударить по лицу ее друга“.

Я вернулся к себе в комнату разозленный твоей слабостью. Пройдет еще немало лет, прежде чем я пойму, что в этом — твоя сила.

Когда я не носился кругами по беговой дорожке, я в основном усердно занимался, чтобы получить грант на обучение в Макгиллском университете, на что-либо еще у меня просто не было времени. Тем удивительней, что наши с ней дорожки скоро вновь пересеклись.

Примерно неделю спустя после того случая я увидел ее в бассейне. Когда я вошел, она стояла у глубокой его части, прямо под вышкой для прыжков. Длинные светлые волосы струились по плечам, а ее сияющий взор жадно ловил все, что происходило вокруг. Рядом с ней стоял Грег. Я искренне порадовался: под левым глазом у него красовался темно-лиловый синяк, который могли видеть все вокруг. Помню, я еще хихикнул про себя, потому что такой плоской груди я прежде не видел ни у одной шестнадцатилетней девушки, хотя ноги у нее, надо признать, были просто загляденье. „Может, она просто чокнутая?“ — подумал я. Развернулся, чтобы пройти в раздевалку — и через какие-то доли секунды очутился в воде. Когда я вынырнул, невозможно было определить, кто именно толкнул меня в воду: передо мной было лишь несколько улыбающихся, но вполне невинных лиц. Не нужно было иметь диплом юриста, чтобы разобраться, кто это мог быть, но ты постоянно внушал мне, отец, что без доказательства нет вины… Я бы особо и не переживал из-за того, что меня столкнули в бассейн, не будь тогда на мне мой лучший костюм — сказать по правде, это был единственный мой костюм с брюками, а не с шортами, костюм, который я надевал, когда шел в синагогу.

Я вылез из воды, но не стал тратить время на поиски обидчика. Я знал, что Грег отошел уже куда-нибудь подальше. Домой я пробирался закоулками, на автобус садиться не стал: вдруг кто-то увидел бы меня и затем рассказал тебе, в каком плачевном состоянии я был. Добравшись до дома, я прошмыгнул мимо твоего кабинета и поднялся к себе в комнату, где быстро переоделся, пока ты ни о чем не догадался.

Старый Исаак Коэн неодобрительно посмотрел на меня, когда я явился в синагогу на час позже, да еще в куртке и джинсах.

Костюм я отнес в химчистку на следующее утро. Мне пришлось отдать карманные деньги за три недели, лишь бы ты не узнал, что случилось в бассейне в тот день».


Раввин поднес к глазам фотографию семнадцатилетнего сына в костюме, в котором тот ходил в синагогу. Он хорошо помнил, как Бенджамин пришел однажды на службу в джинсах и куртке, помнил и молчаливый укор Исаака Коэна. Раввин был признателен мистеру Эткинсу, инструктору по плаванию, который позвонил по телефону и поведал о том, что произошло тогда в бассейне: он хотя бы не стал упрекать сына, который и так выслушал немало резких слов от Коэна. Раввин долго смотрел на фотографию, а потом снова вернулся к письму.

«В следующий раз я увидел Кристину — к тому моменту я уже знал ее имя — на танцевальном вечере в спортзале школы по случаю окончания семестра. Мне казалось, что я выгляжу очень даже ничего в своем отутюженном костюме, пока я не увидел стоявшего рядом с ней Грега в новом элегантном смокинге. Помню, я еще подумал про себя: а смогу ли я когда-нибудь позволить себе смокинг? Грегу предложили место в Макгилле, он твердил об этом каждому встречному, отчего мне еще больше захотелось получить грант на следующий год.

Я во все глаза глядел на Кристину. На ней было длинное красное платье, целиком закрывавшее ее красивые ноги. Тонкий золотой поясок подчеркивал талию, а из украшений на ней была только тоненькая золотая цепочка. Я понимал: если я помедлю еще хоть секунду, то уже не осмелюсь сделать это. Я сжал кулаки, подошел туда, где сидели они, и — как ты всегда учил меня, отец, — слегка поклонился, прежде чем спросить: „Позвольте пригласить вас на танец?“

Кристина посмотрела мне прямо в глаза. Клянусь, если бы она в тот момент велела мне пойти и убить тысячу человек — и только потом обращаться к ней с подобной просьбой, — я бы так и сделал.

Но она не произнесла ни слова, зато этот Грег перегнулся через ее плечо и сказал: „А почему бы тебе не пойти поискать какую-нибудь смазливую евреечку?“ Мне показалось, что от этих его слов она нахмурилась. Сам я покраснел так, будто меня застали, когда я без спроса залез в банку с домашним вареньем. Я ни с кем не стал танцевать в тот вечер, а сразу же выскочил из спортзала и пошел домой.

Я был убежден, что ненавижу ее.

В последнюю неделю четверти я побил-таки школьный рекорд в беге на милю. Ты был там и все видел, но ее — хвала небесам! — не было. На каникулы мы отправились в Оттаву, чтобы провести лето у тети Ребекки. От одного школьного приятеля я потом узнал, что Кристина гостила в Ванкувере со всей своей немецкой семьей. Хорошо хоть, как уверял меня приятель, Грега с ней не было.

Ты без устали напоминал мне о пользе хорошего образования, но это было излишне: всякий раз при виде Грега мне еще больше хотелось получить грант.

Ведь для канадца Макгилл — все равно что Оксфорд или Кембридж для англичанина: попав туда, ты обеспечиваешь свое будущее до конца дней.

Впервые в жизни бег отошел для меня на второй план.

Я нечасто видел Кристину в новом семестре, но думал о ней постоянно. Один одноклассник сказал, что они с Грегом расстались, но не смог объяснить эту внезапную перемену в их отношениях. В то время у меня была так называемая „подружка“, которая в синагоге всегда сидела в противоположной стороне — Наоми Гольдбладт, помнишь такую? — но инициатором свиданий всегда выступала она.

Пора экзаменов становилась все ближе и ближе, и я был очень тебе благодарен: ты всегда находил время, чтобы просмотреть мои сочинения и проверочные работы. Ты, правда, даже не догадывался, что всякий раз я возвращался в свою комнату и переделывал их по третьему разу. Нередко я засыпал прямо за столом. А проснувшись, переворачивал страницу и продолжал читать.

Даже ты, человек, в котором нет ни капли тщеславия, не смог скрыть от своих прихожан гордости за мои восемь „отлично“ на выпускных экзаменах и награду в виде гранта на обучение в Макгилльском университете. Интересно, думал я, а Кристина знает об этом? Наверняка знала. Неделю спустя мое имя вывели на Доске почета буквами из золотой фольги. Так что кто-нибудь наверняка ей сказал.


Месяца через три после того, как начался мой первый семестр в Макгилле, я увидел ее снова. Помнишь, ты взял меня на „Святую Иоанну“ Бернарда Шоу в театр „Кентавр“? Там была и она. Сидела в нескольких рядах перед нами со своими родителями и студентом-второкурсником Бобом Ричардсом. Адмирал и его жена держались строго, но на происходящее реагировали довольно живо. В антракте Кристина вовсю шутила и смеялась с ними. Видно было, что она довольна собой. Я почти не следил за действием, я глаз не мог оторвать от Кристины, а она меня так и не заметила. Мне хотелось оказаться на сцене в роли дофина: тогда бы она точно взглянула на меня.

Когда опустился занавес, они с Бобом оставили ее родителей и направились к выходу. Я последовал за этой парочкой из фойе на парковку и видел, как они сели в „Тандерберд“. „Тандерберд“! Помню, я подумал, что смокинг я, может, когда-нибудь себе и позволю, но такой автомобиль — вряд ли!

С того момента я постоянно думал о ней: когда тренировался, когда занимался и даже когда спал. Я выведал все, что только можно, о Бобе Ричардсе — как оказалось, все, кто его знал, были в восторге от него.

Впервые в жизни я возненавидел себя за то, что я еврей.

Увидев Кристину в следующий раз, я испугался того, что может произойти дальше. Это было на старте забега на милю: мы соревновались с университетом Ванкувера, и мне, новичку, посчастливилось попасть в команду Макгилла. Выйдя на беговую дорожку для разминки, я заметил ее, сидящей в третьем ряду рядом с Ричардсом. Они держались за руки.

Я чуть замешкался на старте, прозевав стартовый выстрел, но на дальней прямой переместился уже на пятую позицию. Мне никогда раньше не приходилось выступать перед такой большой аудиторией, и когда я достиг ближней прямой, я стал ждать выкрика: „Еврейчик! Еврейчик! Еврейчик!“, но все обошлось. Может, Кристина просто не заметила, что я участвую в забеге? Нет, заметила! Когда я вновь прошел поворот, я отчетливо расслышал ее голос:

— Ну-ну, давай же, Бенджамин! Ты должен выиграть!

Я хотел оглянуться, чтобы проверить: это правда прокричала Кристина? Теперь надо пройти четверть мили, прежде чем я снова окажусь перед ней. Когда это наконец произошло, я шел уже третьим. И так же отчетливо слышал:

— Давай, Бенджамин! Ну, ты же можешь!

Я тут же вырвался в лидеры, потому что все, чего я тогда хотел, — это опять вернуться к ней. Я несся вперед, совершенно не думая, кто там бежит следом. Пробегая мимо нее в третий раз, я опережал всех уже на несколько метров.

— Ты выиграешь! — крикнула Кристина, когда я поравнялся с колоколом: 3:08, на целых одиннадцать секунд быстрее самого лучшего из моих прежних результатов. Помню, я подумал, что в пособия по бегу надо добавить что-нибудь о благотворном воздействии любви: получается по две-три секунды выигрыша во времени на каждый круг!

Я ни на секунду не терял Кристину из виду, когда мчался по дальней прямой, а когда вышел на последний поворот, все зрители вскочили на ноги. Я повернул голову: где же она? Она прыгала на месте с криком: „Смотри! Смотри! Осторожней!“ Что она имеет в виду, я понял лишь тогда, когда меня по внутренней бровке настиг ванкуверец под номером 1. Тренер предупреждал, что этот парень как раз славится своим мощным финишем. Я пересек финишную линию, отстав от него на нескольких метров — второе место, но все продолжал бежать, пока не очутился в безопасной тиши раздевалки. Я сидел один возле своего шкафчика. 4:17, твердил я про себя, на шесть секунд лучше моего самого удачного результата. И все равно не помогло! Затем я долго стоял под душем, пытаясь понять, что же могло изменить ее подход ко мне.

Когда я вновь вышел на дорожку, поблизости были только сотрудники стадиона. Я бросил прощальный взгляд на финишную прямую и направился в университетскую библиотеку. Я чувствовал, что просто не в состоянии отправиться сейчас на наш командный междусобойчик: лучше попробовать успокоиться, работая над эссе о правах собственности замужних женщин.

Библиотека в тот субботний вечер была почти пуста. Я дошел до третьей страницы, когда рядом раздался голос: „Надеюсь, не помешаю. А ты почему не пошел со всеми?“ Я поднял глаза: по другую сторону стола стояла Кристина. Отец, я просто не знал, что сказать. Я лишь смотрел во все глаза на прекраснейшее из созданий в модной синей мини-юбке и облегающем свитере, который подчеркивал совершенно безупречную грудь, — и не мог вымолвить ни слова.

— Я раньше кричала „еврейчик“, ты тогда еще учился в школе. И мне до сих пор стыдно за это. Я хотела извиниться тогда на танцах, но мне не хватило духу, ведь рядом был Грег.

Я согласно кивнул, не в силах найти хоть одно подходящее слово.

— Я с ним после того больше не разговаривала, — призналась она. — Но я не уверена, что ты вообще помнишь, кто такой Грег.

Я улыбнулся.

— Кофе хочешь? — спросил я, стараясь показать голосом, что мне будет все равно, если она вдруг ответит: „Прости, но у меня встреча с Бобом“.

— Еще как хочу! — последовал ответ.

Я отвел ее в библиотечное кафе — на тот момент единственное место, которое я мог предложить.

Она сама не рассказывала, что случилось у них с Бобом, а я никогда про это не спрашивал.

Казалось, она так много знает обо мне, что я даже смутился. Она просила простить ее за те дурацкие выкрики на стадионе. Она не пыталась оправдываться, винила во всем только себя и лишь просила простить ее.

Еще Кристина сказала, что надеется в сентябре присоединиться ко мне в Макгилле. Она собиралась специализироваться в немецком.

— Немного нахально, конечно, — призналась она. — Ведь немецкий — это мой родной язык.

Остаток лета мы провели в компании друг друга. Еще раз посмотрели „Святую Иоанну“. И даже отстояли очередь, чтобы попасть на джеймс-бондовского „Доктора Ноу“: тогда он был на самом пике популярности. Мы занимались вместе, мы ели вместе, мы развлекались вместе, но спали порознь.

Я тогда рассказал тебе немного про Кристину. Но, по-моему, ты и так уже знал, как сильно я люблю ее. От тебя ничего не скроешь. А после твоих назиданий о всепрощении и понимании ты вряд ли отнесся бы к этому с осуждением».


Раввин сделал паузу. Сердце у него заныло: он знал очень многое из того, что должно было последовать дальше, хотя и не мог предвидеть, что случится в самом конце. Он никак не думал, что ему когда-нибудь придется сожалеть о своем правоверном воспитании, но после того как миссис Гольдблат рассказала ему про Кристину, он не мог скрыть своего неодобрения. «Это пройдет, — сказал он ей тогда, — дайте время. Ему просто недостало мудрости».


«У Кристины меня всегда встречали с исключительной вежливостью, но ее семья была не в состоянии одобрить выбор дочери. Они говорили слова, в которые не верили, стремясь показать, что они никакие не антисемиты. Когда я заводил разговор с Кристиной, она твердила, что я принимаю все слишком близко к сердцу. Мы оба знали, что это не так. Просто они считали, что я недостоин ее. Они были правы, только мое еврейство было здесь ни при чем.

Я никогда не забуду, как мы в первый раз занялись любовью. Это случилось в тот день, когда Кристина узнала, что поступила в Макгилл.

Мы зашли в мою комнату в три часа, чтобы переодеться перед теннисом. Я захотел обнять ее, как мне казалось в тот момент, совсем ненадолго, и мы не расставались до следующего утра. Мы ничего не планировали заранее. Да и как бы мы могли, ведь для нас обоих все это было в первый раз!

Я сказал, что женюсь на ней — наверное, все мужчины говорят это после первого раза, — но только я действительно собирался так сделать.

А через несколько недель у нее не наступили месячные. Я умолял ее не паниковать, после чего мы с надеждой стали ждать следующего месяца: она опасалась идти к врачу в Монреале.

Если б я сказал тебе тогда, отец, возможно, все в моей жизни пошло бы совсем по-другому. Но я промолчал и могу винить за это только себя.

Я строил планы насчет женитьбы, которую вряд ли бы одобрили и семья Кристины, и ты, но мы как-то не зацикливались на этом. Любовь не признает родителей, как, впрочем, и религий. Когда у нее вновь не начались месячные, Кристина решила, что ей надо поговорить с матерью. Я согласился. И спросил, хочет ли она, чтобы я присутствовал при этом разговоре. Кристина в ответ покачала головой: ей казалось, что будет лучше говорить об этом с глазу на глаз.

— Я никуда не уйду отсюда. Буду ждать твоего возвращения, — пообещал я.

Она улыбнулась:

— Я вернусь очень быстро, у тебя совсем не будет времени на то, чтобы ты раздумал жениться на мне.

Весь день я провел в своей комнате в Макгилле. Читал и ходил из угла в угол — больше ходил, — но она все не возвращалась. Я отправился к ней лишь с наступлением темноты. Окольными путями подкрался к ее дому, теша себя надеждой, что должно быть какое-то совершенно незамысловатое объяснение тому, почему она так и не вернулась.

Подходя к их дому, я увидел в окне ее спальни свет: больше его нигде не было, и я решил, что она одна дома. Бодрым шагом прошел через калитку, поднялся на крыльцо, постучал в дверь и замер в ожидании.

Дверь открыл ее отец.

— Что тебе надо? — спросил он, неотрывно глядя на меня.

— Я люблю вашу дочь, — сказал я, — и хочу на ней жениться.

— Она никогда не выйдет замуж за еврея, — без обиняков заявил ее отец и закрыл дверь. Я помню, что он не хлопнул дверью, а просто закрыл, отчего мне стало еще хуже.

Я больше часа простоял на улице, вглядываясь в ее окно, пока там не погас свет, и тогда я отправился домой. В тот вечер моросил мелкий дождь и людей на улице было совсем немного. Я пытался сообразить, как же мне быть дальше, хотя ситуация казалась совсем безнадежной. Той ночью я лег в надежде на чудо. Я как-то забыл, что чудеса случаются у христиан, но не у иудеев.

К утру у меня созрел план. В восемь часов я позвонил Кристине домой и чуть было не выронил трубку, когда услышал голос на том конце.

— Миссис фон Браумер! — произнес голос.

— А Кристина дома? — нервно спросил я.

— Нет, — ответили мне ровным, лишенным всяких эмоций тоном.

— А когда она должна вернуться? — поинтересовался я.

— Через какое-то время, — сказала ее мать и повесила трубку.

„Через какое-то время“ обернулось целым годом. Я писал, звонил, расспрашивал ее подруг из школы и университета, но так и не выяснил, куда же отправили Кристину.

И однажды она внезапно вернулась в Монреаль, — в сопровождении мужа и младенца. Эти малоприятные подробности сообщила мне всезнайка Наоми Гольдблат, которая уже видела их втроем.

А примерно неделю спустя я получил от Кристины коротенькую записку. Она просила меня не искать с ней встреч.

У меня только-только начался последний год учебы в Макгилле. Я, подобно благородному дворянину восемнадцатого века, внял просьбе буквально — и направил всю свою энергию на подготовку к выпускным экзаменам. Но Кристина по-прежнему занимала все мои мысли, и потому, когда в конце учебного года мне предложили место в юридической школе Гарвардского университета, я счел себя счастливчиком.

12 сентября 1968 года я отправился из Монреаля в Бостон.

Ты, наверное, был удивлен, почему я ни разу не заглянул домой за эти три года. Я знал, с каким неодобрением ты ко всему этому относишься. Стараниями миссис Гольдблат все были в курсе, кто отец ребенка Кристины, и мне казалось, что мое отсутствие может хоть немного облегчить тебе жизнь».


Раввин снова прервал чтение, припоминая, как миссис Гольдблат поставила его тогда в известность — все это она проделала исключительно «из чувства долга».

Раввин в ответ назвал ее «старой сплетницей, которая всюду сует свой нос». К следующей субботе она перебралась в другую синагогу, не преминув сообщить всем причину.

А он больше злился на себя, чем на Бенджамина. Ему бы следовало съездить тогда в Гарвард и сказать сыну, что он по-прежнему любит его. Но ему недостало сил простить.

Он снова взял письмо.


«За годы учебы в Гарвардской юридической школе я завел немало друзей обоего пола, но мне редко удавалось забыть о Кристине больше чем на несколько часов. Живя в Бостоне, я написал ей сорок с лишним писем, но ни одно так и не отправил. Я даже звонил, но отвечала все время не она. Случись это, даже не знаю, что б я сказал. Мне просто хотелось услышать ее голос.

Ты никогда не задавался вопросом о женщинах в моей жизни? У меня было несколько романов с умницами из Рэдклиффского колледжа, которые читали книги по юриспруденции, истории и естествознанию, и интрижка с продавщицей из магазина, которая вообще ничего не читала. Можешь себе представить, каково это — заниматься любовью, думая о другой женщине? Такое ощущение, что я все тогда делал на автопилоте, и даже былая страсть к бегу свелась к ежедневной часовой пробежке.

Задолго до окончания учебы нас стали интервьюировать ведущие юридические фирмы Нью-Йорка, Чикаго и Торонто. Не секрет, что молва о Гарварде идет по всему свету, и все же я удивился, когда мне нанес визит глава фирмы „Грэм, Дуглас и Уилкинс“, располагающейся в Торонто. Среди компаньонов фирмы евреи не числились, но мне понравилась мысль о том, что однажды на их бланке могла бы появиться надпись „Грэм, Дуглас, Уилкинс и Розенталь“. На ее отца это наверняка бы произвело впечатление.

К тому же, убеждал я себя, если я буду жить и работать в Торонто, это будет достаточно далеко, чтобы я, наконец, смог забыть о Кристине. А если повезет, то, может, я встречу другую женщину, которую полюблю так же сильно.

„Грэм, Дуглас и Уилкинс“ подыскали мне вместительные апартаменты с видом на парк и положили внушительное начальное жалованье. Я в ответ работал не покладая рук каждый Божий — чей бы Бог это ни был — день. И думал: продолжи я дальше занятия в Гарварде или Макгилле, это было бы что-то вроде учебных стрельб вместо реального боя. Я ни о чем не жалел. Работа была интересная, а вознаграждение — выше моих ожиданий. Теперь я вполне мог позволить себе „Тандерберд“, но мне этого уже не хотелось.

Новые подружки приходили и — стоило им только завести разговор о женитьбе — уходили. Еврейки обычно поднимали эту тему в течение недели, остальные ждали чуть дольше. С одной из них — Ребеккой Верт — я даже пробовал жить вместе, но это все быстро закончилось.

В то утро я ехал в офис — был уже девятый час, для меня это слишком поздно, — когда заметил Кристину на другой стороне битком забитого шоссе, за разделявшим нас барьером. Она стояла на автобусной остановке и держала за руку мальчугана лет пяти — моего сына.

Из-за утренней пробки еще какое-то время я глядел на нее, не веря собственным глазам. Я понял, что хочу смотреть на них обоих одновременно. На Кристине было длинное легкое пальто, показывавшее, что она сохранила фигуру. У нее было такое умиротворенное выражение лица, что я понял, почему мне так редко удавалось не думать о ней. Ее сын — наш сын! — был одет в бобриковое пальто не по размеру, голову его покрывала бейсболка, из надписи на которой следовало, что он болеет за „Дельфинов из Торонто“. Собственно, из-за этого я и не стал разглядывать его дальше. Помню, как меня свербила мысль: как вы оказались в Торонто, вы же должны быть в Монреале? Глядя в боковое зеркало, я видел, как они зашли в автобус.

Полагаю, в тот день я был не самым хорошим советчиком для всех обратившихся ко мне клиентов.

Всю следующую неделю по утрам я проезжал мимо той автобусной остановки примерно в то же самое время, когда увидел их в прошлый раз, но все было напрасно. Я даже засомневался: а может, мне просто почудилось? Потом я случайно увидел Кристину, когда возвращался с другого конца города после встречи с клиентом. Она была одна. Я резко затормозил, когда заметил, как Кристина входит в магазин на дорогой Блур-стрит. На этот раз я припарковался параллельно стоявшим вдоль тротуара машинам и быстро перешел через дорогу, чувствуя себя частным детективом с сомнительной репутацией, который в основном занят тем, что подглядывает в замочные скважины.

Увиденное застало меня врасплох. Не то, что я обнаружил ее в роскошном магазине одежды, а то, что она там работает.

Увидев, что она обслуживает покупательницу, я поспешил обратно к своей машине. А добравшись до офиса, первым делом спросил у секретарши, знает ли она магазин „Уиллингс“.

Секретарша рассмеялась.

— Вы произносите это название на немецкий манер, вместо „У“ у вас получается „В“, — пояснила она. — А вот если бы вы были женаты, то знали бы, что это самый дорогой магазин одежды во всем городе.

— Вы что-нибудь еще знаете про него? — спросил я с таким видом, будто интересуюсь этим из праздного любопытства.

— Совсем немного, — ответила секретарша. — Только то, что магазин принадлежит состоятельной немецкой даме, миссис Клаус Уиллинг, о которой часто пишут в женских журналах.

Я не стал задавать секретарше другие вопросы и не буду надоедать тебе, отец, подробностями своей детективной работы. Скажу только, что я довольно быстро разузнал, где живет Кристина, а также то, что ее муж возглавляет в Торонто представительство БМВ и что у них всего один ребенок».


Взглянув на часы над столом — скорее, просто по привычке, чем из желания узнать время, — старый раввин глубоко вздохнул. Выдержал небольшую паузу, прежде чем снова вернуться к письму. Он ведь так гордился своим сыном-юристом, — почему же не сделал первым шаг к примирению? А еще он очень хотел взглянуть на внука.


«В понедельник утром я набросал незамысловатое послание, несколько раз переписал его и только после этого позвонил в курьерскую службу и попросил вручить письмо в магазине — лично ей. Когда молодой посыльный вышел от меня с письмом, я хотел было последовать за ним, чтобы удостовериться: его вручат тому, кому следует. Я и сейчас могу повторить ту записку слово в слово.

Дорогая Кристина!

Ты, скорее всего, знаешь, что я живу и работаю в Торонто. Не могли бы мы встретиться? Я буду ждать тебя в гостиной отеля „Ройал Йорк“ каждый вечер на этой неделе между шестью и семью часами. Если ты не придешь, можешь быть уверена, что я больше никогда не побеспокою тебя вновь.

Бенджамин.

В тот вечер я прибыл на место минут на тридцать раньше. Помню, я занял место в огромной безликой гостиной по соседству с главным холлом и заказал кофе.

— К вам кто-нибудь еще присоединится, сэр? — спросил официант.

— Не уверен, — сказал я. Никто ко мне тогда так и не присоединился, хоть я просидел там до семи сорока.

К четвергу официант уже перестал спрашивать, присоединится ли ко мне кто-нибудь, и я сидел в полном одиночестве над чашкой остывающего кофе. Каждые несколько минут я глядел на часы. И всякий раз, когда в гостиную заходила женщина со светлыми волосами, сердце у меня в груди прыгало. И всякий раз оказывалось, что это не та женщина, которую я жду.

Было уже почти семь часов вечера пятницы, когда я наконец увидел Кристину, остановившуюся на пороге гостиной. На ней был элегантный синий костюм, застегнутый на пуговицы почти до самой шеи, и белая блузка: она выглядела так, будто шла на деловую встречу. Длинные светлые волосы были зачесаны назад и убраны за уши, что придавало всему облику некоторую строгость, но она все равно оставалась прекрасной. Я встал и поднял руку. Кристина быстро подошла и села рядом со мной. Мы не поцеловались, не пожали друг другу руки и какое-то время даже не говорили ничего.

— Спасибо, что пришла, — сказал я наконец.

— Хотя и не следовало, я поступила глупо.

Прошло еще какое-то время, прежде чем мы заговорили вновь.

— Могу я предложить тебе кофе? — спросил я.

— Да, спасибо.

— Черный?

— Да.

— А ты не изменилась.

Каким банальным бы это все показалось, подслушай кто-то наш разговор.

Она отпила свой кофе.

Мне надо было обнять ее прямо там, но я не знал, хочет ли этого она. Несколько минут мы говорили о том о сем, стараясь не глядеть в глаза друг другу, пока я вдруг не сказал:

— Ты понимаешь, что я все еще люблю тебя?

На глазах у нее появились слезы.

— Конечно, понимаю, — ответила она. — И я тоже все еще люблю тебя, как и в тот день, когда мы расстались. И учти: мне приходится видеть тебя каждый день — в Николасе.

Она наклонилась вперед и теперь говорила чуть ли не шепотом. Она рассказала мне о том разговоре с родителями пятилетней давности так, будто мы и не расставались. Ее отец не проявил ни малейших признаков злости, когда узнал, что она беременна, но на следующее же утро семья отправилась в Ванкувер. Там они остановились у Уиллингов, те тоже были из Мюнхена, и еще там подружились с фон Браумерами. Их сын Клаус давно был без ума от Кристины и ее беременность воспринял совершенно спокойно, как и тот факт, что она не испытывает к нему никаких чувств. Он был убежден, что со временем все сложится как нельзя лучше.

Не сложилось, потому что не могло сложиться. И Кристина всегда знала, что не сложится, как бы Клаус ни старался. Они даже уехали из Монреаля — в стремлении изменить что-то к лучшему. Клаус купил ей магазин в Торонто и еще множество разных роскошных вещей, которые только можно приобрести за деньги, но это ничего не изменило. Их брак был явной фикцией. Они не хотели причинять родителям лишнюю боль своим разводом — и потому почти с самого начала просто жили каждый своей жизнью.

Когда Кристина закончила свой рассказ, я дотронулся до ее щеки, а она взяла мою руку и поцеловала ее. С этого момента мы глядели друг на друга каждую свободную секунду, боясь упустить хоть один драгоценный миг — днем и ночью. То был самый счастливый год моей жизни, и я не мог скрыть от окружающих свои чувства.

Наш роман — так это преподносилось в сплетнях — недолго оставался тайной. При всей нашей осмотрительности Торонто, как оказалось, не такой уж и большой город. И там нашлось немало граждан, которые с превеликим удовольствием рассказывали близким нам людям, что нас регулярно видят вместе, в том числе и покидающими мой дом на рассвете.

А потом мы вдруг оказались в ситуации, когда у нас уже не было выбора: Кристина сказала мне, что она снова беременна. Только на этот раз мы не испытывали никакого страха.

Она призналась Клаусу, и с помощью лучшего эксперта по разводам из „Грэм, Дуглас и Уилкинс“ все было быстро урегулировано. А через несколько дней, после того как были подписаны все необходимые бумаги, мы поженились. Мы оба переживали, что родители Кристины не смогли присутствовать на свадьбе, но я так и не понял, почему тогда не приехал ты».


Раввин и сам не мог поверить в собственную нетерпимость и недальновидность. По идее, требования, предъявляемые к правоверному иудею, надо игнорировать, если это чревато потерей единственного ребенка. Он пытался найти в Талмуде хоть одно предложение, которое позволило бы преступить его пожизненный обет. Поиски оказались тщетными.


«Единственный грустный момент соглашения о разводе заключался в том, что Клаус получил право опекунства над нашим ребенком. А еще он потребовал — в обмен на быстрый развод, — чтобы я не виделся с Николасом, пока ему не исполнится двадцать один год, и чтобы он не знал, кто его настоящий отец. Это казалось высокой платой даже за такое счастье. Впрочем, мы оба понимали, что нам не приходится выбирать, мы могли лишь принять его условия.

Я все удивлялся, как это каждый день может быть лучше, чем предыдущий. Если я разлучался с Кристиной больше чем на несколько часов, мне ее очень не хватало. Если мне приходилось уезжать из города по делам фирмы с ночевкой, я звонил ей два, три, а то и четыре раза в день. Если же я отлучался больше чем на одну ночь, я обязательно брал ее с собой.

Я помню, как однажды ты говорил о своей любви к моей матери, и я тогда задумался: могу ли я тоже рассчитывать на такое счастье?

Мы строили планы насчет нашего малыша. Уильям, если это будет мальчик, — так решила Кристина. Дебора, если родится девочка, — это уже был мой выбор. Я даже покрасил свободную комнату в розовый цвет, решив, что все будет по-моему.

Кристине приходилось останавливать меня: зачем покупать так много детских вещей? Но я говорил, что они не пропадут, ведь мы заведем еще с дюжину детей. Евреи, напомнил я ей, чтут династии.

Она регулярно посещала специальные занятия по физкультуре, следила за своим питанием и режимом. Я говорил, что она делает гораздо больше, чем требуется от будущей матери, пусть даже это мать моей дочери. Я спросил, можно ли мне будет присутствовать при родах, ее гинеколог сначала воспротивился этой идее, но затем все же согласился. Когда пошел девятый месяц, в больнице, наверное, решили, что у них появится на свет отпрыск королевских кровей, такой ажиотаж я там устроил.

Я завез Кристину в больницу Женского колледжа в прошлый вторник по пути на работу. Потом я приехал в офис и никак не мог сосредоточиться. Днем позвонили из больницы и сказали, что роды, по всей видимости, начнутся ближе к вечеру: очевидно, Дебора не хотела прерывать работу компании „Грэм, Дуглас и Уилкинс“. И все же я прибыл в больницу загодя. Я сидел на краешке ее постели, пока схватки не стали ежеминутными: тут меня, к моему удивлению, попросили выйти. Необходимо проколоть плодный пузырь, пояснила медсестра. Я попросил ее напомнить акушерке, что хотел бы присутствовать при родах.

Я вышел в коридор и стал расхаживать туда-сюда, как это обычно делают томимые ожиданием будущие отцы во второсортных фильмах. Примерно через полчаса пришел гинеколог Кристины и широко мне улыбнулся.

— Это вот-вот произойдет, — все, что он сказал.

Несколько минут спустя появился еще один врач — его я прежде не видел — и быстро прошел в палату. Этот вообще мне ничего не сказал, лишь кивнул головой, и я почувствовал себя как человек на скамье подсудимых, ожидающий вердикта присяжных.

Прошло еще не меньше пятнадцати минут, и я увидел, как трое медиков-студентов несут по коридору какое-то приспособление. Они не удостоили меня взглядом и исчезли за дверью палаты Кристины.

Я услышал крики, которые внезапно сменил жалобный детский плач. Я вознес хвалу своему Богу и ее. Врач вышел из палаты.

— Девочка, — тихо сказал он.

Я был вне себя от радости. „Не придется перекрашивать комнату“, — пронеслось у меня в голове.

— А могу я сейчас увидеть Кристину? — поинтересовался я.

Он взял меня под руку и повел по коридору в свой кабинет.

— Вам лучше сесть, — сказал доктор. — У меня для вас плохая новость.

— С ней все в порядке?

— Мне жаль. Мне очень жаль. Но ваша жена скончалась.

Поначалу я не поверил ему, я просто отказывался в это верить. Мне хотелось крикнуть: „Как? От чего?“

— Мы ее предупреждали, — сказал врач.

— Предупреждали? О чем?

— Что ее давление может не выдержать этого во второй раз.

Кристина никогда не говорила мне то, что я услышал сейчас от доктора: роды нашего первенца были тяжелыми и врачи всячески отговаривали ее от еще одной беременности.

— Почему она мне ничего не сказала? — спросил я. И потом до меня дошло, почему. Она рисковала всем ради меня — глупого, эгоистичного, безрассудного меня, а я в итоге убил человека, которого любил.

Мне разрешили совсем недолго подержать Дебору в руках, после чего ее сразу же поместили в инкубатор. Сказали, что надо выждать двадцать четыре часа, прежде чем ее можно будет исключить из группы риска.

Ты не знаешь, отец, как много значил для меня твой приезд в больницу. Родители Кристины подъехали чуть позже. Они держались достойно. Ее отец попросил меня о прощении — попросил меня о прощении. Всего этого бы не случилось, твердил он, если бы не его глупость и предубеждение.

А его жена взяла меня за руку и спросила, можно ли ей будет время от времени видеться с Деборой. „Конечно“, — ответил я. Они ушли около полуночи.

Я сидел, бродил, спал в этом коридоре следующие двадцать четыре часа, пока мне не сказали, что опасность миновала. Моей дочери придется пробыть в больнице еще несколько дней, пояснили мне, но она уже сосет молоко из бутылочки.

Отец Кристины взял на себя хлопоты по организации похорон.

Ты, наверное, удивился, почему меня там не было, и я обязан все объяснить тебе. Я решил по пути на похороны заглянуть в больницу, чтобы немного побыть с Деборой. Всю свою любовь я перенес на нее.

Врач не мог вымолвить ни слова. Наконец он набрался мужества и сказал, что ее сердце перестало биться за несколько минут до моего приезда. Даже главный хирург был в слезах. Когда я уходил из больницы, в коридоре было пусто.

Я хочу, чтоб ты знал, отец: я люблю тебя всем сердцем, но у меня нет никакого желания провести остаток моих дней без Кристины или без Деборы.

Я прошу об одном: пусть меня похоронят рядом с женой и дочерью. И пусть меня помнят как их мужа и отца. Может, наша история чему-то научит легкомысленных людей. А когда ты дочитаешь это письмо, имей в виду вот что: рядом с ней я был так счастлив, что смерть меня ничуть не пугает.

Твой сын,

Бенджамин».


Старый раввин положил письмо перед собой на стол.

Он перечитывал его каждую пятницу вот уже десять лет.

Полковник

Есть в Англии один кафедральный собор, который обходился без общенационального сбора пожертвований…


Очнувшись, полковник понял, что он привязан к столбу в том самом месте, где они попали в засаду. Нога уже занемела. Последнее, что он помнил, — это как ему в бедро заехали штыком. А сейчас полковнику больше всего досаждали муравьи, нескончаемым потоком штурмовавшие его раненую ногу.

«Уж лучше б было не приходить в себя», — подумал полковник.

Потом кто-то ослабил связывавшие его веревки, и он рухнул головой в грязь. «Уж лучше б было сразу погибнуть», — решил он. Полковник сумел как-то встать на колени и передвинулся к соседнему столбу. Привязанный к столбу капрал, похоже, умер еще несколько часов назад — муравьи уже забрались ему в рот. Полковник оторвал кусок его рубахи, смочил в огромной луже и, как мог, протер рану на ноге, после чего плотно перевязал ее.

Было 17 февраля 1943 года — дата, врезавшаяся в память полковника до конца его дней.

Тогда японцы получили приказ на рассвете поднять всех пленных военнослужащих союзных войск и перегнать их в указанное место. По дороге многие скончались, хотя еще больше погибло до того, как начался этот изнурительный марш. Полковник Ричард Мур оказался в числе выживших.

Двадцать девять дней спустя сто семнадцать пленных — все, что осталось от отправившихся в путь семисот тридцати двух человек, — добрались до Тончана. Те из них, кто в прежних своих путешествиях не забирались дальше Рима, вряд ли были готовы к тому, что ожидало их в Тончане. Тому, кто угодил в этот хорошо охраняемый лагерь военнопленных, затерянный в экваториальных джунглях в трехстах милях к северу от Сингапура, лучше было бы сразу забыть о свободе. Всякий осмелившийся на побег мог продержаться в джунглях лишь несколько дней, впрочем, участь тех, кто остался, была ненамного лучше.

Когда полковник попал в Тончан, комендант лагеря майор Саката сказал, что как старший по званию он теперь целиком и полностью отвечает за состояние пленных.

Полковник пристально посмотрел на японца сверху вниз. Саката был чуть ли не на полметра ниже него, но после двадцатидевятидневного перехода Мур весил, наверное, немногим больше миниатюрного майора.

Выйдя от коменданта, он первым делом собрал всех пленных офицеров. Среди них были англичане, австралийцы, новозеландцы и американцы, многие — в совершенно никудышном состоянии. Каждый день, сообщили они полковнику, кто-то из пленных умирает от малярии, дизентерии и недоедания. До полковника вдруг дошел смысл выражения «мрут как мухи».

От офицеров Мур узнал также, что лагерь существует уже два года. Перво-наперво пленных заставили строить бамбуковые хижины для японских офицеров. Только после этого им разрешили соорудить лазарет для своих товарищей, а уж потом жилье для себя. Немало пленных умерло за эти два года. Не только от болезней, но и от жестокого обращения, которое стало для многих японцев нормой. Майор Саката, из-за своих костлявых рук получивший от пленных прозвище «Палочки для еды», не относился к числу этих мучителей. Не то что его помощник лейтенант Такасаки («Гробовщик») или сержант Айют («Свинья»): этим типам, предупредили полковника офицеры, лучше лишний раз на глаза не попадаться.

Уже через несколько дней полковник понял, почему.


Полковник считал, что первейшая его задача — поддержать моральный дух товарищей. Поскольку среди пленных офицеров не было священника, он сам начинал каждый день с небольшой общей молитвы. Как только молитва заканчивалась, они приступали к работе: строили железную дорогу, проходившую мимо лагеря. Каждый день укладывали рельсы, по которым японские солдаты смогут быстрее попасть на фронт, чтобы убить и пленить еще больше солдат союзных войск. Любой пленный, который не проявлял усердия в работе, обвинялся в саботаже и приговаривался к смерти без суда и следствия. Лейтенант Такасаки считал саботажем всякий незапланированный пятиминутный перерыв.

На обед пленным отводилось двадцать минут: каждый получал миску риса с какими-то личинками и кружку воды. Вечером люди возвращались в лагерь совершенно выжатые, но полковник тем не менее назначал дежурных, которые отвечали за чистоту в жилых помещениях и за состояние уборных.

Через несколько месяцев Мур устроил футбольный матч между англичанами и американцами, а потом даже организовал лагерную лигу. Еще больше полковника воодушевило то, что пленные стали посещать занятия по карате сержанта Хоука, крепыша-австралийца, имевшего черный пояс, а под настроение игравшего на губной гармошке. Хрупкий инструмент пережил марш-бросок через джунгли, хотя все тогда считали, что инструмент вот-вот найдут и конфискуют.

Каждый день полковник делал все, чтобы японцы ни на миг не усомнились в крепости духа военнопленных, чтобы они не подумали, будто те сломлены, хотя за время, проведенное в Тончане, Мур потерял еще килограммов десять веса, не говоря уже о том, что дня не проходило без потерь среди пленных.

К удивлению полковника, комендант лагеря почти не чинил ему препятствий, несмотря на присущее японцам убеждение, что всякий попавший в плен воин должен считаться дезертиром.

— Вы прямо как лягушка-бык,[13] — заявил однажды майор Саката полковнику, глядя, как тот вырезает из бамбука биты для крикета. Это был один из тех редких случаев, когда у полковника появился повод улыбнуться.

Реальные проблемы исходили от лейтенанта Такасаки и его подручных, которые как раз считали, что пленных надо воспринимать не иначе как изменников. К полковнику лейтенант относился еще более-менее уважительно, с пленными же рангом пониже особо не церемонился: нередко их лишали и без того скудного пайка, били прикладами в живот или на несколько дней оставляли привязанными к дереву.

Когда полковник обращался с официальной жалобой к коменданту, тот сочувственно выслушивал Мура и даже пытался смягчить наказание. За все время пребывания в Тончане самым счастливым моментом для Мура стал тот, когда он увидел, как Гробовщик и Свинья садятся на поезд, отправляющийся на передовую.

На место уехавших комендант назначил сержанта Акиду и капрала Суши, которых пленные между собой почти любовно называли «Кисло-сладкая свинина». Впрочем, довольно скоро японское командование прислало в помощь коменданту нового зама — лейтенанта Осаву. Его почти сразу прозвали Дьяволом: после творимых им издевательств то, что проделывали когда-то Гробовщик и Свинья, казалось чуть ли не церковным праздником.

С каждым месяцем взаимное уважение полковника и коменданта росло. Однажды Саката даже признался своему узнику, что не раз подавал рапорты начальству с просьбой отправить его на фронт, на место боевых действий.

— Если бы, — добавил майор, — моя просьба была удовлетворена, я бы взял с собой лишь двух человек из сержантского состава.

Полковник знал, что майор имеет в виду «Кисло-сладкую свинину». И не без ужаса подумал: если это случится, его люди останутся без единственных трех японцев, с которыми можно было как-то ужиться, а заправлять всем в лагере станет лейтенант Осава.


Когда однажды к нему в хижину вдруг пожаловал майор Саката, полковник Мур понял, что случилось нечто экстраординарное: прежде комендант никогда этого не делал. Полковник поставил на стол миску с рисом и попросил сидевших рядом с ним трех офицеров немного подождать на улице.

Майор расправил плечи и отдал честь.

Полковник в ответ вытянулся во все свои шесть футов, тоже отдал честь и пристально взглянул в глаза Сакате.

— Война окончена, — сказал японец.

На какое-то мгновение Мур испугался, что сейчас произойдет самое страшное.

— Япония капитулировала, — продолжил Саката и совсем тихо добавил: — Теперь вы, сэр, командуете этим лагерем.

Полковник тут же распорядился взять всех японцев под стражу и посадить в помещение комендатуры. Пока исполнялось его распоряжение, он лично отправился на поиски Дьявола. Мур прошел через плац и направился в сторону офицерских домиков. Подошел к хижине лейтенанта Осавы, поднялся по ступенькам и распахнул дверь. Открывшееся взору нового коменданта зрелище он не забудет никогда. Полковник что-то читал об обряде харакири, но что именно представляет собой последняя его часть, знал довольно смутно. Прежде чем испустить последний вздох, лейтенант Осава, наверное, раз сто полоснул себя ножом.

Полковник приказал похоронить Осаву за пределами лагеря.


Репортаж о подписании Японией акта о безоговорочной капитуляции на борту линкора «Миссури» в Токийском заливе все пленные Тончана слушали по единственному имевшемуся в лагере радиоприемнику. Затем полковник Мур устроил парад на лагерном плацу. Впервые за два с половиной года он надел свою форму и выглядел сейчас в ней как Пьеро, попавший на официальное мероприятие. От лица союзных войск он принял в знак капитуляции японский флаг, который вручил ему майор Саката. Потом они подняли на флагштоке американский и британский стяги — под звуки национальных гимнов, которые сыграл на губной гармошке сержант Хоук, и полковник провел благодарственный молебен…


После того как сменилась власть, полковник Мур неделю за неделей ждал приказа об отправке домой. Многие его товарищи уже отбыли в путешествие длиною в десять тысяч миль через Бангкок и Калькутту, но насчет него самого таких распоряжений не поступало. И он все ждал и ждал репатриационных документов.

Но вот однажды в январе 1946 года в лагерь прибыл молодой, с иголочки одетый офицер-гвардеец, который привез для полковника распоряжение. Его проводили к коменданту. Прибывший отдал ему честь, они пожали друг другу руки. Ричард Мур смотрел на юного капитана, который, судя по его цветущему виду, очутился на Дальнем Востоке уже после капитуляции японцев. Он вручил полковнику письмо.

— Ну наконец-то домой, — вздохнул с облегчением старик, вскрывая конверт. Но, как выяснилось, пройдет еще не один год, прежде чем он сменит рисовые поля Азии на зеленые английские лужайки.

Согласно полученному распоряжению полковник должен был отправиться в Токио — представлять Великобританию на военном трибунале в японской столице. Командование лагерем Тончан надо было передать капитану Россу из «Колдстрим гардз».


Как следовало из письма, в состав трибунала входили двенадцать офицеров под председательством американского генерала Мэтью Томкинса. Мур был единственным представителем Великобритании в этом трибунале и в случае надобности мог обращаться напрямую к генералу. Все необходимые детали полковнику сообщат по прибытии в Токио. «Если понадобится моя помощь по какому-либо вопросу, — говорилось в конце письма, — без всякого промедления обращайтесь ко мне лично». Далее следовала подпись Клемента Эттли.

Штабные офицеры не имеют привычки игнорировать распоряжения премьер-министров: полковник понял, что из Японии он уедет не скоро.

Подготовка к трибуналу заняла несколько месяцев. Все это время Мур контролировал отправку британских войск на родину. Бумажной работе не было ни конца ни края. Некоторые из оказавшихся в его подчинении военнослужащих были столь слабы, что полковник счел необходимым укрепить их эмоциональное и физическое состояние, прежде чем посадить на корабль и отправить в пункт назначения.

До начала трибунала полковник Мур использовал в качестве помощников майора Сакату, сержанта Акиду и капрала Суши, — которым он полностью доверял. Смена власти не сказалась на отношениях двух офицеров, хотя в разговоре с полковником Саката как-то признался, что предпочел бы умереть, защищая родину, нежели стать очевидцем ее унижения. Мур видел, что и в ожидании грядущей участи японцы оставались столь же дисциплинированны. А собственную смерть большинство из них расценивали как естественное следствие поражения своей страны.


Первое заседание военного трибунала состоялось в Токио 19 апреля 1946 года. Генерал Томкинс занял в токийском районе Гинза пятый этаж старого Императорского суда — одного из немногих зданий, уцелевших во время войны. Томкинс, низенький, толстый и чрезвычайно несдержанный по характеру человек, которого один из его собственных офицеров характеризовал как «бумагомараку из Пентагона», прибыл в Токио всего за неделю до начала слушаний. Тот же самый офицер в разговоре с полковником Муром заметил: единственное «тра-та-та-та», которое слышал в своей жизни генерал, издавала пишущая машинка его секретаря. Тем не менее, решая участь подсудимых, генерал, не колеблясь, оценивал меру их вины и определял наказание.

«Вешать всех этих узкоглазых желтолицых ублюдков» было одним из любимых выражений генерала.

Расположившись вокруг стола в старом судебном зале, двенадцать членов трибунала выносили свои решения. С самого начала стало ясно, что генерал не намерен принимать во внимание такие вещи, как «смягчающие обстоятельства», «былые заслуги» или «человеческие мотивы». Уяснив для себя позицию Томкинса, полковник всерьез забеспокоился за судьбу бедных японцев, которых ожидал трибунал.

Очень скоро полковник также выделил в составе трибунала четырех американцев, которые, как и он сам, не всегда поддерживали огульные решения генерала. Двое из них были юристами, двое других — фронтовиками, участвовавшими в недавних сражениях. Вместе эти пятеро человек пытались противостоять наиболее предвзятым решениям генерала. В последующие недели им несколько раз удавалось склонить на свою сторону еще одного-двух членов трибунала и заменить смертную казнь пожизненным заключением — для японцев, представших перед судом за преступления, которые они, возможно, и не совершали.

Всякий раз, когда начиналось обсуждение очередного такого случая, генерал не скрывал своего презрительного отношения к этой пятерке. «Нашли кому сочувствовать, проклятым япошкам», — не раз заявлял он, и не всегда вполголоса. А поскольку генерал сохранял влияние на трибунал, успехи полковника были крайне редки.

Когда пришло время решать судьбу тех, кто служил в лагере для военнопленных в Тончане, генерал, не утруждая себя разбирательствами, предложил повесить всех скопом. И ничуть не удивился тому, что все те же пятеро стали возражать. Полковник Мур в красках описал свое пребывание в Тончане в качестве пленного и вступился за майора Сакату, сержанта Акиду и капрала Суши. Их повешение, пытался внушить присутствующим полковник, было бы такой же дикостью, как зверства, которые творили в войну некоторые японцы. Он настаивал на пожизненном заключении. Генерал откровенно зевал во время выступления Мура, а когда тот закончил, не стал никак обосновывать свою позицию, а просто поставил вопрос на голосование. К удивлению генерала, исход голосования оказался шесть-шесть: один юрист-американец, который до этого всегда был на стороне Томкинса, тут присоединился к пятерке несогласных. Решающее слово оставалось за генералом, и он, не колеблясь, проголосовал за виселицу. Искоса взглянув на полковника, Томкинс сказал:

— Время ланча, джентльмены! Не знаю, как вы, а я лично очень проголодался. И никто на этот раз не может сказать, что мы приговорили всю эту желтую сволочь к смерти без суда и следствия.

Полковник Мур поднялся со своего места и, ни слова не говоря, вышел из зала.

Он сбежал по ступенькам вниз и приказал своему водителю сейчас же отвезти себя в штаб британских войск в центре города — и как можно скорей! Ехать было недалеко, но у них ушло на это какое-то время: люди толпились на улицах днем и ночью. Добравшись до своего кабинета, полковник попросил секретаршу соединить его с Англией. Пока она выполняла распоряжение, Мур прошел к себе в кабинет, где стал перебирать папки и наконец нашел нужную: на ней было написано «Личное». Он открыл папку и достал письмо, чтобы проверить, точно ли он запомнил то самое предложение…

«Если понадобится моя помощь по какому-либо вопросу, без всякого промедления обращайтесь ко мне лично».

— Сейчас он ответит, сэр, — сообщила секретарша с явным волнением в голосе.

Полковник подошел к телефону и замер в ожидании. Тут в трубке раздался мягкий, хорошо поставленный голос: «Слушаю вас, полковник». Ричарду Муру не понадобилось и десяти минут, чтобы изложить суть проблемы, с которой он столкнулся, и получить необходимые полномочия.

Закончив разговор, он сразу же отправился обратно в трибунал. Твердым шагом вошел в зал в тот самый момент, когда генерал Томкинс садился на свое место, чтобы начать дневные слушания.

— Позволите мне для начала сделать одно заявление? — решительно спросил его полковник Мур.

— Пожалуйста, — ответил Томкинс. — Только покороче. А то нам с этими япошками еще разбираться и разбираться.

Полковник Мур обвел взглядом остальных одиннадцать членов трибунала.

— Джентльмены, — начал он. — Сим я слагаю с себя полномочия британского представителя в этой комиссии.

Генерал Томкинс не мог сдержать улыбку.

— Делаю я это, — продолжал полковник, — с неохотой, но при полной поддержке нашего премьер-министра, с которым я беседовал буквально только что.

При этих словах Томкинс нахмурился.

— Мне надо вернуться в Англию, с тем чтобы представить мистеру Эттли и кабинету министров подробный отчет о том, каким образом осуществляется работа трибунала.

— А теперь послушай меня, сынок, — начал генерал. — Ты не можешь…

— Могу, сэр. И обязательно это сделаю. В отличие от вас я не желаю, чтобы на всю оставшуюся жизнь руки мои оказались в крови солдат, не заслуживших смертной казни.

— А теперь послушай меня, сынок, — повторил генерал. — Давай хотя бы обсудим это, прежде чем ты сделаешь что-то такое, о чем потом будешь сожалеть.

Больше в этот день в работе трибунала перерывов не было, а вынесенный раньше приговор майору Сакате, сержанту Акиде и капралу Суши заменили пожизненным заключением.

Не прошло и месяца, как генерала Томкинса отозвали в Пентагон, прислав ему на смену бывалого морского пехотинца, отмеченного боевыми наградами еще в Первую мировую войну.

В следующие несколько недель смертный приговор двумстам двадцати девяти военнопленным японцам был отменен.

Полковник Мур вернулся в Англию 11 ноября 1948 года: он был сыт по горло реализмом военной поры и лицемерием мирных времен.

А через два года Ричард Мур принял сан, стал приходским священником в тихой, неприметной деревушке Эдлбич в графстве Саффолк и с радостью принялся исполнять свои новые обязанности. И хотя Мур редко упоминал о своем военном прошлом в разговоре с прихожанами, про себя он часто думал о днях, проведенных в Японии.

Так прошло лет десять…


— «Блаженны миротворцы…» — стоя за кафедрой, начал викарий заутреню в Вербное воскресенье, но закончить предложение не смог.

Обеспокоенные прихожане подняли головы и увидели на лице священника широкую улыбку: он пристально смотрел на кого-то в третьем ряду.

Мужчина, на которого он глядел, смутился и почтительно кивнул головой. Викарий продолжил службу.

После церемонии Ричард Мур встал у западного входа в собор, чтобы проверить, не подвело ли его зрение. Встретившись лицом к лицу — впервые за последние пятнадцать лет, — двое мужчин поклонились друг другу и обменялись рукопожатием.

За ланчем у него дома священник был рад услышать, что Сакату по прозвищу «Палочки для еды» через пять лет после вынесения приговора выпустили из тюрьмы: по соглашению союзников с новым японским правительством заключенные, не совершавшие тяжких преступлений, подлежали освобождению. Когда полковник поинтересовался, как дела у «Кисло-сладкой свинины», майор признался, что потерял связь с сержантом Акидой (Кислый), а вот капрал Суши (Сладкий) работает вместе с ним в одной электронной компании.

— И всякий раз, когда мы встречаемся, — признался гость священнику, — мы говорим о достойнейшем человеке, которому обязаны жизнью. О «Лягушке-быке из Британии».


Священник и его японский приятель регулярно переписывались и были осведомлены об успехах друг друга на избранном ими поприще. В 1971 году Ари Саката принял руководство электронной фабрикой в Осаке. А полтора года спустя Ричард Мур стал Его Высокопреподобием Ричардом Муром, настоятелем Линкольнского собора.

«Я прочитал в „Таймс“, что Ваш собор объявил сбор пожертвований на замену крыши», — написал Саката в одном из своих писем Муру в 1975 году.

«Ничего необычного в этом нет, — пояснил настоятель в ответном послании. — В Англии не найдется ни одного собора, который не пострадал бы от гнили или бомбежек. Боюсь, от первой напасти спастись невозможно, а вот со второй есть шанс что-то сделать».

Несколько недель спустя настоятель получил чек на 10 000 фунтов стерлингов от одной японской электронной компании.

Когда в 1979 году Ричард Мур был рукоположен в сан епископа Таунтонского, новоназначенный управляющий крупнейшей в Японии электронной компании специально прилетел в Англию, чтобы присутствовать при его возведении на престол.

— Я вижу, у вас опять проблемы с крышей, — сказал Ари Саката, глядя вверх на строительные леса, окружающие кафедру проповедника. — Во сколько же обойдется ее ремонт на этот раз?

— Минимум 25 000 фунтов стерлингов, — ответил епископ безо всякой задней мысли. — По крайней мере, будет уверенность, что во время очередной службы крыша не рухнет на головы моих прихожан. — Он со вздохом взглянул на видневшиеся повсюду следы ремонта. — Со вступлением в новую должность я намерен объявить сбор пожертвований, чтобы моему преемнику не пришлось переживать из-за крыши.

Саката понимающе кивнул. А уже через неделю на столе у священника лежал чек на 25 000 фунтов стерлингов.

Епископ попытался выразить свою благодарность. У «Палочек для еды» ни на секунду не должно было возникнуть ощущения, будто своим щедрым жестом он сделал что-то не то: это бы сильно обидело его японского друга и тут же положило бы конец их отношениям. Епископ несколько раз переписывал свое послание. Окончательная версия длинного, написанного от руки письма попала в японский отдел МИДа, откуда была, наконец, отправлена по назначению.

Со временем Ричард Мур стал писать своему другу не чаще раза в год: в ответ на каждое его послание приходил чек на все более крупную сумму. А сочиняя очередное письмо на исходе 1986 года, он даже не стал упоминать, что настоятель и присные решили провозгласить 1988-й годом пожертвований на нужды собора. Он также ни словом не обмолвился о серьезных проблемах со здоровьем, чтобы не вызвать у стареющего японского джентльмена невольных угрызений совести: врач Мура предупредил своего пациента, что тот уже никогда не сможет полностью излечиться от последствий своего давнего пребывания в Тончане.

Епископ намеревался собрать попечительский комитет в январе 1987 года. Принц Уэльский стал патроном комитета, а лорд-лейтенант графства[14] — его председателем. Обращаясь к членам комитета на первом заседании, епископ отметил, что за 1988 год им надо будет собрать не менее трех миллионов фунтов стерлингов. На лицах кое-кого из присутствующих промелькнуло сомнение.

11 августа 1987 года во время матча по крикету, который судил епископ Таунтонский, у него случился сердечный приступ. «Проследите, чтобы брошюры с обращением были отпечатаны вовремя, к началу следующего заседания комитета» — это были его последние слова, обращенные к капитану местной команды.

Отпевание епископа Мура проходило в Таунтонском соборе. Церемонию проводил архиепископ Кентерберийский. В храме не было ни одного свободного места. Людей собралось так много, что даже западный вход оставили открытым. Прибывшие позже вынуждены были слушать обращение архиепископа через репродукторы, расположенные по периметру площади.

Случайных зевак здорово озадачило присутствие на церемонии нескольких престарелых японских джентльменов.

Когда служба подошла к концу, архиепископ принял в ризнице собора председателя крупнейшей электронной компании мира.

— Вы, должно быть, мистер Саката, — сказал архиепископ, тепло пожимая руку человеку, шагнувшему ему навстречу из группки японцев. — Спасибо, что заранее известили о своем приезде. Искренне рад нашему знакомству. Епископ всегда с большой теплотой отзывался о вас. И считал своим близким другом. Если я ничего не путаю, он называл вас «Палочки для еды».

Мистер Саката поклонился.

— Я также знаю, что он всегда считал себя вашим личным должником и не знал, как отблагодарить за ту щедрость, которую вы проявляли на протяжении многих лет.

— Нет-нет, это не я, — возразил отставной майор. — Я всего лишь председатель компании. Позвольте мне представить нашего президента.

Мистер Саката сделал шаг назад, давая возможность выйти вперед человеку, который был еще ниже ростом: архиепископ поначалу принял его за одного из сопровождающих мистера Сакату лиц.

Президент низко поклонился и, не говоря ни слова, протянул архиепископу конверт.

— Позволите открыть? — спросил священник, не знавший, что японцы в подобной ситуации всегда дожидаются, пока даритель уйдет.

Маленький человек вновь поклонился.

Архиепископ вскрыл конверт и извлек оттуда чек на три миллиона фунтов стерлингов.

— Наверное, покойный епископ был вам очень близким другом? — спросил он. Это все, что могло прийти на ум архиепископу в подобной ситуации.

— Нет, сэр, — ответил президент. — К сожалению, я не имел чести быть среди его друзей.

— Значит, он сделал нечто исключительное для вас, чем и заслужил подобную щедрость?

— Более сорока лет назад он поступил исключительно благородно по отношению ко мне, и это лишь в самой малой степени может считаться ответной благодарностью.

— Тогда он наверняка упоминал ваше имя в разговорах со мной, — сказал архиепископ.

— Если он упоминал меня, то, скорее всего, как кислую часть «Кисло-сладкой свинины».


Есть в Англии один кафедральный собор, который обходился без общенационального сбора пожертвований…

Всем оставаться на местах!

Май 1986 г.


Хамид Зебари улыбнулся: нано же, в аэропорт его везет жена Шириин. Каких-то пять лет назад, когда они только прибыли в Америку политэмигрантами, ни он, ни она не поверили бы, что такое вообще может быть. Но, пожив в Штатах, Хамид стал привыкать к мысли, что на этом свете все возможно.

— А когда ты вернешься, папа? — спросил Надим, пристегнутый ремнем безопасности на заднем сиденье, по соседству со своей сестренкой Май. Она была еще совсем маленькая и не понимала, почему это папа куда-то уезжает.

— Через пару недель, обещаю! Ни днем больше! — ответил отец. — А когда вернусь, мы все вместе поедем отдыхать.

— А пара недель — это сколько? — уточнил сын.

— Четырнадцать дней, — рассмеялся Хамид.

— И четырнадцать ночей, — добавила его жена, выруливая к тротуару напротив вывески «Турецкие авиалинии». Она нажала кнопку на приборной доске, багажник, щелкнув, открылся. Хамид вышел из машины, достал из багажника вещи и поставил на тротуар, после чего заглянул в машину. Сначала он обнял дочку, затем — сына. Май расплакалась, но не потому, что папа уезжал: она всегда начинала плакать, когда машина вдруг останавливалась. Хамид дал ей погладить свои пышные усы: как правило, это останавливало потоки слез.

— Четырнадцать дней, — задумчиво повторил сын.

Хамид обнял жену, ощутив при этом небольшую выпуклость между ними: их третий ребенок — в животе у Шириин.

— Мы заберем тебя здесь, — сказала она вслед Хамиду, когда он уже погрузил вещи на тележку носильщика.

После того как шесть его пустых чемоданов проверили, Хамид зашел в терминал и направился в сторону стойки «Турецких авиалиний», как он это регулярно делал.

После регистрации и получения посадочного талона у него оставался еще час времени до того, как объявят посадку на рейс. Хамид не торопясь направился к сектору В27. Вот вечно так! Самолет «Турецких авиалиний» подгоняют на посадку чуть ли не от Манхэттена! Проходя мимо В5, где проходила регистрация на рейс «Пан Американ», Хамид отметил, что тот вылетает на час раньше — привилегия для тех, кто готов раскошелиться на лишние 63 доллара.

Когда Хамид дошел до зоны контроля, стюардессы «Турецких авиалиний» меняли надпись на информационном табло: «Рейс 014, Нью-Йорк — Лондон — Стамбул. Время вылета — 10.10».

Места в зале ожидания постепенно заполняла разноязыкая толпа пассажиров. Турки, направлявшиеся домой навестить свои семьи. Те из американцев-отпускников, для кого 63 доллара вовсе не лишние. Служащие, чьи командировочные расходы тщательно просчитаны скупердяями из бухгалтерии.

Хамид зашел в кафе, где заказал себе кофе и глазунью из двух яиц с хаш-брауном.[15] Все эти мелочи служили ему каждодневным напоминанием об обретенной некогда свободе и о том, сколь многим он обязан Америке.

— Пассажиры с маленькими детьми, вылетающие рейсом на Стамбул, пожалуйста, пройдите на посадку, — объявила стюардесса через громкоговоритель.

Хамид доел свой хаш — он никак не мог усвоить привычку американцев капать во все блюда кетчуп — и одним глотком допил слабый, безвкусный кофе. Он не мог дождаться, когда наконец снова отведает густой турецкий кофе, подаваемый в чашечках из тонкостенного фарфора.

— Пассажиры, занимающие с 35 по 41 ряд, пожалуйста, пройдите на посадку!

Хамид сел в кресло у прохода почти в самом конце эконом-класса. Еще с десяток таких полетов — и он сможет позволить себе бизнес-класс на «Пан Американ».


Прошло уже почти пять лет с момента, как Саддам Хусейн отправил его в отставку: до этого Хамид всего два года проработал в должности министра сельского хозяйства. Урожай пшеницы той осенью оказался совсем скудным: после того как армия получила причитающуюся ей долю, а потом поживились посредники, иракцам пришлось урезать рацион. На кого-то надо было свалить вину, больше всех на роль козла отпущения подходил министр сельского хозяйства. Отец Хамида, торговавший коврами, всегда хотел, чтобы сын продолжил семейный бизнес. А незадолго до смерти уговаривал его не принимать эту министерскую должность: три предшественника Хамида на этом посту сначала были уволены, а затем бесследно исчезли — никому в Ираке не надо было объяснять, что значит «исчезли». Но Хамид все же согласился. В первый год его пребывания на министерском посту выдался обильный урожай. И он всячески убеждал себя, что сельское хозяйство — это всего лишь ступенька к более значимым должностям. Тем более что сам Саддам в присутствии всего Реввоенсовета назвал однажды Хамида «своим хорошим и близким другом». В тридцать два года еще как-то верится в то, что ты бессмертен.

Отец оказался прав: и единственный верный друг Хамида — все прочие друзья, стоило только президенту-сумасброду уволить его, тут же испарились, как снег под лучами утреннего солнца, — помог ему бежать.

Служа в министерстве, Хамид каждую неделю предусмотрительно снимал со своего банковского счета чуть больше денег, чем ему требовалось. Излишки он обменивал на американские доллары у уличного менялы, причем каждый раз обращался к другому и менял при этом сумму, которая не вызвала бы подозрений: в Ираке все шпионят друг за другом.

В день, когда Хамида отправили в отставку, он пересчитал накопившуюся под матрасом наличность. Вышло 11 221 доллар США.

В следующий четверг — в этот день недели в Багдаде начинается уик-энд — он и его беременная супруга сели на автобус до Эрбиля. Свой «мерседес» Хамид специально оставил припаркованным на виду возле его большого дома в пригороде столицы. Они не взяли с собой никаких вещей — только два паспорта, скрученные в трубочку доллары, припрятанные в мешковатой одежде жены, да немного иракских динаров, чтобы добраться до границы.

Вряд ли кто-то станет их искать в автобусе, следующем до Эрбиля.

Добравшись туда, Хамид и его жена взяли такси до Сулеймании: большая часть остававшихся у них динаров ушла на то, чтобы расплатиться с водителем. Ночь они провели в небольшой гостинице на окраине города. Хамид и Шириин не спали, терпеливо дожидаясь, когда первые лучи восходящего солнца появятся в незашторенном окне.

Днем другой автобус поднял их на высокие холмы Курдистана, ранним вечером они уже были в Закхо.

Заключительная часть их путешествия оказалась самой продолжительной. Их переправили через холмы на мулах, за что беглецам пришлось отдать 200 долларов: иракские динары молодого контрабандиста-курда не интересовали. Ранним утром он провел бывшего члена кабинета министров и его жену через границу, и дальше, до ближайшей деревни на турецкой территории, Хамид и Шириин добирались своим ходом. К вечеру они добрели до Кирмизи Ренга и провели еще одну бессонную ночь на местной железнодорожной станции в ожидании первого поезда до Стамбула.

Всю неблизкую дорогу до турецкой столицы Хамид и Шириин проспали — и проснулись на следующее утро уже эмигрантами. Первым делом Хамид направился в «Из Банк», открыл счет и положил на него 10 800 долларов. Затем он отправился в американское посольство, предъявил там свой дипломатический паспорт и попросил политического убежища. Отец как-то сказал ему, что всякий недавно уволенный иракский министр — лакомая добыча для американцев.

Люди из посольства сняли для Хамида и его жены номер в первоклассном отеле и тут же проинформировали Вашингтон о своей маленькой удаче. Хамиду они пообещали, что скоро вернутся за ним, но сколько может продлиться ожидание, не уточнили. Он решил не тратить время зря и отправился на ковровый базар в южной части города, где так часто бывал его отец.

Многие торговцы помнили отца Хамида: он честно вел дело, с азартом торговался, литрами поглощал кофе, а еще частенько говорил, что его сын ударился в политику. Торговцы обрадовались знакомству с Хамидом, особенно когда узнали, чем он намерен заняться, поселившись в Штатах.

Через неделю супруги получили американские визы и отправились в Вашингтон: оплаченные правительством расходы включали и багаж в виде двадцати трех турецких ковров.

После пяти дней интенсивного допроса в ЦРУ Хамида поблагодарили за сотрудничество и чрезвычайно полезную информацию. Теперь он мог начать новую жизнь в Америке. Хамид, его жена и двадцать три ковра заняли место в поезде, отправлявшемся в Нью-Йорк.

Шесть недель ушло у Хамида на то, чтобы подыскать на Нижнем Ист-Сайде Манхэттена подходящее здание, где можно было организовать продажу ковров. Он заключил договор об аренде сроком на пять лет, и Шириин тут же предложила написать над входной дверью их фамилию, переделанную на американский манер.

В первые три месяца Хамиду не удалось продать ни одного ковра: за это время от их с Шириин скудных сбережений почти ничего не осталось. Но к концу первого года их пребывания в Америке шестнадцать из двадцати трех ковров нашли своих покупателей, и Хамид понял, что скоро ему надо будет отправляться в Стамбул за новой партией.

Так прошли четыре года… Совсем недавно супруги перебрались в дом побольше: прямо над магазином там располагалась небольшая квартира. Хамид без конца твердил жене, что это только начало, что в Соединенных Штатах все возможно. Он уже считал себя полноценным американским гражданином, и не только благодаря бесценному синему паспорту, официально подтверждавшему его статус. Он понимал, что не сможет вернуться на родину, пока там правит Саддам. Его дом со всем содержимым давно уже реквизировало иракское государство, а его самого заочно приговорили к смертной казни. Хамид сомневался, увидит ли он еще когда-нибудь Багдад…


После промежуточной посадки в Лондоне самолет приземлился в аэропорту имени Ататюрка в Стамбуле. Хамид поселился в той же маленькой гостинице, где он обычно останавливался, и тщательно распланировал свое двухнедельное пребывание. Он был рад вновь окунуться в толчею и суматоху турецкой столицы.

Хамид собирался нанести визит тридцати одному торговцу, поскольку на этот раз надеялся привезти в Нью-Йорк не меньше шестидесяти ковров. А значит, все эти четырнадцать дней он без конца будет пить густой турецкий кофе и торговаться по много часов: но, торгуясь, не принято идти напрямик, и в глубине души Хамиду — как когда-то его отцу — нравился сам процесс торга.

К исходу второй недели Хамид приобрел пятьдесят семь ковров, отдав за них чуть больше двадцати одной тысячи долларов. Он старался выбирать лишь те ковры, которые наверняка придутся по вкусу самым разборчивым ньюйоркцам, рассчитывая получить в Америке за всю партию около ста тысяч долларов. Поездка оказалась столь успешной, что Хамид решил слегка побаловать себя и отправился в Нью-Йорк более ранним рейсом «Пан Американ». В конце концов, за время нынешней поездки он не раз уже отработал эти лишние шестьдесят три доллара.

Самолет еще даже не успел взлететь, а он уже живо представил, как увидит снова жену и детей: от характерного нью-йоркского говора и дружелюбной улыбки американской стюардессы ощущение, что он уже дома, стало еще сильней. После ланча Хамид решил, что, пожалуй, не будет смотреть кино, и задремал. Ему грезилось, чего еще он может со временем достичь в Америке. Возможно, его сын займется политикой. Готовы ли США примерно к 2025 году получить президента-иракца? Он улыбнулся этой мысли и уснул крепко-крепко.

— Дамы и господа, — раздался по внутренней связи голос с южным акцентом, — с вами говорит командир экипажа. Извините, что прервал киносеанс или разбудил тех, кто спал, но у нас возникла небольшая неполадка в двигателе правого крыла. Никакого повода для беспокойства нет, друзья, но согласно правилам Федеральной авиационной администрации мы должны совершить посадку в ближайшем аэропорту и решить возникшую проблему, после чего продолжим наш полет. Это все должно занять не больше часа, затем мы снова отправимся в путь. И можете быть уверены: мы быстро постараемся наверстать потерянное время, друзья.

Сон у Хамида как рукой сняло.

— Поскольку это незапланированная посадка, вы не будете покидать самолет. Но по возвращении домой вы сможете сказать друзьям, что посетили Багдад.

Хамид почувствовал предательскую слабость во всем теле, голову его невольно качнуло вперед. К нему тут же подошла стюардесса.

— Вам нехорошо, сэр? — поинтересовалась она.

Он поднял голову и посмотрел ей прямо в глаза:

— Я должен немедленно увидеть капитана. Немедленно!

Стюардесса поняла тревожное состояние пассажира и повела его вперед, потом — вверх по винтовой лестнице, в салон первого класса и дальше, в служебный отсек.

Она постучалась в дверь кабины пилотов, открыла ее и сказала:

— Капитан, одному из пассажиров необходимо срочно переговорить с вами!

— Пусть пройдет, — раздался в ответ тот самый «южный» голос.

Капитан повернулся к Хамиду, которого уже била дрожь.

— Чем я могу вам помочь, сэр? — спросил капитан.

— Меня зовут Хамид Зебари. Я американский гражданин, — начал он. — Если вы приземлитесь в Багдаде, меня арестуют, станут пытать, а затем казнят.

Хамид чувствовал, что говорит сбивчиво.

— Я политэмигрант. Поймите: иракские власти убьют меня, не задумываясь.

Капитану достаточно было одного взгляда на Хамида, чтобы понять: он не преувеличивает.

— Порули пока за меня, Джим, — сказал капитан второму пилоту, — а я переговорю с мистером Зебари. Позови меня, когда нам дадут разрешение на посадку.

Капитан отстегнул пояс безопасности и провел Хамида в незанятый угол салона первого класса.

— Теперь давайте обо всем по порядку.

Рассказ занял несколько минут. Хамид объяснил капитану, почему ему пришлось покинуть Багдад и как он попал в Америку. Когда он закончил, капитан покачал головой и улыбнулся.

— Не стоит паниковать, сэр, — заверил он Хамида. — Никто не покинет борт самолета. Ни на минуту! Так что паспорта пассажиров проверять не будут. Как только двигатель приведут в порядок, мы тут же продолжим полет. Останьтесь пока здесь, в салоне первого класса: вы сможете обратиться ко мне в любой момент, если вдруг почувствуете беспокойство.

«Если вдруг почувствуете беспокойство?» — с удивлением переспросил про себя Хамид, когда капитан ненадолго оставил его, чтобы переговорить о чем-то со вторым пилотом. Его опять стала бить дрожь.

— Это снова командир вашего экипажа, друзья, с последними новостями. Багдад разрешает посадку, поэтому мы начинаем снижение и приземлимся приблизительно через двадцать минут. Затем мы вырулим в дальний конец взлетно-посадочной полосы, где будем ожидать прибытия техников. Как только они устранят возникшую у нас небольшую неполадку, мы взлетим и продолжим полет.

В ответ прозвучал общий вздох, а Хамид вцепился в подлокотники и подумал, что не стоило ему есть этот ланч. Следующие минут двадцать его не переставая колотило, а когда колеса коснулись его родной земли, он едва не упал в обморок.

Хамид выглянул в иллюминатор, когда самолет выруливал мимо хорошо знакомого ему терминала. Разглядел вооруженных охранников на крыше здания и у дверей, выходящих на бетонную площадку. Он молился Аллаху, он молился Иисусу — и даже президенту Рейгану.

Следующие пятнадцать минут тишину нарушал лишь шум мотора автофургона: он проехал через всю площадку и остановился под правым крылом их самолета.

Хамид видел, как два техника выволокли из фургона огромные сумки с инструментами, встали на подъемное устройство и поднялись вровень с крылом. Сняли пластины обшивки с одного из двигателей. Сорок минут спустя они поставили пластины на место и опустились на землю. Автофургон тронулся в сторону терминала.

Хамид почувствовал облегчение, если не сказать больше. Он с легким сердцем пристегнул ремень безопасности. Пульс упал со 180 ударов примерно до 110, но Хамид знал, что тот не нормализуется полностью, пока самолет не взлетит… Но в следующие несколько минут почему-то ничего не происходило, и Хамид снова почувствовал легкое беспокойство. Дверь кабины пилотов открылась, и он увидел, что к нему направляется капитан. Вид у него был мрачный.

— Зайдите лучше к нам, в служебный отсек, — обратился он шепотом к Хамиду.

Тот расстегнул пояс, как-то умудрился встать и без лишних слов последовал за капитаном в кабину, при этом ноги у него были совершенно ватные. Дверь за Хамидом тут же закрылась.

Капитан был немногословен:

— Техники не смогли установить причину неполадки. Старший техник освободится не раньше, чем через час. Нам приказано покинуть борт и ожидать в транзитной зоне, пока он не закончит работу.

— Лучше бы я погиб в авиакатастрофе, — пробормотал Хамид.

— Не волнуйтесь, мистер Зебари. Мы тут поразмышляли над вашей проблемой. Мы оденем вас в свободный комплект униформы. Так что все это время вы сможете оставаться с нами, в служебной зоне. Паспорт у вас никто спрашивать не будет.

— Но если вдруг кто-то меня узнает… — начал Хамид.

— Если вы сбреете усы, наденете форму, темные очки и форменный головной убор, вас не узнает даже собственная мать!

С помощью ножниц, а затем пены для бритья и бритвы Хамид сбрил свои пышные усы, которыми так гордился. Кожа над верхней губой у него была бледной, как будто там остался след от ванильного мороженого. Старшая стюардесса нанесла ему немного тонального крема, и предательская белизна исчезла. Какое-то время Хамид еще колебался, но, переодевшись в форму пилота и осмотрев себя в зеркале в туалете, решил, что теперь вряд ли кто-то сможет его узнать.

Первыми самолет покинули пассажиры, автобус отвез их в основной терминал. Потом прибыл небольшой фургончик, чтобы забрать членов экипажа: они все время держались плотной группой так, чтобы Хамид был закрыт со всех сторон. Чем ближе фургон подъезжал к терминалу, тем сильнее он нервничал.

Когда экипаж самолета вошел в здание, охранник не проявил к вошедшим особого интереса. Они сели на деревянные скамьи в зале с белыми стенами. Единственным его украшением служил огромный портрет Саддама Хусейна в полном военном облачении с автоматом Калашникова в руках. Хамид не мог заставить себя взглянуть на своего «хорошего и близкого друга».

В том же зале в ожидании посадки расположился еще один экипаж, но Хамид был слишком напуган, чтобы пытаться с кем-то завести разговор.

— Это французы, — сообщила ему старшая стюардесса. — Сейчас проверим, стоили ли мои вечерние курсы французского языка потраченных на них денег.

Она заняла свободное место рядом с командиром французского экипажа и задала для начала какой-то совсем несложный вопрос.

В тот самый момент, когда капитан-француз объяснял старшей стюардессе, что они летят в Сингапур через Нью-Дели, Хамид увидел, как в зал вошел человек, которого он знал: Саад аль-Такрити, служивший когда-то в личной охране Саддама. Судя по эмблеме на плече, теперь он состоял в службе безопасности аэропорта.

«Только бы он не посмотрел в мою сторону», — взмолился про себя Хамид. Аль-Такрити не спеша прошел через весь зал, оглядывая американский и французский экипажи, при этом взгляд его задержался разве что на обтянутых черными чулками ногах стюардессы.

Капитан дотронулся до его плеча — Хамиду показалось, что у него сейчас сердце выпрыгнет из груди.

— Спокойно, спокойно! Я просто подумал, что вам будет интересно узнать: старший техник уже на пути к нашему самолету, так что, я думаю, ждать осталось совсем недолго.

Хамид посмотрел в сторону самолета компании «Эйр Франс» и увидел, как к стоящему за ним лайнеру «Пан Американ» подкатил автофургон и остановился под правым крылом. Люди в синих комбинезонах выбрались из машины и встали на подъемник.

Хамид привстал, чтобы получше все рассмотреть, и тут в зал снова вошел Саад аль-Такрити. Он замер на месте, двое мужчин мельком взглянули друг на друга, и Хамид быстро сел рядом с капитаном. Аль-Такрити зашел в дверь с табличкой «Посторонним вход воспрещен».

— Думаю, он меня узнал, — прошептал Хамид. Крем у него над губой стал уже слегка оплывать.

Капитан нагнулся к старшей стюардессе и прервал ее болтовню с командиром французского экипажа. Та внимательно выслушала своего начальника, после чего задала французу куда более существенный вопрос.

Саад аль-Такрити вышел из кабинета и двинулся в их сторону. У Хамида возникло ощущение, что он сейчас грохнется в обморок.

Не удостоив Хамида взглядом, аль-Такрити отрывисто приказал:

— Капитан, я требую, чтобы вы предъявили вашу декларацию, списочный состав экипажа и паспорта.

— Все наши паспорта у второго пилота, — ответил капитан. — Сейчас вы их получите.

— Хорошо, — сказал аль-Такрити. — Когда вы соберете паспорта, принесите их ко мне в кабинет, чтобы я смог все проверить. Да, и попросите ваш экипаж не расходиться. Они ни при каких обстоятельствах не должны покидать здание без моего разрешения.

Капитан поднялся, не спеша подошел ко второму пилоту и попросил у него паспорта. Затем передал приказание, которое его самого застало врасплох. После чего понес паспорта в офис службы безопасности — как раз когда у транзитной зоны притормозил автобус, который должен был доставить французский экипаж на борт их самолета.

Саад аль-Такрити разложил перед собой на столе все четырнадцать паспортов. Затем не спеша, с нескрываемым наслаждением проверил каждый из них. Закончив проверку, он с наигранным удивлением заявил:

— А мне показалось, капитан, что в зале я насчитал пятнадцать человек в форме «Пан Американ».

— Наверное, вы ошиблись, — ответил капитан. — Нас всего четырнадцать.

— Ну что ж, придется мне провести более тщательную проверку, да, капитан? Пожалуйста, верните документы их владельцам. Если окажется, что у кого-то нет паспорта, доложите мне об этом.

— Но это противоречит международным нормам, — возразил капитан. — Я уверен, что вы об этом знаете. Мы сейчас в транзитной зоне и в соответствии с резолюцией ООН № 238 формально находимся не на территории вашей страны.

— Не надо лишних слов, капитан! В Ираке обходятся без резолюций ООН. И, как вы верно заметили, если говорить об этой ситуации, вы действительно даже не на нашей территории.

Капитан понял, что дальше блефовать бесполезно. Он как можно медленней собрал паспорта, и они с аль-Такрити вышли обратно в зал. Едва они появились там, как члены экипажа «Пан Американ», сидевшие до этого на скамейках, поднялись со своих мест и принялись расхаживать туда-сюда, постоянно меняя направление и разговаривая друг с другом во весь голос.

— Скажите, чтобы они сели, — прошипел аль-Такрити, глядя на снующих в разные стороны людей.

— Что вы сказали? — переспросил капитан, прикладывая руку к уху.

— Скажите, чтобы они сели! — рявкнул аль-Такрити.

Капитан нехотя отдал приказ, и через несколько мгновений его коллеги уже сидели. Но разговаривать при этом не прекратили.

— И скажите, чтобы они заткнулись!

Капитан не спеша обошел зал и обратился персонально к каждому из своих людей с просьбой говорить потише.

Цепкий взор аль-Такрити прошелся по всем скамейкам транзитного зала. Капитан же смотрел на бетонную площадку, где в это самое время французский самолет выруливал на взлетную полосу.

Аль-Такрити пересчитал присутствующих и сильно разозлился: в зале было лишь четырнадцать членов экипажа «Пан Американ». Он с нескрываемой злостью оглядел весь зал и пересчитал их еще раз.

— Похоже, все четырнадцать человек на месте, — заявил капитан, когда раздал паспорта экипажу.

— А где человек, который сидел рядом с вами? — приказным тоном спросил аль-Такрити.

— Вы имеете в виду моего старшего помощника?

— Нет. Человека, похожего на араба.

— Но в моем экипаже нет арабов, — возразил капитан.

Аль-Такрити направился к старшей стюардессе.

— Он сидел рядом с вами! У него был макияж над верхней губой, и к тому моменту он уже поплыл.

— Рядом со мной сидел капитан французского экипажа, — ответила старшая стюардесса. И тут же поняла, что допустила ошибку.

Аль-Такрити резко повернулся и увидел в окно, что самолет «Эйр Франс» уже готовится начать разбег по взлетной полосе. Он нажал кнопку на своей рации — сквозь стекла донесся рев запущенных реактивных двигателей — и отдал какие-то приказания на родном языке. Капитан, не знавший арабского, тем не менее прекрасно понял, что тот сказал.

Теперь весь американский экипаж, не отрываясь, следил за французским самолетом, словно пытаясь взглядом подтолкнуть его с места. Голос аль-Такрити с каждым произнесенным им словом становился все визгливей и визгливей.

Но вот «Боинг-747» компании «Эйр Франс» двинулся с места и начал разбег. Саад аль-Такрити завопил, выскочил из здания и запрыгнул в поджидавший его «джип». Он показал в сторону самолета и приказал догнать его. «Джип» рванул с места и, обогнув стоявший поблизости самолет, стал набирать скорость. Достигнув взлетной полосы, «джип» уже, наверное, давал 150 километров в час. Примерно сотню метров он мчался параллельно французскому самолету. Аль-Такрити стоял рядом с водителем и, вцепившись одной рукой в ветровое стекло, грозил летчикам кулаком.

Французский капитан резким движением отдал ему честь, а когда колеса «боинга» оторвались от земли, в транзитном зале началось всеобщее ликование.

Командир американского экипажа повернулся к старшей стюардессе и улыбнулся:

— Я всегда говорил: ради того, чтобы заполучить лишнего пассажира, французы на все пойдут.

Хамид Зебари приземлился в Нью-Дели через шесть часов. И сразу позвонил по телефону жене, чтобы объяснить, что с ним стряслось.

Ранним утром следующего дня рейс «Пан Американ» доставил его в Нью-Йорк — первым классом. Когда Хамид вышел из здания аэропорта, жена выскочила из машины и обняла мужа.

Сидевший в машине Надим опустил боковое стекло и заявил:

— Ты был неправ, папа. Пара недель — это значит пятнадцать дней.

Хамид широко улыбнулся сыну, но тут дочь разразилась слезами. Не потому, что машина вдруг остановилась. Ее испугало другое: мама почему-то обнимает незнакомого дядю.

Тоннельное видение

Попадая в Нью-Йорк, я всякий раз обязательно стараюсь отобедать со своим старым приятелем Дунканом Макферсоном. Мы с ним совершенно разные, что, естественно, и привлекает нас друг в друге. Единственное, что у нас общего, так это то, что мы оба люди пишущие. Правда, и в этом сходстве кроется существенное различие: Дункан специализируется на киносценариях, которые строчит, когда не занят статьями для «Ньюсуика» и «Нью-Йоркера», я же отдаю предпочтение романам и рассказам.

Еще одно различие между нами заключается в том, что я уже 28 лет живу в браке с одной и той же женщиной, а у Дункана, похоже, в каждый мой приезд в Нью-Йорк оказывается новая подруга — завидное постоянство, если учесть, что наведываюсь я туда не реже двух раз в год. Все его девушки привлекательные, живые, эффектные, правда, степень их привлекательности зависит от того, в какой стадии находятся сейчас их отношения. В прошлом мне случалось наблюдать начало (когда страсти пылали вовсю) и середину (уже начинали угасать), но в этот свой приезд я впервые застал финал.

Из отеля на Пятой авеню я позвонил Дункану сказать, что приехал в связи с выходом нового романа, — и он тут же пригласил меня на обед следующим вечером. Я подумал, что обедать — как обычно — мы будем у него. Вот вам, кстати, еще одно различие: не в пример мне, Дункан отменно готовит.

— Жду не дождусь нашей встречи, — заявил он. — У меня наконец-то созрела идея для романа, и я хотел бы опробовать на тебе сюжет.

— Отлично! — ответил я. — С нетерпением буду ждать завтрашнего вечера. Да, я хотел спросить… — я замялся.

— Кристабель, — подсказал Дункан.

— Кристабель, — повторил я, пытаясь вспомнить, видел ли ее раньше.

— Не стоит забивать голову тем, что как-то может ее касаться, — уточнил Дункан. — Она вот-вот получит от ворот поворот — так, кажется, говорят у вас в Англии? Я недавно познакомился с другой девушкой — Карен. Это что-то совершенно изумительное. Она точно тебе понравится.

Я решил, что это не самый подходящий момент для признания, что мне нравились все девушки Дункана. И лишь спросил, которая из этих двух вероятнее всего составит нам завтра компанию за обедом.

— Будет зависеть от того, успеет ли Кристабель упаковать свои вещички, — ответил Дункан. — Если успеет, мы будем обедать с Карен. Я еще не спал с ней и планировал заняться этим завтра ночью. Но, поскольку ты сейчас здесь, это можно отложить на потом.

Я рассмеялся.

— Я могу и подождать, — заверил я приятеля. — В конце концов, я пробуду здесь целую неделю.

— Нет-нет! Тем более что я должен рассказать тебе о замысле своего романа. Это куда важнее. Так что давай заходи ко мне завтра вечером. Скажем, в семь тридцать, идет?


Прежде чем выйти из отеля, я упаковал экземпляр своей последней книги и написал сверху: «Надеюсь, тебе понравится».

Дункан живет в одном из многоквартирных домов на 72-й улице у Центрального парка. И хотя я бывал там много раз, у меня всегда уходит несколько минут на то, чтобы отыскать вход. Похоже, в каждый мой приезд меняются не только подружки Дункана, но и портье в его доме.

Когда я назвался, портье-новичок что-то пробормотал в ответ и проводил меня к лифтам в дальнем углу холла. Я закрыл за собой решетчатую дверь и нажал кнопку четырнадцатого этажа. Это был один из тех верхних этажей, который агенты по недвижимости даже с очень богатым воображением не осмелятся назвать пентхаусом.

Я открыл дверь лифта и вышел на лестничную площадку, репетируя на ходу подходящую улыбку для Кристабель (прощальную) и для Карен (приветственную). Сделав несколько шагов к двери Дункана, я услышал, что там разговаривают на повышенных тонах. Очень британское выражение, порождение нашей способности преуменьшать очевидное: давайте уж будем откровенны и прямо признаем, что там, за дверью, вопили друг на друга изо всех сил. Я подумал, что это, скорее, должен быть финал для Кристабель, нежели начало для Карен.

Я и так уже опаздывал на несколько минут, потому отступать мне было некуда. Я нажал кнопку звонка: к моему облегчению, голоса тут же стихли. Дверь открыл Дункан и, хотя щеки его пылали от гнева, при виде меня непроизвольно улыбнулся. Я, кстати, забыл сказать вам еще о нескольких различиях между нами: у этого молодца копна по-мальчишески темных вихров, суровые черты лица — наследство от предков-ирландцев — и телосложение чемпиона по теннису.

— Заходи, — сказал он. — Кстати, это Кристабель, если ты еще не догадался.

Я не из тех мужчин, что могут положить глаз на чужих отвергнутых подруг, но должен признаться: для Кристабель я бы охотно сделал исключение. Правильный овал лица, темно-синие глаза и просто ангельская улыбка. Добавьте к этому светлые-светлые волосы, какие бывают только у скандинавов, и стройную фигурку из числа тех, на которых держится вся реклама средств для похудения. На ней был облегающий кашемировый свитер и тесные джинсы, почти не оставлявшие простора для фантазии.

Кристабель пожала мне руку и извинилась за свой неряшливый внешний вид.

— Я весь день упаковываю вещи, — пояснила она.

Результаты ее трудов были совсем рядом: прямо у двери стояли три огромных чемодана и две картонные коробки, полные книг. На одной из коробок лежал детективный роман Дороти Сейерс в потрепанной красной суперобложке.

Мне стало совсем неловко: вряд ли я мог выбрать более неподходящий вечер для встречи со старым приятелем.

— Извини, но на этот раз нам придется есть где-то на стороне, — заявил Дункан. — Мы сегодня, — он помолчал, — были очень заняты. У меня не было возможности сходить в магазин. Но зато, — добавил он, — у меня будет больше времени, чтобы пересказать тебе сюжет моего романа во всех подробностях.

— Поздравляю! — сказала мне Кристабель.

Я повернулся к ней.

— Ваш роман, — пояснила она. — На первом месте в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс», ведь так?

— Да, я тоже тебя поздравляю, — подал голос Дункан. — Я, правда, еще не успел его прочитать, поэтому не говори мне ничего о своем романе.

Я передал Дункану свой скромный подарок.

— Спасибо, — сказал он, положив книгу на столик в прихожей. — Обязательно прочту.

— А я уже прочитала, — заявила Кристабель.

Дункан прикусил губу.

— Ладно, пошли! — сказал он и уже развернулся, чтобы попрощаться с Кристабель, но она его опередила.

— Вы не против, если я присоединюсь к вам? Я страшно проголодалась, а, как уже сказал Дункан, в холодильнике у нас хоть шаром покати.

Я видел, что мой приятель хотел что-то возразить, но Кристабель уже прошла мимо него и направилась по коридору к лифту.

— До ресторана пройдем пешком, — сказал Дункан, когда мы спустились на первый этаж. — Это в Калифорнии не могут обойтись без машины, даже если им нужно попасть в соседний дом.

Мы двинулись по 72-й улице в западном направлении. Дункан сказал, что присмотрел замечательный новый французский ресторан, туда-то он меня и ведет.

Я пытался протестовать: не только потому, что никогда не был поклонником изощренной французской кухни, но и из-за непредсказуемости финансовых обстоятельств Дункана. То он сорит деньгами налево и направо, а то оказывается на мели. Я понадеялся, что, может, он уже получил аванс за роман.

— Ты не подумай, я тоже не большой любитель всего этого, — заверил меня Дункан. — Но они только что открылись, а в «Нью-Йорк таймс» был восторженный отзыв. И кстати: когда я бываю в Лондоне, ты всегда оказываешь мне «королевские почести», — добавил он с английским, как ему показалось, прононсом.

Был один из тех прохладных вечеров, что делают пешую прогулку по Нью-Йорку столь приятной, и я наслаждался нашим путешествием, а Дункан между тем завел разговор о своей недавней поездке в Боснию.

— Тебе повезло. Ты совершенно случайно застал меня в Нью-Йорке, — говорил он. — Я только-только вернулся, после того как три месяца проторчал в этой чертовой дыре.

— Да, я знаю. Читал твою статью в «Ньюсуике», когда летел сюда, — ответил я. А потом признался, какое сильное впечатление произвел на меня его рассказ о группе военнослужащих из ООН, наладивших нелегальную торговую сеть и без зазрения совести устраивавших черный рынок в любой стране, где их размещали.

— Да, шум в ООН вышел из-за этого немалый, — заметил Дункан. — «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост» подхватили тему и расписали во всех красках делишки основных зачинщиков, но при этом, конечно, не удосужились хотя бы упомянуть меня как человека, начавшего расследование.

Я оглянулся: Кристабель еще с нами? Она, казалось, глубоко задумалась о чем-то своем и шла в нескольких шагах позади нас. Я улыбнулся ей улыбкой, которая, надеюсь, ясно говорила: Дункан просто глупец, а ты — классная, но не получил никакого ответа.

Пройдя еще несколько ярдов, я заметил золотисто-красный навес, слегка колыхавшийся от ветерка: заведение называлось «Le Manoir», то есть «Усадьба». Сердце у меня упало. Я всегда предпочитал блюда попроще, а моду на претенциозные изыски французов считал одним из главных недоразумений 80-х; в 90-е они должны были казаться уже чем-то устаревшим, если вообще не уйти навсегда в историю кулинарии.

Вслед за Дунканом мы преодолели короткий и причудливый вход через тяжелые дубовые двери и оказались в залитом ярким светом ресторане. Одного взгляда на огромный, излишне украшенный зал было достаточно, чтобы подтвердить мои худшие предчувствия. Метрдотель сделал шаг вперед:

— Добрый вечер, месье!

— Добрый вечер, — ответил Дункан. — Я забронировал столик на фамилию Макферсон.

Метрдотель сверился с длинным списком заказов.

— Да, есть. Столик на двоих.

Кристабель недовольно надула губки, но не показалась мне от этого менее прекрасной.

— А возможно сделать на троих? — спросил мой приятель без всякого энтузиазма.

— Конечно, сэр! Позвольте, я покажу вам ваш столик?

Нас провели через полный посетителей зал к небольшой нише в углу, где был стол, накрытый на двоих.

При виде скатерти, массивных тарелок с цветочным орнаментом и малиновой надписью «Le Manoir», а также изящного украшения из лилий в центре стола мне стало совсем неловко: зачем я только позволил все это? Один официант в белой рубашке с открытым воротом, черных брюках и черной жилетке с надписью «Le Manoir», вышитой красными нитками на нагрудном кармане, тут же принес стул для Кристабель, а другой столь же проворно расставил для нее тарелки и разложил приборы.

Возле Дункана возник третий официант и поинтересовался, будем ли мы аперитив. Кристабель мило улыбнулась и спросила, можно ли ей бокал шампанского. Я попросил воду «Эвиан», Дункан кивком головы показал, что будет то же самое.

Следующие несколько минут — в ожидании, пока нам принесут меню, — мы продолжали обсуждать поездку Дункана в Боснию и разительный контраст между тем, когда ты под аккомпанемент свистящих пуль выскребаешь еду ложкой из котелка, укрывшись где-нибудь в стылом блиндаже, и когда ешь с роскошной фарфоровой посуды, сидя в теплом, уютном ресторане, а струнный квартет наигрывает неподалеку Шуберта.

Возле Дункана появился еще один официант и передал нам три отпечатанных на розовой бумаге меню размером с небольшую афишу. Пока я изучал список блюд, Кристабель шепнула что-то официанту, тот кивнул и бесшумно удалился.

Я внимательней вгляделся в список и сделал малоприятное для себя открытие: это был один из тех ресторанов, где только непосредственному заказчику вручают меню с указанием цен. Пока я пытался сообразить, какие из этих блюд подешевле, перед Кристабель появился еще один бокал шампанского.

Я решил, что бульон, наверное, — наименее дорогое из первых блюд, к тому же этот выбор как-то поможет мне в моих безвольных потугах расстаться с лишним весом. С основными блюдами, учитывая мои ограниченные познания во французском, дело обстояло сложнее: в итоге я остановил свой выбор на утке, поскольку не обнаружил в меню ничего похожего на «poulet».[16]

Вернувшийся вскоре официант тут же обратил внимание на пустой бокал Кристабель:

— Еще шампанского, мадам?

— Да, если можно, — мягко ответила она.

Тут подошел метрдотель, чтобы принять заказ. Но прежде нам предстояло пройти тяжкое испытание, которое в наши дни подстерегает посетителя во французском ресторане в любом уголке мира.

— Сегодня в нашем заведении следующие особые блюда, — начал он с акцентом, который вряд ли произвел бы впечатление даже в агентстве по подбору массовки. — На закуску «Gelée de saumon sauvage et caviar impérial en aigre doux», то есть ломтики лососины и белужья икра в желе со сметаной и кабачком, маринованным в уксусе с укропом. Также мы можем предложить «Cuisses de grenouilles à la purée d’herbes à soupe, fricassée de chanterelles et racines de persil», то есть жареные лягушачьи лапки в пюре из петрушки, фрикасе из лисичек и корешков петрушки. Основное блюдо — «Escalope de turbot»: вареное филе тюрбо с пюре из водяного кресса, лимонным сабайоном и соусом «Gewürztraminer». Разумеется, мы рекомендуем вам и все прочие блюда, представленные в меню.

Я ощутил себя сытым по горло еще до того, как он завершил эти свои описания.

Кристабель же изучала меню с исключительным усердием. Затем она указала на одно из блюд, и метрдотель одобрительно улыбнулся.

Дункан наклонился ко мне и поинтересовался, выбрал ли я уже что-нибудь.

— Меня вполне устроят консоме и утка, — ответил я без раздумий.

— Спасибо, сэр, — сказал метрдотель. — Какую бы вы хотели утку? С корочкой или чуть недожаренную?

— С корочкой, — выпалил я, к явному его неудовольствию.

— А вы, месье? — обратился он к Дункану.

— Салат «Цезарь» и стейк с кровью.

Метрдотель едва успел принять у нас меню и развернуться, как Дункан сказал:

— А теперь я расскажу тебе про замысел своего романа.

— Не хотите ли заказать вино, сэр? — поинтересовался другой официант, в руках у которого была огромная книга в красном кожаном переплете с золотым тиснением в виде виноградной грозди на обложке.

— Можно, я сделаю это за тебя? — предложила Дункану Кристабель. — Тогда тебе не придется прерывать свой рассказ.

Дункан согласно кивнул, и официант передал карту вин Кристабель. Она подняла обложку из красной кожи с таким видом, будто собралась читать роман-бестселлер.

— Ты, наверное, удивишься, — начал свой рассказ Дункан, — но действие книги происходит в Британии. Надо сказать, что время для его публикации самое что ни на есть подходящее. Как ты знаешь, британско-французский консорциум сейчас сооружает тоннель между Фолкстоуном и Сангаттом, открытие его намечено на 6 мая 1994 года. Называться моя книга будет «Тоннель».

Я был шокирован. А перед Кристабель поставили еще один бокал шампанского.

— Действие начинается в четырех разных местах, в книге четыре группы основных персонажей. Они отличаются по возрасту и социальному положению, они из разных стран, но есть то, что их объединяет: они все забронировали билеты на самый первый пассажирский поезд, который отправится из Лондона в Париж через подводный тоннель.

Я почувствовал себя виноватым перед Дунканом, но пока раздумывал, что ему сказать, вернулся официант с бутылкой белого вина, и Кристабель стала внимательно изучать этикетку. Вот она кивнула, сомелье откупорил бутылку и налил чуть-чуть вина в ее бокал. Маленький глоток — и на губах ее снова заиграла улыбка. Тогда официант наполнил бокалы.

После этого Дункан продолжил:

— Там будет одна американская семья — мать, отец и двое детей-подростков, — впервые приехавшая в Англию. Молодая английская пара, они поженились этим утром и начинают свой медовый месяц. Греческий миллионер, наживший состояние собственным трудом, и его жена-француженка: они заказали билеты еще за год до этого, а сейчас собираются подавать на развод. И еще трое студентов.

Дункан ненадолго замолчал: перед ним поставили салат «Цезарь», а второй официант подал мне консоме. Я взглянул на блюдо, которое заказала Кристабель: тонко нарезанный малосольный лосось с порцией черной икры посередине тарелки. Она с довольным видом выдавила туда пол-лимона.

— Ну так вот, — сказал Дункан, — в первой главе читатель пока не осознает, что студенты как-то связаны друг с другом, хотя в дальнейшем это станет стержнем всего сюжета. Мы знакомимся со всеми четырьмя группами персонажей во второй главе, когда они готовятся к путешествию. Читатель узнает, почему каждый из них хочет попасть на этот самый поезд, а я немного характеризую всех героев.

— И сколько времени занимает действие твоей книги? — спросил я с некоторым беспокойством в паузе между двумя ложками консоме.

— Думаю, дня три, — последовал ответ Дункана. — День перед путешествием, день в дороге и день после. Правда, тут я еще не совсем определился, возможно, в окончательном варианте все будет происходить в течение одного дня.

Кристабель вытащила бутылку вина из ведерка со льдом и проворно наполнила свой бокал, не оставив официанту ни малейшего шанса помочь ей.

— В третьей главе, — продолжал Дункан, — мы видим, как персонажи прибывают на вокзал Ватерлоо, чтобы сесть на «челнок». Миллионера-грека и его французскую жену провожает на места первого класса кондуктор-негр, все остальные направляются во второй класс. Но вот все на месте, и на платформе проводится церемония в честь открытия тоннеля. Биг-бенд, фейерверк, один из членов королевской семьи перерезает ленточку и все такое. На все это уйдет минимум глава.

Пока я пытался в деталях представить себе эту сцену и ел маленькими глотками бульон — заведение было хоть и претенциозное, но готовили там отменно, — сомелье наполнил бокалы мне и Дункану. Я вообще-то равнодушен к белым винам, но должен признать, что это было нечто особенное.

Дункан взял небольшую паузу, чтобы подкрепиться, и я переключил внимание на Кристабель, которой только что подали вторую порцию икры, выглядевшую еще внушительней первой.

— Глава пятая, — объявил Дункан, — начинается с отправления поезда. Вот тут-то все по-настоящему и закручивается. Американская семья наслаждается буквально каждым моментом путешествия. Жених и невеста занимаются любовью в туалете. У миллионера случается очередная склока с женой из-за ее нескончаемых причуд, а трое студентов впервые встречаются в вагоне-ресторане. К этому моменту вы уже начинаете догадываться, что это не просто студенты и что они, наверное, знали друг друга и раньше, еще до того, как сели на поезд.

Дункан улыбнулся и вернулся к своему салату. Я же нахмурился.

Кристабель подмигнула мне, давая понять, что она в курсе, что тут происходит. Мне стало неловко оттого, что она и меня вовлекла в свой заговор. Захотелось объяснить все Дункану.

— Мощный сюжет! — бодро начал я, когда официант в третий раз наполнил наши бокалы и, опустошив бутылку, вопросительно посмотрел на мадам. Та кивнула.

— Ты уже начал собирать какие-то материалы? — спросил я.

— Да. Предварительные исследования — это основа основ всего проекта. И я уже вполне в теме, — сообщил Дункан. — Я написал самому сэру Алистеру Мортону, руководителю «Евротоннеля», причем написал на бланке «Ньюсуика», в ответ из его офиса мне прислали огромную подборку материалов. Я могу без запинки назвать тебе длину подвижного состава, количество вагонов, диаметр колес, объяснить, почему поезд на французской стороне идет быстрее, чем на британской, и даже зачем это нужно, чтобы колеи по разные стороны тоннеля отличались по ширине.

Когда хлопнула пробка, я вздрогнул от неожиданности. Сомелье стал наполнять бокалы из второй бутылки. А я терзался: ну что, может, сказать Дункану сейчас?

— В шестой главе действие раскручивается дальше, — продолжал между тем Дункан, явно неравнодушный к этой теме. Один официант собрал пустые тарелки, а другой щеткой смахнул немногочисленные крошки в небольшой серебряный совок. — Фокус в том, что надо поддерживать интерес читателя сразу ко всем четырем группам персонажей.

Тут перед нами поставили три блюда, прикрытые серебряными куполообразными крышками. По сигналу метрдотеля официанты одновременно подняли их. Должен признать, что все, лежавшее на блюдах, выглядело более чем аппетитно. Я вновь посмотрел, что же выбрала Кристабель: трюфель с фуагра. Это напомнило мне сюрреалистическую картину Миро, правда, Кристабель быстро «смазала полотно».

— Какой, по-твоему, должен быть у террористов мотив для захвата поезда? — спросил меня Дункан.

Самое время все ему сказать, но я вновь пошел на попятную. И попытался вспомнить, до какого места в этой истории мы дошли.

— Зависит от того, хочешь ли ты, чтобы они в итоге скрылись, — поделился я своими соображениями. — А это совсем не просто, если они застрянут посередине тоннеля, а с обоих концов их будет поджидать полиция.

Между тем официант поднес Кристабель бутылку кларета, которую она заказала. Она лишь понюхала пробку и жестом показала, что ее все устраивает.

— Не думаю, что их должен интересовать выкуп, — предположил Дункан. — Это будут, ну скажем, члены Ирландской республиканской армии, исламские фундаменталисты, баскские сепаратисты или люди из еще какой-то террористической группировки, мелькающей в последнее время в газетных заголовках.

Я сделал глоток вина. Ну просто бархат! Прежде мне лишь раз доводилось пробовать такое — в доме у приятеля, имевшего целый погреб старого вина, приобретенного на «новые деньги». Этот вкус навсегда отпечатался в моей памяти.

— А вот в седьмой главе у меня возникла загвоздка, — продолжал свое Дункан. — Один из террористов должен как-то пересечься с парой молодоженов или, по крайней мере, с женихом. — Он немного помолчал. — Да, совсем забыл: еще в начале книги, где дается характеристика действующих лиц, я говорю, что один из этих студентов одинок, а вот двое других, парень и девушка, уже какое-то время живут вместе.

И Дункан, обративший, наконец, внимание на свой стейк, отрезал кусочек.

— Вот только как мне свести этого одиночку и жениха? Есть какие-нибудь идеи?

— Это не так уж и сложно, — ответил я. — Скажем, как насчет вагона-ресторана, буфета, пассажирского вагона или тамбура? Да мало ли в поезде подходящих мест?! Потом у тебя есть черный кондуктор и прочий обслуживающий персонал.

— Да, конечно, но все должно произойти как бы само собой, — сказал задумчиво Дункан.

Тут сердце у меня упало: пустую тарелку Кристабель уже убрали, хотя мы с приятелем успели лишь едва притронуться к заказанным нами блюдам.

— Заканчивается глава тем, что поезд вдруг встает в тоннеле примерно на полпути, — сказал Дункан, глядя куда-то вдаль.

— Но как? И почему? — спросил я.

— В том-то все и дело. Ложная тревога. Никакого злого умысла. Младший отпрыск того самого американского семейства — его зовут Бен — случайно потянул стоп-кран, когда сидел в туалете. Там такой хай-тековский туалет, и вот он принял стоп-кран за ручку слива.

Пока я прикидывал, насколько это все правдоподобно, перед Кристабель поставили новое блюдо: перепелиную грудку с картофелем «фондан» и копченой грудинкой. Девушка не стала тратить попусту время и тут же принялась за дичь.

Дункан сделал паузу, чтобы отпить вина. Ну, подумал я, теперь я просто обязан выложить ему все начистоту. Но не успел сказать и слова, как приятель опять подал голос.

— Идем дальше, — объявил он. — Глава восьмая. До остановки поезд проехал по тоннелю сколько-то там миль, но до середины еще не добрался.

— А это так важно? — машинально спросил я.

— Еще бы! — воскликнул Дункан. — Французы и англичане определили место в тоннеле, где заканчивается британская юрисдикция и начинается французская. Чуть позже ты увидишь, насколько это существенно для всего сюжета.

Официант обошел вокруг стола, подливая нам кларет. Я прикрыл свой бокал рукой: нет, вино было чистый нектар, просто мне не хотелось давать Кристабель повода заказать еще одну бутылку. Она же и не пыталась как-то сдерживаться и несколькими большими глотками допила свое вино. А Дункан излагал историю дальше.

— Итак, остановка, — пояснил он, — произошла исключительно по недоразумению, и выяснилось это довольно быстро. Дитя в слезах, семья извиняется, по внутренней связи служба безопасности дает разъяснения, и это должно развеять все опасения, которые, возможно, возникли у кого-то из пассажиров. Через несколько минут поезд вновь трогается с места и вскоре пересекает середину тоннеля.

Трое официантов убрали наши пустые тарелки. Кристабель промокнула уголок рта салфеткой и одарила меня широкой улыбкой.

— И что же случилось потом? — спросил я, стараясь не встречаться с ней взглядом.

— Когда случилась остановка, террористы забеспокоились, что в поезде скрывается какая-то конкурирующая группировка, преследующая ту же цель, что и они. Но когда выяснилось, что произошло на самом деле, они воспользовались возникшей суматохой и проникли в помещение рядом с кабиной машиниста.

— Мадам, не желаете отведать чего-нибудь? — спросил официант Кристабель, указывая на тележку с десертом. Я с ужасом наблюдал, как ей положили по порции всего, что там только было.

— Впечатляет, да? — спросил Дункан, истолковавший выражение моего лица как проявление тревоги за тех, кто оказался на его поезде. — Но это еще не все!

— Месье?

— Спасибо, я сыт, — ответил я метрдотелю. — Может, кофе, но только чуть позже.

— Нет, спасибо, ничего не надо, — ответил Дункан, стараясь не потерять нить рассуждений. — К началу девятой главы террористы уже проникли в кабину машиниста. Под дулом пистолета они вынуждают его и его помощника сбавить обороты и во второй раз остановить поезд, не понимая, что они уже на французской территории. Один из террористов — ну тот, который одинок, — оповещает по внутренней связи пассажиров, что теперь это не ложная тревога. Поезд, говорит он, захвачен группировкой — какой именно, я пока не придумал, — и через пятнадцать минут будет взорван. Он предлагает всем покинуть поезд и пройти по тоннелю как можно дальше, пока не прогремел взрыв. Некоторые пассажиры, конечно же, впадают в панику. Кто-то немедленно выпрыгивает в тускло освещенный тоннель. Одни продолжают яростно искать своих мужей, жен, детей, другие же несутся без оглядки в британскую или французскую сторону — в зависимости от своей национальности.

Тут меня отвлекли: метрдотель подкатил к нашему столику еще одну тележку. Выдержал небольшую паузу, поклонился Кристабель и затем зажег маленькую горелку. Подлил немного коньяка в миску с медным дном. Похоже, он собирался делать креп «Сюзетт».[17]

— В истории есть момент — возможно, это будет в десятой главе, — когда отец из американской семьи решает остаться на поезде, — продолжал тем временем Дункан, необычайно воодушевленный собственным рассказом. — Он говорит своим домочадцам, чтобы они прыгали с поезда и бежали как можно дальше. Из остальных пассажиров остаются только миллионер, его жена и тот самый жених. У каждого из них будут для этого веские личные причины, какие именно, станет ясно из последующих событий.

Метрдотель чиркнул спичкой и поднес огонь к крепу. Синее пламя пробежало кругом по посудине и, взвившись вверх, растаяло. Он одним движением переложил свой шедевр на теплое блюдо и поставил перед Кристабель.

А я со страхом подумал, что мы уже проскочили тот момент, когда я мог сказать Дункану правду.

— Итак, теперь у меня в кабине машиниста трое террористов. Они уже убили помощника машиниста, а в поезде осталось всего четыре пассажира плюс черный кондуктор — он, кстати, может оказаться переодетым британским спецназовцем, но это я точно еще не решил.

— Кофе, мадам? — спросил метрдотель, выждав, когда Дункан остановится, чтобы перевести дух.

— По-ирландски, — сказала Кристабель.

— Обычный, пожалуйста, — попросил я.

— А мне без кофеина, — сказал Дункан.

— Ликеры или сигары?

На это предложение метрдотеля отреагировала только Кристабель.

— И вот в начале одиннадцатой главы террористы пытаются вступить в переговоры с британской полицией. Но те заявляют, что не вправе вести подобные переговоры, поскольку поезд уже не под их юрисдикцией. Террористы просто ошарашены, ведь никто из них по-французски не говорит, да и требования у них были к британскому правительству. Один из террористов пытается найти в поезде хоть кого-то, кто бы говорил по-французски, и встречает жену греческого миллионера.

Он ненадолго прервал рассказ, чтобы глотнуть кофе.

Кристабель налили бокал темно-красного портвейна. Я взглянул на этикетку: «Тэйлор» 1955 года. Это было что-то такое, чего мне никогда не доводилось пробовать. Кристабель знаком показала, чтобы бутылку оставили на столе. Официант кивнул, а Кристабель тут же наполнила мой бокал, не спросив, хочу ли я этого. Метрдотель между тем обрезал для Дункана кончик сигары, которую он вовсе не просил.

— В двенадцатой главе мы узнаем, каков же замысел террористов, — продолжал Дункан. — Взрыв поезда для них — всего лишь рекламный трюк, гарантия того, что эта история попадет на первые полосы газет всего мира. Но оставшиеся в поезде пассажиры планируют во главе с американцем дать отпор злодеям.

Метрдотель зажег спичку, Дункан машинально взял со стола сигару, поднес ко рту. И поневоле замолчал.

— Миллионер, собственными руками сколотивший свое состояние, в этой ситуации тоже может стать неформальным лидером, — возразил я.

— Может, но ненадолго. Он ведь грек. А если я хочу что-то заработать на этом проекте, мне надо действовать с прицелом на американский рынок. И не забывай о правах на экранизацию, — заявил Дункан, размахивая зажатой между пальцами сигарой.

Что ж, в логике ему не откажешь.

— Пожалуйста, чек! — попросил Дункан проходившего мимо метрдотеля.

— Разумеется, сэр, — ответил тот, не сбавляя шаг.

— Меня беспокоит финал, — начал было мой приятель, но тут вдруг Кристабель встала со своего места: резко, хоть и не совсем уверенно.

Она взглянула на меня и сказала:

— Пожалуй, мне пора. Рада была с вами познакомиться. Правда, у меня такое ощущение, что больше мы с вами не увидимся. Но ваш последний роман мне очень понравился. Оригинальный замысел! Он вполне заслужил первое место.

Я встал, поцеловал ей руку и поблагодарил за теплые слова, чувствуя себя совсем неловко.

— Счастливо, Дункан! — повернулась она к своему бывшему возлюбленному, но тот даже не взглянул на нее. — Не волнуйся, — добавила она, — к твоему приходу меня в квартире уже не будет.

Кристабель нетвердой походкой прошла через весь зал к выходу. Метрдотель, лично державший для нее открытой входную дверь, низко поклонился.

— Не буду притворяться, будто я переживаю из-за ее ухода, — заявил Дункан, попыхивая сигарой. — Фигура что надо, и в постели она просто прелесть, но воображение начисто отсутствует.

Метрдотель вновь приблизился к Дункану, на этот раз — чтобы положить перед ним черную кожаную папочку.

— Знаешь, а критики были правы насчет этого заведения, — заметил я.

Дункан кивнул в знак согласия. Метрдотель поклонился, правда, уже не так низко.

— А проблема, о которой я заговорил, перед тем как Кристабель решила покинуть нас, — продолжил Дункан прерванную мысль, — заключается в следующем: я продумал сюжет, собрал нужный материал, но никак не могу определиться с финалом. Может, что-нибудь подскажешь?

Пока он говорил все это, из-за соседнего столика поднялась женщина средних лет и направилась в нашу сторону.

Дункан резким движением открыл папку и теперь в недоумении разглядывал счет. Женщина подошла и остановилась возле нас.

— Я узнала вас и хотела сказать, что мне очень понравилась ваша новая книга, — громко заявила она.

Другие посетители стали оборачиваться, чтобы понять, что происходит.

— Спасибо, — ответил я довольно резким тоном в надежде, что она не станет усугублять и без того неловкую ситуацию.

Дункан все так же, не отрываясь, смотрел на счет.

— А финал! — сказала женщина. — Здорово придумано! Я бы ни за что не догадалась, как вам удастся оставить в живых американскую семью, оказавшуюся в тоннеле…

Правая рука Дуги Мортимера

Впервые Роберт Генри Кеффорд III, для друзей — просто Боб, услыхал о правой руке Дуги Мортимера, лежа в постели с девушкой по имени Хелен.

Бобу было жалко покидать Кембридж. Он провел в Сент-Джонс[18] три восхитительных года, и хотя читал здесь не так много, как когда-то студентом в университете Чикаго, он приложил немало усилий, чтобы преуспеть в речной гребле.

В начале семидесятых не было ничего необычного в том, что американец побеждает в гребных соревнованиях «Rowing Blue»,[19] но чтобы он три года подряд приводил к победе кембриджскую восьмерку в качестве загребного — такого прежде не случалось.

Отец Боба, Роберт Генри Кеффорд II, для друзей — просто Роберт, все три раза приезжал в Англию, чтобы посмотреть, как его сын участвует в гонках. После того как Боб в третий раз привел Кембридж к победе, отец заявил, что он не может вернуться в свой родной Иллинойс, пока не преподнесет университетскому гребному клубу какой-нибудь незабываемый подарок.

— И запомни, мой мальчик, — заявил Роберт Генри Кеффорд II, — подарок не должен быть претенциозным. Надо продемонстрировать, что ты приложил определенные усилия, чтобы в итоге вручить им нечто, представляющее историческую ценность, а не просто что-то очень дорогое. Британцы это любят.

Боб потратил не один час, размышляя над словами отца, но ни одной стоящей идеи у него так и не появилось. Как ни крути, гребной клуб Кембриджского университета завоевал куда больше серебряных кубков и трофеев, чем мог выставить на своих стендах.

И вот в то воскресное утро Хелен впервые произнесла имя Дуги Мортимера. Они с Бобом лежали в обнимку, когда она решила пощупать его бицепсы.

— Это что, какая-то давняя английская разновидность любовной прелюдии, о которой я еще не знаю? — спросил Боб, кладя свободную руку на плечо Хелен.

— Нет, конечно, — ответила Хелен. — Я просто хотела проверить: у тебя такие же большие бицепсы, как у Дуги Мортимера?

Так как Боб никогда прежде не сталкивался с девушкой, которая говорила бы о другом мужчине, лежа в постели с ним, он не сразу нашел, что сказать.

— Ну и как? — осведомился он через какое-то время, сгибая руку.

— Трудно сказать, — ответила Хелен. — Я же никогда не прикасалась к руке Дуги, только видела ее на расстоянии.

— И где же ты видела этот образчик мужской силы?

— Он висит над барной стойкой в пабе в Халле, это город, где живет мой отец.

— Наверное, этому Дуги Мортимеру немного больно? — со смехом спросил Боб.

— Думаю, ему абсолютно все равно, — сказала Хелен. — Ведь он умер больше шестидесяти лет назад.

— И что, его рука до сих пор висит в пабе? — с явным сомнением в голосе спросил Боб. — Она же, наверное, воняет?

На этот раз рассмеялась Хелен.

— Нет, тупой янки. Это бронзовое изваяние его руки. В те годы, если ты выступал за университетскую команду три года подряд, с твоей руки делали бронзовый слепок и вешали его в помещении клуба. Не говоря уж о карточке с твоей фотографией, которую вкладывали в каждую пачку сигарет «Плэйерс». Я, кстати, никогда не видела твоей карточки в пачке сигарет, задумайся об этом, — сказала Хелен.

— А он выступал за Оксфорд или за Кембридж? — спросил Боб.

— Без понятия.

— И как называется этот паб в Халле?

— «Король Уильям», — ответила Хелен, и Боб убрал руку с ее плеча.

— А это такая американская любовная прелюдия? — спросила она чуть погодя.


Тем же утром, но уже после того как Хелен отправилась домой, Боб стал рыться на своих книжных полках в поисках книги с голубой обложкой. Наконец он откопал чрезвычайно древнюю «Историю гребных соревнований» и, просмотрев оглавление, выяснил, что там значатся целых семь Мортимеров. Пятеро выступали за Оксфорд и двое — за Кембридж. Внимание Боба привлек Мортимер Д. Дж. Т., биография на странице 129. Он пролистал книгу в поисках нужной страницы. Так: Дуглас Джон Таунсенд Мортимер (Святая Катарина, Кембридж, 1907–1908–1909), загребной. Боб прочитал краткую информацию о спортивной карьере Мортимера.

Дуги Мортимер был загребным в экипаже Кембриджа, одержавшем победу в 1907 году. Подобного же успеха он добился и год спустя. Но в 1909 году, когда, по мнению экспертов, у Кембриджа был один из сильнейших за всю историю составов, «светло-синие» неожиданно проиграли Оксфорду, чей экипаж считался аутсайдером. В прессе высказывалось немало предположений на этот счет, но истинная подоплека странного исхода гонки до сих пор остается загадкой. Мортимер скончался в 1914 году.

Боб закрыл книгу и, ставя ее обратно на полку, предположил, что великий гребец, должно быть, погиб во время Первой мировой войны. Он присел на край кровати, обдумывая полученную информацию. Если бы он смог вернуть правую руку Дуги Мортимера обратно в Кембридж и преподнести ее клубу на ежегодном обеде «светло-синих», этот приз полностью соответствовал бы требованиям его отца.

Он быстро оделся и спустился по лестнице вниз к таксофону в коридоре. Обнаружив в телефонном справочнике четыре подходящих номера, Боб решил устранить следующее препятствие.

В справочнике были номера трех пабов в Халле, которые назывались «Король Уильям». Позвонив в первый из них, он спросил:

— У вас над стойкой случайно не висит правая рука Дуга Мортимера?

Он не мог разобрать дословно, что ему ответил голос с явным северным акцентом, но что ответ был отрицательным, Боб не сомневался ни секунды.

Во втором пабе ответила девушка:

— Вы имеете в виду штуковину, прибитую к стене над баром?

— Думаю, что да, — сказал Боб.

— Тогда это тот паб, который вы ищете.

Узнав адрес и уточнив часы работы паба, он сделал третий звонок.

— Да, это возможно, — сказали ему. — Вы можете сесть на поезд, который отходит в 15.17 до Петербороу, а там пересесть на поезд до Донкастера в 16.09, потом еще раз пересядете. В Халл вы прибудете в 18.32.

— А во сколько идет последний поезд обратно? — уточнил Боб.

— В 20.52, с пересадкой в Донкастере и Петербороу. В Кембридже вы будете вскоре после полуночи.

— Спасибо, — сказал Боб. Он пошел на ланч в колледж, где занял место за большим столом по центру: людей там было неожиданно мало.

Днем он сел на поезд до Петербороу, все еще размышляя над тем, как ему заполучить у хозяев паба драгоценную реликвию. В Петербороу он спрыгнул с подножки вагона, дошел до поезда на платформе номер три и, по-прежнему погруженный в свои думы, сел в него.

Когда пару часов спустя состав подошел к вокзалу в Халле, Боб был так же далек от решения проблемы. Он сел в стоявшее первым в ряду такси и попросил отвезти его в паб «Король Уильям».

— На Рыночной площади, на углу Гарольда или на Перси-стрит? — уточнил таксист.

— Пожалуйста, на Перси-стрит, — ответил Боб.

— Только они в семь открываются, парень, — предупредил водитель, высаживая пассажира у входа в паб.

Боб взглянул на часы. Надо было как-то убить еще двадцать минут. Он решил пройтись по улице и вскоре остановился посмотреть, как мальчишки играют в футбол. Стены домов на противоположных сторонах улицы служили им воротами, при этом ребята играли так аккуратно, что умудрились ни разу не попасть в какое-нибудь окно. Интересно, подумал Боб, приживется ли когда-нибудь эта игра в Америке?

Боб был так поражен мастерством мальчишек, что они, заметив это, прекратили играть и спросили, не хочет ли он к ним присоединиться.

— Нет, спасибо, — ответил Боб, уверенный в том, что, прими он это предложение, рано или поздно обязательно угодит мячом в окно.

К «Королю Уильяму» он вернулся в начале восьмого, зашел в почти пустой еще паб в надежде, что никто не обратит на него особого внимания. Но при росте в 195 сантиметров, одетый в двубортный синий блейзер, серые фланелевые брюки, голубую рубашку и галстук своего колледжа трем стоявшим у барной стойки мужчинам он вполне мог показаться пришельцем с другой планеты. Боб удержался от того, чтобы сразу же посмотреть, что там висит над стойкой бара. Молодая барменша со светлыми волосами спросила, что он будет.

— Полпинты вашего лучшего биттера, — сказал Боб, стараясь, чтобы это прозвучало примерно так же, как у его друзей-англичан, когда они заказывают.

Хозяин с некоторым подозрением наблюдал за тем, как Боб, взяв свои полпинты, направился к небольшому круглому столику в углу и тихонько сел там на стул. Он был несказанно рад, когда в паб зашли еще двое посетителей и отвлекли внимание хозяина.

Боб глотнул темную жидкость и чуть не задохнулся. Придя в себя, он наконец решился взглянуть выше барной стойки. И изо всех сил попытался скрыть радость, охватившую его при виде отлитой в бронзе мощной руки, прикрепленной к огромной станине из полированного дерева. Бобу показалось, что этот предмет выглядит одновременно и угрожающе, и вдохновляюще. Его взор скользнул чуть ниже, к выведенным золотом заглавным буквам:

Д. ДЖ. Т. МОРТИМЕР

1907–1908–1909

(Святая Катарина, загребной)

Боб не сводил глаз с хозяина паба и довольно скоро пришел к выводу, что, похоже, жена хозяина — все звали ее Нора — не только делает основную работу, но и вообще всем тут заправляет.

Допив биттер, он направился в ее сторону.

— Вы что-то хотели, молодой человек? — спросила Нора.

— Еще порцию, пожалуйста, — ответил Боб.

— Американец, — заметила она, нажав рычаг, чтобы наполнить кружку Боба. — Не часто у нас встретишь вашего брата, по крайней мере с тех пор как закрылась военная база по соседству. — Она поставила перед Бобом его полпинты. — И каким ветром вас занесло в Халл?

— Я приехал сюда из-за вас, — ответил Боб, не притрагиваясь к выпивке.

Нора с нескрываемым подозрением посмотрела на незнакомца, который по возрасту вполне годился ей в сыновья.

Боб улыбнулся:

— Или, если быть точнее, из-за Дуги Мортимера.

— А, теперь поняла, — сказала Нора. — Вы звонили утром, да? Кристи мне все рассказала. Как это я сразу не догадалась…

Боб кивнул.

— Как эта рука очутилась в Халле? — спросил он.

— Ну, это длинная история, — сказала Нора. — Когда-то эта штука досталась моему деду. Он сам родом из графства Айл, а отпуск обычно проводил с удочкой на Кеме. Он говорил, что в том году это был его единственный улов. По-моему, это лучше, чем сказать, будто эта штука выпала из проезжавшего мимо грузовика. А когда дед умер, мой отец собирался выкинуть ее с разным хламом, но я и слышать об этом не хотела. Я сказала, что повешу эту штуковину в пабе. Я почистила ее, отполировала — здорово получилось, да? — ну и повесила над стойкой. Неблизкий вы, значит, путь проделали, чтобы взглянуть на эту старую штуковину.

Боб поднял глаза и вновь пришел в восхищение от руки. После чего собрался с духом и заявил:

— Я приехал не для того, чтобы просто посмотреть на нее.

— Тогда зачем вы приехали? — спросила она.

— Чтобы купить ее.

— Пошевеливайся, Нора, — буркнул хозяин. — Не видишь, клиенты ждут?!

Нора резко повернулась и сказала:

— Подожди, Сирил! Этот молодой человек проделал дальний путь, чтобы увидеть руку Дуги Мортимера, — и не только увидеть, но и купить ее.

Это вызвало взрыв хохота у стоявших возле стойки завсегдатаев, но, поскольку Нора не разделила их веселья, они тут же приумолкли.

— Сдается мне, что это была напрасная поездка, а? — сказал хозяин. — Ведь эта штука не продается.

— Она не твоя, — сказала Нора, уперев руки в бока. — И не тебе решать, продается она или нет. Хотя в чем-то он прав, парень, — добавила она, вновь повернувшись лицом к Бобу. — Я не расстанусь с ней даже за сотню фунтов!

Присутствующие в заведении проявляли все больший интерес к происходящему.

— А как насчет двух сотен? — тихо спросил Боб. Тут уже сама Нора расхохоталась, но Боб даже не улыбнулся.

Отсмеявшись, Нора пристально посмотрела на странного молодого человека.

— Бог ты мой, да он, похоже, не шутит.

— Конечно, не шучу, — подтвердил Боб. — Я бы очень хотел увидеть эту руку на ее законном месте — в Кембридже — и готов заплатить за это двести фунтов стерлингов.

Хозяин взглянул на жену, словно не веря своим ушам.

— Мы бы могли купить тот подержанный автомобиль, на который я положил глаз, — сказал он.

— Не говоря уж о летнем отпуске и новом пальто к следующей зиме, — уточнила Нора, уставившись на Боба так, будто ей требовались еще какие-то доказательства, что он точно не с другой планеты. Она внезапно протянула руку над стойкой и сказала:

— Договорились, парень!

После чего Боб несколько раз за свой счет заказывал выпивку всем посетителям, которые заявили, что близко знали Нориного дедушку, пусть даже некоторые из них выглядели чересчур молодо. А потом ему пришлось остаться на ночь в местной гостинице, потому что Нора ни за что не хотела расставаться с, как она теперь ее называла, «дедушкиной реликвией», пока «ее» банк не обналичит чек, выписанный Робертом Генри Кеффордом III.

Вернувшись в Кембридж, он на следующий же день отнес руку местному реставратору мебели, который пообещал вернуть ей первозданную красу.


Когда три недели спустя Бобу наконец позволили взглянуть на плоды трудов реставратора, он сразу понял: теперь у него есть подарок, достойный Клуба и удовлетворяющий требованиям его отца. Он никому не говорил о своем сюрпризе — даже Хелен — вплоть до вечера, на который был назначен обед «светло-синих». Правда, Боб предупредил чрезвычайно озадаченного этим президента клуба, что на вечере он «кое-что представит» и для этого надо, чтобы в стену вбили два крюка на расстоянии полуметра друг от друга и на высоте двух с половиной метров от пола.

Университетский обед «светло-синих» — ежегодное мероприятие, которое проводится в здании клуба с видом на реку Кем. Присутствовать на нем может любой бывший и нынешний «синий». Прибыв на вечер, Боб с радостью отметил, что явка была почти рекордной. Он поставил под стул свой тщательно упакованный в коричневую бумагу сверток и положил перед собой на стол фотоаппарат.

Поскольку это был его последний такой обед перед возвращением в Америку, Боб сидел во главе стола, между почетным секретарем и нынешним президентом клуба. Почетный секретарь Том Адамс стал членом клуба еще лет двадцать назад и считался ходячей энциклопедией, потому что знал по именам не только присутствующих сейчас в зале, но и всех великих гребцов прошлого.

Том указал Бобу на трех олимпийских медалистов в разных концах зала.

— Тот старик, что сидит слева от президента, — сказал он, — Чарльз Форестер. В 1908 и 1909 он греб третьим номером за команду клуба, так что сейчас ему, должно быть, уже за восемьдесят.

— Разве это возможно? — удивился Боб, вспомнив фотографию молодого Форестера на стене клуба.

— Конечно, возможно, — сказал секретарь. — Более того, молодой человек, — добавил он со смехом, — когда-нибудь вы тоже будете так выглядеть.

— А что это за мужчина у дальнего конца стола? — спросил Боб. — Он выглядит еще старше.

— Это Сидней Фиск. Он занимался греблей с 1912 по 1945 год за исключением времени, когда шла Первая мировая война. Если не ошибаюсь, он принял эстафету непосредственно у своего дяди.

— Он, возможно, знал Дуги Мортимера, — спросил Боб с надеждой.

— О да, это легендарное имя, — заметил Адамс. — Мортимер Д. Дж. Т., 1907–1908–1909 годы, из колледжа Святой Катарины, загребной. Да, Фиск, конечно же, должен был знать его. И кстати, Чарльз Форестер должен был состоять в экипаже, в котором Мортимер был загребным.

За обедом Боб продолжал расспрашивать Адамса о Дуги Мортимере, но тот не смог добавить ничего существенного к статье в имевшейся у Боба «Истории гребных гонок», разве что подтвердил: поражение Кембриджа в 1909 году по-прежнему остается большой загадкой, поскольку экипаж «светло-синих» явно превосходил соперника.

Когда унесли последнее блюдо, президент встал, чтобы обратиться к собравшимся с короткой приветственной речью. Боб не без удовольствия прослушал ту ее часть, где говорилось о буйных студентах-младшекурсниках. А еще он, как и все, впадал в неистовство, когда речь заходила об Оксфорде. Свое выступление президент закончил словами:

— В этом году наш загребной из заморской колонии Боб Кеффорд хочет что-то представить для клуба. Я уверен, вы по достоинству оцените его дар.

Когда Боб встал со своего места, приветственные возгласы стали еще громче, но он говорил так тихо, что вскоре все замолчали. Он поведал товарищам, как узнал о правой руке Дуги Мортимера, а затем раздобыл ее. Тут он торжественно развернул сверсток, который прятал под стулом, и продемонстрировал всем только что отреставрированное изваяние. Присутствующие поднялись со своих мест с одобрительными возгласами. Боб огляделся с торжествующей улыбкой. Как бы он хотел, чтобы все это увидел отец!

Когда его взор скользил по залу, Боб не мог не обратить внимания, что старейший из собравшихся здесь «синих», Чарльз Форестер, не встал со своего места и не присоединился к общим аплодисментам. Затем взгляд Боба задержался на Сиднее Фиске, который тоже не счел нужным встать. Губы старого гребца были плотно сжаты, а его руки лежали на коленях.

Впрочем, Боб забыл об этих двух стариках, когда президент с помощью Тома Адамса водрузил изваяние на стену: между лопастью весла, которым на Олимпиаде 1908 года работал один из гребцов, и накидкой, которую носил единственный в истории «светло-синий», побеждавший Оксфорд четыре года подряд. Боб добросовестно снимал всю церемонию на пленку, чтобы сохранить убедительное свидетельство: он в точности выполнил волю отца.

Когда изваяние заняло свое место, многие из нынешних спортсменов и старых «светло-синих» окружили Боба, чтобы поблагодарить и поздравить его. Так что у него не осталось ни малейших сомнений: усилия, которые он приложил, пытаясь раздобыть эту руку, были не напрасны.

Боб одним из последних покинул тогда зал: очень многие хотели лично пожелать ему удачи во всех его будущих делах. Он брел, насвистывая, по тропинке в сторону своего жилища и вдруг понял, что забыл на столе фотокамеру. Боб решил вернуться за ней поутру, так как был уверен, что клуб уже заперт и там никого не осталось. Но когда он обернулся, чтобы проверить свое предположение, то увидел одинокий свет, пробивавшийся из окна на первом этаже.

Он развернулся и отправился обратно, все так же насвистывая. Подойдя ближе, Боб заглянул в окно и увидел в зале две фигуры. Он сделал еще шаг, чтобы получше их разглядеть, и с удивлением понял, что старейший «светло-синий» Чарльз Форестер и отставной гребец Сидней Фиск стараются передвинуть тяжелый стол. Боб обязательно бы им помог, если бы Фиск не указал вдруг в сторону руки Дуги Мортимера. А потом парень стоял неподвижно, наблюдая за тем, как два старика дюйм за дюймом подвигают стол к стене, пока тот не оказался точно под доской.

Фиск придвинул к стене стул, и Форестер использовал его как ступеньку, позволившую забраться на стол. Затем он наклонился и протянул руку своему более старшему товарищу, чтобы помочь тому забраться.

Уверенно обосновавшись на столе, эти двое недолго поговорили о чем-то, затем протянули руки к изваянию, сняли его с крюков и медленно положили к своим ногам. Форестер с помощью все того же стула спустился на пол, после чего обернулся, чтобы вновь помочь напарнику.

Боб не двинулся с места, пока двое стариков не прошли через весь зал и не вынесли руку Дуги Мортимера из клуба. Поставив ее на землю у двери, Форестер вернулся назад, чтобы выключить свет. Когда он вышел, Фиск не мешкая запер дверь на висячий замок.

Они вновь быстро переговорили о чем-то, подняли трофей Боба и спотыкаясь пошли по тропе. Им несколько раз пришлось останавливаться и опускать скульптуру на землю, чтобы передохнуть. Боб молча следовал за ними по пятам, прячась в тени раскидистых деревьев. В какой-то момент они вдруг резко свернули и пошли вдоль реки. Остановившись у кромки воды, они положили сокровище в маленькую лодку с веслами.

Старейший «светло-синий» развязал канат, и они вдвоем стали сталкивать лодку в реку, пока вода не поднялась до колен. Но, похоже, обоих ничуть не волновало то, что их парадные брюки вымокли. Форестеру удалось забраться в лодку довольно быстро, а вот Фиску понадобилось несколько минут, чтобы присоединиться к товарищу. Когда они оба оказались в лодке, Форестер сел на весла, а Фиск остался на корме, крепко держа руку Дуги Мортимера.

Форестер уверенно греб на середину реки. Лодка плыла медленно, но по его четким движениям было видно, что прежде ему не раз доводилось грести. Когда, по расчетам стариков, они достигли самой глубокой точки посередине Кемы, Форестер перестал грести и перебрался к Фиску на корму. Они подняли бронзовую руку и без долгих церемоний отправили ее за борт. Боб услышал всплеск и увидел, как лодка опасно накренилась на бок. На этот раз за весла сел Фиск: он греб к берегу еще медленнее, чем Форестер. В конце концов они достигли суши, неловко выбрались на берег и стали подталкивать лодку к месту стоянки, где Фиск привязал канат к швартовочному кольцу.

Вымокшие и измотанные, тяжело дыша — облачка пара отчетливо виднелись в ясном ночном воздухе, — они стояли, глядя друг на друга. Затем пожали руки, словно бизнесмены, только что заключившие очень важную сделку, и исчезли в ночном мраке.


Том Адамс, почетный секретарь клуба, позвонил на следующее утро и поведал Бобу то, что он и так уже знал. Всю ночь Боб не сомкнул глаз, размышляя над этим ночным происшествием.

Тем не менее он не перебивая слушал рассказ Адамса о взломе.

— Что самое интересное: грабители взяли одну-единственную вещь, — секретарь выдержал паузу. — Вашу руку, то есть руку Дуги Мортимера. Все это очень странно, особенно если учесть, что кто-то забыл на столе дорогую фотокамеру, но ее они почему-то не тронули.

— Я могу чем-то помочь? — спросил Боб.

— Не думаю, старина, — ответил Адамс. — Местная полиция начала расследование, но готов поспорить, что, кто бы ни похитил эту руку, они уже где-нибудь на другом конце графства.

— Пожалуй, вы правы, — согласился Боб. — Раз уж вы позвонили, мистер Адамс, могу я задать вам вопрос по истории клуба?

— Постараюсь на него ответить, — сказал Адамс. — Только не забывайте, дружище, что для меня это всего лишь хобби.

— Вы случайно не знаете, кто самый старый из ныне живущих оксфордских «синих»?

На том конце провода воцарилось долгое молчание.

— Алло, вы слышите меня? — на всякий случай уточнил Боб.

— Слышу. Я просто пытаюсь сообразить, жив ли старый Гарольд Диринг. Не припомню, чтобы мне попадался в «Таймс» его некролог.

— Диринг? — переспросил Боб.

— Да. Рэдли и Кебл,[20]1909–1910–1911. Если не ошибаюсь, он затем стал епископом. Вот только не помню где.

— Спасибо, — сказал Боб. — Вы очень мне помогли.