Book: Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича



Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

Шишов Алексей Васильевич

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

Предисловие

Отечественная война 1812 года, или иначе, как она называется во французской историографии, – Русский поход Наполеона в военной истории государства Российского, являет собой нечто исключительное. Это был первый случай со дня объявления Петром I Великим России империей, то есть почти за столетие, когда наше Отечество подверглось вражескому нашествию.

В том все удаляющемся от нас 1812 году в пределы Российской державы вторглась ударная группировка 600-тысячной Великой армии воинственного императора французов Наполеона I, одного из самых великих полководцев-завоевателей в летописи человеческой цивилизации, большого тактика и стратега. Вторглась не просто доселе победоносная армия Франции, а собранная Бонапартом воедино военная сила с покоренной им пол-Европы.

Россия в той войне оказалась в полном одиночестве. Под знаменами Наполеона Бонапарта на нее шли армии еще вчерашних союзников императора Александра I – Пруссии и Австрии. Вся надежда выстоять и победить была на русскую армию, ее солдат и командиров. И, естественно, на воинский талант и любовь к Отечеству полководцев «грозы 12-го года».

Действительно, в той войне блеснуло целое созвездие полководцев русской армии, славных победами, имевших каждый свой почерк. В этой книге рассказывается о биографиях десяти из них – П.И. Багратиона и М.Б. Барклая-де-Толли, Д.С. Дохтурова и П.П. Коновницына, Н.Н. Раевского и П.Х. Витгенштейна, М.С. Воронцова и М.А. Милорадовича, И.Ф. Паскевича и Д.В. Голицына.

Все они – кавалеры Военного ордена святого великомученика и победоносца Георгия. У каждого из них главная биографическая веха – Отечественная война за изгнание Наполеона из родных пределов. В их судьбы для нас, потомков, вошли Бородинская битва и сражение при Малоярославце, защита города-крепости Смоленска, бои у Салтановки и Островно, на реке Чернишне близ Тарутина, под Вязьмой, Красным и Полоцком…

Каждый из этих полководцев – герой Отечественной войны 1812 года. Они отличны друг от друга своим жизненным путем, родословной, записями в послужных формулярах, орденскими «бантами» и титулами. Равно как и характерами, прошлым и будущим в их непростых судьбах, разделенными огненной чертой наполеоновским нашествием.

Естественно, что об одних мы знаем много (как, скажем, о Багратионе, Барклае-де-Толли и Воронцове), о других мало или совсем мало (к числу таких относятся, прежде всего, Дохтуров, Паскевич и Голицын). Но все они дороги для российской истории как великие личности, делами полководческими творившими славу русского оружия.

В данной книге прослеживаются их судьбы, жизненные пути людей, избравших для себя на всю жизнь военное поприще с его тяготами, битвами и ранениями, наградами и опалами, славой сегодняшней и будущей, после ухода в вечность. Не все они при жизни получили должное признание заслуг перед Отечеством, но история почти за два столетия рассудила многое из их деяний, «расставив все по своим местам».

При написании полководческих биографий использовались самая широкая документалистика о судьбах героев книги, мемуары современников и частные письма, суждения историков той эпохи и наших дней, исследования по Отечественной войне 1812 года, других войн, прежде всего антинаполеоновских, в которых участвовали эти люди в генеральских мундирах, овеянные в истории ратной славой.

В книге рассказывается об их человеческих отношениях друг с другом, порой сложных и противоречивых, верном служении России и династии Романовых, отношении к родным и близким людям, заботе о подчиненных, прежде всего о рядовых служителях русской армии. Судьба не ко всем из них была благосклонна, они знали и царские опалы, и прижизненные гонения, и долгое забытье их истинных заслуг.

Главной целью написания очерков было создание биографической картины Отечественной войны 1812 года. Картины, прежде всего основанной на исторической правде, а не на том, что нам бы хотелось видеть на этой картине. Реалии жизни часто расходятся с нашим воображением, представлениями о той же жизни. Как то получилось в данной книге – судить читателям.

Петр Багратион

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

Герой дня Бородина, суворовец по духу и боевой выучке князь Петр Иванович Багратион родился в 1769 году на Северном Кавказе, в городе-крепости Кизляре Астраханской губернии. Происходил он из грузинского царского рода Багратиони и был внуком царевича Александра Иесеевича, переселившегося в 1758 году в Россию. Для князей Багратионов служба в русской армии стала семейной традицией.

Царская грузинская династия Багратионов правила в стране с XI века до начала XIX столетия. После присоединения земель Грузии к России одна из ветвей рода Багратионов была включена в число российских княжеских родов.

О его отце сохранились противоречивые сведения. Историки считают, что полководец Багратион появился на свет в семье отставного полковника русской службы И.А. Багратиона. Он «якобы служил в армейских полках, пока не попал на глаза Суворову». Однако современный исследователь Л.Л. Ивченко пишет следующее:

«…Анализ документов показал, что Иван Александрович Багратион никогда не служил в русской армии, не знал русского языка и умер в чине секунд-майора, пожалованном ему по прибытии из Грузии только для назначения пенсии».

Учился (год) в Кизлярской школе для обер– и унтер-офицерских детей. В 14 лет поступил рядовым мушкетером в Астраханский пехотный (мушкетерский) полк «сверх комплекта». Его командир полковник Н.Ю. Пьери подписал рапорт такого содержания:

«По поданной челобитной грузинской нации из дворян князь Петр Багратион был принят в мушкетеры».

Солдатскую службу с ее тяготами юный князь познал сполна. В 15 лет получает чин сержанта. На огнедышащей Кавказской укрепленной линии князь Петр Багратион прослужил пять лет с постоянной, как по сей день считают историки, походной жизнью. Но в его личных формулярах за три года сведения об участии в боях отсутствуют.

Боевой опыт мушкетер получил в столкновениях с горцами, часто нападавшими на линию. 15 июня 1785 года участвовал в неудачном для русских войск бою с чеченцами шейха Мансура при селении Алды («под деревнею Алдиной за рекою Сунжею»). После этого дела Астраханский мушкетерский полк был расформирован: отряд астраханцев был «разнесен по частям кинжалами» нападавших горцев, и бой для полка окончился бесславно.

Считается, что Петр Багратион, исполнявший должность адъютанта полковника Пьери, получил тогда тяжелое ранение и попал в плен к чеченцам. Победители-горцы сохранили ему жизнь и доставили на русские аванпосты без подобающего по такому случаю выкупа «из-за уважения к его отцу».

В июле 1786 года переводится в Кавказский мушкетерский полк, тоже стоявший на линии. В этот полк были влиты остатки астраханских мушкетеров. В августе следующего года в 18 лет получает первый офицерский чин прапорщика.

…Первые боевые награды и командирское признание Петр Багратион получил в ходе Русско-турецкой войны 1787–1791 годов, называвшейся еще и как Вторая екатерининская турецкая война. Он участвует в штурме крепости Очаков, будучи удостоен за отличие золотым Очаковским крестом на Георгиевской ленте. Эта награда приравнивалась к Георгиевской, то есть к Военному ордену. В начале войны получает чины подпоручика и капитана (за штурм Очакова, в 21 год).

В офицерских чинах Багратион рос быстро. Здесь надо отметить такой немаловажный факт: князь не один год служил в адъютантах и ординарцах у генерал-фельдмаршалов светлейшего князя Тавриды Г.А. Потемкина и графа И.П. Салтыкова. В июле 1791 года стал премьер-майором с переводом в Киевский конно-егерский полк. В полк он так и не прибыл, оставаясь на прежнем месте службы. В ноябре 1793 года пожалован в секунд-майоры с последующим переводом в Софийский карабинерный полк.

Обращает на себя внимание то, что с самого начала появления князя из грузинского царского рода Багратиони на офицерском поприще он пользовался исключительным вниманием к себе со стороны высшего начальства. Он рос в чинах во многом благодаря тому, что его зачисляли на открывающиеся вакансии в разных полках. Это свидетельствовало о том, что связи Петра Ивановича в среде российской аристократии были достаточно прочными и высоких покровителей в молодости он имел предостаточно.

Но это никак не умаляет его личных достоинств, открывавших путь к «отличиям» на войне. Сомневаться в его храбрости, бесстрашии и умении вести за собой подчиненных на самые опасные дела начальникам Багратиона никогда не приходилось. Именно эти качества сделали его человеком популярным в среде русского воинства, в первую очередь среди нижних чинов.

Вновь отличиться на боевом поприще Петру Багратиону довелось во время Польской кампании 1793–1794 годов. Он участвовал в штурме укрепленного варшавского предместья Праги, за что был награжден орденом Святого Владимира 4-й степени с бантом и чином подполковника. В багратионовском формулярном списке о том сражении под стенами столицы Польши говорилось так:

«…Того же октября 24-го числа с одним же эскадроном при штурме прагском отряжен был вперед в сильной и жестокой штурм, поражал конницу неприятельскую и гнал их до самой реки Вислы, где они от боязни бросились в воду».

Уже тогда, в Польше, в ходе приступа укреплений Праги, на командирские способности и бесстрашие князя Багратиона обратил внимание сам А.В. Суворов-Рымникский, предсказавший храброму пехотному офицеру, своему выученику, большое будущее. Полководец в воинских дарованиях своих подчиненных не ошибался, поскольку «судил их по себе».

В июле 1795 года князь Петр Багратион назначается командиром 1-го батальона Лифляндского егерского корпуса, через год – командиром 7-го егерского батальона. В 1797 году принимает командование над 7-м (позднее – 6-й) егерским полком. В феврале 1798 года получает чин полковника.

Егеря в ту эпоху считались отборной легкой пехотой. Багратионовский полк отличался самой лучшей стороной боевой выучки. Князь с января 1799 года становится шефом егерского своего имени полка. 4 февраля того же года император Павел I жалует его чином генерал-майора.

Каким смотрелся князь с родословной из грузинских царей Багратиони в русском генералитете? Каким видела Петра Ивановича в генеральских эполетах армейская семья? Один из хорошо знавших его современников писал после Отечественной войны 1812 года:

«Этот человек и был и теперь знаком всякому по своим портретам, на него схожим. При росте несколько выше среднего, он был сухощав и сложен крепко, хотя несвязно.

В его лице были две особенные приметы: нос, выходящий из меры обыкновенных, и глаза. Если б разговор его и не показался вам усеянным приметами ума, то все ж, расставшись с ним, вы считали бы его за человека очень умного, потому что ум, когда он говорил и о самых обыкновенных вещах, светился в глазах его, где привыкли искать хитрости, которую любили ему приписывать.

На него находили минуты вдохновения, и это случалось именно в минуты опасностей; казалось, что огонь сражения зажигал что-то в душе его, – и тогда черты лица, вытянутые, глубокие, вспрыснутые рябинами, и бакенбарды, небрежно отпущенные, и другие мелочные особенности приходили в какое-то общее согласие: из мужчины невзрачного он становился генералом красивым. Глаза его сияли; он командовал и, в бурке, с нагайкою, на простом донце, несся, опережая колонны, чтоб из начальствующего генерала стать простым передовым воином.

Это был наш князь Багратион!..»

…Талант большого военачальника у П.И. Багратиона раскрылся под знаменами русского военного гения Александра Васильевича Суворова в Итальянском и Швейцарском походах 1799 года. Тогда молодой 30-летний генерал командовал авангардом союзной русско-австрийской армии, действовавшей в Северной Италии против захвативших ее французов.

В начале апреля он совместно с союзниками-австрийцами захватил важную по местоположению крепость Брешиа. Потом последовали победы над французскими войсками у Палацалло, взятие города Бергамо, разгром французского генерала Серрюрье у Лекко…

Командиром суворовского авангарда генерал-майор князь Багратион стал так. Когда генерал-фельдмаршал А.В. Суворов-Рымникский прибыл в итальянский город Верону, командир разместившегося здесь русского корпуса генерал-лейтенант Розенберг представил ему полковых командиров. Суворов был особенно рад увидеть Багратиона, шефа 6-го егерского полка, которого хорошо знал по Польскому походу 1794 года.

Когда представление корпусного генералитета закончились, генерал-фельдмаршал приказал Розенбергу: «Пожалуйте мне два полчка пехоты и два полчка казачков».

У полководца Суворова это означало, что в самое ближайшее время предстоит выступление в Итальянский поход и что в авангарде будут идти два пехотных полка, имея впереди два полка донских казаков. Для такого дела требовалось отобрать наиболее подготовленных людей. Однако генерал-лейтенант Розенберг не понял смысла суворовских слов.

На следующее утро Суворов-Рымникский вновь повторил свои слова о «полчках». Но корпусной начальник и на сей раз не смог понять приказания, отданного ему генерал-фельдмаршалом. «Тогда из строя генералов вышел Петр Иванович Багратион и смело сказал:

– Ваше сиятельство! Вверенный мне 6-й егерский полк готов.

Суворов очень обрадовался такому ответу своего давнего любимца и воскликнул:

– Так ты понял меня, князь Петр? Понял! Иди приготовь и приготовься!»

Багратион уже через час мог доложить о готовности авангардного отряда союзных войск к началу походного движения. В его состав помимо егерского полка вошли сводный гренадерский батальон подполковника Ломоносова и Донской казачий полк майора И.С. Поздеева. Суворов предписал багратионовскому отряду первым появиться на берегах реки Адды.

Французская армия генерала Шерера растянулась, стремясь прикрыть весь противоположный от противника речной берег. Багратион форсировал Адду чуть ли не в центре вражеской позиции. Ружейная перестрелка, затем удар в штыки, которого французы не желали принимать, решили дело. Бои шли три дня, и армия французов под командованием генерала Моро, сменившего Шерера, открыла русским и их союзникам путь на крупнейший в Северной Италии город Милан.

Затем состоялась битва на реке Треббия. Она начиналась так. Две французские армии под командованием генералов Моро и Макдональда начали встречное наступление. Они подошли к реке Тидоне, где находился австрийский корпус генерала Отто. Макдональд решил разбить его до подхода русских. Однако Суворов-Рымникский сумел прийти на помощь союзникам.

Битва шла уже вовсю, когда у Тидоны появились первые суворовские войска: четыре казачьих полка и два полка австрийских драгун. Казачья конница понеслась лавой, и польской дивизии генерала Домбровского пришлось «туго».

Затем появились сам А.В. Суворов с князем Багратионом и его авангардом, люди которого после столь спешного марш-броска откровенно устали. Петр Иванович через годы рассказывал о том, как генерал-фельдмаршал отправил его в первую атаку в битве на реке Треббия:

«Когда усиленным маршем пришли мы к Треббии, множество содат отстало у нас по дороге от утомления. Суворов приказал мне атаковать Макдональда немедленно.

– Позвольте отложить атаку на несколько часов, – сказал я ему вполголоса. – К нам подойдет много усталых, а теперь почти не с кем атаковать, в ротах нет и по 40 человек!

– А у Макдональда нет и по 20-ти, – сказал мне Суворов на ухо. – Атакуй с Богом! Ура!»

Багратион начал атаку. Плотные шеренги гренадеров, егерей, взяв ружья на руку, дружно двинулись вперед, с барабанным боем, музыкой и песнями. Батальон за батальоном вставал в боевую линию багратионовского авангарда. Под его натиском французская пехотная бригада генерала Сальма стала подаваться назад. Суворов сам повел авангард в общую атаку, разъезжая на любимом донце в сопровождении Багратиона перед рядами батальонов, обращаясь к солдатам:

– Вперед! Вперед! Коли! Руби!..

В бой ввязывалось все больше и больше подходивших русских войск. К вечеру армия генерала Макдональда оказалась отброшенной к реке Треббия. На рассвете сражение продолжилось. Багратион командовал одним из крыльев позиции, имея 11 батальонов пехоты против 16 французских. Макдональд попытался охватить здесь противника, но в ходе ожесточенного боя, который не раз превращался в рукопашные свалки, отступил.

В третий день битвы на реке Треббия багратионовский авангард (2,5 тысячи человек) разбил атакующую польскую дивизию (4 тысячи человек) генерала Домбровского, усиленную французской пехотой. Примерно спустя час после начала боя Домбровский был отброшен на противоположный речной берег с потерей 600 человек убитыми, 400 ранеными, одной пушки и одного батальонного знамени французов, взятого егерским поручиком Григорием Антоньевым.



На Треббии князь Багратион показал себя блистательным командиром легкой егерской пехоты, прекрасным ее тактиком. Он развернул впереди сил авангарда две цепи стрелков, на расстоянии примерно 30 шагов друг от друга. В 100–200 шагах от них находились гренадерские батальоны, построенные в ротные колонны.

Генерал Домбровский атаковал русских одной густой стрелковой цепью и батальонными колоннами польской и французской пехоты. Участник тех событий рассказывал:

«Скорым шагом, бодро шли на нас могучие числом колонны французов; шли с музыкою и с барабанным боем и с повременным криком. Один из молодых ратников, в полном смысле удаль русская, стоя в цепи, засмеялся и спросил старика-товарища:

«Дядя! Что они горло-то дерут, словно свиньи на бойне, когда их режут?»

«Пусть повременят только немножко – заревут они у нас не так еще», – ответил ему старик-ратник».

Багратион приказал своим стрелкам начать прицельную стрельбу по атакующим только тогда, когда те подойдут «на верный выстрел». Густая цепь польских и французских стрелков, за которыми виднелись колонны, быстро накатывалась на две цепи русских егерей, изготовившихся к стрельбе.

«Цепь… неслась на нас нахально и на расстоянии выстрела (300 шагов) открыла пальбу из ружей, с рук, без прицела…

Стрелков французских было втрое против нас, и пули их стали носиться между нами, как вода в летнюю пору. Охотники выжидали и, подпустив врага шагов на полтораста… встретили их меткими выстрелами. Ни одна пуля их не пошла на ветер…»

В том боевом эпизоде вражеская стрелковая цепь оказалась полностью «расстроенной» прицельной пальбой егерей. Более того, русские егеря стали отступать, неприятельские стрелки погнались за ними, смешались, потеряв строй, и оторвались от батальонных колонн, которые следовали за ними. Выждав этот момент, гренадеры багратионовского авангарда ударили в штыки и решили бой в свою пользу: «…убитых и раненых было всплошь».

Был ранен на Треббии и генерал-майор Багратион: «пулею в правое плечо». Ранение оказалось легким, и потому в его послужном списке это ранение не отмечено. Генерал-фельдмаршал А.В. Суворов-Рымникский же в победной реляции отмечал среди боевых потерь, что князь был «ранен контузией».

Впоследствии П.И. Багратион не раз вспоминал трудное дело на реке Треббия, которое врезалось в его память: «Люди мои ослабели в силах, число их уменьшалось каждую минуту от непрерывного огня. Жар в воздухе был ужасный. Последний запас моих гренадер пустил я в бой. Ружья худо стреляли, замки и полки у ружей запеклись накипом от пороха…»

«Князь Петр» за Итальянский поход имел на редкость высокие награды: за «отличия» при занятии города Брешиа, за что удостоился ордена Святой Анны сразу 1-й степени. В сражении на берегах реки Адда (у Лекко) получает ранение пулей в правую ногу выше колена. Следует пожалование в командоры ордена Святого Иоанна Иерусалимского (Мальтийского креста). За дело при Маренго, где был разбит французский генерал Маро, награждается орденом Святого Александра Невского. То есть император Павел Петрович в «пожалованиях» князя Багратиона не только не обходил, но еще и награждал более чем достойно.

В Итальянском походе генерал-майор князь Багратион, что говорится, не выходит из боев. Отличается, как сказано выше, в сражениях на реках Тидона и Треббия. При городе Нови-Лигуре блистает вновь, будучи награжден по суворовскому представлению алмазными знаками ордена Святого Иоанна Иерусалимского.

Багратиону на земле Италии не все удавалось, как говорится, с первого раза. Так было под городом Нови, взять который Суворов приказал генерал-майору П.И. Багратиону. Тот повел отряд в бой, но вскоре убедился, что каменная городская стена, не поддающаяся пушечным ядрам, – прекрасная позиция для обороняющихся французов. Атака следовала за атакой. Тогда Суворов-Рымниксий добавил сил «князю Петру». Город подвергся третьему штурму. Очевидец свидетельствовал:

«Солдаты шли на штурм с яростью, не знавшей пределов. Они, как бы ослепленные храбростью, под смертельным огнем орудий, казалось, не замечали преимуществ позиции неприятельской, они презирали неминуемую смерть, и не было возможности удержать их».

Блистательная победа под городом Нови завершила блистательную Итальянскую кампанию. А.В. Суворов-Рымникский говорил окружающим: «Мой Багратион имел присутствие духа, расторопность, отважность и счастье». После битвы при Нови полководец подарил «князю Петру» шпагу, с которой тот не расставался до конца своих дней.

В журнале ведения военных действий суворовскими войсками в Северной Италии, к примеру, есть такие записи:

«…Неприятель, стоявший по обоим берегам реки Адды с возвышенных противу наших мест, усмотря малосилие князя Багратиона, распустил множество стрелков по горам в ущелья и сады. Но он его паки поразил сильно штыками; казаки тут так же пособляли спешенными стрелками».

«Когда армия готова была идти в поход, получено известие, что неприятель поспешно переправляется от Александрии на сию сторону реки Бормиды… Уже неприятельских войск переправилось шесть тысяч и прошли до Сент-Жульяно, как вдруг генерал-майор князь Багратион со своим авангардом и австрийский генерал-майор Лудиньян… атаковали неприятеля, сломили его холодным ружьем, привели в крайний беспорядок и обратили в бегство к Бормиде…»

«…Неприятель предупредил союзные войска в намерении перейти Треббию и перешел чрез оную во всех пунктах и атаковал все части армии… Прежде всего на правом фланге встретил штыками неприятеля генерал-майор князь Багратион с 6-ю баталионами… В сражении одного часа неприятель был прогнан за реку, оставя в воде убитыми до 600 человек и потеряв пленными 29 офицеров и до 400 нижних чинов…»

Великий Суворов гордился своим талантливым учеником, которого часто называл «князем Петром». А французские военачальники не без причин усматривали в нем опасного противника. Русский поход императора французов Наполеона 1812 года, равно как и другие антинаполеоновские войны, подтвердил эти опасения.

Новую славу Багратиону в том же 1799 году принес Швейцарский поход. В начале его русский авангард под его командованием в сражении на Сент-Готарде блестяще выполнил задачу по захвату горного перевала. Во многом благодаря этому успеху французам пришлось очистить путь суворовским войскам, понеся при этом большие потери, в том числе и моральный урон. Затем отличается в бою у Чертова Моста.

«Князя Петра» всегда видели в ходе прорыва через Швейцарские Альпы в самых опасных местах. В бою под Глярусом он получает контузию картечью. Ему выпала честь последней победой русского оружия завершить славный для российского воинства Швейцарский поход. 1 октября 1799 года авангард под командованием генерал-майора князя Багратиона численностью 6 тысяч человек нанес поражение противостоявшему 5-тысячному отряду французов под начальством генерала Молитора. Эта победа на высокогорье при Нефельсе обеспечила беспрепятственный отход суворовских войск в долину Верхнего Рейна.

В своих приказах по армии и донесениях императору Павлу I в далекий от Италии и Швейцарии Санкт-Петербург генерал-фельдмаршал А.В. Суворов-Рымникский постоянно отмечал заслуги командира своего авангарда, успешно справлявшегося с самыми ответственными боевыми задачами.

«Князя Петра» не пугала ни опасность, ни сложность их выполнения. Равно как и численность вставшего перед ним неприятеля, авторитетность парижских генералов, прославившихся в революционных войнах Франции. Из заграничного похода он вернулся с репутацией признанного боевого генерала. Его послужной список впечатлял современников.

Швейцарский поход – прорыв через заснеженные Альпы и французские заслоны продолжался 16 дней. 16 дней солдатского подвига. 16 дней величия военного гения Суворова. 16 дней генеральской славы Багратиона.

Военный историк Л.Н. Белькович, преклоняясь перед образом Багратиона, утверждал: «Уже один швейцарский поход мог бы составить славу Багратиону – без него померкла бы слава Суворова и его чудо-богатырей».

Константин Симонов в своей известной поэме «Суворов» посвятил «князю Петру», герою перехода через Швейцарские Альпы, такие яркие и выразительные строки:

…Смеркалось, а Багратион

Еще не обошел французов,

Он, бросив лошадей и грузы,

Взял гренадерский батальон

И сам повел его по кручам

Глубоко в тыл.

Весь день с утра они ползли

Все ближе к тучам,

Со скал сдували их ветра,

С откосов обрывался камень,

Обвал дорогу преграждал…

Вгрызаясь в трещины штыками,

Они ползли. Суворов ждал.

А время шло, тумана клочья

Спускались на гору. Беда!

Фельдмаршал приказал хоть ночью

Быть в Сен-Готарде, но когда

Последний заходящий луч

Уже сверкнул за облаками,

Все увидали: выше туч,

Край солнца зацепив штыками,

Где ни тропинок, ни следов

От ветра, как орлы крылаты

Стоят на гребне синих гор

Багратионовы солдаты…

Француз бежал…

…В августе 1800 года генерал-майор князь П.И. Багратион, овеянный суворовской славой, назначается шефом лейб-гвардии Егерского батальона, который в мае 1806 года разворачивается в полноценный полк гвардейской легкой пехоты.

Вновь с французами Багратион встретился в войне 1805 года, которая закончилась для союзных монархий России и Австрии поражением от Наполеона. В этой военной кампании, когда русская армия под командованием М.И. Голенищева-Кутузова совершала свой знаменитый Ульмско-Ольмуцкий маневр, Петр Иванович возглавлял ее арьергард, на долю которого выпало больше всего испытаний. О первом успехе багратионовского отряда император Александр I был извещен немедля:

«Вчерашнего числа, отступая от Штренгберга к Этингену, арьергард наш под командою князя Багратиона в 6-ти баталионах инфантерии, 3-х баталионах егерей, 10-ти эскадронах гусар Павлоградских и нескольких цесарских (австрийских. – А.Ш.) эскадронов и 4-х баталионов кроат (хорватов. – А.Ш.) под командою графа Ностица в преследовании атакован был сильным неприятельским корпусом под командою маршала Мюрата.

Нападение неприятельское было так сильно, что должно было его (Багратиона) подкрепить резервным корпусом под командою генерал-майора Милорадовича. И сей день отпор, сделанный неприятелю, честь делает российским войскам. Окончание сего дела и прогнание неприятельской пехоты версты за 3 принадлежит российской пехоте…»

Гораздо более серьезным оказался бой при Шенграбене. Русскому 6-тысячному арьергарду при 12 орудиях противостоял передовой 30-тысячный корпус наполеоновской армии под командованием маршала империи Иоахима Мюрата, опытного и смелого кавалерийского военачальника. Закрепившись на позиции у Шенграбена, князь Багратион держался до тех пор, пока отходившие главные силы кутузовской армии не оказались на недосягаемом для неприятеля удалении.

Хотя багратионовский арьергард понес в 8-часовом бою наравне с французами большие потери (2402 человека), особенно в артиллерии, свою задачу он выполнил. Только после этого арьергард оставил свои позиции. Маршал Мюрат оказался бессильным в бою против русского пехотного генерала: атакующий пыл его войск угас. В бою, в котором о равенстве сил и говорить не приходилось. Впоследствии русский арьергард, действовавший у Шенграбена, назовут «дружиной героев».

Неприятель, по словам П.И. Багратиона, у Шенграбена «…принужден был, видя совершенную свою неудачу и большой вред, остановить преследование…»

Разъяренный Наполеон тогда, не сдержавшись, выразил большое неудовольствие действиями своего прославленного маршала Франции. Император начал осознавать, что погоня за отступавшим Кутузовым начинает приносить ему чувствительный урон в людях, лишая его славы победителя. Именно багратионовский арьергард становился для него на этом пути каждый раз неодолимым препятствием. Стоило ли в этом винить одного Мюрата?

За этот подвиг Петр Иванович Багратион удостоился от императора Александра I сразу ордена Святого великомученика и победоносца Георгия полководческой 2-й степени, минуя низшие 4-ю и 3-ю степени. Считается, что эта высокая награда была дана ему за всю Русско-австро-французскую войну. На четвертый день после боя у Шенграбена жалуется в генерал-лейтенанты.

Со стороны главнокомандующего русской армией генерала от инфантерии М.И. Голенищева-Кутузова приказ Багратиону любой ценой сдержать натиск французского авангарда носил в себе известную жертвенность. Михаил Илларионович писал из Вишау императору Александру I:

«Хотя я и видел неминуемую гибель, которой подвергался корпус князя Багратиона, не менее того я должен был щитать себя щастливым спасти пожертвованием оного армию…»

Надо отдать должное М.И. Голенищеву-Кутузову, который сумел оценить начальственные на войне способности князя Багратиона, как шесть лет назад это сделал генералиссимус А.В. Суворов-Рымникский. Полководец с большою похвалою сообщал в донесении о действиях армейского арьергарда, присоединившегося к главным силам:

«…Храбрый генерал-майор князь Багратион, немало не теряясь, произвел с своей стороны канонаду и, бросив несколько бомб в неприятеля, успел зажечь деревню, в которой был расположен корпус, назначенный для атаки князя Багратиона с фланга. Увеличившийся пожар понудил неприятеля выйтить из сей деревни и спасать свои пороховые ящики, проходя вдоль позади оной, что и дало время князю Багратиону выиграть часа два в ретираде.

Со всем тем неприятель достигал его и теснил крепко, отрезывая часто часть его корпуса, но всегда надежда его оставалась тщетною, ибо солдаты пробивались повсюду на штыках, коими опрокинули неоднократно и самую кавалерию неприятельскую.

…Донеся о сем происшествии, увенчавшем славой российских воинов, я осмелюсь не промедлительно ходатайствовать о Всемилостивейшем награждении генерал-майора князя Багратиона, отличавшегося на каждом шагу при ретираде на 50 миль и заслужившего не один раз монаршую милость Вашего Величества.

…Генерал-майор князь Багратион, по мнению моему, заслуживает за разные дела, в коих он действовал, чин генерал-лейтенанта, а за последнее при деревне Шенграбен неоспоримое, кажется, имеет право на военный орден Св. Георгия 2-го класса».

Подлинное же полководческое признание пришло к П.И. Багратиону после битвы при Аустерлице 2 декабря 1805 года, которую Наполеон Бонапарт считал самой блестящей («солнцем») в созвездии своих побед. Армия императора французов насчитывала перед сражением 73 тысячи человек при 250 орудиях. Его противники имели 85 тысяч человек (60 тысяч русских и 25 тысяч австрийцев) при 278 орудиях (по другим данным – 81,5 тысячи). Союзной армией формально командовал генерал от инфантерии М.И. Голенищев-Кутузов, но с самого начала дела при Аустерлице в его решения постоянно вмешивались Александр I и австрийский император Священной Римской империи Франц II.

Августейшие «главнокомандующие» поручили подготовить план предстоящего сражения австрийскому генералу Вейротеру. План был не только плох, но еще и не предусматривал того, что французы сами могут атаковать. Когда П.И. Багратион познакомился с мыслями Вейротера, изложенными к тому же на немецком языке, то он сказал присутствующим известные слова: «Завтра мы будем разбиты».

В сражении Багратион командовал войсками на правом крыле союзной армии и длительное время стойко отражал все атаки французов. Здесь атаковали корпуса Даву, Нея и Понятовского. Когда победная чаша весов стала склоняться в сторону наполеоновской армии, почти окруженные части Багратиона составили арьергард союзников, прикрывая отход главных их сил, понеся при этом большие потери. За проявленную доблесть князь был отмечен похвальным рескриптом императора Александра I.

В кутузовском рапорте государю за Аустерлиц есть такая строка: «Князь Багратион… удерживал сильное стремление неприятеля и вывел корпус свой с сражения в Остерлица в порядке, закрывая в следующую ночь ретираду армии».

Современники, участники баталии, в своих мемуарах довольно единодушно похвально отзываются о действиях арьергарда князя П.И. Багратиона. Его стойкость и организованность особенно блистали на фоне отступления союзной армии от Аустерлица. Так, генерал-лейтенант на русской службе граф А.Ф. Ланжерон, бездарно командовавший в битве второй колонной, был «ужасно» подавлен происшедшим, что и отразилось в его воспоминаниях:

«Мне уже случалось видеть проигранные сражения, но о таком поражении я не имел понятия…

Мы шли или скорее бежали всю ночь, и на следующий день вся наша армия очутилась на дороге в Венгрию…

Остальные войска, исключая арьергарда князя Багратиона, находились в том же беспорядке, как и наши колонны левого фланга: все бежало по большой дороге, никого не было на своем месте, корпуса, дивизии, полки, роты, все совершенно перепуталось, и ни у кого не было чего-нибудь поесть…»



…В ходе Русско-прусско-французской войны 1806–1807 годов Багратион вновь командует арьергардом русской армии, отличаясь в крупных сражениях на территории Восточной Пруссии – у Прейсиш-Эйлау (награжден орденом Святого Владимира 2-й степени), Гутштадта (отмечен золотой шпагой «За храбрость» с алмазами), Гейльсберга и при Фридланде.

В первом из них, состоявшемся 7–8 февраля 1807 года, ученик Суворова во главе арьергарда прикрывал отход русских войск к Прейсиш-Эйлау. Затем багратионовские полки успешно отражали атаки французов и не позволили им обойти себя с фланга. После кровопролитного сражения, продолжавшегося до десяти часов вечера, противники остались на исходных позициях. На следующий день русские беспрепятственно отступили от Прейсиш-Эйлау.

При Фридланде (ныне город Правдинск Калининградской области) генерал-лейтенант князь Багратион командовал левым крылом русской армии. Ее поражение в этой битве ускорило заключение Тильзитского мира.

В сентябре 1807 года следует назначение командиром 21-й пехотной дивизии. Начальствование ею в дни мирные оказалось недолгим. Вскоре дивизия, имевшая немалый боевой опыт в войнах с французами, перебрасывается в Финляндию: начиналась последняя для европейской истории война России со Швецией.

…В ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов Багратион, командир 21-й дивизии, «поднялся» до командования армейским корпусом. Его войска заняли важный по свому местоположению город Або (тогдашняя столица Финляндии). Там же успешно отражаются в сентябре 1808 года два шведских морских десанта. Войска Багратиона отличаются при взятии у шведов города Бирнаборга.

Последняя победа оказалась весьма значимой для идущей войны. Не случайно главнокомандующий русскими войсками на территории Финляндии генерал Ф.Ф. фон Кнорринг доносил императору Александру I о занятии города Биернаборг:

«…Храбрые войска, состоящие под командою генерал-лейтенанта князя Багратиона, открыли себе вход оружием в город Биернаборг. Напрасно неприятель собирал в оном большую часть сил своих и готовился положить преграду нашим успехам, генерал-лейтенант Багратион, во исполнение данной диспозиции, предупредил его намерение и после упорного сопротивления принудил оставить город, найдя в нем достаточные магазейны.

Неприятель пошел после сего по дороге к Вазе, оставя нас обладателями всей Абовской провинции. Он беспрерывно преследуется легкими деташаментами…»

Среди побед в Финляндии за Багратионом значится разгром у Артчило бригады шведского генерала Адлеркрейца, после чего русские войска захватили город Таммерфорс. Отличился он при занятии финляндской территории по побережью Ботнического залива от города Або до Гамла-Карлебю.

Самым большим успехом для полководца в войне со Швецией стала экспедиция по скованному льдом Ботническому заливу на Аландские острова. Собственно говоря, «ледяной переход» задумывался масштабно. Корпусные войска генерал-лейтенанта П.И. Багратиона должны были по льду Ботнического залива и по цепочке скалистых мелких и безлюдных островов занять Аланды. Оттуда намечался переход через пролив Аланзунд и выход на побережье самой Швеции и появление перед королевской столицей Стокгольмом. Одновременно подобную операцию севернее проводил М.Б. Барклай-де-Толли.

Когда план «ледяного перехода» обсуждался в Санкт-Петербурге, государь отправил в Финляндию «наблюдать» за проведением этой операции тогдашнего военного министра России генерала от артиллерии А.А. Аракчеева, своего временщика. Тот, прибыв на место, потребовал от фон Кнорринга незамедлительных действий по ускорению окончания войны. Собственно говоря, за это и выступали корпусные командиры генерал-лейтенанты П.И. Багратион и М.Б. Барклай-де-Толли.

Первыми вступили на балтийский лед войска Багратиона, целью которых стояло занятие Аландского архипелага. Переход проходил в первые три дня марта 1809 года. Багратионовский корпус состоял из около 17 тысяч человек при 20 орудиях.

Следует заметить, что операция разворачивалась в трудных для русской действующей армии в Финляндии условиях. Ее провиантские «магазейны» были почти пусты, в самой Швеции изготовился для появления на финской земле сильный корпус. Войскам пришлось бы идти несколько суток по морскому ледяному панцирю без горячей пищи с ночевками прямо на льду и снегу. Переход был тягостен как для людей, так и для лошадей.

Аланды оборонял 10-тысячный корпус генерала Диобельна. При появлении русских шведы, не ожидавшие от противника такой дерзости под конец зимы на Балтийском море, стали сперва отходить на остров Большой Аланд, чтобы оттуда налегке бежать по льду к берегам Швеции. После занятия островов Багратион писал в донесении:

«…Тщетно полагал неприятель остановить наступление многими и большими засеками, в густоте лесов поделанными. Они (русские войска) обошли их и, переходя необозримые ледяные пространства, преодолели все препоны, самою натурой поставленные, и мужественное их наступление повсюду приводило неприятеля в трепет».

Багратионовский корпус расположился на Аландском архипелаге на отдых. Временщик Аракчеев, который распоряжался войсками армии как главнокомандующий, потребовал от Петра Ивановича выполнить царскую волю, то есть выступить в поход по льду Балтики на город Стокгольм. Аракчеев считал, что реальная угроза для шведской столицы побудит даже самых воинственных сановников в стане неприятеля подписать мир.

Багратион «просчитал» сложившуюся под конец войны ситуацию иначе. Он прекрасно понимал, что появление на территории собственно Швеции русского корпуса совсем не походило на кратковременную набеговую операцию. Его корпус фактически уже не имел тылов, и потому сколько-нибудь значительных запасов провианта и боевых зарядов (особенно артиллерийских) в «ледяной поход» с собой он взять просто не мог.

Аракчееву удалось в отношениях со строптивым князем Багратионом добиться только малого. Тот был «побужден» начать преследование бежавшего с Большого Аланда корпуса генерала Диобельна. Проследить движение 10 тысяч шведов на ледяной дороге не составило большого труда: по пути бегства они оставляли не только следы, но и немало брошенных «тяжестей».

Вдогонку беглецам Багратион сразу же отправил отряд в 400 кавалеристов под начальством бесстрашного генерал-майора Я.П. Кульнева. Тот дошел до берегов собственно Швеции и захватил там после упорного боя город Гроссельгам недалеко от столичного Стокгольма.

Штурмовать же его малыми силами конного отряда Кульнев, человек отчаянной храбрости, не пошел. Бой за Гроссельгам обернулся для четырех сотен кавалеристов немалыми потерями: шведы обороняли городок мужественно. Багратион доносил о результатах этого конного рейда по весеннему балтийскому льду к вражеским берегам восторженно:

«Столь быстрый и нечаянный переход Аландгафа кавалерии нашей, непонятный самому неприятелю, привел прибрежных жителей в трепет. Сигнал о сем телеграфа ужаснул столицу вандалов; дорога до Штокгольма была покрыта трепещущими жителями, партикулярными обозами и войсками, которые поспешно шли для защищения берегов; все сие представляло картину повсеместного стремления и страха и останется незабвенным в летописях времен позднейших к бессмертной славе российского оружия».

Аландские острова были заняты почти без сопротивления противной стороны, и это послужило одной из последних «мер принуждения» до этого часто воинственного Стокгольма к миру со своим восточным соседом. Шведское королевство больше не претендовало вооруженной рукой на Финляндию, которая стала неотъемлемой частью империи династии Романовых.

Историки здесь единодушны: «ледовый поход» в исполнении корпусов генерал-лейтенантов Багратиона и Барклая-де-Толли по заледенелым полям Балтики, над которыми уже веяло весной, сказал в войне свое веское слово. Швеция оказалась «сраженной безумством русских войск». В Стокгольме поняли, что Балтийское море «проходимо» для русской армии и зимой, и летом.

Вступивший на королевский престол после государственного переворота и смещения Густава IV Адольфа герцог Карл Зюдермландский запросил перемирия. Затем последовали переговоры о мире, в которых судьба Финляндии была окончательно решена в пользу России.

Наградой для Георгиевского кавалера князя П.И. Багратиона за эту войну стал чин генерала от инфантерии. Так он вошел в круг высшего генералитета Российской империи. Производство было дано ему в высочайшем рескрипте от 29 марта 1809 года вместе с М.Б. Барклаем-де-Толли. Так были награждены два главных героя «ледяного похода» русских войск по скованной льдом Балтике. Военная история Европы подобных примеров знает немного.

Показательно, что этот указ «по повышению в чинах генералов Багратиона и Барклая» был подписан самодержцем Александром I на земле Финляндии, которую он посетил уже как часть Российской империи. 127 депутатов финского сейма (парламента), собравшись в городе Борго, высказались за вхождение уже бывшей восточной части Швеции в состав России.

Российский государь выступил перед парламентариями с речью на французском языке, после чего посетил город Гельсингфорс (ныне финская столица Хельсинки) и крепость Свеаборг. Затем он побывал в тогдашней столице Финляндии городе Або. В этой поездке его сопровождали военачальники русской армии, среди которых находился и новоиспеченный генерал от инфантерии и Георгиевский кавалер П.И. Багратион.

Позднее этот поход по весеннему льду Балтики назовут одной из самых значимых побед русского оружия в многочисленных войнах России со Шведским королевством. В честь этого события для награждения нижних чинов (солдат и унтер-офицеров) была выбита медаль «За переход на шведский берег».

…Во время затянувшейся Русско-турецкой войны 1806–1812 годов генерал Багратион с августа 1808 года по март 1810-го был главнокомандующим русской Молдавской (Дунайской) армией. Императорский рескрипт о его высоком назначении, когда война со Швецией еще шла, заканчивался такими словами Александра I:

«…Поспешный переход за Дунай признан необходим.

Вам известно, сколь по настоящим обстоятельствам каждая минута драгоценна. Я ожидаю и в скором времени надеюсь получить от вас из-за Дуная донесение».

Санкт-Петербург знал, что единственное средство принудить Стамбул к заключению мира состоит в том, чтобы нанести сильное поражение его войскам. И, желательно, не одно. Об этом новому главнокомандующему Молдавской армией постоянно отписывали с берегов Невы. От него требовали действовать наступательно, с викториями в каждой полевой битве и осаде крепости.

Багратион успешно руководил боевыми действиями на левом и правом берегах Дуная, в Северной Болгарии. Его войска овладели рядом неприятельских крепостей – Мачином, Кюстенджи, Гирсово. В августе 1809 года при Рассевате был блестяще разгромлен отборный по своему составу 12-тысячный корпус султанской армии. За это главнокомандующий удостоился высшей орденской награды России – Святого Апостола Андрея Первозванного. К слову говоря, в истории этого ордена за победу в конкретной битве он жаловался крайне редко.

Затем турецким войскам, спешившим на помощь осажденному гарнизону Силистрийской крепости, в начале октября наносится убедительное поражение в сражении при Татарице. Одержанные победы позволяли рассчитывать на успешное проведение новой военной кампании. Но обстоятельства вскоре заставили Багратиона снять осаду с крепости Силистрия (древнего Доростола).

С началом своего главного командования Молдавской армией Багратиону пришлось озаботиться боевой выучкой вверенных ему войск, прежде всего пехоты, в рядах которой оказалось много вчерашних рекрутов. Он издает приказ о «воинском обучении», в котором были и такие слова:

«Я уверен, что всякий честный начальник не станет учить солдат безрассудно, долго и часто. Я требую обучать солдата, чтобы он стрелял цельно и верно, сие главное и должное ремесло, свернуть батальон в колонну в минуту и в минуту развернуть и атаковать…

Таким образом, солдата надобно учить и готовить быть победителем, а не изнурять».

…Конец кампании 1809 года прошел с успехом: перед русскими войсками капитулировал гарнизон крепости Измаил. Затем сдался гарнизон Браиловской крепости. Однако перенести масштабные боевые действия на болгарское правобережье Дуная главнокомандующему Молдавской армией так и не удалось.

Не удалось Багратиону начать боевые действия против турок и на территории Сербии, куда он намеревался послать экспедицию из казачьей конницы под начальством генерал-майора Исаева 1-го для совместных действий с сербами.

В Санкт-Петербурге были недовольны снятием осады с крепости Силистрия, подготовкой действующей армии к зимовке, и, прежде всего, значительной числом кавалерии, потерявшей много коней по причине недостатка фуража. Ситуация была такова, что даже казачьи полки оставались без лошадей. Начало следующего года, когда подсохнут пути-дороги в Северной Болгарии, не обещало много хорошего: султанская армия обладала многотысячной конницей. Ей же надо было противопоставить сильную армейскую кавалерию, обладавшую не меньшей маневренностью.

Из-за вспыльчивости характера П.И. Багратиону, подготовившему уже наступательный план кампании 1810 года, пришлось расстаться с действующей армией и вернуться в Россию: 4 февраля этого года он был освобожден от главного командования «по состоянию здоровья». Главное командование армией было им сдано графу Н.М. Каменскому.

Дело обстояло так. Князь Багратион, крайне уязвленный тем, что в столице довольно в резких тонах осуждалась, прямо скажем, неудачная для Дунайской армии кампания 1809 года, решил оставить занимаемый пост. Из Бухареста в Санкт-Петербург помчался курьер с рапортом на государево имя об отставке.

Император Александр I познакомил с багратионовским рапортом только что принявшего пост военного министра М.Б. Барклая-де-Толли. Посоветовавшись, они решили не терять боевого, пусть и строптивого генерала для русской армии, а дать ему отпуск по болезни на четыре месяца. Однако этот отпуск по разным причинам растянулся до осени 1811 года.

К князю Багратиону относились в период той зимы действительно не самым доброжелательным образом. Но это относилось только к той части генералитета и сановников, которые ждали от него с берегов Дуная только победных рапортов. Такое отношение к «многообещающим» полководцам в истории было характерно не только для России.

Всего лишь один пример. Мемуарист генерал-майор остзейский барон В.И. Левенштерн, автор ряда воспоминаний, охватывающих период с 1790 по 1815 год, человек язвительный, дал князю Багратиону, как военачальнику, очень едкую характеристику. Вне всякого сомнения, она звучала в столице из уст в то время отставного офицера Левенштерна:

«…В его (Багратиона) лице… Россия имела лучшего начальника авангарда, лучшего начальника главных сил, но он не так хорош во главе армии, и, кажется, про него можно сказать, что блестящий во втором ряду помрачается в первом».

…Но все же истина остается истиной. Ко времени вторжения Великой армии императора Наполеона Бонапарта генерал от инфантерии Петр Иванович Багратион был уже вполне сложившимся полководцем. Один из героев Отечественной войны 1809 года и войны Кавказской (и не только их), авторитетный в своих суждениях генерал А.П. Ермолов в своих «Записках» дал ему следующую, вполне исчерпывающую характеристику:

«Князя Багратиона счастие в средних степенях сделало известным и на них его не остановило. Война в Италии (суворовский Итальянский поход 1799 года. – А.Ш.) дала ему быстрый ход; Суворов, гений, покровительствовавший ему, озарил его славой, собрал ему почести, обратившие на него общее внимание. Поощряемые способности внушили доверие к собственным силам.

Одаренный от природы счастливыми способностями, остался он без образования и определился на военную службу. Все понятия о военном ремесле извлекал он из опытов, все суждения о нем – из происшествий, по мере сходства их между собою, не будучи руководим правилами и наукою и впадая в погрешности; нередко же однако мнение его было основательным.

Неустрашим в сражении, равнодушен к опасности. Не всегда предприимчив, приступая к делу; решителен в продолжении его. Неутомим в трудах. Блюдет спокойствие подчиненных…

Ума тонкого и гибкого, он сделал при дворе сильные связи. Обязательный и приветливый в обращении, он удерживал равных в хороших отношениях, сохранил расположение прежних приятелей.

Обогащенный воинской славой, допускал разделять труды свои, в настоящем виде представляя содействие каждого. Подчиненный награждался достойно, почитая за счастие служить с ним, всегда боготворил его. Никто из начальников не давал менее чувствовать власть свою; никогда подчиненный не повиновался с большею приятностию. Обхождение его очаровательное!

Нетрудно воспользоваться его доверенностию, но только в делах, мало ему известных. Во всяком другом случае характер его самостоятельный. Недостаток познаний или слабая сторона способностей может быть замечаема только людьми, особенно приближенными к нему…

Нравом кроток, несвоеобычлив, щедр до расточительности. Не скор на гнев, всегда готов на примирение. Не помнит зла, вечно помнит благодеяния. Короче сказать, добрые качества князя Багратиона могли встречаться во многих обыкновенных людях, но употреблять их к общей пользе и находить в том собственное наслаждение принадлежит его невыразимому добродушию!

Если бы Багратион имел хотя ту же степень образованности, как Барклай-де-Толли, то едва ли бы сей последний имел место в сравнении с ним…»

Багратион прекрасно понимал неизбежность новой большой войны с наполеоновской Францией. Уж кто-кто, а он хорошо изучил этого противника, сражаясь с ним на земле Италии и Швейцарии, Австрии и Чехии, в Восточной Пруссии. В самом начале 1811 года он предлагает на рассмотрение императору Александру I свой план заблаговременной подготовки государства к приближающейся войне и ее ведения. Однако государь со своим окружением этот план не принял.

Что же предлагал Багратион в своем плане противостояния Наполеону? Его мысли сводились к тому, чтобы не ждать вторжения французской армии в пределы России, а самим нанести упреждающий неприятеля удар:

«…Гораздо бы полезнее было, не дожидая нападения, противустать неприятелю в его пределах».

В августе 1811 года генерал от инфантерии князь П.И. Багратион назначается командующим Подольской армией, расквартированной на Украине со штаб-квартирой в городе Житомире. В марте следующего года она переименовывается во 2-ю Западную армию; Багратион утверждается в должности ее главнокомандующего. Его войска в угрожаемый период меняют места дислокации.

Вместе с 1-й русской Западной армией военного министра М.Б. Барклая-де-Толли багратионовская армия встала на прикрытие западной государственной границы на протяжении сотни верст. Она состояла из двух пехотных и одного кавалерийского корпусов и казачьего отряда генерал-майора Н.В. Иловайского и достигала общей численности 45–48 тысяч человек. Впрочем, мнения исследователей разнятся при определении численности этих войск.

2-я Западная армия на начало Отечественной войны 1812 года имела в своем составе 24 батальона пехоты, 52 эскадрона кавалерии, 9 казачьих полков и 168 орудий. 7-м пехотным корпусом командовал генерал-лейтенант Н.Н. Раевский, 8-м пехотным корпусом – генерал-лейтенант М.М. Бороздин 1-й, 4-м кавалерийским корпусом – генерал-майор граф К.К. Сиверс.

Армия располагалась на территории приграничной Гродненской губернии, в районе городов Волковыска и Белостока. Казачьи полки были развернуты для несения дозорной службы вдоль государственной границы. Для усиления армии из Москвы двигалась 27-я пехотная дивизия генерала Д.П. Неверовского (14 батальонов, 36 орудий).

…Начало Отечественной войны 1812 года сразу же поставило 2-ю русскую Западную армию в крайне затруднительное положение. Император-полководец Наполеон I и его опытные маршалы империи делали все возможное для того, чтобы не дать армиям Барклая-де-Толли и Багратиона соединиться и разбить их поодиночке. Корпуса Великой армии (ее 1-й корпус маршала Даву в полтора раза численно превосходил багратионовскую армию) стремились вклиниться между армиями противника и охватить их, принудить к генеральной баталии. Это вполне отвечало стратегическим воззрениям Наполеона Бонапарта.

1-я и 2-я русские Западные армии стали отступать в глубь России по сходящимся направлениям, чтобы где-то в районе Смоленска соединиться. В более затруднительном положении оказалась багратионовская армия: прямой путь отхода ее на Минск легко отрезался неприятелем. Преследовали же его корпуса Жерома Бонапарта и маршала Даву.

Венценосный полководец Наполеон теоретически рассчитал стратегическую операцию по «истреблению» багратионовской армии, казалось бы, верно. После взятия без боя Вильно он видел, что русская главная 1-я армия военного министра Барклая-де-Толли отступает на северо-восток, к Дрисскому лагерю. Поэтому Бонапарт решил обрушиться на более слабую 2-ю Западную армию противника, окружить ее и уничтожить. Но в лице ее главнокомандующего он нашел тоже стратегически мыслящего человека.

Выходя из-под удара, Багратион совершает с армией марш-маневр от Волковыска до Смоленска, имея целью соединиться близ этого древнего города-крепости на Днепре с 1-й Западной армией. Этот маневр не позволил Наполеону и созвездию его прославленных маршалов разгромить русские армии в приграничье порознь. И тем самым заставить официальный Санкт-Петербург подписать с Францией мир на выгодных для нее условиях.

Говоря иначе, именно полководцы М.Б. Барклай-де-Толли и П.И. Багратион уже в самом начале Русского похода императора французов разрушили план Наполеона на войну с Россией. На эту войну Бонапарт собрал возможный максимум войск с покоренной им пол-Европы. Однако в приграничье навязать противнику генеральную баталию он не сумел, чтобы реализовать уже в самом начале войны свое численное превосходство: две главные русские армии удачно отступали перед ним, «приглашая» заходить в российские пределы все дальше и дальше. А огромные пространства России пугали не только одного шведского короля Карла XII.

Однако это отступление стало причиной раздора князя Багратиона с военным министром Барклаем-де-Толли. Если первый был за то, чтобы «драться с французом» (чего желало все русское воинство), то второй методично проводил в жизнь свой план на войну. Петр Иванович в горячке запальчивости не скупился на резкость слов в адрес такого же, как и он, генерала от инфантерии, да к тому же еще и получившего этот чин позднее его. Но Барклаю-де-Толли он вынужден был подчиняться.

Начальник штаба 1-й Западной армии генерал-майор А.П. Ермолов пытался примирить двух главнокомандующих, от которых во многом в начавшейся войне зависела судьба России. Он писал князю Багратиону:

«Когда гибнет все, когда Отечеству грозит не только срам, но и величайшая опасность, там нет ни жизни частной, ни выгод личных…

Принесите Ваше самолюбие в жертву погибающему Отечеству нашему, уступите другому (Барклаю-де-Толли. – А.Ш.) и ожидайте, пока не назначат человека, какого требуют обстоятельства».

…Путь отступления к стоявшему на днепровских берегах крепостному Смоленску для багратионовской армии прошел в тяжелых арьергардных боях. Особенно ожесточенными стали бои под Миром и Романовом. А под Салтановкой разыгралось настоящее сражение. Преследователям так и не удалось взять в тиски 2-ю армию русских, совершавших один марш-бросок за другим.

Победы же ее в этих столкновениях оказались для неприятеля достаточно чувствительными в потерях. У селения Мир арьергард под командованием донского атамана генерала от кавалерии М.И. Платова наголову разгромил три вражеских уланских полка, которые попали в хитроумно устроенную засаду на дороге. Это был «первый звонок» в войне на российской территории для наполеоновцев.

Когда вблизи Могилева у деревни Салтановка французский корпус маршала Даву настиг отступавшие перед ним русские войска, Багратион решительно атаковал неприятеля. Хотя тот и занимал выгодную для себя позицию, ему не пришлось в день 23 июля праздновать победу. Даву посчитал, что он наконец-то настиг армию русских и сможет связать ее сражением.

Но Петр Иванович тактически переиграл маршала империи и вновь отступил, теперь уже на смоленском направлении. Он с присущим ему грубоватым юмором отписал в штаб 1-й Западной армии А.П. Ермолову:

«Насилу выпутался из аду. Дураки меня выпустили…»

Историки порой сравнивают преследование наполеоновскими маршалами русской 2-й Западной армии с «погоней за миражом». Опытнейшему полководцу-стратегу Наполеону Бонапарту, пожалуй, впервые пришлось столкнуться с таким блестяще маневрировавшим целой армией соперником. В лице полководца князя П.И. Багратиона император французский нашел опасного для себя лично «разрушителя» планов на Русский поход.

Европейские историки достаточно единодушно отмечают, что в том очном «поединке» французского императора и суворовского любимца предпочтение было на стороне Бонапарта. Так, англичанин Дональд Ф. Делдерфилд писал:

«…Далеко на юге (от Вильно. – А.Ш.) импульсивный Багратион, как казалось, был безнадежно отрезан от основной армии Барклая-де-Толли…

Огромная страна, где летние грозы превратили и так никуда не годные дороги в непролазное болото. Наполеон тем не менее был уверен в одном: в крайней уязвимости Багратиона и его 40 тысяч человек, которые уже отстали от основных частей отступающей армии на 80 лиг, а поскольку перед Наполеоном был ученик Суворова, то он, как искусный паук, ждал, когда бесстрашная муха ринется в расставленные им сети».

Багратиону, который отводил от границы более чем 40-тысячную армию, откровенно было нелегко раз за разом выискивать новые маршруты отступления, чтобы не попасть под удар превосходящих сил врага. Так, он двинулся к Минску, но узнал, что маршал Даву уже его занял. Петр Иванович тогда отписал «в сердцах» начальнику штаба 1-й Западной армии генерал-майору А.П. Ермолову:

«Я принужден назад бежать на Минскую дорогу… Куда ни сунусь, везде неприятель».

…Умело маневрируя, князь Багратион сумел-таки без больших потерь вывести 2-ю Западную армию к Смоленску на соединение с 1-й Западной армией. В «Записках Алексея Петровича Ермолова» удивительно точно сказано о душевном состоянии двух объединившихся в единое целое русских армий, которым приходилось отступать, а не сражаться:

«Радость обеих армий была единственным между ними сходством. Первая армия, утомленная отступлением, начала роптать и допустила беспорядки, признаки упадка дисциплины. Частные начальники охладели к главному (Барклаю-де-Толли. – А.Ш.), низшие чины колебались в доверенности к нему.

Вторая армия явилась совершенно в другом духе! Звук неумолкающей музыки, шум неперестающих песен оживляли бодрость воинов. Исчез вид понесенных трудов, видна гордость преодоленных опасностей, готовность к превозможению новых. Начальник – друг подчиненных, они – сотрудники его верные!»

Багратионовские войска за 35 дней, постоянно имея в тылу и на фланге настойчивых и сильных преследователей, прошли более 750 километров. Из-за давления наполеоновских маршалов приходилось постоянно маневрировать, идти на «походные риски». Суточные марш-броски достигали порой 35–40 километров. Петр Иванович отмечал:

«…Быстроте маршей 2-й армии во все время делаемых по самым песчаным дорогам и болотистым местам с теми тягостями, которые на себя ныне люди имеют, и великий Суворов удивился бы».

К Смоленску багратионовская армия шла марш-бросками, поспешая поддержать вставший на защиту города на Днепре 7-й пехотный корпус генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского. Багратион послал вперед своего адъютанта с небольшим письмом бесстрашному корпусному командиру, на полки которого обрушились всей своей мощью несколько корпусов Великой армии под начальством самого императора французов. Петр Иванович писал Раевскому:

«Друг мой! Я не иду, я бегу. Хотел бы иметь крылья, чтобы поскорее соединиться с тобой. Держись! Бог тебе помощник!»

Под смоленскими крепостными стенами, построенными городовых дел мастером Федором Конем при царе Борисе Годунове, 4–6 августа произошло Смоленское сражение. В нем из состава багратионовской армии славой покрыли себя 27-я пехотная дивизия генерала Д.П. Неверовского (она приняла на себя первый удар французов), только-только сформированная в Москве, и 7-й пехотный корпус генерала Н.Н. Раевского, который был отряжен для обороны города.

Современники отмечали удивительную доброжелательность суворовца генерала от инфантерии князя Багратиона по отношению к отличившимся подчиненным. Он никогда не забывал отметить их личную доблесть и распорядительность, героизм вверенных им войск, независимо от того, писал ли он рапорт государю Александру I или рассказывал о текущих событиях, походах и битвах в частных письмах. Так, Петр Иванович отозвался и о бесстрашном защитнике Смоленска Раевском:

«Я… отрядил с 7-м корпусом генерал-лейтенанта Раевского, приказав ему всевозможно стараться во что бы то ни стало соединиться с генерал-майором Неверовским.

Раевский, удвоив марш и прошед без привалу 40 верст, соединился на рассвете 4-го числа в виду многочисленной армии, предводительствуемой самим французским императором, в 6-ти верстах от Смоленска, и хотя неприятель, узнав о следовании к Смоленску вверенной мне армии, употребил все усилия, дабы до прибытия прочих войск истребить малый отряд, защищающий Смоленск, но храбрые русские воины с помощью божиею, при всей своей от продолжительного марша усталости, отражали мужественно неприятеля…

Поистине скажу, что герои наши в деле под Смоленском показали такую храбрость и готовность к поражению неприятеля, что едва ли были подобные примеры…»

Сдачу города-крепости Смоленска после кровопролитнейшей битвы за него П.И. Багратион считал ошибкой в исполнении военного министра Барклая-де-Толли. Но он был подчинен ему и потому исполнял его приказания, хотя и «кипел при этом праведным гневом». Багратион, «характеризуя» в письме московскому генерал-губернатору графу Ростопчину идущий от самого Смоленска выбор места для генеральной битвы, резюмировал:

«…По обыкновению у нас еще не решено: где и когда дать баталию? – все выбираем места, и все хуже находим».

Петр Иванович сокрушался, глядя на губернскую карту Российской империи, на которой дорога от Смоленска на Москву стала театром военных действий:

«…Теперь до самой Москвы мы не будем иметь ни воды (то есть такой водной преграды, какой у Смоленска был Днепр. – А.Ш.), ни позиции».

Багратион стремился к победе, как только мог. Он стал одним из инициаторов и организаторов армейского партизанского движения в тылу французов. Великая армия несла от партизан, как показала война, действительно непоправимый урон. Петр Иванович писал московскому военному генерал-губернатору Ф.В. Ростопчину о положении дел в тылу у французов:

«Смоленская губерния весьма хорошо показывает патриотизм; мужики здешние бьют французов, как свиней, где только попадаются в малых командах…

Мне кажется иного способу уже нет, как не доходя два марша до Москвы всем народом собраться и что войска успеют, с холодным оружием, пиками, саблями и что попало соединиться и навалиться на них…»

Главнокомандующий 2-й Западной армией «благословил» на партизанские подвиги своего адъютанта командира 1-го батальона Ахтырского гусарского полка подполковника Дениса Давыдова. Действия этого армейского партизана на вражеских коммуникациях превзошли все ожидания тех, кто отправлял поэта-гусара Денисова на подвиги в ближние тылы наполеоновской Великой армии.

Армейское партизанство в 1812 году рождалось не спонтанно. Это был хорошо продуманный тактический ход со стороны русского командования в большой войне на собственной территории. Генерал от инфантерии П.И. Багратион, отправляя Давыдова во вражеские тылы, дал ему такую «Инструкцию»:

«Ахтырского гусарского полка господину подполковнику Давыдову.

С получением сего извольте взять сто пятьдесят казаков от генерал-майора Карпова и пятьдесят гусар Ахтырского гусарского полка. Предписываю вам употреблять все меры, беспокоить неприятеля со стороны нашего левого фланга и стараться забирать их фуражиров не с фланга его, а в середине и в тылу; расстраивать обозы, парки, ломать переправы и отнимать все способы; словом сказать, я уверен, что сделав вам такую важную доверенность, вы почтитесь доказать вашу расторопность и усердие и тем оправдаете мой выбор; впрочем, как и на словах я вам делал мои приказания, вам должно только меня обо всем рапортовать, а более никого; рапорты же ваши присылать ко мне тогда, когда будете удобный иметь случай, о движениях ваших никому не должно ведать, и старайтесь иметь их в самой непроницаемой тайности.

Что ж касается до продовольствия команды вашей, вы должны иметь сами о ней попечение.

Генерал от инфантерии Багратион».

Багратион настойчиво убеждает и императора Александра I, и его временщика, председателя Военного департамента генерала А.А. Аракчеева, и своих знакомых при дворе, и влиятельных лиц среди генералитета в необходимости самим начать активные действия в войне. Он ратует за наступление самой большой из русских армий – 1-й Западной Барклая-де-Толли, будучи сам готов ее поддержать в этом: французов надо бить, а не отступать перед ними!

В одном из писем «понимающему его» всесильному Аракчееву в месяце июне Петр Иванович пишет с обидой за себя и за воинство России:

«…1-я армия тотчас должна идти и наступать к Вильне, непременно, чего бояться. Я весь окружен и куда продерусь, заранее сказать не могу, что бог даст, а дремать не стану, разве здоровье мое мне изменит, уже несколько дней очень (плохо) чувствую. Я вас прошу непременно наступать, как приятель, а то худо будет и от неприятеля, а может быть, и дома шутить не должно.

И русские не должны бежать. Это хуже пруссаков мы стали. Я найду себе пункт продраться, конечно, и с потерею; но вам стыдно, имевши в заду укрепленный лагерь, фланги свободные, а против вас слабые корпуса. Надобно атаковать. Мой хвост всякий день теперь в драке; а на Минск и на Вилейку мне не можно пройти от лесов, болот и мерзких дорог.

Я не имею покою, и не живу для себя, бог свидетель, рад все делать; но надобно иметь и совесть и справедливость. Вы будете отходить назад, а я все пробиваться. Ежели для того, что фигуру мою не терпят, лучше избавь меня от ярма, которое на шее моей, а пришли другого командовать, но за что войска мучить без цели и без удовольствия. Советую наступать тотчас…

…Зачем предаваться законам неприятельским, тогда когда мы можем их победить; весьма легко можно сделать приказать двинуться вперед, сделать сильную рекогносцировку кавалерией и наступать целой армией. Вот и честь и слава. Иначе, я вас уверяю, вы не удержитесь и в укрепленном лагере. Он на вас не нападет в лоб, но обойдет. Наступайте ради бога. Войско ободрится. Уже несколько приказов дано, чтобы драться, а мы бежим.

Вот вам моя откровенность и привязанность государю моему и отечеству. Если не нравится, избавьте меня, и я не хочу быть свидетелем худых последствий. Хорошо ретироваться 100–500 верст, но видно, есть злодей государю и России, что гибель нам предлагает. Итак, прощайте. Я вам все сказал, как русский русскому, но если ум мой иначе понимает, прошу в том простить».

…После соединения двух русских Западных армий отношения между их главнокомандующими совершенно разладились. Барклай-де-Толли продолжал настойчиво придерживаться своей стратегической линии в войне, Багратион же являлся приверженцем самых решительных действий в войне. Поэтому он, где только мог, и словом, и в письмах, критиковал стратегию отступления, которое вело русские войска в центр России, к Москве. В таком взаимном непонимании друг друга главнокомандующие довели свои армии до поля Бородина.

Если в их взаимоотношениях Барклай-де-Толли продолжал проявлять сдержанность, выдержку, немногословие, то Багратион давал волю своему темпераменту. Он демонстрировал горячность, вспыльчивость, остроту на язык. С его «легкой руки» военного министра в разговорах между собой стали называть «Болтай да и Только».

Такая несогласованность во взглядах и мнениях двух начальствующих над армиями людей беспокоила и сановитый Санкт-Петербург, и самого государя. Не случайно Александр I отправил генералу от инфантерии Багратиону рескрипт, в котором говорилось о необходимости согласования своих действий с М.И. Барклаем-де-Толли:

«…Зная ваше усердие к службе и любовь к отечеству, я уверен, что вы, в настоящее столь важное для онаго время, отстраните все личные побуждения и, имев единственным предметом пользу и славу России, вы будете к сей цели действовать единодушно и с непрерывным согласием, чем приобретете новое право к моей признательности.

Пребываю навсегда к вам искренне доброжелательным.

Александр».

Об их натянутых до крайности взаимоотношениях были прекрасно осведомлены при дворе, в Санкт-Петербурге. Однако это никак не повлияло на мнение Чрезвычайного комитета по выбору главнокомандующего русскими армиями. Князь П.И. Багратион оказался одной из обсуждаемых в комитете фигур.

Но, думается, реально претендовать на столь «знаковый» пост и конкурировать в этом с М.И. Голенищевым-Кутузовым он не мог. Пылкость и стремление драться с врагом не могли заменить расчетливость, ум и хитрость будущего князя Смоленского, «спасителя России».

Есть мнения, что самолюбивый Петр Иванович был лично уязвлен назначением на пост главнокомандующего Голенищева-Кутузова. Он посчитал такое назначение для себя «личной укоризной». Получив высочайший рескрипт, Багратион 16 августа написал московскому военному генерал-губернатору Ф.В. Ростопчину известное свое письмо:

«Слава Богу, довольно приятно меня тешат за службу мою и единодушие: из попов да в дьяконы попался. Хорош и сей гусь, который назван и князем, и вождем! Если особенного повеления он не имеет, чтобы наступать, я Вас уверяю, что тоже приведет к вам, как и Барклай.

Я, с одной стороны, обижен и огорчен для того, что никому ничего не дано подчиненным моим и спасибо ни им, ни мне не сказали. С другой стороны, я рад: с плеч долой ответственность; теперь пойдут у вождя нашего сплетни бабьи и интриги. Я думаю, что и к миру он весьма близкий человек, для чего его и послали сюда…»

И тот же Багратион горячо приветствовал кутузовское решение наконец-то дать Наполеону сражение на поле у безвестного селения Бородино. По диспозиции 2-я Западная армия составила левое крыло боевого построения русских войск. Именно здесь император французов сосредоточил свои главные силы, чтобы прорвать у Семеновского позицию противной стороны.

Именно багратионовские полки на Бородинском поле 24 августа встретили картечными и ружейными залпами французов в схватке за выдвинутый вперед Шевардинский редут. Они героически защищали его целый день, что дало возможность русским укрепить, сколько это было возможно, свою позицию, в том числе Курганную высоту (батарею Раевского) и флеши у Семеновского.

Наполеон приказал захватить редут частью сил корпусов маршалов Даву и Мюрата, а также польского корпуса генерала Понятовского. Силы атаковавших доходили до 36 тысяч человек при огневой поддержке 194 орудий. Общая же численность багратионовских войск в начале Шевардинского боя составляла 11,4 тысячи человек при 36 орудиях.

Наполеоновские войска смогли занять редут на холме у деревни Шевардино, когда с этой высоты с наступлением темноты ушел последний русский солдат. В приказе по русской армии М.И. Голенищев-Кутузов писал:

«Горячее дело, происходившее вчерашнего числа на левом фланге, кончилось к славе российского оружия».

Более малочисленная 2-я Западная армия, чем 1-я Западная, по кутузовской диспозиции составила левое крыло. Современники из числа участников битвы прямо указывают на слабость Бородинской позиции, которую, ко всему прочему, не успели серьезно усилить в фортификационном отношении. На левом фланге флеши у села Семеновское оказались недостроенными в силу не только нехватки времени, но и того, что большая часть армейского шанцевого инструмента – лопат, кирок и прочего оказалась в войсках Барклая-де-Толли.

Можно обратиться к свидетельству известного немецкого военного теоретика и историка Карла фон Клаузевица, автора книги «1812 год». В Бородинском сражении он участвовал в чине подполковника, будучи обер-квартирмейстером 1-го резервного кавалерийского корпуса. Клаузевиц в своих воззрениях так описывает поле битвы на багратионовской позиции:

«Россия чрезвычайно бедна позициями… там, где леса вырублены, как между Смоленском и Москвой, местность плоская, без определенно выраженного рельефа, нет глубоко врезанных долин, поля… повсюду легко проходимы, селения имеют деревянные постройки, а потому малопригодны для обороны…

Поэтому, если полководец, как это было с Кутузовым, должен, не теряя времени, дать сражение… то конечно, ему приходилось мириться со многим…

Местность на левом фланге не давала особых выгод. Несколько пологих холмов высотой до 20 футов (то есть до 5–6 метров. – А.Ш.) составляли вместе с многочисленными оврагами и полосами низкорослого леса такое запутанное целое, что трудно было разобрать, какая из двух сторон могла извлечь из него наибольшую выгоду. При этом лучшая сторона позиции – правое крыло – не могла помочь делу.

Положение в целом слишком привлекало французов к левому флангу, и правый фланг не мог отвлечь на себя их силы…»

Русский главнокомандующий и сам видел все эти недостатки Бородинской позиции, выбранной К.Ф. Толем, генерал-квартирмейстером 1-й Западной армии. Поэтому М.И. Голенищев-Кутузов писал императору Александру I следующее:

«Слабое место сей позиции, которое находится с левого фланга, постараюсь я исправить искусством…»

Ряд исследователей считают, что П.И. Багратион начал возведение Семеновских укреплений (флешей) и Шевардинского редута еще до рекогносцировки поля битвы, проведенной Голенищевым-Кутузовым. И что рекогносцировка левого фланга была перед этим проведена самим Петром Ивановичем.

Известно, что первоначально он отдал приказ выделить от каждого полка 2-й армии по 25 человек (землекопов) для строительства флешей. Однако стало ясно, что такого числа людей явно недостаточно. Чтобы ускорить работы, было приказано от каждой дивизии прислать еще по 500 человек, к которым добавить еще 400 ратников ополчения. 600 солдат из 27-й пехотной дивизии Д.П. Неверовского должны были заняться вязкой фашин. Они должны были прибыть с топорами, чтобы рубить в лесу ветки.

Современники считали, что из трех полевых укреплений флешью можно было назвать только среднее укрепление. Ее возводили команды, выделенные из сводно-гренадерской дивизии М.С. Воронцова. Этой дивизии и пришлось защищать Семеновские (Багратионовские) флеши.

Два других укрепления, меньших по размерам, в исторической литературе со всей справедливостью называются или реданами, или даже люнетами. Северное укрепление возводили солдаты 2-й гренадерской дивизии принца Карла Мекленбургского. Южное, у леса, – нижние чины 26-й пехотной дивизии И.Ф. Паскевича.

После схватки за Шевардинский редут и его потери позиция 2-й Западной армии фактически обратилась во фронт сражения. Правофланговая же 1-я Западная армия по ходу событий 26 августа превратилась в резерв Главной русской армии. Ко всему прочему, переброска войск с правого фланга на левый оказалась затруднена и неудобна. Все эти обстоятельства во многом стали причиной того, что багратионовская армия в день 26 августа понесла излишне большие потери, что и надо признать.

…Стороны готовились к генеральной баталии весь день 25 августа. Бой за Шевардинский редут стал для них прологом Бородинской битвы. 25-го числа генерал от инфантерии и Георгиевский кавалер П.И. Багратион отдает следующий приказ войскам 2-й Западной армии:

«Господам корпусным командирам приказать всем полкам и командам, чтобы нигде на открытых местах огней во время ночи для варения пищи разводимо не было, а старались бы помещаться в оврагах и скрытых местах.

Предписывается всем господам корпусным командирам приказать войскам иметь заготовленного провианта сухого или печеного непременно на 6 дней, которой истребовать от генерала-провиантмейстера Домбровского.

Все егерские полки сегодня ночью сменить свежими людьми, бригаду полковника Гогеля от сводной гренадерской дивизии, а 6-й и 41-й егерской от 7-го корпуса.

Егерям сим отдыхать во всю ночь, сварить каши, выпить по чарке вина, оправиться, а завтре до свету сварить опять каши, выпить по чарке вина, набрать патронов и непременно пред светом опять прежние места занять. Войскам же от сводной гренадерской дивизии и от 7-го корпуса посылаемым, войти также в свои места.

Всей армии варить каши, но ночью быть весьма осторожну на случай нападения от неприятеля.

Резервы иметь сильные и сколько можно ближе к укреплениям как батарейным, так и полевым.

Рекомендуется гг. начальникам войск употребить все меры, чтобы завтре к свету люди поели каши, выпили по чарке вина и непременно были во всей готовности».

Багратион, как воитель опытный и много знающий о солдатском быте, этим приказом проявил заботу о том, чтобы солдаты перед битвой были сыты и хорошо, приняв чарку «белого вина», выспались. И одновременно он приказывал командирам сделать все возможное, чтобы сохранить скрытность позиционного расположения армии на поле Бородина.

…Главнокомандующий 2-й армией лично возглавил в день 26 августа 1812 года защиту Семеновских флешей, которые вошли в отечественную историю как Багратионовские флеши. То есть князь Багратион по своей воле оказался на самом огнедышащем участке позиции своей армии. Иначе поступить он не мог.

Наполеон почти непрерывно атаковал эти русские полевые укрепления большими силами, особенно тяжелой кавалерией. Он бросил против защитников флешей самый мощный корпус Великой армии маршала Л.-Н. Даву, корпус маршала М. Нея и кавалерию короля Неаполитанского маршала И. Мюрата (корпуса генералов Нансути и Латур-Мобура), которая составила вторую линию. Французы первоначально атаковали при поддержке 130 орудий генералов Сорбье и Пернюттю. Эти силы готов был подкрепить польский корпус Понятовского.

Сражение, начатое этими наполеоновскими корпусами, постепенно притягивало с каждой из сторон на русский левый фланг все больше сил. В кутузовском донесении о произошедшем сражении рассказывается, как разворачивались события на «левом нашем крыле»:

«Князь Багратион, видя умножение неприятеля, присоединил к себе 3-ю пехотную дивизию под командою генерал-лейтенанта Коновницына и сверх того вынужден был употребить из резерва 2-ю гренадерскую дивизию под командою генерал-лейтенанта Бороздина, которую он и поставил уступами противу левого крыла за деревнею, а левее от оной три полка 1-й кирасирской дивизии и всю 2-ю кирасирскую дивизию».

Атаки превосходящих сил неприятеля 2-я Западная армия с самого начала сражения отражала с честью. В этом была немалая заслуга самого генерала от инфантерии князя П.И. Багратиона, руководившего боем. К.И. Толь, как один из самых авторитетных «самовидцев» генерального сражения Отечественной войны 1812 года, так описывает события начала дня 26 августа на левом фланге русских:

«Артиллерия и пехота наша, выждав хладнокровно неприятеля на ближний картечный выстрел, открыли по нем сильный огонь. Поражение неприятельских колонн не остановило их стремление, они бросились в интервалы между батарей в намерении взять в тыл оные, но сводные гренадерские батальоны, сомкнутые в колонны и подкрепленные полками 27-й дивизии, ударив в штыки на неприятеля, почти вконец его истребили».

Семеновские флеши несколько раз переходили из рук в руки. Ров перед ними был доверху заполнен убитыми и ранеными. Массированным артиллерийским огнем полевые укрепления, к тому же недостроенные, оказались фактически разрушенными, и к концу сражения фортификационного сооружения на поле битвы из себя уже не представляли.

Император французов, по свидетельствам очевидцев, был буквально взбешен неудачами атак на флеши. Около 12 часов он приказал в восьмой раз штурмовать укрепления. Тогда 18 тысячам русских солдат при 300 орудиях на фронте всего в полтора километра Бонапарт противопоставил 45 тысяч своих солдат и 400 орудий. Русские встретили атакующего врага картечными залпами и ударами в штыки.

В самый разгар борьбы за флеши у Семеновского (по уточненным данным – в 9 часов 30 минут) главнокомандующий 2-й Западной армией князь П.И. Багратион получил тяжелое ранение осколком неприятельской гранаты («черепком чиненой гранаты») в левую ногу с раздроблением кости. Он еще пытался отдавать приказы, но силы быстро покидали его. Очевидец этого князь Н.Б. Голицын писал:

«Когда его ранили, он, несмотря на свои страдания, хотел дождаться последствий скомандованной им атаки второй кирасирской дивизии и собственными глазами удостовериться в ее успехе: после этого, почувствовав душевное облегчение, он оставил поле битвы…»

Согласно медицинскому донесению, князь П.И. Багратион «получил рану на середине берцовой кости левой ноги, причиненную черепком чиненого ядра». Рана «…с первого взгляда казалась неважною, поелику наружное малое отверстие оной скрывало раздробление берцовой кости и повреждение кровеносных сосудов и нервов».

Первая перевязка на боле боя была «простой». При повторной перевязке главный медицинский инспектор Яков Виллие «рану несколько расширил и вынул из оной малый отломок кости». Тяжелые условия эвакуации привели к тому, что неполный перелом перешел в полный. Гипсовые повязки тогда еще не вошли в широкую врачебную практику.

…Генерал А.П. Ермолов, на глазах которого разворачивалась драма Бородинской битвы у Семеновских флешей, в своих «Записках» так описывает ситуацию, когда истекающие кровью, поредевшие войска 2-й Западной армии «сразила» весть о смертельном ранении любимого всеми суворовца «князя Петра»:

«Главнокомандующий князь Багратион, одушевляя войска, идущие вперед, своим присутствием, чувствует себя пораженным и, избегая вредного действия на дух боготворящих его войск, скрывает терзающую его боль, но, ослабевая от истекающей крови, в глазах их едва не упадает с лошади.

В мгновение пронесся слух о его смерти, и войска невозможно удержать от замешательства. Никто не внемлет грозящей опасности, никто не брежет (не беспокоится) о собственной защите: одно общее чувство – отчаяние!

Около полудня 2-я армия была в таком состоянии, что перемени некоторые части ее не иначе, как отдаляя на выстрел, возможно было привести в порядок…»

Думается, что даже сам полководец Голенищев-Кутузов не представлял себе в разгар сражения цену потери Багратиона. Узнав о ранении князя, он послал на левый фланг генерала от кавалерии герцога Александра Вюртембергского. Это был родственник императрицы, немецкой принцессы, который с началом войны состоял сперва при штабе 1-й Западной армии, затем – при штабе Главной армии. Герцогу Голенищевым-Кутузовым было сказано, «чтобы он осмотрел, что там происходило, и донес бы ему об оном».

Александр Вюртембергский по прибытии на позицию 2-й Западной армии был «сражен» увиденным у деревни Семеновское. Не имея на то права, он «приказал войскам отступать». Можно только представить состояние тех командиров корпусов, дивизий и полков, многие из которых были переранены или замещали выбывших из строя старших начальников, когда они услышали из уст герцога такой приказ. Заменить Багратиона уже спешил Коновницын.

Когда М.И. Голенищев-Кутузов узнал об этом, он послал за герцогом нескольких адъютантов, «начал громко и при всех поносить его самыми бранными словами». Когда же Вюртембергский возвратился в Главную штаб-квартиру, то услышал «в самых учтивых выражениях» просьбы главнокомандующего, «чтобы он от него во время сражения не отъезжал, потому что советы его высочества были для него необходимы».

Говоря иными словами, будь герцог назначенным на место П.И. Багратиона, то тяжелое ранение Багратиона могло бы весьма плачевно обернуться для всей русской армии. Оставление в разгар боя позиции по приказу Александра Вюртембергского хотя бы частью 2-й армии могло привести, скорее всего, к непоправимым последствиям.

…С Бородинского поля тяжело раненного полководца увезли в Москву, а оттуда, по его желанию, в имение Симы Владимирской губернии. Имение принадлежало его другу князю Б.А. Голицыну, у которого Багратион в гостях бывал не раз. Император Александр I пожаловал генералу 50 тысяч рублей (то были по тому времени большие деньги) на излечение.

На 13-е сутки после ранения была произведена операция, на проведение которой в Москве Петр Иванович своего согласия лечащим врачам не дал. В ходе ее выяснилось, что имеет место «совершенный перелом и раздробление берцовой кости…

Гнойной и вонючей материи с примесью некоторых инородных тел, волокон сукна и холстины вышло из раны чрезвычайное количество, и рана представлялась на взгляд весьма глубокою, с повреждением важных кровеносных сосудов и чувствительных нервов».

На 15-е сутки встал вопрос об ампутации пораженной конечности. Багратион категорически отказался от нее. Когда же он согласился на спасительную для него операцию, оперировать было уже слишком поздно.

Здесь, в Симе, полководец вскоре ушел из жизни: причиной смерти стала гангрена. (Сегодня специалисты-медики утвердительно говорят о том, что тяжело раненного можно было спасти.) Вне всякого сомнения, это стало большой утратой для Русской армии.

…Генерал от инфантерии князь Петр Иванович Багратион был награжден: орденами Святого Андрея Первозванного, Святого Георгия 2-й степени, Святого Владимира 1-й, 2-й и 4-й (с бантом) степеней, Святого Александра Невского с алмазными знаками, Святой Анны 1-й степени, Святого Иоанна Иерусалимского с алмазными знаками, золотым Очаковским крестом, золотой шпагой «За храбрость» с алмазами.

Из иностранных орденских наград полководец был пожалован австрийским Марии Терезии 2-й степени, сардинским Святых Маврикия и Лазаря, прусскими Черного Орла и Красного Орла. Первых двух орденов он удостоился за кампанию 1799 года, два других – за кампанию 1807 года.

Князь П.И. Багратион был женат на графине Екатерине Павловне Скавронской, породнившись таким образом по линии императрицы Екатерины I с династией Романовых. От этого брака детей не было.

Император Александр III, чтивший память героев Отечественной войны 1812 года, дал имя генерала от инфантерии князя П.И. Багратиона 104-му пехотному Устюжскому полку.

…Петру Ивановичу Багратиону через 27 лет после смерти суждено было вернуться на Бородинское поле. По инициативе одного из популярнейших героев Отечественной войны 1812 года гусарского поэта-партизана, генерала Д.В. Давыдова прах Багратиона был торжественно перенесен из церкви села Симы на поле битвы, где он был захоронен на Курганной высоте (на батарее Раевского) у подножия памятника (Главного монумента) героям Бородина.

В советское время, в 1932 году, могилу «царского» генерала взорвали. Вместе с ней был уничтожен и Главный монумент Бородинской битвы, украшавший собой одно из самых славных в отечественной истории для русского оружия поле битвы. Восстановлены же были Главный монумент и багратионовская могила у его подножия в прежнем виде в 1987 году.

О русском полководце, герое Бородина, вновь вспомнили (и не только о нем) после 1917 года и стали его прославлять только во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов. Была даже идея учредить орден Багратиона и изготовлены его эскизы, но Верховный Главнокомандующий И.В. Сталин, подумав, не согласился с таким предложением.

Но тот же Сталин в ходе войны с гитлеровской Германией и ее сателлитами предложил назвать операцию по освобождению Белоруссии «Багратион».

В тяжелую для советского народа годину имя П.И. Багратиона снова стало «на слуху». В ходе Великой Отечественной войны о полководце-суворовце писались такие знаменательные строки:

«В тесном боевом содружестве народы Советского Союза ведут ожесточенную борьбу с озверелыми немецко-фашистскими бандами. Образ Багратиона, талантливого русского полководца, верного сына своей родины, храброго ее защитника, особенно дорог советскому народу. Грузин родом, он не раз доказал на поле боя сыновнюю преданность России, ставшей для него второй родиной. Память о Багратионе живет в боевых традициях, хранимых Красной Армией».

…Сегодня имя генерала от инфантерии князя П.И. Багратиона известно не только в России. Его именем назван город Багратионовск (бывший Прейсиш-Эйлау) в Калининградской области, малая планета, открытая в 1973 году советскими астрономами, краеведческий музей в городе Кизляре (Дагестан), военно-исторический музей в городе Волковыске (Белоруссия).

В столичной Москве именем полководца названы станция метро «Багратионовская», проезд и пешеходный мост через реку Москва. При выходе с моста на Кутузовский проспект в 1999 году был открыт конный памятник П.И. Багратиону. Другой ему памятник был установлен в 1984 году в Тбилиси.

Михаил Барклай-де-Толли

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

В истории грозы 12-го года фигура полководца М.Б. Барклая-де-Толли с его отступательной стратегией по сей день вызывает жаркие споры исследователей и любителей отечественной военной истории. Его личность в самых разных тонах и полутонах изображалась и продолжает изображаться во многих исторических воззрениях на ход Отечественной войны 1812 года, в серьезных исследовательских трудах и публицистике, в романах на протяжении почти двух столетий.

Вызывают дискуссии как сама личность Барклая-де-Толли, так и его поистине волевые действия в ходе нашествия наполеоновской Великой армии на Россию. Можно привести, к примеру, слова великого поэта А.С. Пушкина из его «Писем последних лет. 1834–1837»:

«Стоическое лицо Барклая есть одно из замечательнейших в нашей истории. Не знаю, можно ли вполне оправдать в отношении военного искусства, но его характер останется вечно достоин удивления и поклонения».

…Первый российский военный министр родился 13 декабря 1757 года имении Памушисе, севернее Шавли, в Речи Посполитой. Он происходил из древнего шотландского рода, известного с конца XI столетия. Его предки в 1621 году переселились из Шотландии в немецкий город Росток на Балтике, откуда Барклаи в 1664 году перебрались в город Ригу. С первой половины XVIII века они состояли на русской службе.

Отцом будущего полководца был отставной поручик Вейнгольд Готтард Барклай-де-Толли, человек лично небогатый. Мать – Маргарита Елизавета, урожденная фон Смиттен. Ее отец был перновским ландрихтером. Семья исповедовала лютеранство. Воспитывался же будущий полководец России с трехлетнего возраста в семье родной сестры своей матери. Ее муж – бригадир Е.В. фон Вермелен служил под знаменами генерал-фельдмаршалов П.С. Салтыкова и П.А. Румянцева-Задунайского, отличился в Семилетней войне.

Так что город на Неве стал родным для М.Б. Барклая-де-Толли. В семье дяди, который считал племянника за приемного сына, он получил хорошее по тем временам домашнее образование: знал русский, немецкий и французский языки, арифметику и фортификацию, увлекся военной историей. В семье Вермеленов ему привили трудолюбие, дисциплинированность, патриотизм и христианские духовные ценности.

Когда Барклаю-младшему (Михаэлю Андреасу) еще не было и десяти лет, дядя записал племянника на службу в Новотроицкий кирасирский полк гефрейт-капралом. Пока недоросль дома познавал науки, он в двенадцать лет получил производство в вахмистры. Действительная служба же для 19-летнего дворянина началась в 1776 году в кавалерии, в Псковском карабинерном полку, квартировавшем в Прибалтике. Через два года получает первый офицерский чин корнета.

В мирное время служба у Михаила Барклая-де-Толли ладилась. В 1783 году он назначается с чином подпоручика адъютантом к командиру Лифляндской дивизии генерал-майору Р.Л. Паткулю. Через три года получает чин поручика и переводится в 1-й батальон Финляндского егерского корпуса. Через два года хождения в егерях становится капитаном. Егерские войска – легкая армейская пехота при императрице Екатерине II только-только становилась частью русской армии. Отбор в ней изначально был достаточно строгий и требовательный.

Боевое крещение офицер получил во Второй екатерининской турецкой войне 1787–1791 годов, при длительной осаде и в быстротечном штурме Очакова, последней твердыне Оттоманской Порты в Северном Причерноморье. В Екатеринославскую армию фаворита Г.А. Потемкина он попал как генерал-адъютант генерал-поручика принца Виктора Амадея Ангальт-Бернбургского (Бернбург-Шаумбургского).

Во время Очаковского приступа 6 декабря 1788 года принц Ангальт-Бернбургский вместе со своим адъютантом находился при 2-й штурмовой колонне. При этом принц по диспозиции, утвержденной главнокомандующим генерал-фельдмаршалом Г.А. Потемкиным, исполнял обязанности частного начальника 1-й и 2-й колонн. Перед началом генерального приступа Барклай-де-Толли вместе со своим генералом участвовал в рекогносцировке турецкой крепости, изучая подходы к ней со стороны русского осадного лагеря.

Принц в ходе приступа лично возглавил 2-ю колонну, когда та бросилась на штурм вражеского ретраншемента. Взяв его в кровавой рукопашной схватке, колонна «кинулась» к Стамбульским воротам крепости, которые защищались янычарской пехотой. Турки защищались отчаянно, с участью обреченных, не сдаваясь и отказываясь от пощады. Штурмующие ворвались в саму крепость по трупам своих и врагов, наполнившим крепостной ров на всю его трехсаженную глубину.

В день штурма и взятия турецкой крепости за отличие Михаил Барклай-де-Толли производится в чин секунд-майора. С орденом его «обошли», но вскоре императрица порешила наградить таких «обойденных» офицеров золотым Очаковским крестом на Георгиевской ленте, приравненным к ордену Святого Георгия 4-й степени.

Через два года М.Б. Барклай-де-Толли переводится в Изюмский легкоконный полк с оставлением в звании дежурного майора при принце Ангальт-Бернбургском. Отличается в кампании 1789 года: участвовал в сражении против турок при Каушанах (командовал отрядом конных егерей, во взятии Аккерманской крепости и занятии более сильной крепости Бендеры).

В апреле 1790 года принц Ангальт-Бернбургский покидает Причерноморье и отправляется на новую для себя войну со Швецией. Барклай-де-Толли вновь оказался вместе с ним. Воевать пришлось в Финляндии, среди лесов и бесчисленных озер и небольших рек, в условиях бездорожья, когда сама природа создавала для людей укрепленные рубежи и труднопреодолимые препятствия. Барклай-де-Толли участвует в деле при деревне Керникоски, в котором принц получает смертельное ранение.

Сменивший принца генерал И.А. Игельстром способного дежурного офицера своего предшественника оставил при себе. Он уже был наслышан о нем и видел секунд-майора в деле.

Интересен такой факт: умирая, принц Виктор Амадей Ангальт-Бернбургский подарил свою шпагу Барклаю-де-Толли. Его военное дарование он оценил в числе первых. Этот жест умирающего от потери крови военачальника стал известен для истории Российской императорской армии. Примечательно, что будущий военный министр и генерал-фельдмаршал всегда держал ее при себе, никогда не расставаясь с таким «знаковым» подарком. С этой шпагой он въехал в побежденный Париж, с нею был похоронен.

Такой подарок был не случаен. Видевший Михаила Богдановича «в службе» генерал-фельдмаршал князь Н.В. Репнин, один из самых прославленных екатерининских полководцев, впоследствии отзовется о нем такими пророческими словами:

«Меня уже не будет на свете, но пусть вспомнят мои слова: этот генерал много обещает и далеко пойдет».

В том же году тот получает за боевые отличия на земле Финляндии производство в премьер-майоры, переводится в Тобольский пехотный полк с оставлением дежурным майором при Игельстроме. В 1791 году Барклай-де-Толли впервые получает строевую командную должность: он назначается командиром батальона вновь сформированного Санкт-Петербургского гренадерского полка, показав себя умелым воспитателем нижних чинов.

Происходят изменения и в личной жизни Барклая-де-Толли. Он женится: его избранницей стала кузина Елена Ивановна (Елена Августа Элеонора), как и мать, урожденная Смиттен, дочь перновского ландрихтера. Супруга, тоже исповедовавшая лютеранство, принесла мужу с приданым небольшое поместье Бекгоф в Фелинском уезде Лифляндской губернии.

В следующем 1792 году полк походным порядком отправляется в Польшу, в которой вызрели тревожные для империи события. В июне гренадеры квартируют в Вильно, а оттуда отправляются на зимние квартиры в Гродно.

Когда в апреле 1794 года вспыхнуло восстание в Варшаве, полку, в котором служил М.Б. Барклай-де-Толли, ставится задача взять Вильно. После его штурма батальонный командир, произведенный в подполковники, отличается в боях с отрядом полковника Грабовского, который начал движение к российской границе. Польские повстанцы терпят поражение, а их начальник вскоре попадает в плен.

Гренадерский полк возвращается на постой в Гродно. Барклай-де-Толли жалуется в Георгиевские кавалеры, будучи награжден Военным орденом 4-й степени.

В том же году следует перевод в Эстляндский егерский корпус командиром его 1-го батальона. В 1797 году батальон разворачивается в 4-й егерский полк (с 1801 года – 3-й егерский полк). Барклай-де-Толли сперва был его командиром, а затем назначается шефом, «сколачивает» полк в полноценную боевую единицу и через год получает чин полковника. В 1799 году 41-летний полковой командир за отличиную подготовку своих егерей производится в генерал-майоры.

За девять лет успешного командования егерским полком пехотный генерал приобрел большой опыт и проявил незаурядные способности, которые не остались незамеченными.

…Когда началась Русско-австро-французская война 1805 года, Барклай-де-Толли командовал бригадой в армии генерала Л.Л. Беннигсена и не успел к сражению 20 ноября под Аустерлицем. Следует возвращение в пределы России.

Затем начинается Русско-прусско-французская война 1806–1807 годов. В первой ее кампании генерал-майор М.Б. Барклай-де-Толли командует отдельным передовым отрядом, защищавшим от французов берег Вислы, а затем возглавляет авангард русской действующей армии.

Противники в тех боях на земле Восточной Пруссии были у него знатные. Пришлось выдержать и яростную атаку прославленного победами наполеоновского маршала Жана Ланна. И вместе с подошедшими войсками генерала Сакена в ходе контратаки опрокинуть дивизию генерала Гюдена. И вести упорный двухдневный бой с авангардом корпуса маршала империи Пьера Ожеро на речной переправе через Вкру.

14 декабря командовал первой линией правого фланга русской армии в сражении под Пултуском. В ходе сражения французам так и не удалось выйти в тыл противнику и отрезать русскую армию от переправ через реку Нарев. Во многом это была заслуга егерской пехоты. Д.М. Бантыш-Каменский так описывает эту страницу биографии Барклая-де-Толли, который:

«…На кровопролитном Пултуском сражении находился впереди правого фланга нашего с тремя егерскими полками, Тенгинским мушкетерским и Конно-польским.

Тщетно маршал Ланн силился отрезать сообщение правого фланга с частью корпуса Графа Буксгевдена: Барклай-де-Толли мужественно выдержал стремительное нападение французских колонн, но, по мере усиления их, принужден был податься несколько назад; потом, поддерживаемый батареею, поставленною в кустарниках, ударил в штыки, опрокинул и отбил отнятыя пушки.

Французы возобновили нападение с большим ожесточением: Барклай-де-Толли снова отступил; но, подкрепленный мушкетерскими полками, Черниговским и Литовским, напал на неприятельские колонны с примкнутыми штыками, произвел в оных ужасное кровопролитие и много содействовал к одержанию победы…»

Наградой генерал-майору и шефу 3-го егерского полка за начальственную распорядительность и примерное мужество на поле брани стал второй по счету Военный орден Святого Георгия, но уже 3-й степени.

При отступлении армии от Пултуска Барклай-де-Толли командовал арьергардом в сражениях 21 января 1807 года при Ауштедте, 22 января под Янковым и 24 января при Гоффе (ныне Дворжно, Польша).

В последнем случае его отряд, заняв позицию на правом берегу реки Алле, начал жаркий бой с подошедшими французами. В дело вступили войска корпусов маршалов Даву и Сульта, а к Гоффе прибыл сам император Наполеон. Русский отряд, потеряв свыше половины своего состава, более суток стойко сражался на арьергардной позиции.

Когда по окончании Русско-прусско-французской войны 1806–1807 годов два императора – России и Франции встретятся для переговоров в пограничном городе Тильзите, стоящем на Немане, Наполеон спросит Александра I:

– Кто тот генерал, который целый день сдерживал моих солдат у польской деревушки Гофф?

– Генерал Барклай…

25-го числа арьергард выдержал сильный бой с напирающими на него французами, что позволило Главной армии сосредоточиться за Прейсиш-Эйлау и подготовиться к битве.

В сражении при Прейсиш-Эйлау Барклай-де-Толли был тяжело ранен «пулею в правую руку выше локтя с раздроблением кости». В бессознательном состоянии он был вынесен из боя под вражеским огнем унтер-офицером Изюмского гусарского полка Сергеем Дудниковым, который позднее за этот поступок был награжден Знаком отличия Военного ордена (Георгиевским крестом).

Генералу пришлось покинуть театр военных действий. Был сперва отправлен на лечение в столицу Восточной Пруссии город Кенигсберг, а затем в Мемель, где остановился на частной квартире. Сюда к нему приехала жена с приемной дочерью Каролиной. Лечение длилось долгих пятнадцать месяцев. Врачи извлекли из раны более сорока (!) обломков костей.

Император Александр I, будучи в Мемеле, в конце марта 1806 года посетил тяжело раненного генерала. Можно утверждать, что это свидание положило начало стремительному возвышению Михаила Богдановича по карьерной лестнице военного человека. Государь тогда же поручил излечение раненого придворному врачу – «медицинскому инспектору» Я.В. Виллие.

За отличие в битве при Прейсиш-Эйлау следует пожалование чином генерал-лейтенанта, что «давало виды» на будущее. Русско-прусско-французская война показала полководческие задатки Барклая-де-Толли.

Свое полководческое дарование М.Б. Барклай-де-Толли «утвердил» в сознании своих коллег по оружию и венценосца Александра I в ходе Русско-шведской войны 1808–1809 годов. В апреле 1807 года он назначается командиром 6-й пехотной дивизии, штаб которой находился в Минске. В начавшейся кампании 1808 года дивизия на первых порах оказалась в резерве. В апреле состоялось назначение командующим отдельным передовым корпусом, действовавшим на территории шведской Финляндии.

«Слава ожидала его в Финляндии» – так потом напишут о Барклае-де-Толли. Действительно, именно здесь о нем заговорили как о «состоявшемся» большом военачальнике. Его талант самостоятельного ведения военных операций показали первые бои со шведами у кирхи Йорос.

Неприятель под напором русского корпуса отступает, без боя сдав важный по местоположению город Куопио и Совалакскую область. Барклай-де-Толли закрепиться здесь не успевает. Оставив в городе небольшой гарнизон, он 8 июля с отрядом выступает на соединение с остатками 5-й дивизии генерала Н.Н. Раевского.

Но 11 июля корпусной командир получает тревожное известие: шведы в больших силах напали на гарнизон Куопио. Барклай-де-Толли с большей частью своих сил возвращается в город и 18-го числа разбивает близ него вражеский морской десант.

На этом его участие в кампании 1808 года прекращается. Тяжело заболевший генерал был вынужден уехать в Санкт-Петербург. В столице стал участвовать в заседаниях Военного совета. Выздоровев, М.Б. Барклай-де-Толли вновь отправляется в Финляндию: в феврале 1809 года следует назначение командиром так называемого «Вазского» корпуса, предназначенного к переходу через Ботнический залив на территорию Швеции. Получив назначение, он сразу же выезжает в Або, а оттуда – в Вазу.

Для перехода по льду Ботнического залива через пролив Кваркен шириной в 100 километров составляется войсковая колонна: 3 тысячи человек при 8 полевых орудиях. Свое движение к берегам собственно Швеции она начала из города Вазы. Замерзший Кваркен таил в себе многие опасности: «Ибо Кваркен зимою наполнен огромными полыньями и трещинами во льду, прикрываемыми наносимым снегом».

Выступив в поход 7 марта, русские войска 10-го числа вышли к берегам противного государства. Шведы, не принимая боя, почти всюду уходили от столкновения без пальбы. Бежала прочь с побережья близ Умео и большая часть местных жителей. Колонна Барклая-де-Толли без боя занимает город. В Стокгольме начинается паника: война пришла из Финляндии на территорию Швеции. Воинствующий король Густав лишился престола.

Пробыв в Умео несколько дней, русский экспедиционный отряд 15 марта двинулся в обратный путь, к берегу Финляндии, в Вазу. В донесении императору Александру I корпусной начальник скажет о переходе через Кваркен такие примечательные слова:

«…Понесены были труды, единственно русскому преодолеть возможные».

Одновременно с этим рейдом проводился и другой подобный: корпус генерала П.И. Багратиона совершил переход по льду на Аландские острова. Эта смелая «двойная» операция русского командования поставила Швецию в безвыходное положение, и та заключила мир с Россией, отказавшись от всяких притязаний на Финляндию.

За успешный зимний переход через Ботнический залив М.Б. Барклай-де-Толли 20 марта 1809 года вместе с П.И. Багратионом производится в генералы от инфантерии. Теперь он, кавалер многих орденских наград, входит в круг высшего генералитета Российской империи. Возраст позволял ему видеть перспективу в армейской службе.

Война со Швецией победно завершилась. Часть армейских сил выводится с театра военных действий. В мае новоиспеченный полный пехотный генерал назначается главнокомандующим Финляндской армией и финляндским генерал-губернатором. В должностной иерархии Российской империи это были, в силу близости к столице, посты большой важности.

В мае 1809 года император Александр I пожаловал супруге М.Б. Барклая-де-Толли – Елене Августе Элеоноре, урожденной фон Смиттен, за военные заслуги ее мужа орден Святой великомученицы Екатерины. Так жена полководца стала Кавалерской дамой, получив право часто бывать при дворе.

Когда Александр I решил посетить Финляндию, эту часть территории Российской державы, примыкавшую к городу на Неве, то Барклай-де-Толли сопровождал государя в поездке из Борго в крепость Свеаборг.

Император получил хорошую возможность лично познакомиться со своим верноподданным, полководческая звезда которого стала восходить к зениту славы. Современники считали Александра I Павловича человеком осторожным, но достаточно проницательным. Поэтому монарх редко ошибался в людях, которых вводил в свое окружение.

К тому времени в России с 1802 года уже действовала система министерского управления. Вскоре после Тильзитского мира 1809 года в Европе стала все яснее ощущаться угроза нового столкновения империи Романовых с наполеоновской Францией. Временщик генерал от артиллерии А.А. Аракчеев, человек лично жестокий, оказался не способен к подготовке военной силы России к новой большой войне, и государь решил заменить его более деятельным и знающим человеком.

Но при этом император Александр I постарался не обидеть своего фаворита. Граф Аракчеев был назначен председателем Департамента военных дел Государственного совета. И получил в подарок пару прекрасных лошадей с санями – настоящим произведением искусства. Только воцарение Николая I в 1825 году положило конец всесилию временщика…

20 января 1810 года генерал от инфантерии Михаил Богданович Барклай-де-Толли назначается главой Министерства военно-сухопутных сил, оставаясь им до сентября 1812 года. По должности своей военный министр становился членом Сената и Государственного совета.

Считается, что сановитый Санкт-Петербург воспринял это назначение достаточно холодно, и даже отчасти враждебно. Михаил Богданович смотрелся для него человеком без связей и покровителей. Да и к тому же сделавший всего за четыре года головокружительную карьеру от генерал-майора до полного генерала (генерала от инфантерии). И «поломавшего порядок старшинства» в генералитете.

…Новому главе Военного министерства на первых порах пришлось заниматься собственными штатами. При Барклае-де-Толли прекратила свое существование Военная коллегия, которая вела свое начало с эпохи царствования Петра I Великого. Теперь всеми военными делами на суше ведало министерство.

Как военный министр М.Б. Барклай-де-Толли проделал огромную работу в преддверии вторжения Великой армии императора французов Наполеона I Бонапарта в Россию. Его деятельность получила название военных реформ 1810–1812 годов. Но это было не просто наращивание военной силы государства перед быстро растущей внешней угрозой. На одном из первых докладов государю Михаил Богданович обратил его внимание на слабую защищенность западной границы России.

Можно считать, что Михаил Богданович еще до занятия поста военного министра имел четкое, собственное видение предстоящей войны России с наполеоновской Францией, которая была «уже не за горами». Через месяц после своего назначения, в феврале, он представил государю доклад «О защите западных пределов России». Военный министр предлагал войну вести оборонительную в междуречье Западной Двины и Днепра.

Возглавив Военное ведомство, Барклай-де-Толли провел ряд мероприятий по военно-экономической подготовке государства к предстоящей большой войне на континенте, совершенствованию системы органов военного управления и подготовки войск, как полевых, так и гарнизонных.

Министерство при нем было разделено на семь департаментов: Артиллерийский, Инженерный, Инспекторский, Аудиторский, Комиссариатский, Провиантский и Медицинский. «Петровская» Военная коллегия как дублирующий департаменты орган была упразднена. При министерстве были образованы Совет, канцелярия, создан Военно-ученый комитет из бывшего Артиллерийского военно-ученого комитета и Военно-топографического депо.

Новый глава Военного сухопутного ведомства трудился во имя Отечества добросовестно и продуктивно. Было подготовлено издание «Учреждения для управления большой действующей армией», в котором определялись права и обязанности высших армейских начальников и штат полевого штаба.

«Учреждение», изданное незадолго до Отечественной войны 1812 года, частично заменяло собой устаревший «Устав воинский» 1716 года, которым русская полевая армия руководствовалась с Петровских времен (и не без успеха) 96 лет (!).

Согласно «Учреждению», командование русской действующей армией вверялось главнокомандующему, давало ему неограниченную власть над войсками. Он «представлял лицо» императора и «облекался властью Его Величества».

Присутствие государя на театре войны автоматически слагало с главнокомандующего «начальство» над полевой армией. Однако в таких случаях полководец «мог остаться при своей власти», если был на то соответствующий высочайший приказ.

Создание «Учреждения для управления большой действующей армией» 1812 года – самая большая заслуга М.Б. Барклая-де-Толли на посту военного министра России. Этот документ обобщал многолетний отечественный боевой опыт и учитывал достижения буржуазной военной системы.

Вводятся другие документы, регламентирующие жизнедеятельность армии: «Наставление гг. пехотным офицерам в день сражения», «Общий опыт тактики», «Воинский устав пехотной дивизии», «Общие правила для артиллерии в полевом сражении», «Начертание на случай военных ополчений».

Военный министр, добившись на то высочайшего указа, ввел в русской армии корпусную организацию, что делало ее в тех условиях более мобильной, маневренной и лучше управляемой в мирное и военное время. В преддверии войны с Францией численность русской армии была заметно увеличена, заблаговременно были подготовлены резервы. Был сформирован лейб-гвардии Московский полк. В приграничной полосе строились новые крепости.

В 1810 году русская армия (полевые, крепостные и гарнизонные войска) состояла из 437 пехотных батальонов и 399 кавалерийских эскадронов. В 1811 году в ее составе значилось уже 498 батальонов пехоты и 409 эскадронов кавалерии, не считая 97 гарнизонных батальонов.

По состоянию на 1 января 1812 года в полевых войсках, то есть в рядах действующей армии, насчитывалось: в пехоте – 201 200 человек (215 батальонов), в регулярной кавалерии – 41 685 человек (41 полк), в артиллерии – 36 500 человек.

Благодаря усилиям Военного ведомства, то есть по исполнении начинаний генерала от инфантерии М.Б. Барклая-де-Толли на посту его главы, к концу 1812 года численность сухопутных сил Российской империи была доведена до 975 тысяч человек, в том числе в полевых войсках было 815 тысяч человек, в гарнизонных – 60 тысяч человек и в иррегулярных – около 100 тысяч человек.

Для увеличения численности вооруженных сил (армии) в предвоенный период по предложению военного министра было проведено несколько внеочередных рекрутских наборов. В 1811 году – один, из расчета 4 рекрута с 500 «душ мужского пола». Эти рекруты направлялись в города Ярославль, Кострому, Владимир, Рязань, Тамбов и Воронеж. В каждом из них формировалось по два пехотных полка, составивших две дивизии. До начала войны они успели влиться в состав полевой действующей армии.

В военном 1812 году было осуществлено три рекрутских набора в сухопутные войска. Под ружье было поставлено более двух процентов дееспособного мужского населения российских деревень. Эти три набора 1812 года дали 1227 тысяч рекрутов. В том же году, кроме того, набиралось государственное ополчение численностью около 200 тысяч человек.

Благодаря усилиям российского Военного министерства в рамках подготовки государства к войне с наполеоновской Французской империей и ее союзниками в марте 1812 года в полевых войсках имелось:

в пехоте – 6 гвардейских полков, 14 гренадерских, 96 пехотных, 50 егерских (легкой пехоты), 4 морских (морской пехоты); всего пехота насчитывала в своих рядах 365 тысяч человек (в это число входили 4 тысячи пионеров, или саперов).

В кавалерии – 6 гвардейских, 8 кирасирских, 36 драгунских, 5 уланских и 11 гусарских полков, при этом общая численность регулярной кавалерии составляла 76 тысяч человек; существовала еще и более многочисленная иррегулярная легкая конница – казачья и национальных формирований (башкирских, калмыцких, тептярей и других).

Часть казачества не могла принять участие в Отечественной войне 1812 года, поскольку была задействована для службы на пограничных укрепленных линиях – Кавказской, Оренбургской и Сибирской. Это относилось прежде всего к таким казачьим войскам, как Кавказское линейное (располагалось на Северном Кавказе по правому берегу реки Кубань и левому берегу реки Терек), большей части Уральского и Оренбургского, а также к сибирским казакам.

Полевая артиллерия русской армии насчитывала 40 тысяч человек при 1620 орудиях (различных систем и калибров), из которых в 5 гвардейских артиллерийских ротах числилось 60 орудий, в полевых батарейных и легких артиллерийских ротах – по 648 орудий и в конно-артиллерийских ротах – 264 орудия.

Все это свидетельствовало об административных способностях М.Б. Барклая-де-Толли на посту военного министра. В будущем немногие главы российского Военного ведомства могли проделать в короткий, всего двухлетний срок подобный огромный объем организационных работ. России же после войн с наполеоновской Францией пришлось участвовать еще в десятке больших войн и военных кампаний.

Но… большая часть этих полевых войск России в случае начала военных действий наполеоновской Франции против нее в начале 1812 года не могла оказаться непосредственно на театре войны по следующим объективным причинам:

в составе Дунайской армии генерала от инфантерии М.И. Голенищева-Кутузова (на территории княжеств Валахии и Молдовы) находилось более 80 тысяч полевых войск, которые участвовали в еще не закончившейся Русско-турецкой войне 1806–1812 годов;

в Крыму и в Новороссии под командованием генерал-лейтенанта герцога Ришелье располагалось 20 тысяч полевых войск, которые были расквартированы там на случай возможного турецкого десанта, поскольку в Стамбуле продолжали открыто заявлять о своих исторических правах на Крымский полуостров и Северное Причерноморье;

на Кавказской пограничной укрепленной линии (от устья Кубани до устья Терека) было сосредоточено 10 тысяч войск под командованием генерал-лейтенанта Ртищева; эти войска (сравнительно немногочисленные с учетом возложенных на них задач) вели борьбу с постоянными набегами «немирных» горцев, прежде всего Чечни и Черкесии, на Кавказскую пограничную линию;

в Грузии на линии государственной границы с Турцией, Эриванским ханством (частью шахской Персии) в закавказских гарнизонах стояло 24 тысячи русских войск под командованием генерал-лейтенанта маркиза Ф.О. Паулуччи;

в Финляндии для прикрытия российской столицы от «традиционного» противника в лице Швеции дислоцировался 30-тысячный корпус под командованием генерал-лейтенанта Ф.Ф. Штейнгеля;

в Москве, будучи в начальной стадии формирования, находилась 27-я пехотная дивизия генерал-майора Д.П. Неверовского (8 тысяч человек), создаваемая из гарнизонных батальонов и вошедшая в состав действующей армии только в самом начале войны;

кроме того, 12 тысяч обученных рекрутов еще не были введены в состав дивизий и 80 тысяч человек пребывали в запасных батальонах и эскадронах полевой армии.

Таким образом, перед самым началом вторжения наполеоновской армии в пределы России из 480-тысячной русской полевой армии для «открытия» боевых действий против неприятеля не могли быть задействованы 264 тысячи человек. В марте 1812 года Россия способна была выставить против Франции с ее более чем 600-тысячной Великой армией всего 218–220 тысяч полевых войск.

Из этих сил в том же месяце марте по высочайшему повелению Военным министерством были сформированы три Западные армии – 1-я (Барклая-де-Толли, 127 тысяч человек), 2-я (Багратиона, 45–48 тысяч человек) и 3-я (генерала от кавалерии Тормасова, около 46 тысяч человек). Последняя из этих армий располагалась на 100 километров южнее от соседней 2-й армии на Волыни, за заболоченными лесами Полесья.

…При Барклае-де-Толли началась серьезная и обширная программа фортификационного укрепления западной государственной границы. Усиливались действующие крепости, в инженерном отношении оборудовались места дислокаций 1-й и 2-й Западных армий. Вдоль рек Немана, Западной Двины, Березины строились укрепленные военные лагеря, депо, склады армейского снабжения. Из числа крепостей наибольшее внимание уделялось Дриссе, Риге, Динабургу, Борисову, Бобруйску, Киеву.

Подготовка России к ожидавшемуся вторжению наполеоновской армии требовала огромных материальных расходов. В два предвоенных года, когда Военное министерство возглавлял М.Б. Барклай-де-Толли, финансовые затраты государственной казны на оборону, прежде всего на нужды армии, были непомерно велики.

Так, из общей суммы расходов государственного бюджета на 1810 год, составлявшей 279 миллиона рублей, на военные цели было израсходовано 147,6 миллиона рублей. В следующем, 1811 году из общей суммы российского бюджета – 337,5 миллиона рублей – на военные нужды пошло 137 миллионов рублей. Общие расходы непосредственно на Отечественную войну 1812 года, по самым скромным подсчетам, составили 155 миллионов рублей. В эту сумму не вошли огромные материальные потери и ущерб, нанесенный неприятельской армией местному населению.

В городах Новгороде, Твери, Трубчевске и Сосницах были созданы основные продовольственные базы для армии. Благодаря усилиям Провиантского департамента Военного министерства к началу войны удалось создать огромные запасы провианта: более 353 тысяч пудов муки, свыше 33 тысяч пудов различных круп и почти 469 тысяч пудов овса.

Одновременно создавались запасы вооружения и боевых зарядов. Орудийное производство оказалось сконцентрированным на казенных литейных заводах, главным образом на Олонецком, Санкт-Петербургском и Луганском.

На 28 казенных и 118 частных чугунолитейных заводах Урала были размещены дополнительные заказы на производство 293 тысяч пудов артиллерийских снарядов. В пересчете на вес трехфунтовой гранаты или ядра это составляло около 4 миллионов снарядов.

В арсеналах Санкт-Петербурга, Москвы, Киева, а также на складах Тульского и Сестрорецкого оружейных заводов накапливалось огнестрельное и холодное оружие, прежде всего стрелковое: ружья пехотные, кирасирские и драгунские, карабины гусарские. Здесь же хранилось большое количество неисправного оружия, подлежащего починке. Главным поставщиком ружей продолжала оставаться Тула с большим числом мелких оружейных мастерских.

Остро стоял вопрос подготовки кавалерийских резервов. По предложению военного министра их создание было возложено на генерала от кавалерии А.С. Кологривова. Вместе с ним этой задачей занимался инспектор внутренней стражи граф Е.Ф. Комаровский. Последний занимался поставкой в армию лошадей. Император Александр I писал ему:

«…Я хочу возложить на тебя весьма важное поручение… И мы, и неприятель более имеем нужды в лошадях, нежели в людях… Пиши обо всем прямо ко мне».

В 1812 году генерал-лейтенант Комаровский закупил 13 тысяч лошадей в Волынской и Подольской губерниях. Здесь помещики по высочайшей воле получили право вместо рекрутов «выставлять» лошадей. Подобных послаблений для центральных областей не делалось. В следующем, 1813 году Комаровский собрал для действующей армии в Курской, Орловской и других губерниях 40 тысяч лошадей. Как показала война, потери лошадей оказались огромны.

Казачество и иные иррегулярные конные войска сами обеспечивали себя необходимым числом лошадей как для всадников, так и для конной артиллерии и обозов. Это давало казне империи два века ее существования огромную экономию.

…Возглавив Военное ведомство, Михаил Богданович позаботился об организации разведки за границей. Летом 1810 года он представил на рассмотрение монарха докладную записку. В ней, среди прочего, он просил разрешения направить в российские посольства военных чиновников, которые занимались бы в европейских столицах агентурной работой. Александр I на это свое согласие дал.

В состав посольств были назначены военные агенты, прообраз современных военных атташе. Они озадачивались письменными инструкциями. К подбору их относились весьма тщательно. Такие люди должны были относиться к числу «храбрых, распорядительных и точных высших офицеров». Однако военный министр посылал военными агентами в столицы Европы не только высших офицеров, но и младших, имевших «природную склонность» к такого рода деятельности.

Кто же олицетворял собой военную разведку в наполеоновской пол-Европе перед грозой 12-го года? В Париже – полковник А.И. Чернышев, будущее второе лицо в империи Николая I. В Вене и Берлине – полковники по квартирмейстерской части Ф.В. Тейль фон Сераскиркен и Р.Е. Ренни (его через год сменил поручик Г.В. Орлов). В Мюнхене – поручик П.Х. Граббе. В Дрездене – майор В.А. Прендель, воевавший в 1799 году под суворовскими знаменами. В Мадриде – поручик П.И. Брозин. Примечательно, что все они в последующем получат генеральские чины.

Лично военным министром для русских агентов за границей была составлена инструкция о ведении ими разведывательной деятельности. Более того, большинство из них он знал лично. Император утвердил военным агентам, как посольским людям, большие должностные оклады – от 800 рублей и выше.

Со стороны казалось, что в руках Барклая-де-Толли сосредоточились все нити управления военной организацией Отечества. Однако он не смог воспрепятствовать тому, что император Александр I на случай войны с наполеоновской Францией принял план действий, разработанный его ближайшим советником по военно-теоретическим вопросам К.Л. Фулем (Пфулем) – прусским генералом на русской службе. Государь не прислушивался к возражениям.

Военный министр знал из донесений разведки, которые приходили прежде всего из Парижа, что к российским границам (в Восточную Пруссию, в Польшу) стягивается огромная наполеоновская армия. Михаил Богданович заблаговременно писал в докладных императору Александру I:

«Необходимо… начальникам армий и корпусов иметь начертанные планы их операций, которых они по сие время не имеют…»

Началу вторжения Великой армии в российские пределы предшествовала разведывательная деятельность сторон. Глава Военного ведомства России не мог не вызывать интереса французских резидентов. Одним из таковых был капитан де Лонгрю, адъютант посла Парижа в городе на Неве Ж.А. Лористон. Он и дал Михаилу Богдановичу следующую характеристику, с которой познакомился Наполеон:

«Генерал Барклай-де-Толли. Военный министр. Лифляндец, женился на курляндке, которая видится у себя только с дамами из этих двух провинций. Это человек 55 лет, немного изможденный, великий труженик, пользующийся превосходной репутацией».

…Россия начинает стягивать свои полевые войска к западной государственной границе. 19 марта 1812 года генерал от инфантерии М.Б. Барклай-де-Толли назначается главнокомандующим 1-й (самой большой) Западной русской армией, номинально оставаясь военным министром. Военное ведомство временно передается в руки генерал-лейтенанта князя А.И. Горчакова.

1-я Западная армия стояла на прикрытии западной границы, дислоцируясь в двух губерниях – Виленской и Гродненской.

По одному из предвоенных планов российского командования 1-я Западная армия в случае вторжения Наполеона должна была сосредоточиться у Свенцян. Оттуда она должна была отойти в Дрисский лагерь и встретить там неприятеля. С началом войны от этого плана, как показал ход событий, пришлось решительно отказаться.

Барклай-де-Толли 31 марта прибывает в Вильно, который являлся армейской главной квартирой. В тот же день он издает Приказ по 1-й Западной армии за? 1. Приказ был краток:

«Вступя в командование высочайше вверенной мне армии, делаю сим известным войскам под начальством моим состоящим. Подлинной подписал Главнокомандующий Армиею Барклай-де-Толли…»

Попав в приграничье, М.Б. Барклай-де-Толли из Вильно направил императору Александру I свои соображения о необходимости перехода русских войск через пограничную реку Неман для последующих наступательных действий против Великой армии Наполеона на польской земле и в Восточной Пруссии. Впрочем, подобные предложения поступили государю не только от него.

Но этот план военного министра по нанесению упреждающего, превентивного удара по неприятелю не был принят. Самодержец дал Михаилу Богдановичу в апреле месяце собственноручный ответ. Вот выдержка из него:

«…Важные обстоятельства требуют зрелого рассмотрения того, что мы должны предпринять. Высылаю Вам союзный договор Австрии с Наполеоном. Если наши войска сделают шаг за границу, то война неизбежна…

При приезде моем в Вильну окончательно определим дальнейшие действия. Между тем примите меры к тому, чтобы все было готово, и если мы решимся начать войну, чтобы не встретилось остановки».

В Вильно 14 апреля прибывает монарх в сопровождении блестящей и многочисленной свиты. Можно полагать, что он остался доволен состоянием войск 1-й русской Западной армии. Этим, пожалуй, можно объяснить такое высочайшее распоряжение:

«…Его Императорское Величество жалует всем нижним чинам бывшим сего числа (8 мая. – А.Ш.) в строю, по рублю и по фунту мяса на каждого».

Александр I осознавал, что не обладает полководческим талантом, поэтому не взял на себя бремя главнокомандующего с неизбежной при этом ответственностью за принимаемые решения. Но он и не внял совету своего военного министра о назначении такого главнокомандующего, предоставив М.Б. Барклаю-де-Толли право отдавать распоряжения от своего имени. Естественно, что важнейшие из них проходили согласование с самодержцем.

…Отечественная война 1812 года началась в ночь на 12 июня. Основные силы Великой армии во главе с самим Наполеоном наносили удар с территории Восточной Пруссии по самой крупной группировке русских войск. Ею и была 1-я Западная русская армия, состоявшая из шести пехотных, трех кавалерийских (они тогда назывались резервными) и одного летучего казачьего корпусов общей численностью (на июнь 1812 года) почти в 120 тысяч человек при 380 орудиях. Войска Барклая-де-Толли располагались в районе Россиены, Вильно, Гродно и прикрывали 220-километровый участок западной границы России.

Всего в состав 1-й Западной армии входило 150 батальонов пехоты, 128 эскадронов кавалерии и 20 казачьих полков. 1-м пехотным корпусом командовал генерал-лейтенант граф П.Х. Витгенштейн, 2-м – генерал-лейтенант К.Ф. Багговут, 3-м – генерал-лейтенант Н.А. Тучков 1-й, 4-м – генерал-лейтенант граф П.А. Шувалов, 5-м (резервным; в его состав входила Гвардия) – цесаревич Константин Павлович и 6-м – генерал от инфантерии Д.С. Дохтуров. Кавалерийскими корпусами командовали генерал-адъютант Ф.П. Уваров, генерал-адъютант барон Ф.К. Корф и генерал-майор граф П.П. Пален 3-й. Во главе летучего казачьего корпуса стоял генерал от кавалерии донской атаман М.И. Платов.

Барклаю-де-Толли подчинялась и соседняя (к югу) багратионовская 2-я Западная армия (вплоть до назначения главнокомандующим Главной действующей армией генерала от инфантерии М.И. Голенищева-Кутузова). В условиях значительного превосходства в силах наполеоновской Великой армии Барклай-де-Толли сумел осуществить отход двух русских армий от линии государственной границы к Смоленску, сорвав тем самым план императора французов разгромить их порознь.

Однако большинство современников, в том числе и русского генералитета, осудило такой план действий российского военного министра «из немцев». События же войны в ее начальный период развивались следующим образом.

После получения известия о переходе наполеоновской Великой армии через пограничную реку Неман Барклай-де-Толли стал незамедлительно стягивать свою армию к Свенцянам, удалившись от линии границы. Он словно приглашал Наполена идти на восток. В то время 2-я Западная армия еще оставалась на месте и, вполне возможно, могла оказаться против правого фланга наступающей неприятельской сухопутной «армады».

Император французов принял такое «предложение». Он был и великим стратегом, и великим тактиком. То есть великим шахматистом в военном мундире, который мог просчитывать и свои действия, и действия соперника на много ходов вперед. И к тому же, как вспоминал позднее его маршал Л.-Г. Сен-Сир:

«Наполеону был известен план, принятый Барклаем-де-Толли и состоявший в немедленном отступлении русской армии на правый берег (Западной) Двины, лишь только французы войдут в Россию».

Первоначально 1-я Западная русская армия отступала к Дриссе, чтобы занять оборону в построенном там по плану Фуля укрепленном лагере. Из-за этого разрыв между 1-й и 2-й армиями значительно увеличился. Кроме того, непригодность Дрисского лагеря для обороны стала очевидной не только для генералитета, но и для самого императора Александра I. Он «поддался» уговорам своего окружения и 7 июля отбыл в Санкт-Петербург, чтобы оттуда управлять воюющей Россией. Это во многом развязало руки Барклаю-де-Толли. Для начала русскими войсками оставляется дрисский лагерь-«ловушка».

Отступление русских войск от государственной границы и нежелание Барклая-де-Толли дать неприятельской армии генеральное сражение вызвали недовольство широкой общественности, и прежде всего в рядах самой армии. Отход ее в глубь России был полон трагических впечатлений. И Михаил Богданович, сам не желая того, «вступил в резкий конфликт с генералитетом, армейской массой и гражданским населением».

Причины этого крылись не только в приказах отступать и отступать еще дальше. «Оппозицию» военному министру в его штабе возглавил не кто иной, как сам великий князь Константин Павлович, считавшийся в то время наследником престола. От него главнокомандующий избавился, отправив донесение государю.

Современники и последующие исследователи свидетельствовали: отступление, как неизбежность начала Отечественной войны 1812 года, единственно спасительный в тех условиях ход ведения военных действий, было не понято патриотически настроенным и потому негодующим российским обществом. Начальствующее поведение старшего по положению главнокомандующего обсуждалось в штабе Багратиона и в собственном штабе Барклая-де-Толли, в полках и дворянских семьях, при царском дворе и в придорожных трактирах.

Авторитет военного министра упал, и он уже не мог претендовать на безусловное верховное командование в начавшейся войне. Не мог, прежде всего, в моральном плане. Однако несомненной заслугой Михаила Богдановича стало то, что он сумел сохранить русскую армию для Бородинского сражения.

Многие ли летом и осенью 1812 года понимали правильность отступательной стратегии полководца? Ведь на всех здравомыслящих в русском стане давила тяжесть впечатлений не дня вчерашнего, а дня сегодняшнего. Вне всякого сомнения, Барклая-де-Толли понимали в те дни лишь немногие. Одним из таких людей был прославленный армейский партизан А.Н. Сеславин, бывший адъютантом и любимцем главнокомандующего 1-й русской Западной армией. Сеславин писал:

«Он первый ввел в России систему оборонительной войны, дотоле неизвестной. Задолго до 1812 года уже решено было, в случае наступления неприятеля, отступать, уступить ему всю Россию до тех пор, пока армии не сосредоточатся, не сблизятся со своими источниками, милиция не сформируется и образуется, и, вовлекая таким образом внутрь России, вынудить его растягивать операционную свою линию, а чрез то ослабевать, теряя от недостатка в съестных припасах людей и лошадей.

Наполеон, ожидая долгое время от россиян наступательной войны, а вместе с тем верной гибели армии и рабства любезного нашего Отечества, сам наступил.

С первого шага отступления нашей армии близорукие требовали генерального сражения; Барклай был непреклонен. Армия возроптала. Главнокомандующий подвергнут был ежедневным насмешкам и ругательствам от подчиненных, а у двора – клевете. Как гранитная скала с презрением смотрит на ярость волн, разбивающихся о подошву ее, так и Барклай, презирая незаслуженный им ропот, был, как и скала неколебим…»

Тот же А.Н. Сеславин, один из самых прославленных героев Отечественной войны 1812 года, приводит такой разговор между ним, офицером-ординарцем, и своим начальником. Который выслушав донесение, неожиданно спросил о чем-то сильно гнетущем его уже многие дни:

– Какой дух в войске и как дерутся, и что говорят?

– Ропщут на вас, бранят вас до тех пор, пока гром пушек и свист пуль не заглушит их ропот.

– ?Я своими ушами слышал брань и ее не уважаю; я смотрю на пользу Отечества, потомство смотрит на меня… Все, что я ни делаю и буду делать, есть последствие обдуманного плана и великих соображений, то есть плод многолетних трудов. Теперь все хотят быть главными… И тот, который долженствовал быть мне правою рукою, отличась только под Прейсиш-Эйлау в полковницком чине, происками у двора ищет моего места; а дабы удобнее того достигнуть, возмущает моих подчиненных».

Под этим человеком, бывшим в сражении при Прейсиш-Эйлау полковником, Барклай-де-Толли понимал своего главного оппонента в тяжелые для всех дни отступления от границы к Бородину – Багратиона…

Для защиты санкт-петербургского направления из состава войск 1-й Западной русской армии был выделен корпус генерал-лейтенанта П.Х. Витгенштейна численностью 23 тысячи человек. Первый отдельный пехотный корпус занял позиции под Полоцком, чтобы уже вскоре принять на себя удар наполеоновских корпусов маршалов Удино и Сен-Сира.

Отступление войск армии Барклая-де-Толли оказалось для людей не из легких. Майор 1-го егерского полка М.М. Петров после войны вспоминал в своих записках:

«В последний опаснейший 60-верстный переход к двору Мещиуам… изнурение нижних чинов егерской нашей бригады в жаркий день до того простерлось, что несколько человек пали на пути мертвыми и у многих, по истощении всего поту, выступила под мышцами кровь.

Тут офицеры 1-го и 18-го егерских полков изъявили чрезвычайную любовь к своим подчиненным: они верховых своих лошадей навьючили ранцами обессилевших солдат, а сами несли на своих плечах по две патронные сумы и по два ружья, а иные могутные – и более».

Отступление 1-й Западной армии проходило с постоянными арьергардными боями, наиболее ожесточенный из которых состоялся у местечка Островно, в 20 километрах от Витебска. Главнокомандующий выставил здесь заслоном 4-й пехотный корпус генерала А.И. Остермана-Толстого, усилив его пятью полками кавалерии (в том числе лейб-гвардии Драгунским и Гусарским) и ротой конной артиллерии. Всего 8 тысяч штыков и 2 тысячи сабель.

Наполеон, чтобы «открыть» себе дорогу на Витебск, приказал маршалу Иоахиму Мюрату с авангардом Великой армии сбить заслон противника. Однако позиция русской пехоты вдоль Витебской дороги оказалась прикрытой с флангов болотами и лесами. В силу этого обход позиции с флангов требовал на маневр немалого времени, чего ситуация Бонапарту не позволяла. Завязалось ожесточенное сражение. Французы делали все для того, чтобы противник большими силами втянулся в бой, и «тогда ему не миновать было генеральной баталии».

Выполнив поставленную задачу задержать авангард французов, Остерман-Толстой в полном порядке увел от Островно свои войска. Он не стал вводить в дело присланные ему главнокомандующим подкрепления, которые были значительные числом и силой. То есть завязки «Витебского генерального сражения» не получилось. Император-полководец Наполеон I проиграл здесь своему сопернику поединок в стратегии.

Те события под Витебском многие современники, в том числе и те, кто находился в те дни в армейских рядах, истолковали как нежелание военного министра наконец-то дать Наполеону генеральную баталию. Об этом говорили и в кругу офицерства, и в полках 1-й Западной армии: драться с французами хотели все! Так, герой Отечественной войны 1812 года Денис Давыдов в одном из своих послевоенных писем свидетельствовал для потомков:

«13-го июля Мюрат, подкрепленный 4-м корпусом, атаковал Остермана…

Наши отступали к Витебску, где все ожидали генерального сражения; по оправдательному письму ген(ерала) Барклая видно, что и он склонен был на сие пагубное предприятие, ибо он говорит: «Мое намерение было сражаться при Витебске, потому что я чрез сражение сие достигнул бы важной цели, обращая на сию точку внимание неприятеля, останавливая его, и доставляя тем к(нязю) Багратиону способы приближиться к 1-й армии».

Но он, кажется, не принял в уважение, что неприятель, занимая его при Витебске, одним или двумя корпусами, мог обратить все силы свои к Смоленску, и что по овладению им сим городом все способы соединения обеих армий пресекутся…

К счастию, на 15-е число ге(нерал) Барклай проник опасности и вследствие сего армия предприняла того дня отступление…»

Под Витебском, как казалось тогда многим, русская армия должна была наконец-то скрестить оружие с французами. Но этого не случилось, и отступление продолжилось. Разговоры об «измене» Барклая-де-Толли получили в рядах действующей армии новый всплеск. Участник Отечественной войны Н.Е. Митаревский в своих воспоминаниях рассказывал:

«…Между тем неудовольствие и ропот усиливались. Негодовали единственно на Барклая-де-Толли и не только возлагали на него вину, но еще прибавляли много небывалого. Высшие офицеры обвиняли его в нерешительности, младшие – в трусости, а между солдатами носилась молва, что он – немец, подкуплен Бонапартом и изменяет России.

Обвиняли его за то, что даром отдал Смоленск, что пошел от него по Петербургской дороге и тем чуть не отдал всей армии в руки Наполеона. Особенно неприятное впечатление произвело известие, что Барклай-де-Толли поссорился с князем Багратионом, которого все превозносили до небес…

Дух между солдатами и офицерами был самый воинственный. Французов нисколько не боялись, и хотя всем было известно, что французы гораздо нас многочисленнее, однако ж все с нетерпением желали с ними сразиться».

…После столкновения у Витебска император Наполеон понял, что разбить главные силы русской армии в приграничье ему так и не удалось. И Барклай-де-Толли, и Багратион «ушли от него». И он стал строить новый план войны с Россией. Но на то, чтобы идти дальше в глубь ее территории, к Москве, великий завоеватель решился, как известно, после тяжелых раздумий. Это было и понятно: его Русский поход с первых дней стал складываться совсем не так, как он его задумывал. Он преследовал армии русских так, словно это была «погоня за миражом».

Однако на продолжение Русского похода Бонапарт решился тогда не сразу. В Витебске император французов «объявляет кампанию 12-го года конченною: «Здесь я остановлюсь, – говорит он, – осмотрюсь, соберу армию, дам ей отдохнуть и устрою Польшу. Две большие реки очертят нашу позицию; построим блокгаузы, скрестим линии наших огней, составим каре с артиллериею, построим бараки и провиантские магазины, в 13-м будем в Москве, в 14-м – в Петербурге. Война с Россиею – трехлетняя война!»

Но эти слова остались только словами. Перед Великой армией зримо маячили две русские Западные армии, грозя неприятелю соединением под Смоленском, «ключом двух дорог – на Москву и Петербург». Разбить противника в приграничье французы так и не смогли при всех своих стараниях. Наполеон, зная о своем превосходстве в силах, решает идти дальше в глубь России:

«Постоянно памятуя и вспоминая пример Карла XII и высказывая решение никак не повторить его ошибки, делает именно эту ошибку!»

Именно в Витебске император Наполеон понял, что Русский поход складывается для его Великой армии совсем не так, как задумывалось. Его больше всего пугали трудно объяснимые по опыту прежних войн потери в людях, которые приходили на отставших по плохим дорогам, больных и дезертиров.

Думается, что при обвинениях военного министра России в нежелании дать Великой армии генеральную баталию следует отметить следующее. Отход 1-й Западной армии в глубь России для соединения со 2-й Западной армией проходил в ожесточенных арьергардных боях с наседающим неприятелем. Такие столкновения состоялись при Ошмянах, Козянах, Кочергишках, Островно, Какувячине, Лучесе.

Более того, в самом начале военных действий авангард генерал-майора И.С. Дорохова и казачий корпус атамана М.И. Платова оказались отрезанными неприятелем от главных сил 1-й Западной армии. И до самого Смоленска им пришлось отступать вместе с багратионовской армией.

Михаилу Богдановичу до самого назначения единого главнокомандующего приходилось «отбиваться» от пылкого князя Багратиона, настаивавшего перед военным министром на наступательных действиях и горевшего желанием сразиться с неприятелем в большой битве. За этим «поединком» двух военных вождей следила не только русская армия, но и официальный Санкт-Петербург. Но Барклай-де-Толли оставался верен себе, продолжая отступать все дальше и дальше в самую глубь России. Позднее он объяснится в своих мемуарах:

«Я при сем заметил, что мы имеем дело с предприимчивым полководцем, который не упустил бы случая обойти своего соперника и тем исторгнуть победу».

…План М.Б. Барклая-де-Толли на начальный период войны, который имел столько возражений, все же был исполнен. Две русские Западные армии соединились под стенами древнего города-крепости Смоленска, прикрывавшего собой врагу прямой путь на первопрестольную Москву. 20 июня к Смоленску подошла 1-я Западная армия, на другой день – 2-я Западная армия. Успешно проведенное Смоленское сражение подняло боевой дух отступающих войск. Военный министр руководил Смоленским сражением. Он же командовал арьергардным боем под местечком Заболотье.

На Смоленщине по инициативе Михаила Богдановича был сформирован армейский летучий (партизанский) отряд под командованием генерал-майора Ф.Ф. Винцингероде. Его действия положили начало ведению малой войны на территории, занятой неприятелем.

Наполеон и под Смоленском не смог навязать противной стороне генеральное сражение. Барклай-де-Толли же после личной встречи с П.И. Багратионом и проведенного военного совета принял решение продолжать отход к Москве.

Сейчас трудно судить о том, как он намеревался поступить в ближайшие дни, поскольку тому веских документальных свидетельств нет. Однако известно его письмо московскому генерал-губернатору графу Ф.В. Ростопчину, в котором говорилось о необходимости решить судьбу войны генеральной баталией:

«Непременным долгом считаю уведомить Ваше Сиятельство, что после отступления армий от Смоленска нынешнее положение дел непременно требует, чтоб судьба наша решена была генеральным сражением. Я прежде сего полагал продолжить войну до окончательного составления внутренних ополчений. Все причины, доселе воспретившие давать онаго, ныне уничтожаются.

Неприятель слишком близок к сердцу России, и сверх того мы принуждены всеми обстоятельствами взять сию решительную меру, ибо в противном случае армии будут подвержены сугубой погибели и бесчестию…»

На марше от Смоленска Михаила Богдановича и застало сообщение из Санкт-Петербурга о том, что 5 августа главнокомандующим всех русских армий назначен генерал от инфантерии М.И. Голенищев-Кутузов. Михаил Богданович по императорскому указу сдал ему войска 1-й и 2-й Западных армий. Окружающие его люди знали, что самолюбию военного министра нанесен оскорбительный удар, но он сам никакого повода к подобным разговорам в своем кругу не подал. Лишь слегка замкнулся в себе.

Барклай-де-Толли предложил новому главнокомандующему по его прибытии к армиям дать неприятелю генеральную баталию у села Царево-Займище. О том, что военный министр нашел здесь «весьма выгодную» позицию для сражения, было сообщено Голенищеву-Кутузову, находившемуся в пути к армии. Тот незамедлительно послал в Царево-Займище своего адъютанта с письмом такого содержания:

«Милостивый государь мой Михайло Богданович!

Наставшее дождливое время препятствует прибыть мне завтра к обеду в армию; но едва только с малым рассветом сделается возможность продолжать мне дорогу, то я надеюсь с 17-го по 18-е число быть непременно в главной квартире.

Сие, однако же, мое замедление ни в чем не препятствует вашему высокопревосходительству производить в действие предпринятый вами план до прибытия моего.

С совершенным почтением и преданностью имею честь быть вашего превосходительства всепокорный слуга князь Михаил Г.-Кутузов».

Как известно, боя у Царева-Займища не произошло, хотя Барклай-де-Толли на то официальное разрешение получил. Новый главнокомандующий, лично осмотрев не им выбранную позицию, отверг предложение и приказал отступать дальше в поисках более выгодного поля для битвы. Действительно, расположить у Царева-Займища на позиции все русские войска было просто невозможно, хотя у тех же русских войск было огромное желание «драться с французом».

Была и другая причина, не менее веская для М.И. Голенищева-Кутузова. Численность 1-й и 2-й Западных армий составляла 95 734 человека. У Наполеона же «предполагали около 165 000 человек». Резервы к русской армии еще не подошли. И к тому же они оказались, как выяснилось позже, гораздо меньше обещанных из столицы.

В те дни М.Б. Барклай-де-Толли еще не знал о том, что Чрезвычайный Комитет по избранию единого главнокомандующего, по сути дела, лишил его поста военного министра. В заключении, представленном на имя императора Александра I, на сей счет говорилось следующее:

«…В обоих случаях, если бы военный министр Барклай-де-Толли согласился остаться в действующей армии или возвратился бы в С.-Петербург, то все же следует уволить его от звания военного министра…»

Однако монарх тянул с объявлением ему такого решения «до последней крайности». Он опасался, что объявление такого высочайшего решения негативно отразится «на состоянии умов» в войсках, в среде генералитета. И потому Михаил Богданович считал себя (и так считали в армии) военным министром даже на поле Бородина, продолжая слать письма императору.

…Большое поле для битвы после Царева-Займища нашлось у села Бородино. Ко дню Бородинской битвы М.Б. Барклай-де-Толли сумел сохранить не только свою армию, но и армию багратионовскую. Сохранить военную силу России, не дав ей растратить себя во время отступления от границы, растерять организованность, дисциплину и желание сражаться. Один из участников Отечественной войны 1812 года поэт Ф.Н. Глинка писал о Михаиле Богдановиче в таких словах:

«Я часто хожу смотреть, когда он проезжает мимо полков, и смотрю всегда с новым вниманием, с новым любопытством на сего необыкновенного человека…

Главнокомандующий армиями, генерал Барклай-де-Толли, проведший с такою осторожностию войска наши от Немана и доселе, что не дал отрезать у себя ни малейшего отряда, не потеряв почти ни одного орудия и ни одного обоза, – сей благоразумный вождь, конечно, увенчает предначатия свои желанным успехом…»

…Под начальством уже номинального военного министра оставалась только 1-я Западная армия. По численности она заметно превосходила багратионовскую 2-ю Западную армию. Поэтому полководец Голенищев-Кутузов поручил Михаилу Богдановичу на поле Бородина командовать центром и правым флангом русских войск. Его армия в день сражения на занимаемой позиции состояла из трех пехотных корпусов: генералов Багговута, Остермана-Толстого и Дохтурова.

В день 25 августа, когда отгремели пушечные залпы в схватке за Шевардинский редут, М.Б. Барклай-де-Толли был одним из тех военачальников, которые предлагали главнокомандующему «предупредить неприятеля». В чем заключался смысл этого «предупреждения», Михаил Богданович рассказал в своих мемуарах:

«…Князю Кутузову было предложено под вечер при наступлении темноты исполнить с армией так, чтобы правый фланг 1-й армии отправился на высоту Горки, а левый примыкал к деревне Семеновское, но чтобы вся 2-я армия заняла место, в коем находился тогда 3-й корпус.

Сие движение не переменило бы боевого порядка, каждый генерал имел бы при себе собранные свои войска; резервы наши, не начиная дела, могли быть сбережены до последнего времени, не будучи рассеяны, и может быть, решили бы сражение.

Князь Багратион, не будучи атакован, сам бы с успехом ударил на правый фланг неприятеля. Для прикрытия же нашего правого фланга, защищаемого уже местоположением, достаточно было бы построенных укреплений, 8-ми или 10-ти батальонов пехоты, 1-го кавалерийского корпуса и казачьих полков 1-й армии.

Князь одобривал, по-видимому, сию мысль, но она не была приведена в действие».

Эти слова, изложенные полководцем М.Б. Барклаем-де-Толли в «Соображениях военных действий 1-й армии в 1812 году», стали лишь частью затянувшейся дискуссии по поводу кутузовского плана на генеральную баталию. Но на поле Бородина не могло быть двойного прочтения плана на битву ни с той, ни с другой стороны. Поэтому мнение Михаила Богдановича на позиционное положение 1-й и 2-й Западных армий можно считать только его, частным, мнением. Главной русской армией в день 26 августа 1812 года командовал другой полководец России. Великий полководец.

…Все, кто видел Барклая-де-Толли в славный Бородинский день, единодушно отмечают его бесстрашие. Он появлялся в самых опасных местах расположения своих войск в центре кутузовской позиции. Поговаривали даже, что он не хотел жить и искал для себя смерти. Четыре лошади пали под ним. Все адъютанты, сопровождавшие его, за исключением одного, были убиты или ранены, а командующий армией остался невредим. Один из адъютантов главнокомандующего 1-й армий барон Вольдемар фон Левенштерн свидетельствовал в своих «Записках»:

«…Барклай поспешил к тому пункту, где произошло замешательство, но так как его лошадь была ранена (хотя продолжала скакать), то он оказался в большой опасности. Его преследовали несколько польских улан.

Мы сделали попытку спасти нашего генерала. Несколько кавалеристов разных полков, которых нам удалось собрать, помогли в этом. Мы бросились на польских улан, из которых одни были нами изрублены, а другие обращены в бегство. Барклай был спасен…»

26 августа 1812 года генерал от инфантерии М.Б. Барклай-де-Толли проявил большое искусство командования войсками и личное мужество при отражении натиска наполеоновских корпусов на центр русской позиции. Он не только занимался переброской войск на поддержку армии Багратиона, но и занимался защитой собственной позиции, когда накал битвы переместился от Семеновских флешей к Курганной высоте.

Этот Большой редут (как его назвали французы), известный нам больше как Батарея Раевского, стал свидетелем грандиозной кавалерийской схватки, которой, равно как и Бородинского сражения, Отечественная война 1812 года не знала. Император французов приказал маршалу Иоахиму Мюрату очистить кавалерией от русских поле у Большого редута и помочь пехоте овладеть высотой в центре позиции противника.

Та массированная кавалерийская атака превратила Бородинское поле в самый большой могильник лошадей за всю историю антинаполеоновских войн. Сам Барклай-де-Толли описывал финальную часть сражения 26 августа так:

«…Во время самого нападения на высоту центра неприятельская кавалерия, состоявшая большей частью из кирасир и нескольких полков уланских, ударила на 4-й корпус, там встретила она Перновский пехотный и 24-й егерский. Сии храбрые полки выжидали нападения неприятеля с неимоверным мужеством, допустили его на 80 или 60 шагов и дали по нему столь удачный залп, что он отступил в расстройстве.

Сумской и Мариупольский гусарские полки и Сибирский драгунский преследовали неприятеля, но, столкнувшись с неприятельской пехотой и артиллерией, возвратились в расстройстве. Неприятельская кавалерия, усиленная резервами, следовала по пятам за нашей конницей, пробилась вперед между колонн и пехотных каре и явилась таким образом в тылу 4-го и 6-го корпусов. Храбрые сии войска не замешкались, но приняли неприятеля с задних фасов своих каре; огонь, производимый ими и нашей конной артиллерией, привел в беспорядок неприятельские ряды.

Кавалерия наша снова построилась и с помощью нескольких драгунских полков ударила на неприятеля и совершенно его опрокинула, так что он вовсе из виду отступил за свою пехоту.

Тогда снова артиллерия открыла с обеих сторон смертоносное свое действие; казалось, что Наполеон решился уничтожить нас артиллерией. Пехота наша с чудесной твердостью выдержала ужаснейший пушечный огонь, в особенности войска, составлявшие угол центра, весьма потерпели, ибо там пересекало огонь со многих неприятельских батарей.

Во время сей ужасной канонады, сбившей с обеих сторон целые ряды, неприятель устроил несколько кавалерийских и пехотных колонн. Я предвидел жестокое нападение со стороны неприятеля; я послал немедленно за 1-й кирасирской дивизией, полагая, что она все еще на месте, мною предписанном, в коем намеревался я сохранить ее для решительного удара, но по несчастию была она уведена, не знаю кем, на край левого фланга. Адъютант мой едва достиг двух только кирасирских полков гвардии и, воротив оные, привел немедленно ко мне.

Между тем неприятель начал уже нападение, с частью своей кавалерии занимал он нашу, а с другой врубился в 24-ю дивизию, употребленную для прикрытия батарей на высоте центра. Неприятель опрокинул оную и облегчил тем атаку пехотным колоннам, подвинувшимся тогда с другой стороны.

Высота с частью артиллерии была взята штурмом, а 24-я дивизия возвратилась в величайшем смятении, но была немедленно остановлена и построена; тогда неприятельская кавалерия соединенными силами устремилась на нашу пехоту, я предвидел уже минуту решения нашей участи. Кавалерия моя была недостаточна к удержанию сей громады неприятельской, и я не смел ее вести против неприятеля, полагая, что будет опрокинута и в расстройстве притеснена к пехоте. Всю свою надежду полагал на храбрую пехоту и артиллерию, сделавшихся в сей день бессмертными; обе исполнили мое ожидание, неприятель был приостановлен.

В сию затруднительную минуту прибыли на рысях два гвардейских кирасирских полка, я указал им неприятеля, и они с редкой неустрашимостью устремились в атаку. Полки Сумской, Мариупольский и Оренбургский гусарские, Сибирский, Иркутский и Оренбургский драгунские последовали за ними. Псковский драгунский и Изюмский гусарский, также отряженные без моего о том сведения, прибыли тогда под начальством генерала Корфа, я поставил их в резерве.

Так началась кавалерийская битва из числа упорнейших, когда-либо случавшихся. Неприятельская и наша конница попеременно друг друга опрокидывала, потом строились они под покровительством артиллерии и пехоты, наконец наша успела с помощью конной артиллерии в обращении неприятельской кавалерии в бегство. Она совершенно отступила с поля сражения.

Пехота, стоявшая против 4-го корпуса, также отступила почти из виду артиллерии, оставив одну цепь стрелков; но взятая высота все еще сильно была защищаема, позади оной находилось еще несколько колонн пехоты и малое число кавалерии.

Пушечный огонь с обеих сторон возобновлялся, неприятельский мало-помалу ослабевал, но с наших батарей производилось беспрерывное действие до самого вечера по упомянутой высоте и колоннам, позади оной поставленным. Наконец темнота ночи водворила и с нашей стороны тишину…»

Когда под вечер шквал огня постепенно стих и битва в тот день завершилась, генерал от инфантерии М.Б. Барклай-де-Толли не сомневался в том, что на следующий день дело продолжится. Он считал, что борьба должна продолжиться и 27 августа. С аванпостов ему донесли, что французы почти всюду отошли на исходные позиции, словно соглашаясь на ничейный счет в состоявшемся сражении.

Не сомневаясь в том, что на следующий день сражение продолжится, Барклай-де-Толли дал соответствующие указания командирам подчиненных ему корпусов. Было приказано войскам, которые отошли с утренних позиций, возвратиться на них, в том числе и на Курганную высоту, хотя ее земляные укрепления были разрушены шквалом артиллерийского огня. Михаил Богданович пишет об этом так:

«Я поручил генералу Милорадовичу занять с войсками 1-й армии следующую позицию: правое крыло 6-го корпуса должно было опираться на высоты при деревне Горки. Направление 1-й линии находилось в прямой линии от сей точки к деревне Семеновское. 4-й корпус стал возле 6-го корпуса во второй, оба кавалерийские занимали 5-й корпус в резерве.

Для точности направления приказал я расположить огни в некотором расстоянии друг от друга, что и облегчило движение войск. Я предложил генералу Дохтурову подкрепить войска 2-й армии, собранные на левом фланге 4-го корпуса, и занять место между оным и корпусом Багговута. Я предписал сему генералу снова занять позицию, защищавшуюся им накануне. Я предписал приготовления к построению редута на высоте при деревне Горки; 2000 человек ополчения были на сие употреблены.

Я донес обо всех сих мерах князю Кутузову, он объявил мне свою благодарность, все одобрил и уведомил меня, что приедет в мой лагерь для ожидания рассвета и возобновления сражения.

Вскоре потом объявлен также письменный приказ, одобряющий все мои распоряжения. Я предписал сделать рекогносцировку, дабы узнать, занимает ли неприятель высоту центра (Курганную высоту. – А.Ш.): на оной найдены только рассеянные команды, занимающиеся своим отступлением. Вследствие сего предписал я генералу Милорадовичу занять сию высоту на рассвете несколькими батальонами и одной батареей.

Все утешались одержанной победой и с нетерпением ожидали следующего утра».

Но… в полночь Барклай-де-Толли получил предписание главнокомандующего, по которому следовало 1-й и 2-й Западным армиям отступать с Бородинского поля на Можайск. Потом Михаил Богданович напишет в своих мемуарах:

«Причина, побудившая к сему отступлению, еще поныне от меня сокрыта завесою тайны».

За заслуги в Бородинском сражении по представлению главнокомандующего М.И. Голенищева-Кутузова («храбрость его превосходила всякие похвалы») Михаил Богданович был награжден Военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 2-й степени.

Отступая по Можайской дороге к Москве, Барклай-де-Толли верил, что со дня на день, по крайней мере, под стенами первопрестольной русской столицы, завяжется новая битва. Настрой солдат и офицеров подавал Михаилу Богдановичу надежды на успех. 31 августа по 1-й армии был зачитан его приказ, написанный в селении Сетунь:

«…Небезызвестно каждому из начальников, что армия Российская должна иметь решительное сражение под стенами Москвы: каждый из начальников должен употребить возможное усилие к приведению в устройство частей войск подчиненных…»

Но на знаменитом в отечественной истории военном совете в Филях генерал от инфантерии М.Б. Барклай-де-Толли первым высказался за оставление Москвы ради спасения армии. Он сказал тогда пророческие слова, которые сбылись в том же 12-м году:

«Горестно оставить столицу, но если мы не лишимся мужества и будем деятельны, то овладение Москвою приготовит гибель Наполеону».

Его мнение авторитетно поддержал генерал-фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов, который, подводя итоги непростого, в бурных высказываниях, военного совета, сказал:

«Доколе будет существовать армия и находиться в состоянии противиться неприятелю, до тех пор останется надежда счастливо довершить войну, но по уничтожении армии и Москва, и Россия потеряны…

Первою обязанностью поставляю сохранить армию…

Сами уступлением Москвы приготовим мы гибель неприятелю».

Барклай-де-Толли оказался одним из тех начальников, на которого была возложена обязанность вывода войск из Москвы. Пройдет немного времени, и он увидит ее снова, но уже превращенной в пожарище.

…В середине сентября Барклай-де-Толли оставил действующую армию и пост военного министра вследствие болезни. Он просил императора за «милость» об увольнении ввиду «беспорядков, изнурения и безначалия, существующих в армии». Академик Е.В. Тарле писал по этому поводу:

«Барклай был глубоко уязвлен и не мог служить с Кутузовым, не мог простить ему, что тот похитил у него пост «и власть, и замысел, задуманный глубоко», как впоследствии говорили о Барклае и о Кутузове многие из пушкинского поколения».

Он получил отпуск на излечение, и кружным путем от Москвы через Калугу, Владимир в ноябре прибыл в свое поместье в Лифляндии. Помимо болезни чувствовалась и моральная подавленность. Прощаясь со своим адъютантом Левенштерном, Михаил Богданович сказал:

– Великое дело сделано. Теперь остается только пожать жатву. Я передаю фельдмаршалу армию сохраненную, хорошо одетую, вооруженную и не деморализованную… Фельдмаршал ни с кем не хочет разделить славы изгнания неприятеля из империи».

Барклай-де-Толли, покидая армию, сказал немногим его провожавшим людям пророческие для своей судьбы слова:

– Народ, который бросит теперь, может быть, в меня камень, позже отдаст мне справедливость.

С отъездом главнокомандующего 1-я Западная армия прекратила свое существование. 16 августа она была объединена вместе со 2-й Западной армией в единую Главную русскую армию. Все же разделение, отлаженное войной, существовало, и в последующее время, до самого конца 1812 года названия двух Западных армий встречаются как у мемуаристов, так и у историков.

В «прифронтовой» Калуге, тогда большом губернском городе, по прибытии военного министра «народ собрался толпою, и град камней посыпался в карету. Раздавались крики: Смотрите, вот изменник!» Только строжайшее инкогнито спасло его от дальнейших оскорблений».

В изгнании наполеоновской Великой армии из пределов России М.Б. Барклай-де-Толли не участвовал. Но император Александр I Павлович помнил о своем полководце, сохранившем для него и для России действующую армию.

Впоследствии «неразгаданный» Барклай «из грозы 12-го года» станет героем немалого числа литературных творений. Поэт А.С. Пушкин посвятил ему вторую часть своего известного стихотворения «Полководец», навеянного впечатлениями от Военной галереи 1812 года в Зимнем дворце:

У русского царя в чертогах есть палата:

Она не золотом, не бархатом богата;

Не в ней алмаз венца хранится под стеклом;

Но сверху донизу, во всю длину, кругом,

Своею кистию свободной и широкой

Ее разрисовал художник быстроокой…

Толпою тесною художник поместил

Сюда начальников народных наших сил,

Покрытых славою чудесного похода

И вечной памятью двенадцатого года.

Но в сей толпе суровой

Один меня влечет всех больше. С думой новой

Всегда остановлюсь пред ним – и не свожу

С него моих очей. Чем долее гляжу,

Тем более томим я грустию тяжелой…

О вождь несчастливый!.. Суров был жребий твой:

Все в жертву ты принес земле тебе чужой.

Непроницаемый для взгляда черни дикой,

В молчанье шел один ты с мыслию великой,

И, в имени твоем звук чуждый невзлюбя,

Своими криками преследуя тебя,

Народ, таинственно спасаемый тобою,

Ругался над твоей священной сединою,

И тот, чей острый ум тебя и постигал,

В угоду им тебя лукаво порицал…

…Михаил Богданович возвратился в армейский строй только в последний день января 1813 года. В этот день император в городе Плоцке назначил его своим повелением командующим 3-й армией вместо адмирала П.В. Чичагова, попавшего в немилость. Вместе с ней Барклай-де-Толли, вступивший в должность 4 февраля, совершил поход в Европу, которую русские войска вместе с союзниками освобождали от французских завоевателей.

Заслуги бывшего военного министра в Отечественной войне 1812 года помнились. Менее чем через полгода он был возвращен в действующие войска и снова стал во главе армии, которая тогда не имела людей и на полную дивизию. Когда один из генералов сказал ему об этом, то в ответ услышал такие слова:

«Я служу отечеству и государю, и когда государь находит меня способным командовать 100 000 армиею, то я обязан командовать, а когда поручают мне в командование 100 человек, то я не должен отказываться».

После смерти в Бунцлау «освободителя Отечества» генерал-фельдмаршала Михаила Илларионовича Голенищева-Кутузова император Александр I с согласия других монархов-союзников поставил генерала от инфантерии М.Б. Барклая-де-Толли во главе объединенной русско-прусской армии силой в 242 батальона пехоты, 188 эскадронов кавалерии, 20 казачьих полков при 608 орудиях.

Союзная армия состояла из русского корпуса генерала от кавалерии П.Х. Витгенштейна, прусского корпуса генерал-лейтенанта Ф.Г. Клейста и резерва цесаревича Константина Павловича. Резерв состоял из Гвардейского, Гренадерского, Кирасирского и платовского Казачьего корпусов. От Пруссии в состав армейского резерва входила гвардейская бригада.

Заграничные походы русской армии 1813–1814 годов стали вершиной полководческой биографии героя антинаполеоновских войн. Он успешно руководил войсками и отличился под Торном, принудив к сдаче баварский гарнизон крепости, в сражениях при Люцине (командовал 12-тысячным корпусом) и Бауцене (командовал правым флангом), при отступлении союзников от Бауцена начальствовал арьергардом, у местечка Кенигсварте разбил итальянскую дивизию.

Во время короткого перемирия сторон в 1813 году (май – июль) был назначен главнокомандующим союзными армиями. Занимался вопросами снабжения и укомплектования войск (в некоторых полках «считалось под ружьем от 150 до 200 человек, ими командовали капитаны»). Русские войска расположились в Силезии, имея штаб-квартирой город Рейхенбах. Император Александр I на исходе июля провел смотр всем корпусам и «нашел их в блистательном положении».

Когда перемирие закончилось, генерал от инфантерии Барклай-де-Толли получает в командование отдельный отряд (корпус) союзных войск, входивший в состав Богемской армии.

Последовали сражения при Дрездене и Кульме (довершил разгром корпуса Вандама), бои под Нолендорфом и Пирновом. За Кульм (чешский Хлумец) Михаил Богданович удостоился высшей военной награды Российской империи – ордена Святого Георгия 1-й степени.

Так он стал в отечественной истории вторым после М.И. Голенищева-Кутузова полным кавалером ордена Святого Георгия, то есть обладателем всех его четырех степеней.

В «Битве народов» под Лейпцигом (4, 6 и 7 октября) Барклай-де-Толли начальствовал союзными войсками на первых ролях. 4-го числа полководец командовал второй колонной союзных войск (русский корпус Витгенштейна, прусский – Клейста, гренадеров и Гвардия). 6-го – их центром. Затем командовал колонной в движении на Наумбург. 24 октября занял город Франкфурт-на-Майне. За Лейпциг удостоился титула графа Российской империи.

Когда началась кампания 1814 года, его войска, форсировав реку Рейн, занимают Базель, вступают в Лангр. Затем с участием Барклая-де-Толли на французской земле проходят сражения при Ла-Ротьере, Арси-сюр-Об и Фер-Шампенаузе.

За победу при Бриенн-ле-Шато Михаил Богданович награждается золотым Георгиевским оружием «За храбрость» – шпагой с алмазными лаврами и надписью: «За 20 января 1814 года».

18 марта берется Париж: при его штурме Михаил Богданович командует средней колонной, состоявшей из трех корпусов, – генерала Н.Н. Раевского, Гвардейского и Гренадерского. В ожесточенных схватках эта колонна, получив запоздалую поддержку от колонны прусского фельдмаршала Блюхера, продвигаясь вперед, овладела высотами между Роменвилем и Пантеном. Затем была взята последняя позиция французских войск перед самым Парижем – Бельвиль. Барклай-де-Толли приказал войскам приготовиться к последнему натиску.

Маршал Мармон, руководивший защитой столицы Франции, прислал к императору Александру I своего офицера для ведения переговоров. Российский государь сказал ему, что «он прикажет остановить сражение, если Париж будет сдан: иначе к вечеру не узнают места, где была столица».

Париж капитулировал. Трофеями союзников стали поле битвы, 86 орудий, 2 знамени, 1000 пленных и сам город. Потери (выбывших из строя) победителей составили 9093 человека: 7100 русских, 1840 пруссаков и 153 вюртембергца.

Так длинная серия антинаполеоновских войн завершилась триумфальным вступлением союзных войск в столицу побежденной Франции, Барклай-де-Толли вполне заслуженно значился в числе полководцев-победителей. В день падения Парижа он получает от всероссийского самодержца чин генерал-фельдмаршала. В императорском рескрипте говорилось кратко:

«Приказ нашим армиям.

Генерал от инфантерии граф Барклай-де-Толли за подвиги, оказанные в течение всей войны, и за победу, одержанную под стенами Парижа, всемилостивейше жалуется в генерал-фельдмаршалы.

Александр».

После парижского триумфа следует назначение главнокомандующим Силезской армией. После заключения 18 мая Парижского мира сопровождает императора Александра I в его поездке в Лондон. В июле становится главнокомандующим 1-й армией со штаб-квартирой в Варшаве. В ее состав входило две трети всех полевых войск России.

В начале 1815 года он получает отпуск по болезни, но воспользоваться им не смог. Пришло известие о бегстве низложенного императора Наполеона с острова Эльба и его торжественном вступлении в Париж. На карте Европейского континента вновь, на «Сто дней», появилась наполеоновская Французская империя.

По приказу императора Александра I («идти вперед, для довершения начатого благого дела») Барклай-де-Толли ведет огромную армию (216 тысяч строевых и 25 тысяч нестроевых чинов) к Рейну. Там он получает известие о битве при Ватерлоо. Русские войска занимают область Шампань и становятся здесь на временные квартиры. В Париж вместе с союзными войсками вводятся 3-я гренадерская и 3-я кирасирская дивизии.

В августе генерал-фельдмаршал участвует в высочайшем смотре русских войск в Вертю. Это было грандиозное зрелище, немало поразившее союзников России: в параде участвовали 150 тысяч человек и 540 орудий (!). Церемониальным маршем лично начальствовал император Александр I. Герцог Веллингтон, победитель Наполеона при Ватерлоо, скажет, что никогда не смог бы представить себе, что можно «довести армию до столь высокого совершенства».

Михаил Богданович в тот месяц удостаивается за образцовое состояние действующей армии по волеизъявлению государя пожалования «с потомством в княжеское достоинство».

По возвращении в Россию Барклай-де-Толли продолжает командовать 1-й армией, имевшей теперь штаб-квартиру в городе Могилеве. Из Франции были выведены все русские войска, за исключением корпуса генерал-лейтенанта графа М.С. Воронцова. Он вошел в состав оккупационных войск, которыми начальствовал герцог Веллингтон, победитель при Ватерлоо.

1818 год начался для генерал-фельдмаршала посещением Санкт-Петербурга. Он получает от Александра I двухгодичный отпуск для лечения и 100 тысяч рублей на поездку с семьей на чешские минеральные воды. В конце апреля тяжело больной полководец тронулся в путь.

14 мая он скончался на мызе Штилитцене под городом Инстернбургом (ныне Багратионовск Калининградской области) в Восточной Пруссии. Похоронен был в своем имении Бекгоф в Лифляндской губернии (ныне Йыгевисте, Эстония). Над его могилой был возведен мавзолей.

…Генерал-фельдмаршал князь Михаил Богданович Барклай-де-Толли был награжден: орденами Святого Андрея Первозванного (за Кенигсберг), Святого Георгия: 1-й (за Кульм), 2-й (за Бородино), 3-й (за Пултуск) и 4-й (за Вильну) степеней, Святого Владимира: 1-й (1811 год), 2-й (в 1809 году) и 4-й (с бантом и Золотым Крестом на Георгиевской ленте за Очаков) степеней, Святой Анны 1-й степени, Святого Александра Невского (за переход через Кваркен) с алмазными знаками к нему (за Торн), Золотыми Крестами за Очаков и Прейсиш-Эйлау, золотой шпагой с алмазами и лаврами с надписью: «За 20 января 1914 г.» (за Ла-Лотьер), медалью «За взятие Парижа».

Награжден он был и многими иностранными орденами: прусскими Черного Орла (за Торн) и Красного Орла 1-й степени (за кампанию 1806–1807 годов), шведским Меча 1-й степени (за кампанию 1814 года), австрийским Марии Терезии 2-й степени, французскими Святого Людовика и Почетного легиона 1-й степени, британским Бани 1-й степени, нидерландским Вильгельма 1-й степени, саксонским Святого Генриха.

В 1816 году он получил в награду от муниципалитета города Лондона шпагу, украшенную алмазами.

В 1826 году 2-й карабинерный (бывший 3-й егерский) полк был переименован в Карабинерный генерал-фельдмаршала князя Барклая-де-Толли полк. Позднее именной полк получил название Несвижского гренадерского.

О Михаиле Богдановиче Барклае-де-Толли в отечественной истории написано достаточно много. Своей биографией, в первую очередь событиями 1812 года, он сам призвал к перу многих современников и последующих исследователей. Противоречивые великие личности всегда интересны и памятны потомкам.

Одним из тех, кто близко знал полководца по жизни и в войнах, был такой же противоречивый для российской истории человек – генерал А.П. Ермолов. В его мемуарных «Записках» о личности Барклая-де-Толли сказано достаточно много. И самое главное – достаточно полно:

«Барклая-де-Толли долгое время невидная служба, скрывая в неизвестности, подчиняла порядку постепенного возвышения, стесняла надежды, смиряла честолюбие. Не принадлежа превосходством дарований к числу людей необыкновенных, он излишне скромно ценил хорошие свои способности и потому не имел к самому себе доверия, могущего открыть пути, от обыкновенного порядка не зависящие.

Он замечен был в чине генерал-майора, бывши шефом егерского полка, который превосходно был им приуготовлен к службе в военное время. Многих офицеров полка он не остановил на изучении одного французского мастерства, но сообщал им необходимые по знанию сведения.

Барклай-де-Толли, быстро достигнувши чина полного генерала, совсем неожиданно – звания военного министра, и вскоре соединя с ним власть главнокомандующего 1-ю Западною армиею, возбудил во многих зависть, приобрел недоброжелателей. Неловкий у двора, не расположил к себе людей, близких государю; холодностию в обращении не снискал приязни равных, ни приверженности подчиненных.

Приступивши в скором времени к некоторым по управлению переменам, изобличая тем недостатки прежних распоряжений, он вызвал злобу сильного своего предместника (временщика генерала от артиллерии А.А. Аракчеева. – А.Ш.), который поставлял на вид малейшие из его погрешностей.

Между приближенных к нему мало имел людей способных и потому редко допускал их разделять с ним труды его, все думал наполнить своею деятельностью. Вначале произошло медленное течение дел, впоследствии – несогласное частям и времени несоразмерное действие и, наконец, – запутанность неизбежная.

Барклай-де-Толли до возвышения в чины имел состояние весьма ограниченное, скорее даже скудное, должен был смирять желания, стеснять потребности. Такое состояние, конечно, не препятствует стремлению души благородной, не погашает ума высокие дарования; не бедность, однако же, дает способы явить их в приличнейшем виде. Удаляя от общества, оно скрывает необходимо среди малого числа приятелей, не допуская сделать обширные связи, требующие нередко взаимных послуг, иногда даже самых пожертвований.

Семейная жизнь его не наполняла всего времени уединения: жена не молода, не обладает прелестями, которые могут долго удерживать в некотором очаровании, все другие чувства покоряя. Дети в младенчестве. Хозяйства военный человек не имеет!

Свободное время он употребил на полезные занятия, обогатил себя познаниями. По свойствам воздержан во всех отношениях, по состоянию неприхотлив, по привычке без ропота сносит недостатки. Ума образованного, положительного, терпелив в трудах, заботлив о вверенном ему деле; нетверд в намерениях, робок в ответственности; равнодушен к опасности, недоступен к страху. Свойств души добрых, не чуждый снисходительности; внимателен к трудам других, но более людей, к нему приближенных. Сохраняет память претерпенных неудовольствий; не знаю, помнит ли оказанные благотворения.

Чувствителен к наружным изъявлениям уважения, недоверчив к истинным чувствам оного. Осторожен в обращении с подчиненными, не допускает свободного и непринужденного их обхождения, принимая его за несоблюдение чинопочитания. Боязлив перед государем, лишен дара объясняться. Боится потерять милости его, недавно пользуясь ими, свыше ожидания воспользовавшись.

Словом, Барклай-де-Толли имеет недостатки, с большею частию людей неразлучные, достоинства же и способности, украшающие в настоящее время весьма немногих из знаменитейших наших генералов. Он употребляет их на службе с возможным усердием, с беспредельною приверженностию государю наилучшего верноподданного!»

…Русскому полководцу генерал-фельдмаршалу М.Б. Барклаю-де-Толли в старой России было создано три памятника. Первый открыт в 1837 году на Казанской площади в Санкт-Петербурге, второй на собранные офицерами деньги – в 1849 году в Дерпте (ныне Тарту, Эстония), третий – в 1913 году в Риге (не сохранился). В современной Российской Федерации открыт ему четвертый по счету памятник – в городе Черняховске (ранее – Инстербург) Калининградской области, на земле бывшей Восточной Пруссии. Бюст полководца украшает сквер Памяти Героев в древнем Смоленске.

Чтят память Барклая-де-Толли и на немецкой земле. На деньги короля Пруссии ему был сооружен памятник-обелиск на месте кончины полководца в Штилитиене. Его скульптурное изображение украсило так называемую Регенсбургскую валгаллу – мемориал германских полководцев.

Торжества по открытию памятника полководцу, поставленного в городе на Неве, в тот же 1837 год попали в… «Обозрение расположения умов и некоторых частей государственного управления». То есть в годовой отчет III Отделения, мозгового центра политического сыска при императоре Николае I. В этом секретном документе, составляемом лично для особы монарха, о том событии сообщалось в таких словах:

«…В заключение сего нашего обозрения упомянем о том приятном впечатлении, которое произвело на здешнюю публику, и в особенности на войско, оказанная Государем почесть монументом фельдмаршалов Кутузова и Барклая-де-Толли. Присутствовавшие при сем старейшие генералы наши, бывшие участниками в незабвенной и славной борьбе России против Европы, были особенно тронуты таковым торжественным изъявлением Государем уважения Своего к памяти героев того времени».

Дмитрий Дохтуров

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

Один из самых прославленных делами полководцев «грозы 12-го года» Д.С. Дохтуров (Докторов) происходил из потомственных дворян Тульской губернии, известных в истории с XVI века. Он родился в 1759 году в селе Крутое Каширского уезда Тульской губернии (ныне город Кашира входит в состав Московской области), имении матери. Его отцом был капитан лейб-гвардии Преображенского полка С.П. Дохтуров, мелкопоместный дворянин. Дед тоже был офицером-преображенцем.

То есть служба в этом петровском «потешном» полку, одном из двух родоначальников российской гвардии (вместе с лейб-гвардии Семеновским полком), стала для рода тульских дворян Дохтуровых «семейной традицией», которой они весьма гордились. Что, впрочем, чем-то особенным для той эпохи среди старинных дворянских родов не смотрелось.

Дохтуров-младший при скромном достатке родителей получил хорошое домашнее образование. Известно, что он тяготел к изучению иностранных языков: к одиннадцати годам «свободно изъяснялся» на французском и немецком, осваивал итальянский. Поприще на будущее у него могло быть только военное, традиционное для дворян Дохтуровых.

Отец, уже отставной офицер, привез сына в столицу и, используя связи среди однополчан, добился того, чтобы мальчик был представлен императрице Екатерине II Великой. Это и решило его судьбу: в феврале 1771 года он начинает учебу в Пажеском корпусе. После успешного окончания этого привилегированного учебного заведения в апреле 1781 года Дмитрий Дохтуров зачисляется в чине поручика в лейб-гвардии Преображенский полк.

Дохтуров в начале своей биографии многим был обязан екатерининскому фавориту светлейшему князю Тавриды Г.А. Потемкину, известному в отечественной истории военному реформатору. Среди прочего глава Военной коллегии генерал-фельдмаршал Потемкин-Таврический «устроил» егерские батальоны. Егерский батальон был введен и в лейб-гвардии Преображенском полку. В него и попал поручик Дмитрий Дохтуров, ставший в 1784 году ротным командиром.

…Боевое крещение Дохтуров, уже капитан, получил в Русско-шведской войне 1789–1790 годов. Тогда Швеция, решив воспользоваться тем, что основные воинские силы восточного соседа находятся на Юге России, где шла Вторая Екатерининская турецкая война, попыталась нанести удар по Санкт-Петербургу, который в Стокгольме почему-то посчитали «беззащитным». Целью шведов было возвращение потерянных в Северной войне 1700–1721 годов территорий на берегах Балтики.

Основу гарнизона российской столицы составляла Гвардия. Из ее полков (Преображенского, Семеновского и Измайловского) был сформирован сводный гвардейский отряд, который составил основу гребной флотилии для действий в прибрежных (шхерных) районах Финского залива.

В сводный гвардейский отряд попала и дохтуровская рота егерей-преображенцев. В мае 1789 года она прибыла в крепость Кронштадт, где формировалась гребная флотилия. Гвардейцы обучались здесь ведению морского боя, учились ходить на галерах и шлюпках. То есть к июлю они стали заправскими морскими солдатами.

В длившемся 14 часов Роченсальмском морском сражении двух гребных (шхерных) флотилий – русской и шведской – капитан-преображенец Дмитрий Дохтуров получил ранение в правое плечо, но остался в строю. Капитан-преображенец отличился в абордажных схватках, когда галеры, ломая друг у друга весла, «сваливались» друг с другом. И тогда экипажи – морские солдаты и гребцы начинали бескомпромиссный рукопашный бой за овладение вражеским судном.

Доблесть гвардейского офицера при Роченсальме была отмечена Золотым оружием – шпагой с надписью «За храбрость». Стоит отметить, что за бой на Роченсальмском рейде такую же награду получил еще только один офицер – капитан Степан Митусов.

Командиру роты егерей-преображенцев довелось отличиться и при высадке десанта на остров Герланд. Тогда ему пришлось руководить действиями сводных отрядов из трех сотен гвардейской пехоты, ставших на время войны морской пехотой.

Затем преображенец отличается под Выборгом, когда шведская флотилия под командованием самого короля Густава III пошла на прорыв. В морском бою на Выборгском рейде офицер получает второе ранение. Его имя стало известно императрице Екатерине II, по чьей воле столичная Гвардия ушла на войну: дважды раненный капитан Дмитрий Дохтуров значился в списках наиболее отличившихся в морских баталиях шхерной флотилии.

В первый день января 1795 года екатерининским указом 34-летний Дохтуров жалуется чином полковника и назначается командиром Елецкого пехотного полка. Он оставляет ряды Гвардии и становится армейцем. Уже тогда герою войны со Швецией стали предсказывать «достойную его карьеру».

В ноябре 1797 года Д.С. Дохтуров удостаивается чина генерал-майора и назначается шефом Софийского мушкетерского полка. Шеф тогда отвечал за устройство и обученность воинской части, командовал ею на войне, был во всем ответственен перед государем за свой полк. Уже тогда Дмитрий Сергеевич мог сказать слова, которые произнесет гораздо позднее:

«Я никогда не был придворным, не искал милостей в главных квартирах и у царедворцев – я дорожу любовью войск, которые для меня бесценны…»

В октябре 1799 года Дохтуров, служба которого при императоре Павле I, как казалось многим, складывалась удачно, жалуется чином генерал-лейтенанта. Однако такое «представление» о дохтуровской карьере не выдержало испытания и одного года.

Государь, склонный «бросать» в опалу многих и многих людей военных, уже в июле 1800 года отправил новоиспеченного генерал-лейтенанта в отставку, отдав его под суд. Однако суд Дохтурова оправдал, а император Павел I к тому времени «отошел от монаршего гнева» и через четыре месяца, в ноябре, вернул Дохтурова на армейскую службу. Думается, что от павловского периода своей биографии у Дмитрия Сергеевича остались не самые лучшие воспоминания.

В конце июля 1801 года генерал-лейтенант Д.С. Дохтуров назначается шефом Олонецкого мушкетерского полка. Он вновь блеснул мастерством обучения и воспитания подчиненных, как нижних чинов, так и офицеров.

В январе 1803 года следует назначение шефом Московского мушкетерского полка. Тем же императорским указом Дохтуров назначается инспектором пехоты Киевской инспекции. Так что теперь служебных забот у него умножилось.

…Когда началась Русско-австро-французская война 1805 года, Московский мушкетерский полк вошел в состав 50-тысячной кутузовской Подольской армии, которая выступила в Австрийский поход на соединение с 46-тысячной армией венского двора. Войска (пехота) двигались пятью отрядными колоннами, которые возглавляли генералы Багратион, Милорадович, Дохтуров, Репнинский и Мальтиц.

Походные колонны двигались по дорогам, размытым осенними дождями. Когда Подольская армия вышла на театр военных действий, союзники-австрийцы под командованием генерала Макка без боя сдались французам у города Ульма. Русским войскам, которые лишились помощи союзников, в такой ситуации пришлось начать почти месячное отступление от Браунау к Кремсу. Путь шел по правому берегу Дуная. Дохтуров писал жене:

«Мы идем по ночам, мы почернели… офицеры и солдаты босиком, без хлеба. Какое несчастье быть в союзе с такими негодяями, но что делать!..»

Генерал-лейтенант Д.С. Дохтуров отличается в сражении при Кремсе, в котором был разбит корпус маршала империи Мортье. Наградой ему стал Военный орден Святого великомученика и победоносца Георгия сразу 3-й степени, минуя низшую, 4-ю степень. Это была, несомненно, хорошая «авторская заявка» на будущие дела: в царствование Александра I такие «перепрыгивания через ступень» в орденских награждениях были исключением из положений Георгиевского статута.

Дело под Кремсом начиналось так. Командовавший русской армией М.И. Голенищев-Кутузов получил донесение о том, что французы переправились на левый берег Дуная и густой пехотной колонной движутся от Дирнштейна к Кремсу. Генералу Милорадовичу было приказано удержать неприятельский корпус с центра, а Дохтурову – обойти его и перерезать путь возможного отхода или, если ситуация изменится, нанести удар с фланга.

Дохтуров стал заходить в тыл корпусу маршала Мортье с четырьмя полками – Московским, Ярославским и Вятским мушкетерскими, 6-м егерским, подкрепленными брянскими и нарвскими мушкетерами (по два батальона от полка) и двумя эскадронами мариупольских гусар. То есть эти силы в полтора раза превышали состав пехотной дивизии.

Маршал Мортье торопился разбить противника, имея впереди атакующей одну пехотную дивизию из трех в корпусе. Французам удалось сбить с позиции войска Милорадовича, которому пришлось уступить неприятелю упорно защищаемое селение Унтер-Лойбен. Дохтуров со своими мушкетерами, егерями и гусарами появился на поле брани только в пять часов вечера: обходная дорога через лесистые горы оказалась настолько трудной, что его колонна запоздала на девять часов.

И хотя издали слышимая пушечная пальба подстегивала солдат на марше, они растеряли в пути много сил. Тогда Дохтуров выслал вперед свой авангард – 6-й егерский полк и гренадерский батальон Ярославского мушкетерского полка. Они, спустившись с гор, заняли местечко Дирнштейн, отрезав тем самым передовую дивизию маршала Мортье от двух других, следовавших вслед за ней.

Мортье, узнав, что он отрезан от корпусного арьергарда, приказал драгунской кавалерии выбить русских из Дирнштейна и расчистить путь наступающему корпусу. Однако драгуны решить задачу не смогли. Тогда маршал Франции развернул авангардную дивизию генерала Газана обратно и обрушился с ней на противника, занявшего местечко. Одновременно к Дирнштейну вышла и другая французская дивизия, генерала Дюпона.

Неприятель настойчиво атаковал. У Дохтурова почти не оказалось резервов: его 16 пехотных батальонов спускались с гор по узкой, извилистой дороге разрозненно. Они сразу же вводились в бой. Наступившая темнота и усилившийся дождь не остановили ход боя. Мортье сумел-таки перебросить на горный склон часть своих стрелков, чтобы там остановить ту часть русской пехоты, которая спускалась в долину.

Наступали критические минуты сражения при Кремсе. И в это время полки Милорадовича с фронта нанесли сильный удар, и маршалу Мортье пришлось откатиться к берегу Дуная, сесть на стоявшие суда и уйти под огнем русских батарей на правый берег реки. Дивизия генерала Газана, прорвавшись сквозь русские ряды у Дирнштейна, бежала к Дунаю обескровленной. Дохтуров доносил о победе М.И. Голенищеву-Кутузову:

«Все три батальона Московского мушкетерского полка, составлявшие первую линию, грудью шли вперед… Неприятель… наступлением линии был опрокинут, а две его пушки гренадерским батальоном Московского мушкетерского полка под командою майора Шамшева взяты…

В полон взято штаб– и обер-офицеров и нижних чинов до двух тысяч человек… и два знамени».

…Затем Дохтуров становится участником битвы при Аустерлице. Он командовал первой колонной левого крыла. Ей предписывалось двинуться «левым флангом от Аугеста чрез Тельниц, дабы, овладев сею деревнею, идти дефилеею направо вперед к находящимся там прудам». После этого дохтуровской колонне надлежало построиться на равнине между дефиле и прудами, чтобы на этой позиции прикрыть тыл всех остальных – 2, 3 и 4-й атакующих колонн русско-австрийских войск.

Колонна генерал-лейтенанта Дохтурова спустилась с горы и, пройдя деревню Аугест, около 8 часов утра 20 ноября в упорном бою заставила противостоящих ей французов отступить к деревне Тельниц. После этого командир оставил на передовой егерей и часть пехоты, расположил остальные войска позади деревни.

На штурм Тельница пошел батальон 7-го егерского полка, который был встречен сильным огнем со стороны французов. Егерей подкрепила пехотная бригада, которая, «видя неприятельскую линию увеличивающуюся», ударила в штыки, смяла и обратила ее в бегство. Так для дохтуровской колонны начиналось сражение при Аустерлице.

Деревня Тельниц была взята ценой больших потерь для сторон. Поставив на возвышенном месте пехотный батальон с двумя орудиями как левофланговое боевое охранение, Дохтуров двинул колонну дальше – к селению Турас и Турасскому лесу. Французы в больших силах контратаковали, но были вынуждены отступить. Русские преследовали неприятеля. Так неудачно на французском правом фланге начинались события дня 20 января.

Тогда император Наполеон, уже полководец с большим опытом, решил переломить ход начавшегося сражения и нанести сильный удар по центру позиции союзников. Второй, третьей и четвертой колоннам пришлось отступить перед натиском французов, атаковавших колоннами.

В сражении под Аустерлицем 1-я колонна пострадала гораздо меньше других. Когда стало ясно, что битва проиграна Наполеону, союзники, ряды которых были расстроены, стали отступать. Дохтуров так и не дождался из императорской штаб-квартиры приказа на оставление поля битвы. Поэтому он сам «ответственно» дал приказ колонне на отход между прудами Менница и Сачау. Неприятель, подтянув значительную числом орудий артиллерию, начал наседать и брать в кольцо окружения отступавших.

Чтобы остановить преследовавших французов, на плотине, взятой с боя, был поставлен пехотный Московский полк, который превратился, таким образом, в арьергард 1-й колонны. Московцы долго держались у плотины, но потом и они были вынуждены отступить под массированным огнем французских батарей.

В сражении под Аустерлицем дохтуровская колонна потеряла более половины своего состава – 6359 человек. Но она вырвалась из кольца окружения, пробившись через французские боевые порядки и избежав пленения, и на другой день догнала Главную армию, в которой полки 1-й колонны уже считали погибшими.

За боевые действия в Аустерлицком сражении Дохтуров был награжден орденом Святого Владимира 2-й степени «Большого креста». Главнокомандующий русской армией М.И. Голенищев-Кутузов сопроводил эту награду такими словами:

«Я твердо убежден, что ею облекается один из отличнейших генералов, особенно заслуживших любовь и уважение всей армии».

…В новой войне против империи Наполеона Бонапарта – Русско-прусско-французской 1806–1807 годов – генерал-лейтенант Д.С. Дохтуров командует 7-й пехотной дивизией. В первую военную кампанию его дивизия отличается в деле под Голымином, в 80 километрах севернее Варшавы. Под Голымином удар основных сил французской армии (корпусов Ожеро, Сульта и Даву, императорской гвардии) пришелся на две дивизии русской пехоты – Д.С. Дохтурова и Д.Б. Голицына, подкрепленных несколькими кавалерийскими полками.

В холодный декабрьский день русские дивизии, построенные в батальные каре, успешно отбили все вражеские кавалерийские атаки. Наполеон неистовствовал, желая вырвать победу у Голымина. Вечером русские отступили, на «прощание» дав французам ночной бой на улицах городка.

Во вторую кампанию войны Дохтуров становится участником ее главных сражений на земле Восточной Пруссии. В битве при Прейсиш-Эйлау был сильно контужен в правую ногу, но не покинул поля битвы до ее конца. Его пехотной дивизии пришлось действовать против войск корпуса Ожеро и кавалерии Мюрата. Наградой стала драгоценная шпага, украшенная бриллиантами.

Затем генерал-лейтенант Д.С. Дохтуров вместе со своими полками участвовал в сражениях под Гутштадтом (овладел Ломитенской переправой и отразил натиск корпуса Нея), Гейльсбергом (получил новое ранение, но поля битвы не покинул) и Фридландом (командовал двумя дивизиями).

При отступлении от Фридланда русским войскам предстояло переправиться через реку Алле. Генерал-лейтенант Дохтуров лично нашел брод через нее, по которому могли перебраться пехотинцы. Для этого Дмитрию Сергеевичу пришлось четырежды переправляться на лошади через Алле, но подходящий брод он все же нашел. «Неприятельский» берег дивизионный командир покинул в числе последних: его полки прикрывали отход русской армии через реку Алле.

В той войне союзных монархий России и Пруссии против наполеоновской Франции имя Дохтурова приобрело новую известность. В том числе и в стане противника. Генерал от инфантерии М.И. Голенищев-Кутузов, поздравляя его с награждением орденом Святого Владимира 2-й степени, писал:

«…Служба Ваша, Дмитрий Сергеевич, без сомнения приобрела Вам право на вящие награждения, и я могу Вас уверить, что монаршая милость не ограничится на препровождаемом мною к Вам ордене. Я надеюсь вскорости иметь приятное для меня удовольствие возвестить Вам новые знаки высочайшего к Вам благоволения».

…Вернувшись с полей Восточной Пруссии, Дохтуров получил длительный отпуск по болезни. По этой причине ему не пришлось участвовать в Русско-шведской войне 1808–1809 годов. Он, вернувшись в армейские ряды, «торопился» попасть на эту войну, но не успел. Современники считали, что один из героев недавних сражений на земле Восточной Пруссии мог рассчитывать на самые высокие командные должности.

Назначение генерала от инфантерии М.Б. Барклая-де-Толли военным министром Дмитрий Сергеевич воспринял открыто отрицательно, даже отчасти враждебно. Причина тому, по взглядам немалой части российского генералитета, была «основательная», поскольку она «затрагивала честь» не только дохтуровского мундира. И в таком суждении он был далеко не одинок. Дело заключалось в следующем.

Барклай-де-Толли сделал при императоре Александре I головокружительную карьеру. Всего за четыре года командир егерского полка в чине генерал-майора поднялся до поста военного министра в эполетах генерала от инфантерии. Это казалось очень многим «много» даже с учетом несомненных боевых заслуг Михаила Богдановича, который своей родовитостью, скажем прямо, похвастаться не мог.

Но главное заключалось в другом. Барклай-де-Толли своим взлетом «раздражающе» нарушил так называемое «старшинство» в российской военной иерархии. На начало 1809 года в существовавших тогда «списках по старшинству», которые включали в себя фамилии 61 генерал-лейтенанта, М.Б. Барклай-де-Толли занимал «далекое» 47-е место. Но, получив через несколько месяцев за «отличия» в победной Русско-шведской войне чин генерала от инфантерии, он в «одном броске» обошел, по крайней мере, человек 45, которые до этого стояли выше его в «списках по старшинству».

Обойденным оказались не простые носители генерал-лейтенантского чина, а заслуженные и потому авторитетные военачальники России. Ходившие даже в чинах полных генералов от инфантерии, кавалерии и артиллерии. Да к тому же еще многие «исходили» из аристократических фамилий. Достаточно назвать их имена: князь Б.В. Голицын 2-й, С.Н. Долгоруков 2-й, граф А.И. Остерман-Толстой, князь Д.М. Волконский 2-й, граф А.Ф. Ланжерон, князь Ф.В. фон Остен-Сакен, Е.И. Марков 1-й, И.Н. Эссен 1-й и многие другие.

Причем некоторые из них в свое время являлись начальниками для военного министра и вряд ли могли предполагать, что в скором времени попадут к нему в подчинение. А теперь он стал для них полноправным начальником, выше которого был только сам самодержец. То есть самолюбие многих людей заслуженных оказалось уязвленным.

Дело в первый месяц назначения М.Б. Барклая-де-Толли дошло, по сути дела, до открытой конфронтации с рядом не только сановитых военачальников. В знак протеста против нарушения порядка «старшинства» прошения об отставке подали князь Голицын, князь Остерман-Толстой и Дохтуров. А уже популярный в русском воинстве атаман М.И. Платов отправил по инстанциям свою известную «Записку о старшинстве».

Дохтуров, находившийся тогда в городе Могилеве, отправил с курьером в Санкт-Петербург в феврале прошение об отставке. Хотя истинная причина такой просьбы в нем не называлась, секрета в том никакого не было. Александр I познакомил с прошением военного министра и попросил его высказать свое мнение. Барклай-де-Толли решительно высказался против отставки генерал-лейтенанта Дохтурова, хотя император был крайне раздражен подобными рапортами на высочайшее имя.

Барклаю-де-Толли удалось настоять на отказе в прошении об отставке. Он ценил Дмитрия Сергеевича как боевого и опытного генерала, героя Роченсальма и Голымина, Прейсиш-Эйлау и Фридланда. Военный министр позаботился о том, чтобы в Могилев незамедлительно был отправлен императорский рескрипт с отказом «господину генерал-лейтенанту и кавалеру» Дохтурову об увольнении из армии. Тот, «подумав хорошенько», настаивать на отставке не стал…

В апреле 1810 года Дмитрий Сергеевич жалуется чином полного генерала пехоты, то есть генерала от инфантерии. В октябре того же года ему вверяется командование 6-м пехотным корпусом, в который входила его, теперь уже бывшая, 7-я дивизия. Начальство над ней он передал генерал-лейтенанту П.И. Капцевичу, до этого исполнявшему должность дежурного генерала при военном министре, артиллеристу по образованию, имевшему боевой опыт войны на Кавказе, в Чечне.

…Вторжение наполеоновской Великой армии в пределы России Дохтуров встретил, как было уже сказано, в должности командира 6-го пехотного корпуса 1-й Западной армии, отдельно стоявшего от главных сил. Корпус состоял из 24 батальонов пехоты, 8 эскадронов кавалерии и 84 орудий (семь рот).

Корпус располагался в городе Лиде Гродненской губернии и его окрестностях. Корпусной авангард (3-й резервный кавалерийский корпус) под командованием генерал-майора графа П.П. Палена находился в Лебедях Волковысского уезда той же губернии. Корпус насчитывал в своих рядах (без кавалерии) около 15 тысяч человек.

С началом Отечественной войны 6-й пехотный корпус, имевший штаб-квартиру в городе Лиде, сразу же оказался в крайне опасном положении: Наполеон Бонапарт, как опытнейший стратег, попытался отрезать его от главных сил 1-й Западной армии, отходивших к Дрисскому лагерю, и разгромить. В корпусной тыл устремился 1-й корпус кавалерийского резерва Великой армии под командованием генерала графа Шампьона де Нансути.

Однако генерал от инфантерии Дохтуров тактически переиграл императора французов и, удачно совершив сложный по исполнению марш-маневр (приходилось проходить по 50 верст в сутки) от Лиды к Свенцянам, сумел-таки соединиться с Барклаем-де-Толли. Это произошло 20 июня в Кобыльниках. Вместе с 6-м корпусом избежал реальной угрозы окружения 3-й кавалерийский корпус генерал-майора Палена.

Корпусной арьергард под начальством полковника барона К.А. Крейца, прикрывавший отход из Лиды главных сил Дохтурова, близ уездного города Ошмяны Виленской губернии дал бой наступавшим французским войскам. Это дело 17 июня «придержало» преследовавшего неприятеля у Ошмян.

Людские потери дохтуровского корпуса в самом начале войны в приграничье оказались немалыми. На 1 августа 1812 года, то есть перед Смоленским сражением, в его рядах числились всего 13 тысяч человек. Но не просто солдат и офицеров, а людей, горевших желанием драться с «недругами».

…Во время Смоленского сражения Дохтуров, несмотря на болезнь («лучше умереть на поле чести, чем на кровати»), по приказу М.Б. Барклая-де-Толли 5 августа принял на себя командование защитой древнего русского города на Днепре. Его корпус сменил войска генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского, будучи подкреплен 3-й и 4-й пехотными дивизиями генерал-лейтенанта П.П. Коновницына и генерал-майора принца Евгения Вюртембергского. Помимо этих войск, в тот день город-крепость Смоленск защищали еще отдельные полки и бригады других дивизий.

В течение дня подчиненные ему войска стойко отражали яростные атаки неприятеля. Общий штурм города, предпринятый по приказу Наполеона, французам не удался. Им не удалось выбить русских ни из смоленских предместий, ни из самого города на берегу Днепра.

Все же русским войскам пришлось снова отступить перед Великой армией. Командир 6-го пехотного корпуса покинул пылающий Смоленск только около полуночи, убедившись в том, что все полки уже в пути, ведущем к Москве.

Показателен такой факт: Барклай-де-Толли при отходе от Смоленска оставил в городе не обычный арьергард, составленный из отдельных воинских частей, а дохтуровский корпус, потерявший 86 офицеров и 3850 нижних чинов убитыми, ранеными и пропавшими без вести. На возмещение части этих потерь перед Бородинской битвой корпус получил 6 батальонов вчерашних рекрутов (2670 человек).

После Смоленска имя Дохтурова стало хорошо знакомо и императору французов, и его маршалам. С дней смоленской обороны Дмитрий Сергеевич стал известен и для европейских исследователей Русского похода Наполеона. Один из них, британец Дональд Ф. Делдерфильд, описавший «изгнание Бонапарта из Москвы», высоко отозвался о действиях генерала и его солдат при защите города на берегу Днепра:

«Арьергард русских сражался упорно. Дохтуров (автор допустил ошибку: в первый день Смоленск защищал корпус Н.Н. Раевского. – А.Ш.), который им командовал, начал оборону от самых ворот города, и, несмотря на то, что его в это время мучил приступ лихорадки, на каждой баррикаде пехоте приходилось не только стрелять, но и пускать в дело штыки. Весь день и всю ночь не умолкала канонада, а в отдельных частях города бои закончились только 17 августа. Разрушения были огромными, и скоро во многих частях города начался пожар. Можно сказать, что Смоленск стал генеральной репетицией того, что случилось в Москве.

Казалось, что здесь русских вот-вот удастся заставить дать генеральное сражение, но благоразумный Барклай-де-Толли вскоре продемонстрировал, что вовсе не намеревался оставить шесть дивизий запертыми в осажденном городе. Ночью 17 августа он начал отступать…

В два часа дня французские гренадеры из атаковавшей шеренги взобрались на крепостной вал и выяснили, что его никто не защищает. Все русские солдаты, уцелевшие после бомбардировки Смоленска, исчезли, а три четверти города было объято пламенем.

Тела 12 тысяч убитых (их было гораздо больше. – А.Ш.) перегородили узкие улицы города…»

Смоленская оборона, которая велась усиленными корпусами Н.Н. Раевского и Д.С. Дохтурова, дала возможность 2-й Западной армии беспрепятственно отойти к городу Дорогобужу.

Потери сторон в битве за Смоленск 4 и 5 августа были огромны. Защитники города потеряли убитыми, ранеными и пропавшими без вести 11 620 человек. Потери атакующего неприятеля по разным источникам составили от 6 (по французским данным) до 14 (по русским данным) тысяч человек. За защиту Смоленска Дохтуров орденской награды не получил. Император Александр I заменил ее на пожалование корпусному командиру огромной денежной суммы в 125 тысяч рублей.

К полю Бородинскому Главная русская армия подошла тремя походными колоннами. Средней из них (3-й, 5-й и 6-й корпуса) начальствовал генерал от инфантерии Дохтуров. Она двигалась вместе с артиллерией обеих армий «по большой почтовой дороге» и вышла к Бородину мимо Колоцкого монастыря.

…В Бородинском сражении 6-й пехотный корпус действовал в центре русской позиции. Он расположился между деревней Горки (там находился кутузовский штаб) и Курганной высотой против села Бородино. За дохтуровским корпусом встал 3-й кавалерийский корпус генерал-майора графа П.П. Палена 3-го.

В кутузовской диспозиции от 24 августа говорилось: «Центр из 6-го корпуса, под командою генерала от инфантерии Дохтурова». Однако корпусу перед самым началом баталии пришлось изменить свое местоположение на поле битвы. Мемуарист свидетельствует:

«25-го августа, после полудня, решено было сделать некоторые изменения в расположении войск 6-го и 7-го (генерал-лейтенанта князя А.И. Горчакова 2-го. – А.Ш.) корпусов… стоявших в прямой линии от Горок до Семеновского, имея пред интервалом своим, наполовину пушечного выстрела курганообразную высоту.

Изменение это заключалось в том, чтобы 6-й пехотный корпус, оставив свой правый фланг при Горках, подал свой левый вперед и примкнул к помянутой высоте…

Движение это приказано было привести в исполнение за несколько времени до рассвета следующего дня 26 августа».

События в день 26 августа с рассвета стали «закипать» на левом фланге кутузовской армии. В центре, исключая артиллерийскую дуэль, стороны в то утро столкнулись только в схватке за село Бородино, где завидное мужество показали гвардейские егеря. Но это была только завязка генеральной баталии Наполеоном: император приказал для начала взять полевые укрепления русских у Семеновского. Началась яростная борьба за флеши.

После тяжелого ранения князя П.И. Багратиона главнокомандующий Голенищев-Кутузов поручил Дмитрию Сергеевичу, как полководцу опытному и испытанному в битвах с французами, временно возглавить 2-ю Западную армию. Михаил Илларионович предписал Дохтурову:

«Хотя и поехал принц Виртембергский на левый фланг, несмотря на то имеете Вы командовать всем левым крылом нашей армии, и принц Виртембергский подчинен Вам. Рекомендую Вам держаться до тех пор, пока от меня не воспоследует повеление к отступлению.

Князь Г(оленищев) – Кутузов».

Дохтуров сумел восстановить порядок в войсках левого фланга, который был нарушен в немалой степени известием о «потере» Багратиона. Прибыв на место, он сразу понял, что удерживать далее разрушенные артиллерийским огнем флеши смысла уже не имеет, равно как и нести здесь неоправданные людские потери. Поэтому он отвел полки к близлежащему Семеновскому оврагу и там остановил беспрестанно атакующих французов. Участник битвы Федор Глинка писал:

«Дохтуров, отражая мужественно опасности и ободряя примером своих воинов, говорил: «За нами Москва! Умирать всем, но ни шагу назад!» Смерть, встречавшая его почти на каждом шагу, умножала рвение его. Под ним убили двух лошадей и одну ранили…»

Оставив врагу разрушенные артиллерийским огнем Багратионовские флеши, русские войска до конца дня стойко удерживали позиции на высотах за селом Семеновским. Под конец сражения был эпизод, когда «заметно было у неприятеля» на левом русском фланге сильное движение. Было высказано предположение, что император Наполеон все-таки решил бросить в огонь битвы гвардию (Старую или Молодую) и тем склонить в день 26 августа победную чашу весов на свою сторону.

Внимательно наблюдавший за перемещениями французских войск, Дохтуров решил попросить поддержки у главнокомандующего, поскольку наличных сил у него к концу осталось мало. В деревню Горки поскакал Иван Липранди, поручик свиты Его Императорского Высочества по квартирмейстерской части, состоявший при 6-м корпусе. Липранди вспоминал:

«…Я был послан Дохтуровым к Кутузову с донесением и, вместе с тем, просить подкрепления. Князь, выслушав, встал со скамейки и велел мне скакать к Раевскому и сказать ему, чтобы он употребил все усилие собрать, что может, и подкрепить Дмитрия Сергеевича. Обратившись, он заметил Раевского, сидящего среди его свиты на пне:

«А, да вот он, – и, сделав несколько шагов к нему (Раевский подошел), продолжал: – Послушайте, что он говорит (указывая на меня). – Ради Бога, соберите, что у вас только осталось, и летите туда».

На возражение Раевского, «что у него ничего не осталось в массе и все перебито», Кутузов убеждал его еще, и тогда Раевский сел на лошадь, послал своих окружающих собирать кучки, оставшиеся от полков, и направить их налево, и, обратившись ко мне, продолжал:

«Скажите Дмитрию Сергеевичу, что сколько соберу, всех приведу. Не знаю, однако же, послужит ли это к чему».

Возвратившись к Дохтурову, я нашел его на барабане; возле него сидел на земле начальник артиллерии 2-й армии барон Левенштерн; ядра гранаты осыпали его. Отдав ему отчет в поручении, он сказал:

«Да уже теперь, кажется, не нужно; французы что-то остановились…»

Когда стало ясно – по гулу артиллерийской канонады и ружейной перестрелке выдвинутых вперед цепей стрелков, – что битва заканчивается, М.И. Голенищев-Кутузов послал адъютантов поздравить частных военачальников с «отражением неприятеля» и предварительно сказать им, что сражение продолжится на следующий день с восходом солнца. Дохтуров выслушал такого посланца под свист вражеских ядер, сидя на барабане «среди войск»: «Почтенный воин принял меня и весть с радостным лицом».

Под вечер, когда гул битвы стал совсем стихать, Дохтуров получил за подписью «Князя Г(оленищева) – Кутузова» записку следующего содержания:

«Я из всех движений неприятельских вижу, что он не менее нас ослабел в сие сражение, и потому, завязавши уже дело с ним, решился я сегодняшнюю ночь устроить все войско в порядок, снабдить артиллерию новыми зарядами и завтра возобновить сражение с неприятелем. Ибо всякое отступление при теперешнем беспорядке повлечет за собою потерю всей артиллерии».

Такая же записка была послана Михаилом Илларионовичем командующему другой армией, 1-й Западной, генералу от инфантерии М.Б. Барклаю-де-Толли.

Когда поздно вечером Дмитрий Сергеевич прибыл в кутузовскую штаб-квартиру в Горках, он высказал главнокомандующему свою оценку только что окончившейся великой битвы, которую впоследствии назовут «Битвой гигантов»:

«Я видел своими глазами отступление неприятеля и полагаю Бородинское сражение совершенно выигранным».

Временно исполнявший обязанности командующего 2-й Западной армией генерал от инфантерии Д.С. Дохтуров несколько позднее представил по команде рапорт о действиях подчиненных ему войск в бородинском деле:

«Поставляю обязанностию сим донести, что, прибыв к оной (к багратионовской армии. – А.Ш.), нашел высоты и редуты, нашими войсками прежде занимаемые, взятые неприятелем, как равно и ров, от оного нас отделявший.

Поставя себе важным предметом удержаться в настоящем положении, я сделал нужные в сем случае распоряжения, приказав начальникам отрядов всеми мерами отражать стремление неприятеля и не уступать нисколько мест настоящих. Все исполнили сие с отличным благоразумием и хотя неприятель, принявший намерение опрокинуть непременно наш левый фланг, делал всеми силами под ужасным огнем артиллерии нападение, но покушения сии уничтожены совершенно мерами взятыми и беспримерно храбростью войск наших.

Полки гвардейские – Литовский, Измайловский и Финляндский – во все время сражения оказали достойную русскую храбрость и были первыми, которые необыкновенным своим мужеством, удерживая стремление неприятеля, поражали оного повсюду штыками. Прочие полки гвардейские – Преображенский и Семеновский – также способствовали к отражению неприятеля неустрашимостью.

Вообще все войски в сей день дрались с обычною им отчаянною храбростию, так что со вступления моего в командование до наступившей ночи, которая прекратила сражение, все пункты почти удержаны, кроме некоторых мест, которые уступлены по необходимости отвести войски от ужасного картечного огня, большой вред причинявшего.

Но отступление сие было весьма на малое расстояние с должным порядком и с учинением при сем случае урона неприятелю…»

Когда М.И. Голенищеву-Кутузову стали известны потери Главной русской армии, он приказал отвести войска на шесть верст от поля Бородина к городу Можайску. Дохтуров возглавил 1-ю колонну из войск 2-й Западной армии, а также 4-го и 6-го пехотных корпусов 1-й Западной армии. От Можайска последовало отступление к Москве по Старой Смоленской дороге (по Смолянке). В этой колонне шли полки лейб-гвардии Измайловский, Литовский и Финляндский.

Наградой за день Бородина генералу от инфантерии Д.С. Дохтурову стали бриллиантовые знаки к ордену Святого Александра Невского. Только награды этой, впрочем, как и другим армейцам, ему придется ждать долго. Многие получили ордена и «прочее, исключая чины», в начале 1813 года.

Представлен же Дмитрий Сергеевич за Бородино был к Военному ордену Святого Георгия полководческой 2-й степени. Его подвиг в представлении на высочайшее утверждение был описан так:

«В начале сражения командовал 6-м корпусом и удерживал стремление неприятеля с обыкновенною его твердостию; приняв же командование 2-ою армиею после князя Багратиона, распоряжениями своими превозмог все стремления неприятеля на левое наше крыло и с прибытия его к месту не потерял уже ни шагу принятой им позиции».

В Бородинском сражении 6-й пехотный корпус потерял почти 5900 человек, в том числе около 1200 погибшими. 29 августа на его пополнение поступили 2300 ратников Московского ополчения. Затем, уже в Тарутинском лагере, – еще 2700 рекрутов.

…На военном совете в Филях, состоявшемся 1 сентября, командующий 2-й Западной армией генерал от инфантерии Д.С. Дохтуров решительно (по ряду свидетельств) высказался за битву под стенами первопрестольной Москвы, но с некоторыми оговорками. Будущий «проконсул Кавказа» А.П. Ермолов в своих «Записках» рассказывал о том в следующих словах:

«…Генерал Дохтуров говорил, что хорошо бы идти навстречу неприятелю, но после потери в Бородинском сражении многих из частных начальников, на места которых поступившие другие, мало известные, будучи по необходимости исполнителями распоряжений, не представляют достаточного ручательства в успехе их и потому предлагает отступить».

Однако Дмитрию Сергеевичу, «остывшему» после бурного разговора в Филях, пришлось признать, что поля, подобного Бородинскому, под московскими стенами не нашлось. Генерал-губернатор и главнокомандующий в Москве граф Ф.В. Ростопчин по этому поводу вспоминал позднее:

«Мы вернулись с ним (Голенищевым-Кутузовым. – А.Ш.) к костру, где собравшиеся генералы спорили между собою. Дохтуров, который должен был командовать левым крылом, пришел объявить, что нет возможности провести артиллерию по причине обрывистых речных берегов и крутой горы…»

Сам же Дмитрий Сергеевич глубоко переживал оставление Москвы русскими войсками, в рядах которых находился и сам. О том, какие чувства обуревали его (да и не только одного Дохтурова), можно судить по письму супруге:

«…Я в отчаянии, что оставляют Москву! Какой ужас! Мы уже по сию сторону столицы. Я прилагаю все старание, чтобы убедить идти врагу навстречу…

Какой стыд для русских: покинуть Отчизну, без малейшего ружейного выстрела и без боя. Я взбешен, но что же делать?..»

При выходе кутузовских войск из городской черты генерал от инфантерии Дохтуров возглавил 1-ю (правую) армейскую походную колонну. Она состояла из 6-го, 7-го и 8-го корпусов, 2-й кирасирской и 4-й кавалерийской дивизий. Кирасиры двигались в прикрытии артиллерии. Пройдя Калужскую заставу, колонна двинулась по Рязанской дороге на юг от Москвы.

…Москва была «отдана французу». Главная русская армия, готовясь к новым боям, быстро набиралась сил в Тарутинском лагере. Дохтуров писал (таких писем его с войны сохранилось много) своей жене Марии Павловне, урожденной Оболенской:

«Я, благодаря Бога, здоров, и живем довольно покойно, сколь можно в теперешних обстоятельствах. С некоторого времени я имею соседа хорошего, ген(ерала) Маркова. Он привел сюда Московское ополчение, которое разделено по армии, и он сам остался. Всякий день у меня или у него, бостон и другие игры нас занимают и так проводим время.

Кутузов пожалован в фельдмаршалы за 26, и кажется, что и всем будет награждение сообразно его представлению. Я, право, о сем очень мало забочусь: теперь не до крестиков, когда Отечество в опасности.

Господи, сохрани нас и дай нам руку помощи, чтоб низвергнуть злодея нашего; он так далеко забрался, что уже ему трудно и назад вырваться. Продовольствие у него весьма худое, и хотя он нашел в Москве много хлеба, но это все надолго быть не может, и уже теперь мы видим следствия: почти всякий день наши разъезды по несколько сот берут мародеров и фуражиров, в том числе много офицеров и других чиновников.

Кутузов со мною весьма ласков, но, зная его очень хорошо, не много надеюсь на его дружбу. Впрочем, Бог с ним, ты знаешь, что я ничего и ни в ком не ищу и дело свое делаю так, как должно честному человеку. У нас говорят, что уже он один будет главнокомандующим, а Барклай поступит в наше число. Это, правду сказать, будет очень хорошо: какие две армии, когда и одной с нуждою из обеих набрать можно.

Ты знаешь, душа моя, что я во время последнего сражения командовал 2-ю армиею на место князя Багратиона, как он был ранен; после же сражения, когда Кутузов узнал, что я моложе Милорадовича, то очень передо мною извинялся, что должен армиею, как старшему, перепоручить ему.

Я не был сим нимало оскорблен, ибо по старшинству сие следует, и между тем я командовал сею армиею во время страшного сего сражения и уверен, что дело свое сделал хорошо и заслужил уважение целой армии…»

…Вступив в Москву «якобы» победителем, император Наполеон I возлагал большие надежды на то, что Россия, «пораженная в самое сердце», поспешит заключить с ним мир на его условиях. Однако многократные попытки связаться с императором Александром I закончились полным провалом. Неудача постигла и миссию генерала Ж.А. Лористона, который прибыл в Тарутино к русскому главнокомандующему М.И. Голенищеву-Кутузову. Наполеоновский посланец вернулся в сожженную Москву ни с чем.

Наполеон видел, что его армия с каждым днем пребывания в этом огромном городе разлагается все больше и больше. Она теряла боеспособность, что грозило ей гибелью. К тому же приближались холода со скорой зимой, к которым Великая армия была совсем не готова. После тяжелых раздумий Наполеон принял решение 8 октября оставить Москву и выступить в направлении на юго-запад, то есть выйти к Смоленску через Калугу.

Поражение авангарда маршала Иоахима Мюрата в сражении на реке Чернишня заставило Бонапарта оставить Москву на сутки раньше. Великая армия двинулась по Калужской дороге в сопровождении огромного обоза из 40 тысяч всевозможных повозок, груженных большей частью награбленным добром. Такое обстоятельство тормозило походное движение, но выхода из такой ситуации Наполеон найти не смог.

Армейский авангард под командованием вице-короля Итальянского Евгения Богарне, по пути занявшего Боровск, подошел к городу Малоярославцу и там наткнулся на преграду в лице дохтуровского корпуса. Тот подошел к берегам реки Лужи, будучи спешно послан вперед главных сил русской армии, выступившей по тревоге из Тарутинского лагеря.

Дохтуров, прибывший к Малоярославцу форсированным маршем вместе с казачьим корпусом генерала от кавалерии донского атамана М.И. Платова, перед этим имел совсем иную задачу. Русский главнокомандующий 10 октября направил дохтуровский корпус к селу Фоминское, чтобы разбить стоявшую там дивизию генерала Ж.Б. Брусье. Когда этот приказ отдавался, Голенищев-Кутузов еще не знал, что в Фоминское прибыл с гвардией сам Наполеон и 1-й корпус Великой армии маршала Л.Н. Даву.

На рассвете 10 октября Дохтуров со своим корпусом (11 тысяч человек), шестью казачьими и одним егерским полками, артиллерией (всего около 13 тысяч человек при 114 орудиях) выступил по дороге к селу Фоминское. При корпусе находился генерал-майор А.П. Ермолов, с которым Дмитрия Сергеевича связывала давняя дружба.

Прибыв в село Аристово, Дохтуров получил сперва донесение от генерал-майора И.С. Дорохова, командира армейского летучего (партизанского) отряда (гусарского, драгунского и трех казачьих полков при двух орудиях конной артиллерии), а потом к нему прибыл командир другого партизанского отряда капитан А.Н. Сеславин, действовавший на Боровской дороге, с пленным французом. Именно Сеславин обнаружил находившиеся на марше главные силы Великой армии.

Сопоставив эти сведения, Дмитрий Сергеевич понял, что наконец-то свершилось то, чего ожидало все русское воинство, о чем постоянно говорил главнокомандующий М.И. Голенищев-Кутузов: «французы побежали из Москвы». В кутузовскую штаб-квартиру, в Тарутинский лагерь было незамедлительно послано донесение. В нем сообщалось:

«Сию минуту был у меня генерал-майор Дорохов… Все силы, которые видел генерал-майор Дорохов в означенных местах, уверяет он, не превосходят восьми или девяти тысяч. Замечено также им, что около Фоминского и за рекою Нарою при оном селении есть бивуаки и видны огни и артиллерия, но по причине лесистых весьма мест сил неприятеля определить невозможно…

Сейчас капитан Сеславин доставил донесение, полученное им от пленных, единообразно показывающих, что в селении Бекасове в шести верстах от Фоминского, расположились на ночлег корпус 1-й маршала Даву, две дивизии гвардии и сам Наполеон. Войска сии пятый уже день выступили из Москвы и что прочие войска идут по сей же дороге…

Генерал-майор Дорохов извещает, что он получил донесение, что неприятель ворвался в Боровск».

Для полководца Голенищева-Кутузова стало ясно, что наполеоновская армия идет в направлении на Малоярославец. То есть император французов делает в войне новый стратегический ход. Дохтурову отдается приказ как можно скорее идти к Малоярославцу. Приказ был получен им, когда 6-й пехотный корпус уже шел к этому уездному городку спешными марш-бросками. Все свою кавалерию Дорохов отправил вперед.

Мемуарист писал: «…Корпус Дохтурова получил повеление не следовать, а, если можно, бежать к Малому Ярославцу, Всевышним определенному, чтобы сделаться первой ступенью падения Наполеона».

К 18 часам того же дня, 11 октября, к Малоярославцу со стороны Боровска подошел авангард 13-й пехотной дивизии дивизионного генерала А.Ж. Дельзона. Французы, перейдя реку Лужу по мельничной плотине (мост был разобран горожанами), передовыми батальонами вступили в город.

Дорохов подошел вечером к селу Спас-Загорье и задержался там: пять часов ушло на строительство мостов через реку Протву. К полуночи сюда прибыл высланный из Тарутинского лагеря казачий корпус атамана М.И. Платова. Казаки перешли Протву вброд и, подойдя к Малоярославцу, встали северо-западнее его. Под утро к Дорохову на усиление прибыли также 1-й кавалерийский корпус генерал-адъютанта барона Е.И. Меллер-Закомельского, партизанские отряды Дохтурова и Сеславина.

…Бой за Малоярославец начался около пяти часов утра 12 октября. Дохтуров, расположив свои войска в трех километрах от города, начал атаку французов силами 33-го и 6-го егерских полков, поддержанных артиллерийским огнем. Неприятель был отброшен к разрушенному мосту через Лужу.

Схватки на городских улицах втягивали в себя все новые силы сторон. Дохтуров послал в Малоярославец 13-й егерский и Вильманстандский пехотный полки. Генерал Дельзон на помощь 1-й бригаде своей дивизии отправил и полки 2-й бригады. Чтобы вырвать победу, Дорохов вводит в городскую черту 11-й егерский полк, и французы оказываются отброшенными к речному берегу. Генерал Дельзон погибает. Жаркий бой идет в предместье и у стен Черноостровского Николаевского монастыря. Командование сражавшимися русскими войсками взял на себя генерал-майор А.П. Ермолов.

К 10 утра перед Малоярославцем сосредотачивается уже весь 6-й армейский корпус Евгения Богарне, вице-короля Итальянского. Он отправляет на выручку остаткам дивизии Дельзона 1-ю бригаду 14-й пехотной дивизии генерала Брусье. При поддержке артиллерии французы вновь занимают город.

Дорохов делает ответный ход: в атаку на город посылается 1-я бригада генерал-майора Ф.И. Талызина из 7-й пехотной дивизии. Неприятель выбивается из Малоярославца. В ответ Богарне отправляет в бой 2-ю бригаду дивизии Брусье, и город вновь оказывается в руках наполеоновцев.

Тогда Дохтуров подкрепляет Ермолова тремя пехотными полками – Софийским, Томским и Полоцким. Французы вновь выбиваются из Малоярославца. Ответные их атаки успеха не имели. Вице-король Итальянский упорствует: в бой посылается свежая 15-я пехотная дивизия генерала Д. Пино, которая в ходе наполеоновского Русского похода еще не участвовала в боевых действиях.

Французы вновь вытесняют противника из города за Калужскую заставу. Но дорога на Калугу перед ними была надежно перекрыта большими силами русских войск: генерал от инфантерии Дохтуров уже распознал, ради чего идет столь ожесточенная борьба за Малоярославец.

В полдень 12 октября к городу подошел 7-й пехотный корпус генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского. Начинается общая атака. Большая часть Малоярославца (его предместья и верхняя часть) вновь оказывается в руках русских. Однако Евгений Богарне вводит в бой бригаду итальянской гвардии и вновь «отнимает» город у противника. Около 16 часов к Малоярославцу подоспели главные силы кутузовской армии.

Мемуарист напишет: «…Кутузов… 12 (октября) пришел с армиею к Малоярославцу, где уже с рассвета кипел кровавый бой у Дохтурова с вице-королем Итальянским. Этим уничтожено последнее покушение Наполеона приготовить себе отступление путем, от войны еще не потерпевшим».

Голенищев-Кутузов принимает решение заменить обескровленный и уставший дохтуровский корпус полками 8-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта М.М. Бороздина. Неприятель вновь выбивается из города, а все его контратаки отражаются.

Наполеон, наблюдавший за ходом сражения, около 17 часов приказывает атаковать русских силами 5-й пехотной дивизии дивизионного генерала Ж.Д. Компана. Во вторую линию становится вся резервная кавалерия маршала Иоахима Мюрата. Французы вновь занимают почти весь город. Генерал-фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов подкрепляет войска Бороздина новыми силами…

К наступлению темноты французы вытеснили русских за пределы городской черты, но дальше продвинуться не смогли. В 22 часа стороны прекратили артиллерийский огонь. В 23 часа прекратилась и ружейная пальба. К ночи русские войска полукольцом надежно охватили город, перекрыв путь врагу на Калугу.

В ночь на 13-е число Наполеон Бонапарт созвал военный совет Великой армии. Маршалы Франции единодушно высказали мнение о том, что дальнейшее движение на Калугу невозможно. Император в тяжких размышлениях склонил голову, схватившись за нее обеими руками, над картой России. Весь день 13 октября самый великий завоеватель в истории Франции провел в действительно мучительных размышлениях. Он уже не сомневался, что Русский поход провален, и теперь надо было думать только о том, чтобы выйти «сухим из воды».

В таком душевном смятении прославленные соратники Наполеона его, пожалуй, еще никогда не видели. Эту сцену и изобразил на своем знаменитом полотне великий русский художник-баталист В.В. Верещагин, автор целой серии картин, посвященных Отечественной войне 1812 года.

14 октября французы очистили Малоярославец. Великая армия в своем отступлении, пока еще не бегстве, повернула на Смоленскую дорогу. Мемуарист Сегюр вспоминал тот день:

«С того момента он (Наполеон. – А.Ш.) стал видеть перед собой только Париж…

Армия шла, опустив глаза, словно пристыженная и сконфуженная, а посреди нее ее вождь, мрачный и молчаливый…»

В ходе сражения за Малоярославец стороны понесли примерно равные потери: по 7 тысяч человек. Около 1300 русских воинов были похоронены в трех братских могилах в самом городе. Полки 6-го корпуса за день битвы потеряли 1734 человека, в том числе убитыми – 4 офицеров и 403 нижних чина.

В истории Отечественной войны 1812 года сражение за Малоярославец стало одним из самых ожесточенных, во многом решившее судьбу наполеоновской Великой армии. В ходе всего одного дня боев сам город выгорел, превратившись в огромное пепелище. Исследователь Н.И. Миловидов, к 100-летнему юбилею войны описавший судьбу Малоярославца в «грозу 12-го года», свидетельствовал для истории:

«Город, бывший местом побоища, восемь раз переходил из рук в руки и представлял зрелище полного разрушения. Из (двух тысяч) домов, бывших тогда в Малоярославце, осталось всего двадцать. Направления улиц обозначались только трупами, которыми они были усеяны. Везде валялись истерзанные тела, раздавленные проехавшими орудиями. Под дымящимися развалинами тлели обугленные кости. Множество раненых, укрывшихся в домах, вместо спасения погибли в пламени…

Бесприютные малоярославецкие жители после боя собрали и продали по пяти сот свинцовых пуль, и в эту зиму, по рассказам старожилов, ружейными ложами отапливали свои новые жилища».

За доблесть и умелое командование войсками в Малоярославецком сражении Д.С. Дохтуров удостоился высокой полководческой награды – Военного ордена Святого Великомученика и Победоносца Георгия 2-й степени. Высочайший указ о том был подписан императором Александром I уже после изгнания Наполеона из российских пределов, 13 января 1813 года.

К этому стоит добавить следующее. По мнению некоторых военных историков, подвиг Д.С. Дохтурова и его корпуса под Малоярославцем оказался решающим событием в военных действиях осенью 1812 года. Думается, что с этим мнением не согласиться трудно.

…Заметно поредевший 6-й пехотный корпус участвовал в контрнаступлении Главной русской армии. Генерал от инфантерии Д.С. Дохтуров командовал одной из ее походных колонн, двигавшейся параллельно Смоленской дороге, южнее.

Последним серьезным делом на российской территории для корпусных войск стало сражение у города Красный на Смоленщине. Они участвовали во фланговом обходе главных сил Великой армии с юга, с выходом у села Доброе в тыл войск Наполеона под Красным. Император французов, устрашенный этим движением больших сил русских, приказал своей армии спешно отступать от Красного на Оршу, бросив тем самым на произвол судьбы корпус маршала Мишеля Нея.

Конец Отечественной войны 1812 года, то есть декабрь, Дмитрий Сергеевич встретил во главе отдельной колонны наступавшей повсеместно русской армии, боевую силу которой составили 22 пехотных батальона при 72 артиллерийских орудиях. С такими силами генерал от инфантерии Дохтуров вышел к западной государственной границе России.

В колонну входили бывший дохтуровский 6-й пехотный корпус в составе двух дивизий (7-й и 24-й) и 8-й пехотный корпус генерал-лейтенанта князя А.И. Горчакова, состоявший всего лишь из одной 17-й пехотной дивизии генерал-майора графа П.И. Ивелича силой в 8 батальонов и 36 орудий.

Герой сражений при Смоленске и Бородине, Красном и Малоярославце 6-й пехотный корпус насчитывал в своих рядах всего четыре неполных (!) тысячи бойцов. Такова была кровавая дань нижних чинов и офицеров корпуса, отданная под водительством генерала от инфантерии и Георгиевского кавалера Д.С. Дохтурова за победу в Отечественной войне 1812 года.

Боевой путь Дмитрия Сергеевича в последние декабрьские дни пролегал по направлению к Белостоку через города Минск и Волковыск. Он получил 7 декабря от главнокомандующего задание «стеречь» действия 12-го (австрийского) корпуса Великой армии князя Карла Филиппа Шварценберга, проявившего в войне минимум активности и потому сохранившего свою силу. Австрийцы ушли на территорию Герцогства Варшавского, и потому Дохтурову предписывалось «наблюдать отступное движение» союзника Наполеона.

Отечественная война 1812 года, она же наполеоновский Русский поход, заканчивалась убедительной победой русского оружия: Великая армия императора французов, как таковая, перестала существовать. Начинались Заграничные освободительные походы Русской армии по Европе 1813 и 1814 годов…

Эти походы начались для Дохтурова 1 января 1813 года. В этот морозный день он провел корпусные войска по льду Немана к Меречи. Оттуда он вместе с генералом от инфантерии М.А. Милорадовичем двинулся на Варшаву, которая прикрывалась тремя корпусами Великой армии – австрийским князя фон Шварценберга, польским князя Юзефа Понятовского и саксонским дивизионного генерала Ш.-Л. Рейнье.

Столица Герцогства Варшавского была занята русскими войсками без боя во многом благодаря искусной дипломатии. То, что ни французы, ни поляки в лице наполеоновского корпуса Понятовского не стали оборонять Варшаву, свидетельствовало, прежде всего, о деморализации остатков Великой армии, только что выбитых из России. Дохтуров сообщал о том в частном письме:

«Австрийцы отступают очень дружелюбно, без малейшего выстрела и очищают завтра Варшаву, а наши войска тотчас в нее вступят…»

Созвучно с этими словами Дмитрия Сергеевича о судьбе польской столицы и высказывание генерал-фельдмаршала М.И. Голенищева-Кутузова, писавшего: «…Варшава так занята, что от ней ни хлопот, ни беды не будет и такой истории сделаться не может, какой, как я слышу, боялись в Петербурге».

Русские войска под командованием полководцев Д.С. Дохтурова и М.А. Милорадовича вступили в Варшаву 26 января. После этого Дохтурову вверяется командование воинскими силами на территории Герцогства Варшавского с местопребыванием его в столице. Для управления гражданской частью одновременно учреждается временное правление под председательством сенатора В.С. Ланского.

В период своего пребывания в Варшаве Дмитрий Сергеевич проявил себя как добрый и отзывчивый человек по отношению к местным жителям. Он щедрой рукой оказывал помощь вдовам и сиротам погибших в войне. Когда же его подчиненные говорили генералу, что такую помощь достаточно было бы оказывать более мелкими ассигнациями, то Дохтуров отвечал:

«Не деньги нас наживают, мы наживаем их. Когда бедные требуют помощи, тогда некогда рассчитывать…»

С марта 1813 года Д.С. Дохтуров командовал русскими войсками – так называемым Боевым корпусом в составе Главной армии на территории Герцогства Варшавского. Состав этого объединения был небольшой по численности: всего 18 батальонов пехоты при 6 артиллерийских ротах. Отечественная война 1812 года с ее огромными людскими потерями давала о себе знать. Дохтуров начальствовал Боевым корпусом по совместительству, оставаясь командиром своего 6-го пехотного корпуса и по совместительству имея в подчинении 8-й пехотный корпус генерал-лейтенанта М.М. Бороздина.

Боевой корпус создавался с согласия главнокомандующего Главной армией генерал-фельдмаршала светлейшего князя М.И. Голенищева-Кутузова. При определении корпусного начальника его выбор пал на опытного, популярного в войсках Дохтурова. Ошибки в таком назначении не случилось.

Главная же армия в начале кампании 1813 года организационно состояла из: главного авангарда генерал-адъютанта барона Ф.Ф. Винцингероде, авангарда генерала от инфантерии М.А. Милорадовича, дохтуровского Боевого корпуса, армейского резерва цесаревича Константина Павловича и отдельного корпуса генерал-лейтенанта барона Ф.В. Остен-Сакена. В ходе кампании того года, с учетом войск союзников, такое деление сил русской армии было упразднено.

Во время кампании 1813 года генерал от инфантерии Д.С. Дохтуров стоял во главе 7-го пехотного корпуса, входившего в состав союзной Польской армии, которой по воле императора Александра I командовал генерал от кавалерии граф Л.Л. Беннигсен. Корпусные силы были значительные: 45 пехотных батальонов, 31 кавалерийский эскадрон, 4 казачьих полка при 96 орудиях. Всего четыре дивизии.

…23 мая 1813 года воюющие стороны по предложению императора Франции и с согласия Австрийского двора заключили перемирие. Русско-прусские и французские войска до 8 июля прекратили военные действия. Две армии отошли к назначенным порубежным линиям, которые разделяла нейтральная полоса. Осажденные союзниками крепости Модлин, Данциг, Замостье, Штеттин и Кюстрин должны были снабжаться провиантом во время перемирия.

В конце июля 7-й пехотный корпус, осаждавший крепость Модлин, сменил корпус генерал-лейтенанта А.А. Клеймихеля из Резервной армии. Дороховские войска присоединились к главным силам Польской армии.

Конец сентября для дохтуровского корпуса прошел в боях с французами перед Гросс-Зедлицем и у Клайн-Зедлица. Чтобы не дать неприятелю, засевшему в замке Зонненштейн, ударить во фланг союзным войскам, корпусной командир выделил для «наблюдения» отряд от сил генерал-лейтенанта Е.И. Маркова.

В первый день октября французские войска атаковали корпус генерала от инфантерии Д.С. Дохтурова близ Дрездена на позиции у деревни Плауэн, стремясь ее отбить. Однако все попытки добиться этого оказались тщетны. Ночью, оставив здесь 16-ю пехотную дивизию генерал-лейтенанта Е.И. Маркова, Дохтуров выступил на соединение с основными силами союзной Польской армии.

В том же 1813 году Дмитрий Сергеевич отличился в сражении под Лейпцигом. Участие в «Битве народов» стало одной из самых ярких страниц его генеральской биографии. К этому городу дивизии Дохтурова шли марш-бросками под проливными дождями пять октябрьских дней. Корпус атаковал позиции французской армии на южной окраине Лейпцига.

Дивизиям Дохтурова утром 6 октября пришлось столкнуться с кавалерией генерала Нансути, «старого знакомого» по Бородинскому полю, и бригадой Старой гвардии, брошенной против него маршалом Мишелем Неем. Французская кавалерия оказалась разбитой, а Императорская гвардия Бонапарта отступила.

К вечеру того дня корпус вышел к предместьям Лейпцига и утром следующего дня принял участие в общем штурме города, к полудню ворвавшись в него. Дмитрий Сергеевич писал жене из взятого Лейпцига:

«Скажу о себе, друг мой, корпус мой дрался славно и везде опрокидывал неприятеля, и дело было у меня весьма жаркое…»

К славе войска нашего ни один обыватель и ни один дом не были ограблены…»

В конце октября – начале ноября 1813 года Дохтуров руководил осадой города Магдебурга. Местный гарнизон встретил блокировавшие его союзные войска сильными вылазками. Однако они были отражены войсками Дохтурова (у деревни Ламсдорф) и пруссаками (у деревни Барлебен). После этого наполеоновцы укрылись за городскими стенами, не решаясь больше на дальние вылазки. Причина была известна: французский гарнизон оказался ослабленным после того, когда на сторону союзников перешел весь 40-й Вестфальский пехотный полк. Немцы не хотели больше сражаться за императора французов.

Войска Дмитрия Сергеевича оказались перед крепостным городом Магдебургом в день 27 октября так. У селения Фегелебен они столкнулись во встречном бою с неприятелем и обратили его в бегство. Преследование велось до самых стен Магдебурга. Промышлявшие провиант в сельской округе отряды французов оказались «изгнанными» или «побитыми». Это не только дало местным жителям относительно безопасную мирную жизнь, но и обеспечило возобновление работы Шенебекскому соляному заводу.

Однако прямо участвовать во взятии этой сильной крепости на немецкой земле ему не довелось. Оставив для блокады Магдебурга пехотную бригаду и кавалерийский отряд, дохтуровский корпус двинулся по направлению к северогерманскому городу Гамбургу.

…Кампания 1814 года началась для полководца с осады портового города Гамбурга на севере Германии. Его корпус сменил здесь блокадный отряд генерал-лейтенанта графа М.С. Воронцова. Осада велась с января по май. Русские войска под командованием Дохтурова и генерал-лейтенанта Е.И. Маркова начали осаду города с активных действий. В середине января они решительно атаковали передовые неприятельские заставы, сбили их и захватили городские предместья Шорфлет, Аусшлаг и Гам. Тем самым гамбургский гарнизон сразу оказался в трудном положении.

Обороной Гамбурга руководил маршал империи Луи Никола Даву, герцог Ауэрштедтский, князь Экмюльский. Он держался со своими войсками стойко, отказавшись капитулировать даже тогда, когда пришло известие об отречении от престола императора Наполеона I и занятии Парижа союзными войсками. Военные действия на севере Германии грозили затянуться.

Гамбург «выкинул белые флаги» лишь 19 мая 1814 года. Даву сделал это только после получения личного приказа короля Людовика XVIII и начальника штаба французской армии маршала Л.А. Бертье. Этот приказ доставил маршалу прибывший из Парижа генерал Фуше. Дохтуров с другими русскими военачальниками во главе своих полков торжественно вступил в освобожденный от французов Гамбург.

Перед этой викторией, 8 января, корпус генерала от инфантерии Д.С. Дорохова в упорном бою отбил атаку неприятеля на остров Оксенвердер. Взятие его русскими войсками лишало гарнизон Гамбурга (основой его являлся 13-й корпус) надежной коммуникационной линии с той частью наполеоновской армии, которая находилась на берегах Среднего Рейна.

Взятие хорошо укрепленного города Гамбурга со стойким гарнизоном стало последней страницей в полководческой биографии Дмитрия Сергеевича. Больше воевать ему не пришлось. В конце июня он получил от государя разрешение убыть в месячный отпуск на Богемские минеральные воды (ныне Карловы Вары, Чехия) для поправки расстроенного здоровья.

В начале июня 1814 года Польская армия расположилась на временных квартирах. Кавалерия дохтуровского корпуса заняла на постой города Ведель, Интерзен, Пиннеберг, Зегеберге и Аренсбеке. Пехотные полки и артиллерийские роты разместились в населенных пунктах от реки Эльбы по правому берегу реки Ольстер до Ольдеслоэ и Рейнфельда.

…Когда Наполеон Бонапарт, бежавший с острова Эльбы, последний раз в «Ста днях» блеснул своим полководческим талантом, по повелению императора Александра I армия России выступила в свой второй поход против «вставшей из пепла» наполеоновской Франции. Генералу от инфантерии Д.С. Дохтурову вверяется командование правым крылом русской армии.

В январе 1816 года Дмитрий Сергеевич по болезни вышел в отставку. Государь, зная его болезненное состояние, подточенное невзгодами походной жизни последних лет, многими ранениями и контузиями, не стал настаивать на его оставлении «в службе». Полный пехотный генерал из-за болезни был уволен из армии с «мундиром и пенсионом полного жалованья».

Дохтуров поселился в Москве, в своем доме на Пречистенке. Среди жителей первопрестольной русской столицы полководец был заметной фигурой, почитаемым человеком. Здесь его часто посещали сослуживцы, соратники по Отечественной войне 1812 года. Незадолго до смерти к Дмитрию Сергеевичу пришли генерал-лейтенант П.М. Капцевич, генерал-майор Н.В. Вуич и другие боевые друзья по славному делами против французов 6-му пехотному корпусу, который еще совсем недавно, в военную пору, назывался дохтуровским.

Они вручили в «семейном кругу» своему бывшему корпусному командиру драгоценную табакерку с изображением сражения при Малоярославце. Вручили с искренней благодарностью младших старшему. Будущий генерал-губернатор Западной Сибири и генерал от инфантерии (переименованный затем в генералы от артиллерии) Капцевич на этом «корпусном» торжестве зачитал приветственный адрес. В нем были и такие теплые слова:

«Пройдут годы и столетия, но блистательное имя Дохтурова, драгоценное России и ее сердцу, не померкнет, доколе воспоминания о Бородине и Малом Ярославце не изгладятся из памяти русских».

История последующих двух столетий показала, что это были пророческие слова. Полководческая слава с годами не меркнет и не забывается потомками…

Герой трех самых больших и яростных сражений Отечественной войны 1812 года – Смоленского, Бородинского и Малоярославецкого – генерал от инфантерии Дмитрий Сергеевич Дохтуров ушел из жизни 12 ноября 1816 года, в любимой им Москве. Был с почестями похоронен в (монастыре) Давыдовой пустыни Серпуховского уезда Московской губернии (ныне поселок Новый Быт Серпуховского района Московской области).

Дохтуров был женат на княжне Марии Петровне Оболенской и имел дочь Екатерину (старшую) и сына Петра. Известно, что в семейной жизни он был счастлив.

…Как современники, очевидцы Отечественной войны 1812 года оценивали деяния полководца Д.С. Дохтурова в отражении наполеоновского нашествия на Россию? Каким видели они личность этого военного вождя русской армии, героя Смоленска, Бородина и Малоярославца?

Публицист и мемуарист С.Н. Глинка, основатель журнала «Русский вестник», ратник Московского ополчения, в «Некоторых подробностях о генерале Дохтурове» писал следующее:

«26 августа 1812 года в день достопамятной битвы Бородинской Дохтуров начальствовал сперва серединою войск, а потом левым крылом. Учиняясь преемником князя Багратиона, оставившего поле сражения за раною, поддержал он славу его и усугубил сияние своих подвигов. Вскоре по прибытии на левое крыло Дохтуров получил от князя Кутузова записку, чтобы держался до тех пор, пока не будет повеления об отступлении.

Оживотворяясь любовью к Отечеству, честью и долгом, Дохтуров был везде, где была опасность. Ободряя примером своих воинов, он говорил: «За нами Москва, за нами мать русских городов!» Смерть, встречавшая его почти на каждом шагу, умножала мужество и рвение его. На грозном поприще смерти провидение охраняет героев в то самое время, когда они, отрекаясь от самих себя, полагают жизнь свою в жизни и славе Отечества.

Дохтуров 11 часов выдержал сильный и необычный напор французских войск; он мог сказать по всей справедливости: «Я видел своими глазами отступление неприятеля и полагаю Бородинское сражение совершенно выигранным». Это слова Дохтурова. Относя все к другим, он молчал о себе. Скромность была с ним неразлучна.

12 октября 1812 года Дохтуров отмстил Наполеону за пепел Москвы, любезной его сердцу: он первый встретил французов под Малым Ярославцем, первый вступил с ними в бой; тридцать шесть часов удерживал их от упорных покушений ворваться в полуденные области России. Семь раз штыки русские наносили врагам смерть и поражение, но сила их, непрестанно умножавшаяся, угрожала новою опасностью.

При одном отчаянном натиске Дохтуров воскликнул: «Наполеон хочет пробиться, он не успеет, или пройдет по трупу моему». Штыки и груди воинов, одушевленные голосом отца-начальника, удержали стремление врагов до прибытия подкрепления. Малый Ярославец сделался венцом славы Дохтурова, а грудь его украсилась орденом Святого Георгия 2-й степени.

В то уже время, когда Дохтуров уклонился с поприща службы, сослуживцы его, сохраняя живое воспоминание о подвигах его под Малым Ярославцем, препроводили к нему следующее письмо через генерала Капцевича:

«Третий корпус, служивший с честью и славой под Вашим начальством в знаменитую 1812 года кампанию, подносят чрез меня Вашему высокопревосходительству в знак признательности табакерку с изображением подвига Вашего при Малом Ярославце и просит принять оную как памятник признательности».

…Генерал от инфантерии Дохтуров Дмитрий Сергеевич был награжден: орденами Святого Георгия 2-й и 3-й степеней, Святого Владимира 1-й степени, Святого Александра Невского с алмазами, Святой Анны 1-й степени, прусским Красного Орла 1-й степени, золотой шпагой «За храбрость» с алмазами. То есть его генеральский мундир украшали высшие орденские награды (кресты и звезды) Российской империи.

Сегодня трудно объяснить тот факт, что деятельному участнику освободительных походов русской армии по Европе не «повезло» с иностранными орденскими наградами. Правда, такие «орденские» дожди монархи Пруссии, Австрии, германских государств и прочих «неприятелей Наполеона» в первую очередь «проливали» на генералитет из числа окружения российского императора. Дохтуров же, как известно, как «пахарь на полях брани», в этот круг не входил.

Дохтуров был любим в русской армии не только за победы, им одержанные. Современники отличали его мужество и хладнокровие в бою, выдающиеся военные способности, щедрость и человеколюбие, уважительное отношение к личности подчиненных, независимо от их служебного положения. По их словам, Дмитрий Сергеевич «в слабом и малом теле имел душу, недоступную слабостям».

Полководец из исторической летописи «грозы 12-го года» не был забыт в благодарной памяти потомков, прежде всего на Смоленщине. В 1987 году в древнем Смоленске, который он бесстрашно и отважно защищал от войск императора французов Наполеона, в сквере Памяти Героев был установлен бюст генерала от инфантерии и Георгиевского кавалера Д.С. Дохтурова.

Поэт В.А. Жуковский, участвовавший в Отечественной войне 1812 года поручиком 1-го пехотного полка Московского ополчения и имевший возможность видеть в деле многих военачальников кутузовской армии, написал, пожалуй, самое известное стихотворение «Певец во стане русских воинов». Это замечательное произведение отечественной литературы сразу же широко распространилось в списках по России и было опубликовано в том же 1812 году в «Вестнике Европы».

В этом «эпохальном» стихотворении есть и строки, посвященные полководцу Дмитрию Сергеевичу Дохтурову, герою Отечественной войны 1812 года, обороны Смоленска, Бородинской битвы и сражения за Малоярославец. Он назван российским бардом Василием Жуковским так:

…И Дохтуров, гроза врагов,

К победе вождь надежный!..

Петр Коновницын

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

В своей работе «Император Александр I и его сподвижники в 1812, 1813, 1814, 1815 гг.» один из самых авторитетных исследователей Отечественной войны А.И. Михайловский-Данилевский с неизменной теплотой отзывается о генерале от инфантерии графе П.П. Коновницыне. Он говорит, что имя этого человека было и, пожалуй, остается до настоящего времени одним из наиболее известных и уважаемых в русской армии. И это была дань не только его боевым заслугам и высокому посту военного министра Российской империи.

…Один из военных вождей русского воинства в Отечественной войне 1812 года родился 28 сентября 1764 года в Слободско-Украинской (позже Харьковской) губернии (по другим данным – в городе Пскове), в семье кадрового военного Коновницына, тоже Петра Петровича, имевшего чин генерал-поручика и пользовавшегося «за труды» вниманием со стороны императрицы Екатерины II Великой.

Предки его, служившие «по Новгороду», происходили из знатного дворянского рода Кобылиных, известного с XVI века. Матерью была Анна Еремеевна Родзянко, которая тоже могла гордиться своим древним дворянским родом. В роду Коновницыных традиционно старших сыновей называли именем Петр.

Коновницын-старший занимал посты столичного губернатора, был генерал-губернатором Олонецким и Архангельским. Образование получил в стенах Сухопутного шляхетского кадетского корпуса. Может быть, поэтому отец постарался дать сыну именно кадетское образование. В шесть лет Коновницын-младший был записан в Артиллерийский и Инженерный шляхетский корпус кадетом, проучившись в нем четыре года.

Но до десяти лет Петр Коновницын находился дома, получая домашнее образование на «своем кошту» (знал французский язык и математику). То есть он прошел в детстве обычный путь служилого российского дворянина. В стенах кадетского корпуса получил производства в капралы, каптенармусы, сержанты.

Получив весьма «приличное» для той эпохи военное образование, Петр Коновницын был выпущен из стен кадетского корпуса в армию с первым офицерским чином прапорщика. Действительную службу начал поздно для российского дворянина – в двадцать лет, в лейб-гвардии Семеновском полку, будучи записан в него на год раньше.

Боевое крещение получил в ходе Русско-шведской войны 1788–1790 годов, начав ее с первой кампании, за которую получил производство в чин подпоручика. Через год получает должность полкового адъютанта. Отличиться молодому офицеру в войне не удалось, но он осознал, что военная служба является его жизненным призванием.

После войны со Швецией, в июне 1791 года, Коновницын-младший был «выпущен в Семеновский полк премьер-майором». Светская жизнь города на Неве его так и не увлекла. На российском Юге завершалась Вторая Екатерининская турецкая война, и сын упросил отца посодействовать переводу из столичной Гвардии в действующую армию.

Коновницыну-старшему пришлось уступить, и он попросил своего старого знакомого генерал-фельдмаршала светлейшего князя Г.А. Потемкина-Таврического взять сына к себе. Тот взял гвардейского офицера к себе, в штаб Молдавской армии. В то время в штабе освободилась должность «генерал-адъютанта» от Черноморского флота, и Петра Коновницына с присвоением ему чина подполковника назначили на эту флотскую «вакансию».

Принять участие в боевых действиях против турок штабному офицеру не довелось. Да и внезапная смерть светлейшего князя Тавриды меняла многое. Зато подполковник смог поучаствовать в заключении Ясского мира, что дало немало полезных знакомств среди генералитета и дипломатов.

Вступив в командование Старооскольским мушкетерским (пехотным) полком, П.П. Коновницын принял участие в присоединении к Российской империи Польского края в 1792–1794 годах. То есть поучаствовал со своими мушкетерами во втором разделе Польши.

За отличия в Польской кампании – подавлении восстания под руководством Тадеуша Костюшко удостоился производства в полковничий чин: за отличие при разоружении в августе 1793 года у города Бар Лацкеронского полка поляков («считаться велено с подполковниками»).

За участие в «усмирении бунтующих польских войск» под мызою Хельм и мужество в бою при Слониме награжден орденом Святого Георгия 4-й степени. Став Георгиевским кавалером, Петр Коновницын «почитал себя счастливейшим из смертных».

…«После смерти Императрицы Екатерины II Коновницын разделил печальную судьбу многих русских офицеров и генералов». В октябре 1797 года высочайшим указом Павла I производится в генерал-майоры и назначается шефом Киевского гренадерского полка. Казалось, судьба ему улыбалась. Но в марте следующего года император понижает его в должности Углицкого мушкетерского полка, а в ноябре 1798 года совсем отставляет 35-летнего генерала «от службы».

Коновницын поселяется в своем родовом имении Киярово Гдовского уезда Санкт-Петербургской губернии. Восемь лет он провел вдали от столицы, от армейских забот. Занимался самообразованием, много читал, особенно книг по военной науке и военной истории. Увлекался математикой, к которой имел пристрастие с детства. Показательно то, что восемь лет отставки не погасили в нем интереса к военному делу.

Вернул его на военное поприще император Александр I, подписавший в ноябре 1806 года высочайший манифест о составлении временного земского ополчения. На Европейском континенте одна за другой создавались коалиции монархов против наполеоновской Франции, и Россия в них входила на первых ролях. Армия требовала подкрепления, потому и вспомнили о земском ополчении, которое, в случае надобности, могло стать подготовленным армейским резервом.

Опальный генерал-майор и Георгиевский кавалер П.П. Коновницын избирается петербургским дворянством предводителем губернского ополчения (губернской земской милиции). Его представляют государю, что стало первым шагом возвращения на военную службу. Александр I всегда с должным уважением относился к избранникам дворянства. Как это будет, к примеру, с М.И. Голенищевым-Кутузовым при назначении его на должность главнокомандующего действующей армией.

Петр Петрович не упустил представившегося ему шанса вернуться на военное поприще. Он в самые короткие сроки набрал, вооружил, снарядил и обучил четыре стрелковых батальона земских ополченцев. Они были отправлены в действующую армию и храбро сражались с французами. Александр I «не забыл» наградить его сразу орденом Святой Анны высшей, 1-й степени.

Монарх «приметил» достоинства П.П. Коновницына, имевшего прекрасные аттестации по прошлой армейской службе. В ноябре 1807 года тот зачисляется в императорскую свиту и после этого уже не расставался с военным мундиром. Равно как и с монаршим благоволением к себе. В том году ему жалуется три тысячи десятин казенной земли и золотая медаль «за кампанию 1807 года».

Коновницыну довелось участвовать еще в одной войне – со Шведским королевством за обладание Финляндией. К ее началу он командовал корпусом, расквартированным в Кронштадте. В январе 1808 года назначается дежурным генералом в штаб Финляндской армии, которой командовал Ф.Ф. Буксгевден, по квартирмейстерской части.

Биографы считают, что с этого времени у него проявилась большая любовь к артиллерийскому делу, знатоком которого он был большим. Генерал пехоты лично руководил установкой и огнем батарей при штурме крепости Свартгольма и бомбардировке крепости Свеаборг, который в то время называли «северным Гибралтаром», нависавшим над Финским заливом.

Когда П.П. Коновницын доставил императору Александру I ключи от этих двух шведских крепостей, тот расчувствовался. Он произвел корпусного начальника в чин генерал-лейтенанта и наградил драгоценной табакеркой, алмазами украшенной, с вензелем Его Императорского Величества.

Вскоре Петру Петровичу довелось отличиться при отражении 4-тысячного шведского десанта под начальством генерала Фегезака, высадившегося близ города Або у мыса Алалепсо. Коновницын, командовавший бригадой, проявил «разумную исполнительность», сумев в считаные дни собрать сводный отряд: шведы были отражены и, преследуемые, бежали до самого берега, к своим судам.

Вскоре ему довелось отличиться на воде, возглавив гребную флотилию, которая отразила у острова Рунсало шведскую флотилию. Неприятель пришел в замешательство, когда была потоплена его флагманская галера. Потеряв еще несколько судов, шведы решились на ночную атаку: «С ужасным криком пошли на нас». Коновницын не растерялся, приказав своей флотилии идти на неприятеля. Гребцы налегли на весла, канониры открыли стрельбу картечью. Нападавшие шведы от такой неожиданной встречи смешались и поспешили выйти из морского боя. Вражеская флотилия поспешила укрыться за островами.

Коновницыну довелось записать в свой послужной список и еще один морской бой. Шведы разведали, что русский генерал со своим штабом разместился на заброшенной мызе пустынного острова Комито (Кимито). Они скрытно высадились на берег и атаковали мызу. Петр Петрович поставил под ружье всех, кто находился возле него, и ударил в штыки. Шведам пришлось бежать на суда.

И тут отличился поручик артиллерии Глухов, который «зажег брандскугелями и принудил сдаться одно неприятельское судно с девятью десятками человек на борту и шестью орудиями конной шведской артиллерии». В ходе боя на острове Комито русские взяли «с боя» два вражеских судна и пленили 150 шведов.

За «финскую кампанию» 1808 года (за Комито) генерал-лейтенант П.П. Коновницын во второй раз награждается орденом Святого великомученика и победоносца Георгия, но уже более высокой, 3-й степени.

Признанием немалых заслуг его в войне со Швецией стало назначение в апреле 1809 года начальником 3-й пехотной дивизии и шефом Черниговского пехотного полка, входившего в ее состав. Дивизия была сформирована в 1806 году и перед Отечественной войной считалась образцовой. Входила в состав 3-го пехотного корпуса 1-й Западной армии.

После разрыва отношений России с Англией Коновницын отвечал за охрану балтийского «побережья от Полангена до Гаапсаля, включая (острова) Эзель и Даго», начальствуя над войсками, стоявшими в данном районе. Он «неустанно заботился об устройстве вверенной ему дивизии и довел ее до истинного совершенства».

Назревало новое столкновение России с Францией. В начале 1812 года император Александр I проинспектировал 1-ю русскую Западную армию. Государь особо выделил «примерное» состояние 3-й пехотной дивизии, наградив ее начальника второй по счету украшенной алмазами табакеркой, но уже со своим портретом. Каждый нижний чин получил в награду по пять рублей, тогда это были большие деньги.

…Отечественная война 1812 года началась для генерал-лейтенанта П.П. Коновницына в должности командира «своей» 3-й пехотной дивизии, входившей в состав армии Барклая-де-Толли. Дивизия состояла из четырех пехотных полков: Муромского, Ревельского, Черниговского и Копорского, двух егерских полков – 20-го и 21-го и имела сильную артиллерию из трех рот: одной батарейной и двух легких. Всего 12 батальонов и 36 полевых орудий.

Как говорится, слава всегда находит своего героя. Дело при Островно (в 20 километрах к западу от Витебска) 14 июля стало первым крупным столкновением Великой армии с русской 1-й Западной армией, вышедшей к Витебску. Здесь ее арьергард (усиленный 4-й пехотный корпус) под командованием генерала А.И. Остермана-Толстого целый день 13-го числа вел тяжелый бой с превосходящими силами преследователей. На следующий день арьергард сменила свежая 3-я пехотная дивизия.

Коновницын разместил свои полки на высотах, покрытых мелколесьем, близ придорожной корчмы (деревни Кукавячино), в восьми верстах от Островно. Были выгодно выбраны позиции для батарей, пехотные колонны расположились скрытно. Перед позицией проходил овраг, а фланги прикрывали, с одной стороны, река Западная Двина и, с другой – густой лес.

У Кукавячина собрались значительные силы, подчиненные генерал-лейтенанту П.П. Коновницыну. Это были: его 3-я пехотная дивизия, Кексгольмский, Перновский и Полоцкий полки 11-й пехотной дивизии, Екатеринбургский полк 23-й пехотной дивизии, полки кавалерии: лейб-гвардии Драгунский и Гусарский, драгунские Ингерманландский, Иркутский, Московский и Нежинский, гусарские Елисаветградские и Сумской, лейб-гвардии конная артиллерия. Всего 8 тысяч штыков и 3 тысячи сабель.

Французская кавалерия утром сбила аванпосты русских, которые отошли к главным силам. Маршал Мюрат и вице-король Итальянский провели ряд атак на фланги противника, но успеха не имели. Им ответили штыковыми контратаками. К месту боя в 15 часов дня подошел с новыми силами сам Бонапарт, о чем начальник 3-й пехотной дивизии почти сразу же узнал от пленных. «Честь сразиться с самим Наполеоном подвинула его на новые усилия».

Теперь французы атаковали по всему фронту. В ходе одной из атак им даже удалось захватить у противника несколько пушек, которые тут же отбил штыками Черниговский пехотный полк. Дивизия Коновницына (ее потери составили 1200 человек) и подчиненные ему войска со всеми батареями, выполнив арьергардную задачу, оставили позицию и ушли по лесной дороге в сторону Витебска. Вскоре они отошли на правый берег реки Лучеса. Французы, сбив русских с позиции, «не приобрели никаких трофеев, кроме поля сражения».

1-я Западная армия беспрепятственно стала отходить дальше к Смоленску на соединение со 2-й Западной армией, которая, маневрируя и уходя от преследователей, не смогла выйти к Витебску на соединение. Дело под Островно обернулось для сторон большими потерями. За день боя 3-я пехотная дивизия недосчиталась в строю 1215 нижних чинов и офицеров.

Коновницын потом напишет: «Его (Наполеона. – А.Ш.) колонны при батареях наших падали мертвыми». О том деле в письме своей жене Анне Ивановне он рассказывал:

«Ну, мой друг, здравствуй! Я жив и здоров…

Я не посрамился перед всеми, был со стрелками впереди, имел противу себя два корпуса и самого Бонопарте, даже его самого видел, сходно с показаниями пленных на маленькой белой лошади без хвоста, от 8 часов утра до 5 часов пополудни с 4-мя полками и двумя баталионами сводными гренадерами, противу, смею сказать, 60 тысяч человек.

Скажу тебе, мой друг, не посрамился, ни ты, ни дети мои за меня не покраснеют, будь, моя жисть, спокойна. Я был столь щастлив, что даже и не ранен. Хотя имею в кругу себя и убитыми, может быть, более тысячи…

Помолись же за все Богу и нашей Богородице и уповай на него. Я целый день держал самого Бонопарте, который хотел обедать в Витебске, но не попал и на ночь, разве что на другой день. Наши дерутся, как львы. Но мы не соединены: Багратион, Платов, Витгенштейн от нас отрезаны…

Вообрази, мой друг, что две батареи у меня были уже взяты, но явился я с первыми рядами: все было переколото и пушки целы… Черниговские отличились, отняли пушки…»

За «отличие» в баталии у местечка Островно Лепельского уезда Витебской губернии и за «все дела арьергардные от Вязьмы до Бородина» генерал-лейтенант П.П. Коновницын удостоился ордена Святого Александра Невского.

…В сражении под стенами Смоленска раненный в левую руку Коновницын не покинул поля боя, защищая во второй день битвы со своими пехотинцами Малаховские ворота. В воротах были поставлены четыре пушки, часть стрелков разместилась на крепостной стене. Штурм этого участка обороны города вели дивизии 1-го пехотного корпуса Великой армии, которым командовал маршал империи Даву. Французская артиллерия не жалела зарядов, вызвав много пожаров. Был эпизод, когда французской пехоте удалось через Малаховские ворота ворваться в город, но их выбили из крепости штыками.

Бои за Смоленск шли 4 и 5 августа. В ночь на 6-е число русские войска оставили опустевший и разрушенный город (из 2250 домов уцелело около 350). Арьергардом командовал Коновницын: его полки оставляли выгоревший город-крепость на берегах Днепра в числе последних. 3-я пехотная дивизия уходила, унося с собой особо почитаемую икону «Смоленской Богоматери», которую врагу не оставляли.

Современники в мемуарах отдали дань умелому командованию Коновницыным защитой Смоленска в день 5-го числа. Корпусной командир в бою за город действовал решительно и твердо. Так, А.П. Ермолов, открывший в отечественной истории Кавказскую войну, писал:

«По распоряжению генерал-лейтенанта Коновницына 3-я дивизия опрокинула неприятеля; им направленный отряд генерал-майора Оленина немало способствовал отражению, и егерская бригада полковника Потемкина действовала отлично.

Неприятель, усмотревши удобство местоположения, главнейшие силы направил на левое крыло и не раз уже был у самых Никольских ворот. Одно мгновение могло решить участь города, но неустрашимость генерал-майора Неверовского и присутствие генерал-майора графа Кутайсова, начальника артиллерии 1-й армии, направлявшего действия батарей, всегда торжествовали над усилиями неприятеля…»

Тот же А.П. Ермолов, свидетель героической обороны Смоленска войсками Коновницына, описывает не только сам бой за город на днепровском левобережье, но и то, как корпусной командир своими умелыми действиями предотвратил попытку наполеоновцев с ходу оказаться на правом речном берегу:

«…Долго вечером продолжалось сражение; войска вышли из города ночью беспрепятственно, последние из полков пред светом и истребили мост. Вслед за ними неприятель вступил в город.

Несколько егерских полков разместились в предместии, на правом берегу Днепра, защищая переправу. Сообщившийся от моста огонь охватил ближайшие дома. Воспользовавшись замешательством, неприятель под прикрытием своих батарей, перешедши вброд у самого моста, занял предместие и мгновенно показался на горе у батареи, которая, его ожидая, не готова была его встретить.

Но генерал-лейтенант Коновницын приказал ближайшим батальонам ударить в штыки, и неприятель был опрокинут. Устроившиеся в порядке егеря преследовали бегущих в замешательстве, и многие из них потонули…»

Наполеон рассчитывал на генеральную баталию у Смоленска. В действительности же она «снизошла» до штурма крепостных ворот, так и «выплеснувшись» в уличные бои в самом городе. Адъютант императора французов граф Ф.-П. Сегюр, известный мемуарист Наполеоновской эпохи, так описал взятие Смоленска:

«Спектакль без зрителей, победа почти без плодов, кровавая слава, дым, который окружал нас, был, казалось, единственным нашим приобретением…»

За доблестную защиту древнего Смоленска, ключа-города к Москве, Петр Петрович Коновницын был пожалован орденом Святого Равноапостольного Князя Владимира 2-й степени. Эту награду он получил с опозданием, уже будучи в Восточной Пруссии, на исходе Отечественной войны 1812 года, когда русская армия шагнула за линию государственной границы России.

Отечественные историки довольно единодушно и высоко отмечают высокие личные заслуги П.П. Коновницына при защите Смоленска. Можно, к примеру, обратиться к «Описанию войны 1812 года» Д. Ахшарумова, вышедшему в свет в 1819 году. В описании битвы за Смоленск есть такие строки:

«…На Малаховский вход было учинено самое сильнейшее нападение. Войска 3-й дивизии, защищавшие сие место, удерживали оное с непоколебимою и даже, можно сказать, геройскою твердостью. Неприятельские батареи были так направлены, что в некоторых местах нельзя было оставаться ни минуты невредимым.

Генерал-лейтенант Коновницын должен был употребить все силы и всю доверенность к нему солдат его дивизии, чтобы предупредить расстройство полков при огне столь убийственном. Он был ранен в руку пулею, но, чувствуя необходимость своего присутствия, не смел даже сделать и перевязки».

Логическим продолжением Смоленского сражения стал бой 7 августа у Валутиной Горы (в разных источниках он называется еще при Лубине, при Гедеонове, при Заболотье). После оставления Смоленска 1-я Западная армия отходила на восток по Пореченской дороге, а 2-я Западная армия – по Дорогобужской дороге. Барклай-де-Толли, опасаясь вновь оказаться отрезанным от Багратиона, решил ночью перейти двумя походными колоннами на Дорогобужскую дорогу. Перекресток дорог находился у деревни Лубино.

Поскольку приходилось опасаться, что французы могут первыми выйти на этот перекресток, Барклай-де-Толли приказал отряду генерала А.А. Тучкова (два егерских, один пехотный, Елисаветградский гусарский, три казачьих полки, рота конной артиллерии; всего 3 тысячи человек) форсированным маршем оторваться от армии и выйти к Лубино.

Французы же навели в ночь на 7-е число переправу через Днепр севернее Смоленска. На рассвете пехотные корпуса М. Нея и Ж.А. Жюно, два кавалерийских корпуса маршала И. Мюрата перешли реку. Утром первым бой с русскими завязал Ней. Вскоре французы оказались перед отрядом Тучкова, который занял позицию у реки Колодня по обеим сторонам дороги. Обе стороны ввели в бой большие силы.

Близ Валутиной Горы разыгралось нешуточное сражение: французы назвали его «Битвой в девственных лесах». В числе войск, прибывших на усиление отряда Тучкова, оказалась 3-я пехотная дивизия. Ей пришлось в тот день с успехом сразиться с французами у деревни Заболотье. Дело закончилось в итоге тем, что 1-я русская Западная армия вышла на Московскую дорогу и 9 августа соединилась с багратионовской армией.

В грамоте о пожаловании П.П. Коновницына титулом графа Российской империи о той его заслуге перед Отечеством говорилось кратко: «7-го при Любовичах, где командовал многим числом войск и удержал место…»

Его 3-я пехотная дивизия отличилась стойкостью и под Смоленском, и под Валутиной Горой. Она потеряла здесь 240 человек убитыми, 1150 – ранеными и 400 человек пропавшими без вести.

…Главнокомандующий М.И. Голенищев-Кутузов по достоинству ценил Коновницына. Вечером 16 августа он назначил его начальником общего арьергарда 1-й и 2-й Западных армий (Главной армии), отступавших от Вязьмы к Можайску. На рассвете следующего дня французы заняли Вязьму и пошли в преследование уходящего в сторону Москвы противника. И тут они наткнулись на русский арьергард.

Казалось, что по силам арьергард (30 тысяч человек) кутузовской армии большого впечатления на неприятеля не производил. Основу его составляла 3-я пехотная дивизия, усиленная 9 егерскими полками с одной батарейной и 2 конными ротами артиллерии. Зато главнокомандующий выделил для прикрытия отхода главных сил много легкой конницы: Ахтырский и Изюмский гусарские, Польский и Литовский уланские полки дополняли несколько казачьих полков под начальством донского генерал-майора И.К. Краснова. В итоге войск набиралось на хороший, усиленный корпус, собранный из состава 1-й Западной (больше) и 2-й Западной армий.

Арьергард преследовал вражеский авангард под начальством маршала Мюрата, большого мастера преследования противника. Он имел 60 кавалерийских эскадронов при 18 орудиях, пехотные части. То есть Мюрат имел более чем достаточно конницы, чтобы в ходе «дорожных» столкновений с Коновницыным угрожать его флангам. Кроме того, полководца наполеоновской кавалерии всегда могли подкрепить другие корпуса Великой армии, следовавшие по дороге вслед за авангардом.

В первом же арьергардном бою Коновницын при малочисленности имеемой артиллерии начал маневрирование войсками. Бой в тот день шел до поздней ночи, и маршалу Иоахиму Мюрату, королю Неаполитанскому, так и не удалось охватить кавалерией русский заслон. Глубокой ночью арьергард оторвался от преследователей, уходя на восток по Бельской дороге.

Благодаря стойкости и искусным действиям арьергарда Главная русская армия отходила в полном порядке, без потерь и получила возможность спокойно развернуться на бородинской позиции. Вместе с войсками двигался большой обоз с армейскими тяжестями и ранеными, отсталые и беженцы со скотом.

До самого поля Бородина арьергарду пришлось день за днем отбивать вражеские атаки. Недаром Петр Петрович пообещал М.И. Голенищеву-Кутузову, что французы могут «перешагнуть» через арьергард, только «проглотив его». Порой на дороге от Вязьмы до Бородина гремели залпы многих десятков орудий, но итог дня был все тот же: авангарду Великой армии все никак не удавалось сбить со своего пути арьергард русских, разбить его или хотя бы отрезать часть сил Коновницына и истребить их. Современник напишет:

«Духовенство с иконами и хоругвями, окруженное молящимся народом, с непокрытыми и поникшими головами, шло посреди полков Коновницына, стройных, но безмолвных и печальных…»

О том, как велись арьергардные бои по пути отступления Главной армии, можно увидеть на столкновении 21 августа при селе Полянинове. Главнокомандующий предписал генерал-лейтенанту П.П. Коновницыну продержаться здесь хотя бы четыре часа. Начальник арьергарда доносил по команде:

«…Часть арьергарда с пехотою заняла позицию, хотя не довольно выгодную, при селе Полянинове, но будет держаться сколько можно. Другая часть отойдет на 3 или 4 версты и займет там другую позицию. Ежели с 1-й позиции буду сбит, перейду на вторую и стану там держаться до самой крайности…»

Перед этим, 20 августа, состоялся другой бой, который с перерывами продолжался весь день и прекратился только перед наступлением темноты.

22 августа командир армейского арьергарда дал знать Багратиону о том, что преследование русской армии ведет уже лично сам император французов, который делает все, чтобы «облегчить» свои войска в погоне за отходящим перед ним противником:

«Император Наполеон по слухам находится близ своего авангарда, из армии их целой день отправлялись слабые, больные и худоконные назад к городу Гжати (Гжатску. – А.Ш.)».

Последний свой бой с войском маршала Иоахима Мюрата арьергард провел у стен Колоцкого Успенского мужского монастыря в 8 километрах к западу от Бородина. В 9 часов утра французы двумя сильными пехотными колоннами, при поддержке кавалерии, атаковали позицию русских. Коновницын удерживал ее до тех пор, пока над арьергардом не «встала» угроза обхода его правого фланга полками 4-го пехотного корпуса, которым командовал вице-король Италии Евгений Богарне, пасынок Бонапарта, усыновленный Наполеоном и прошедший с ним весь Русский поход.

После боя у Колоцкого монастыря арьергард отошел на поле Бородина и соединился с главными силами кутузовской армии. После 23 августа он перестал существовать как самостоятельный отряд, до конца выполнивший свою многотрудную задачу. Это сделало имя арьергардного начальника еще более популярным в рядах русского воинства в «грозу 12-го года».

В отечественных мемуарах, относящихся к военным событиям 1812 года, о действиях арьергарда Главной русской армии после ее отступления от Вязьмы до Бородинского поля написано немало. Оценки здесь однозначны: действия искусного П.П. Коновницына и его доблестных (другого слова искать не надо) войск заслужили самой высокой похвалы. То есть честь бойцам арьергарда и его начальнику была оказана современниками по «истинным заслугам» на дороге Смолянке.

В то время начальник штаба 1-й Западной армии генерал-майор А.П. Ермолов, человек, в силу своего характера не «рассыпавшийся» на похвалу коллегам по армейскому генералитету, тоже «отдал дань действиям арьергарда». В ермоловских «Записках» о том сказано не много, но зато простыми словами (и как!):

«…Авангард от Вязьмы, находившийся в команде Коновницына, отступал, упорно защищаясь на каждом шагу. Платов по неудовольствию оставил командование арьергардом…

От Гжатска арьергард имел несколько горячих дел с чувствительной с обеих сторон потерей, и хотя неприятель не переставал сильно преследовать, но Коновницын доставлял армии несравненно более спокойствия, нежели прежде, когда командовал им Платов…

В Колоцком монастыре князь определил дать сражение. Также производилось построение укреплений, и также позиция оставлена. Она имела свои выгоды и не менее недостатков: правый фланг, составляя главнейшие возвышения, господствовал прочими местами в продолжение всей линии, но, раз потерянный, понуждал к затруднительному отступлению, тем паче, что позади лежала тесная и заселенная равнина. Здесь оставлен был арьергард, но далее, 12 верст позади назначена для обеих армий позиция при селении Бородине, лежащем близ Москвы-реки…

Августа 24-го числа арьергард был сильно атакован, преследуем, и хотя долго защищался, но в большом весьма числе собравшиеся неприятельские силы ничего, однако, не предприняли…»

…На поле Бородина 3-я пехотная дивизия генерал-лейтенанта П.П. Коновницына по кутузовской диспозиции вместе с 3-м корпусом оказалась на самом крайнем левом фланге, прикрывая Старую Смоленскую дорогу у деревни Утица. Однако вести бой ей пришлось не здесь.

Когда схватки за Семеновские флеши достигли своего накала, 3-я пехотная дивизия была по просьбе генерала от инфантерии П.И. Багратиона направлена в самое пекло сражения, к Семеновскому. Дивизия прибыла к флешам тогда, когда защищавшая их сводно-гренадерская дивизия Воронцова «уже истекала кровью». Ее полки ходили в штыковые атаки, выбивая французов из флешей. Сам Петр Петрович писал:

«…26 весьма рано переведен с дивизией к Багратиону к деревне Семеновской, перед коею высоты, нами занимаемые, были неприятелем взяты. Я рассудил их взять. Моя дивизия за мною последовала, и я с нею очутился на высотах и занял прежние наши укрепления…»

В донесении главнокомандующего М.И. Голенищева-Кутузова императору Александру I о том не рядовом эпизоде Бородинской битвы рассказывалось так:

«…Неприятель, умножа силы, отчаянно бросился опять на батареи наши и вторично уже овладел оными, но генерал-лейтенант Коновницын, подоспев с 3-ю пехотною дивизиею и видя батареи наши занятыми, стремительно атаковал неприятеля и в мгновение ока сорвал оные (отбил флеши. – А.Ш.).

Все орудия, на оных находившиеся, были опять отбиты нами; поле между батареями и лесом было покрыто их трупами, и в сем случае лишились они лучшего своего кавалерийского генерала Монбрена и начальника главного штаба генерала Ромефа, находившегося при корпусе маршала Давуста (Даву. – А.Ш.)…»

Дивизия Коновницына в то утро во второй раз отбила багратионовские батареи. Орудия были возвращены в исправном состоянии. Поле боя виделось усеянным трупами людей и лошадей. Наполеон, чтобы внести перелом в схватки у Семеновского, приказал направить против защитников флешей огонь уже четырехсот орудий – более двух третей артиллерии Великой армии на Бородинском поле.

Когда тяжело раненный князь Багратион понял, что ему уже не руководить боем, он приказал генерал-лейтенанту П.П. Коновницыну принять временно командование 2-й Западной армией на себя. То есть до той минуты, когда прибудет Д.С. Дохтуров, посланный главнокомандующим Голенищевым-Кутузовым к Семеновским флешам.

Видя, что под массированным огнем из четырехсот орудий ему не удержать флешей, уже разрушенных, Коновницын приказал войскам отойти на Семеновские высоты, которые господствовали над округой. Он «с невероятной скоростью успел» устроить там сильные батареи и с помощью их огня зачастую в упор остановить дальнейшее продвижение французов. Петр Петрович лично руководил пушечной стрельбой, как когда-то это с успехом делал во время Русско-шведской войны, в Финляндии.

Когда генерал от инфантерии Д.С. Дохтуров прибыл на место и принял командование над 2-й Западной армией, он одобрил все распоряжения Коновницына. В том числе и на оставление Семеновских флешей и отход на соседние Семеновские высоты, которые сумел отстоять. То есть это были разумные решения, которые позволили войскам избежать излишних неоправданных потерь.

После занятия Семеновских высот волей судьбы Коновницыну довелось командовать лейб-гвардии Литовским и Измайловским полками, когда кавалерийские корпуса генералов Нансути и Латур-Мобура попытались обрушиться на каре русской гвардейской пехоты. Но та ружейными залпами и штыками отразила наскоки вражеской конницы.

В ходе отражения той массированной и лихой атаки кавалерии маршала Иоахима Мюрата Коновницын оказался в каре лейб-гвардии Измайловского полка, а Дохтуров – в каре лейб-гвардии Литовского полка. Тот бой гвардейской пехоты и наполеоновской кавалерии, в том числе полков «латников» (кирасир), стал одним из самых ярких эпизодов Бородинского сражения.

Концовка битвы шла под неутихающую взаимную канонаду многих сотен орудий. Тысячи ядер и бомб, картечных зарядов продолжали разить людей. В ходе этой пальбы был тяжело ранен командир 3-го пехотного корпуса Тучков 1-й. Коновницын, «храбрость которого в сей день явилась в полном блеске», был послан на Старую Смоленскую дорогу, чтобы заменить своего корпусного начальника.

Под Бородином Петр Петрович был дважды контужен ядрами (в левую руку и поясницу), но остался в строю до конца битвы. Одно из ядер разодрало на нем генеральский сюртук пополам. Не случайно другой герой той битвы, генерал А.П. Ермолов, называл Коновницына «офицером неустрашимым и предприимчивым», способным в самой сложной ситуации вести подчиненных в штыки.

О Бородинском сражении, в котором П.П. Коновницын оказался одним из главных действующих лиц с русской стороны, начальник тогда 3-й пехотной дивизии в чине генерал-лейтенанта, скажет немногословно. А о своем участии в этой генеральной баталии Русского похода императора французов Наполеона I рассказывает очень скромно.

В «Записной книжке графа П.П. Коновницына. 1766–1822» Петр Петрович не дает оценок ни командующим, ни своим коллегам по генералитету. То есть его нельзя упрекнуть в том, что осмысливает то, чего не видел сам. Он пишет только о том, чему был свидетелем и прямым участником:

«…24-го числа авангардное дело в двух верстах от Бородина, с коего вся Бородинская позиция армии открывается, было дело авангардное, где промежду равнин находится лощина. Сей вид я помню и могу довольно похоже представить. Тут при целых армиях нашей и неприятелей истреблено нашей кавалерией и казаками несколько эскадронов лучшей его (Наполеона. – А.Ш.) кавалерии, взяли в плен адъютанта Нея…

Бородинскую нашу позицию надо смотреть с двух высот: с первой – впереди от деревни Семеновское, а с другой – с правого фланга неприятельского, по старой Смолянке, где на горе гребешком лес. На правом фланге нашем есть также удобная для съемки высота; а чтобы с фронта видеть на всю позицию нашу по большой дороге Смоленской, за две версты есть также высота, которая покажет первый взгляд, где было мое авангардное дело.

О деле Бородинском я могу только сказать о тех войсках, при коих я был, ибо весь разум мой и все мои напряжения душевные и телесные обращались на те предметы, кои меня окружали в пылу и жестоком огне.

Я был с 25-го числа совсем на левом фланге, на старой Смолянке, в отдельном корпусе у Тучкова. 26-го весьма рано переведен с дивизией к Багратиону, к деревне Семеновское, перед коею высоты, нами занимаемые, были неприятелем взяты. Я их рассудил взять. Моя дивизия за мной последовала, и я с ней очутился на высотах и занял прежние наши укрепления.

При сем довольно счастливом происшествии получаю известие, что Багратион и его генерал штаба Сен-При ранены, коих уже понесли, и мне, как на сем пункте старшему, Багратионом оставлено главное начальство, для чего должен был я тотчас войти в новое начальство, ориентироваться во всем, что есть, до присылки генерала Дохтурова.

Я, видя стремление всей неприятельской кавалерии, от коей тучи пыли от земли до небес столбом показывали мне ее ко мне приближение, я с Измайловским полком, устроя его в шахматные каре, решился выждать всю неприятельскую кавалерию, которая в виде вихря на меня налетела. Не буду заниматься счетом шагов от каре, в коих обложил неприятель мой карей, но скажу, что он был так близок, что каждая, можно сказать, пуля наша валила своего всадника. Перекрестные огни боковых фасов произвели тысячи смертей, а остальному ужас.

Такого рода были три неприятельские атаки, и все безуспешные. Измайловские гренадеры, не расстраивая строя, бросились на гигантов, окованных латами, и свергали сих странных всадников штыками. После каждого (?) кавалерия наша гнала и поражала неприятелей без пощады. Литовский гвардейский полк был от меня левее на высоте и тут же невероятную стойкость и храбрость оказывал.

Неприятель, заняв высоты, перекрестными выстрелами уменьшил наши неподвижные каре, мог их бить, но не победить.

Перед вечером я по приказу отправился взять команду 3-го корпуса после раненого генерала Тучкова на Старую Смоленскую дорогу, на левый фланг обеих армий…»

Генерал-фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов представил Коновницына за Бородино к полководческой награде – Военному ордену Святого Георгия 2-й степени. Тому в генеральной баталии, за день 26 августа, довелось командовать и своей дивизией, и багратионовской армией, и 3-м пехотным корпусом, и каре лейб-гвардии Измайловского полка. В наградном представлении на него говорилось:

«…3-я дивизия под предводительством его отняла обратно взятые неприятелем высоты. После этого, сражаясь с Измайловским и Литовским полками, наносил сильное поражение атаковавшим сии полки французским кирасирам, прогнав их с большим уроном.

Сверх того, предводительствуя арьергардом армии от Вязьмы до Бородина, останавливал ежедневно с свойственным ему благоразумием и мужеством стремление неприятеля. Некоторые дела были весьма кровопролитны.

Я сего генерала отлично рекомендую».

Однако Петр Петрович тогда Военного ордена 2-й степени за генеральную баталию с французами не получил: император Александр I порешил наградить героя Бородинской битвы Золотым оружием – шпагой «За храбрость», украшенной алмазами.

В юбилейном 1912 году, когда Россия праздновала 100-летие сражения, на Бородинском поле, на территории Спасо-Бородинского женского монастыря, был установлен памятник 3-й пехотной дивизии генерал-лейтенанта П.П. Коновницына. В битве дивизия понесла тяжелые потери: 306 человек убитыми, 930 – ранеными и 480 человек пропавшими без вести (среди них был командир 1-й бригады генерал-майор А.А. Тучков).

Голенищев-Кутузов, когда Главная армия начала движение по Можайской дороге от Бородина к Москве, хотел снова назначить генерал-лейтенанта Коновницына начальником арьергарда. Но тот был вынужден отказаться от такой чести: контузии оказались серьезными. Арьергард возглавил «известный опытностью» Милорадович. Во время отхода от Можайска с одного из биваков Петр Петрович отправил семье, жене письмо:

«…Обо мне нимало не беспокойся, я жив и здоров, а щастлив тем, что мог оказать услуги моему родному отечеству…

Я десять дней дрался в арьергарде и приобрел уважение обеих армий. Наконец, вчера было дело генерального сражения, день страшного суда, битва, коей, может быть, и примеру не было. Я жив, чего же тебе больше, и спешу сим тебя порадовать…

Я командую корпусом. Тучков ранен в грудь. Тучков Александр убит. Тучков Павел прежде взят в плен. У Ушакова оторвана нога. Дризен ранен. Рихтер тоже. Раненых и убитых много. Багратион ранен. А я ничуть, кроме сертука, который для странности посылаю…

Дивизии моей почти нет, она служила более всех, я ее водил несколько раз на батареи. Едва ли тысячу человек сочтут. Множество добрых людей погибло. Но все враг еще не сокрушен, досталось ему вдвое, но все еще близ Москвы. Боже, помоги, избави Россию от врага мира!..

Помолись Заступнице нашей, отслужи молебен. Богоматерь Смоленскую я все при дивизии имею. Она меня спасет…»

Русская армия отступила к самой Москве. Собравшийся военный совет в Филях решал вопрос: давать новое генеральное сражение Великой армии Наполеона под стенами первопрестольной Москвы или нет? Участником совета был и П.П. Коновницын. О его убежденной позиции в том нелегком разговоре командного состава Главной армии говорится в «Журнале военных действий»:

«…Генерал Коновницын, находя позицию пред Москвою невыгодною, предлагал идти на неприятеля и атаковать его там, где встретят, в чем также согласны были генералы Остерман и Ермолов; но сей последний присовокупил вопрос: известны ли нам дороги, по которым колонны должны двинуться на неприятеля?»

То, что было сказано Петром Петровичем на военном совете в Филях, бравадой назвать никак нельзя. По своему характеру ведения боевых действий, как это было, к примеру, в Финляндии против шведов, или в деле под Островно, Коновницын поступал именно так. Но обязательно при условии, если такой ход действий требовала ситуация. Он стремился играть на войне в упреждение атакующих, наступательных ходов противной стороны. Та при этом ставилась откровенно в затруднительное, а еще лучше в невыгодное положение.

Сейчас можно только дискутировать о том, как бы развивалась кровавая драма для двух армий под стенами Москвы, дай русская армия, по мысли Коновницына, «встречный ход» Наполеону и завязав с ним повторную битву. Думается, что в истории Отечественной войны новое генеральное столкновение после Бородина было бы также названо «Битвой гигантов».

…После оставления Москвы генерал-лейтенант П.П. Коновницын был назначен дежурным генералом кутузовского штаба («дежурным генералом всех армий») и находился в этой должности все время контрнаступления Главной русской армии, вплоть до занятия города Вильно и выхода ее к границам Восточной Пруссии. Кутузовский приказ о том от 4 сентября 1812 года был объявлен по Главной армии:

«Командуя по высочайшей воле всеми армиями, определяю по всей той части дежурным генералом генерал-лейтенанта Коновницына, которого отношения, по власти от меня делаемые, принимать повеления, как мои собственные».

Коновницын был назначен не просто дежурным генералом. По воле главнокомандующего он обладал «всею властью начальника штаба, при котором звании граф Беннигсен, не заслуживший никакой доверенности, остался только номинально».

Голенищев-Кутузов, как считает ряд исследователей, назначил твердого в решениях и безупречного по биографии Петра Петровича дежурным генералом с большими властными полномочиями неспроста. Причиной тому была личность Беннигсена, «имевшего надежду свалить главнокомандующего». Это было не просто не скрываемое от посторонних желание наемника на русской службе, а нечто большее.

Во-первых, Левин Август Готлиб Беннигсен, бывший подполковник ганноверской армии, имел личную переписку с императором Александром I и негласно «присматривал» за главнокомандующим. Во-вторых, он играл в дворцовых интригах не последнюю роль: известно по свидетельствам, что именно его шарфом был задушен император Павел I, хотя сам граф в эту минуту «отсутствовал» в комнате, где совершалось цареубийство.

Здесь надо пояснить и следующее. Ганноверец генерал от кавалерии Л.Л. Беннигсен, много интриговавший против Голенищева-Кутузова, сам поставил себя «вне рядов армейского генералитета». Дело вскоре дошло даже до того, что император Александр I переслал лично Михаилу Илларионовичу очередной донос Беннигсена на него, отправленный на высочайшее имя. Главнокомандующий, прочитав «верноподданнейшее послание на высочайшее имя из действующей армии», тотчас потребовал, чтобы клеветник покинул армию. И тому, «потолкавшись некоторое время в войсках волонтером в чине генерала от кавалерии», пришлось убыть в столицу.

Петр Петрович занял в ходе Отечественной войны 1812 года весьма ответственный пост в главном командовании. Занял в те дни, когда намечался перелом в неудачно идущей для России на ее же территории войне. Приказы дежурного генерала всех действующих армий России исполнялись как приказы самого главнокомандующего.

Более того, Коновницын после оставления Москвы стал одним из «авторов» уникального в военной истории Тарутинского флангового марш-маневра, то есть перехода армии с Рязанской дороги на Калужскую дорогу. Тогда Наполеон на несколько дней, до 14 сентября, «потерял» Главную русскую армию, а когда она нашлась для него, то император французов понял, что пути на хлебородный Юг России для него закрыт.

Именно Коновницын после отмены уже сделанных приказов разработал новый маршрут движения кутузовской армии, и она двинулась не на юг, а взяла вправо, через Подольск и Красную Пахру, выйдя к Тарутину. 5 сентября две армейские походные колонны от Боровского переезда повернули на Подольск, прикрывшись с севера речкой Пахрой.

Летописец Отечественной войны 1812 года генерал-лейтенант А.И. Михайловский-Данилевский, который умел критически характеризовать людей военных, писал о Петре Петровиче в своих дневниках так:

«Генерал Коновницын в нашей армии являл собою модель храбрости и надежности, на которого можно всегда положиться…

Этот человек, достойный уважения во всех отношениях, сделал больше, чем любой другой генерал, для спасения России, и эта заслуга сейчас забыта. Но он всегда сохранит в нашей истории имя, которое зависть не сможет вырвать из этой памяти.

Я не буду говорить о его победах в Витебске и Смоленске, где он один командовал армией, я не буду говорить о его подвигах, как блестящего генерала арьергарда, но я скажу только одно, что после того, как врагу сдали Москву, наша армия находилась в состоянии полной дезорганизации, когда все отчаялись в спасении родины. Князь Кутузов и все его генералы просили генерала Коновницына встать во главе Генерального штаба армии.

Он принял этот труднейший пост в Красной Пахре, и он исполнял его со всей возможной ревностью и энергией, и ему удалось сформировать из самой разбредшейся, самой дезорганизованной армии первую армию мира, которая побивала Наполеона и всю Европу, объединившуюся против нас. Именно он командовал лично вечно памятными битвами при Тарутине и Малоярославце. Это подлинный русский, который умеет по-настоящему ценить доблесть и знает подлинную цену иностранцам.

«Никогда, – говорил он, – я не дам иностранцу звания генерала. Давайте им денег, сколько хотите, но не давайте почестей, потому что это – наемники».

Что касается меня, то я почитаю себя счастливым своим знакомством с ним. Люди, подобные ему, редки. И когда он умрет, я напишу на его могиле: «Земля тебе пухом» (на латыни. – А.Ш.). Коновницын только раз посоветовал отступить. Это было в Красной Пахре».

Будучи в непростой должности дежурного генерала, Петр Петрович все же находил повод поучаствовать в боевых делах, хотя при этом ему приходилось отпрашиваться у главнокомандующего. Впрочем, тот такие «отлучки» людей из своего ближайшего окружения поощрял. К тому же там, на месте события, генерал-фельдмаршал мог всегда положиться на Коновницына. Тот же писал в частном письме:

«…Я жыв, но замучен должностию, и если меня бумажными делами не уморят, то по крайней мере мой разум и память обезсилят. Я иду охотно под ядры, пули и картечи, чтоб здесь не быть».

Первой «отлучкой» стало участие дежурного генерала Главной квартиры в сражении на реке Чернишня (или Тарутинском) близ деревни Винково Боровского уезда Калужской губернии. Здесь был атакован авангард Великой армии под командой маршала империи Мюрата (26 тысяч человек, в том числе 8 тысяч кавалерии, при 187 орудиях). Наибольший успех в том деле выпал на колонну генерал-майора В.В. Орлова-Денисова, основу которой составляли полки донских казаков.

Дежурный генерал Главной русской армии сумел отличиться под Тарутином, «нечаянно» приняв участие в рукопашной схватке донских казаков с кирасирами маршала Мюрата. Тот же А.И. Михайловский-Данилевский, бывший рядом с ним, так описывает этот боевой эпизод из биографии Коновницына и своей тоже:

«…Повсюду, где Коновницын показывался, он подвигал быстро войска вперед, вводил их лично в дело, и мы слышали победоносный крик «ура!», и видели бегство неприятеля. Мы приехали к оконечности правого крыла, где неприятельские кирасиры опрокинули казаков; мы обнажили шпаги и, устроя казаков, бросились с ними на неприятелей.

Находясь рядом с героем Коновницыным, мы рубились; сеча продолжалась несколько минут, мою лошадь ранили, она упала и вместе с нею и я. В сей ужасной суматохе французские кирасиры нанесли мне несколько ударов плашмя, но по прошествии нескольких секунд они были опрокинуты…

В сие время казак дал мне французскую лошадь… я сел на нее и поскакал к Коновницыну, который, видя французские колонны в полном бегстве, сказал мне:

«Поедем к фельдмаршалу поздравить его с победою»…»

Сражение на реке Чернишня обернулось для авангарда Великой армии поражением. Потери французов составили 2,5 тысячи человек убитыми (в том числе два генерала), 2 были взяты в плен (в том числе один генерал). Русскими трофеями стали 36 орудий, 40 зарядных ящиков, весь обоз, в том числе самого короля Неаполитанского, и почетный штандарт 1-го кирасирского полка. Потери маршала Иоахима Мюрата могли бы быть гораздо большими, если бы атакующие колонны русских, особенно те, которыми начальствовал Беннигсен, действовали более согласованно.

Потери кутузовских войск в победном для них сражении при Тарутине убитыми, ранеными и контужеными составили 1204 человека.

…В Тарутинском армейском лагере П.П. Коновницын жил в деревне Леташевке. Прапорщик свиты Его Императорского Величества по квартирмейстерской части Александр Щербинин, служивший в секретной канцелярии кутузовского штаба, так описывает повседневный быт дежурного генерала, которого можно было в случае надобности всегда разбудить среди ночи:

«В Леташевке главная квартира с трудом поместилась. Кутузов занял избу о трех окнах, направо от выезда со стороны Тарутина, составлявшую его приемную, кабинет и, позади перегородки, спальню…

Подле Кутузова – Коновницын в курной избе о двух на улицу окнах. Вход был со двора, против окон. Направо от входа стояла койка, на которой спал Коновницын; налево – огромная печь. Впереди, с правой стороны, стол, на котором, по доброте несравненного Петра Петровича, канцелярии его предлагался ежедневно простой, но сытный обед. Сам он обедал всегда у Кутузова.

У дверей часового не было, оне и ночью не замыкались. Всякий, приезжающий с пакетом, входил прямо в избу и, если ночью, то будил Коновницына без церемоний – так от него приказано было. Я брал тогда из припечки свечу, осаждаемую колоссальными тараканами, и читал бумагу Коновницыну».

Коновницыну «выпала» честь сообщить главнокомандующему о том, что Наполеон оставил Москву. Дело обстояло так: из-под Боровска от генерал-майора И.М. Дорохова, командира армейского партизанского отряда, в Тарутинский лагерь с донесением прискакал капитан Дмитрий Болговский. Он прибыл в ночь на 12 октября прямо к дому дежурного генерала, который работал со штабными документами.

Петр Петрович, пораженный известием, которое услышал из уст дороховского гонца, тотчас пригласил графа Толя, и они втроем пошли будить от сна генерал-фельдмаршала. Тот, в считаные мгновенья прогнав сон, потребовал к себе капитана. Бологовский рассказывает в своих воспоминаниях:

«…Старца сего я нашел сидящим на постели, но в сюртуке и декорациях. Вид его на этот раз был величественный, и чувство радости сверкало уже в очах его.

«Расскажи, друг мой, – сказал он мне, – что такое за событие, о котором вести привез ты мне? Неужели Наполеон воистину оставил Москву и отступает? Говори скорей, не томи сердце, оно дрожит».

Я донес ему подробно о всем вышесказанном, и, когда рассказ мой был кончен, то вдруг сей маститый старец не заплакал, а захлипал и, обратясь к образу Спасителя, так рек:

«Боже, Создатель мой, наконец ты внял молитве нашей, и с сей минуты Россия спасена».

Он прорек, и все сбылось! Тут подал генерал Толь ему карту, и корпус Дохтурова получил повеление не следовать, а, если можно, бежать к Малому Ярославцу, Всевышним предопределенному, чтобы соделаться первой ступенью падения Наполеона».

Через считаные дни разыгралось крайне ожесточенное и кровопролитное сражение 12 октября при Малоярославце. Голенищев-Кутузов, выступивший к городу с главными армейскими силами по новой Калужской дороге, послал вперед своего дежурного генерала узнать о ходе схватки за Малоярославец. Тот смог доставить главнокомандующему исчерпывающие сведения.

Когда к 16.00 неприятель вновь занял город, вытеснив из него полки 8-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта М.М. Бороздина, Голенищев-Кутузов приказал Коновницыну силами 2-й гренадерской дивизии «очистить город». Тот смог выбить французов из верхней части и центра Малоярославца. В ответ Наполеон ввел в бой пехотную дивизию генерала Жерара и вновь занял Малоярославец. На этом сражение на улицах почти полностью уничтоженного огнем и артиллерией города прекратилось. Из 2000 домов уцелело только около 20.

Русские войска к ночи главными силами полукольцом окружили Малоярославец. Путь неприятелю на Калугу был надежно перекрыт. Наполеон это понял и собрал военный совет, который высказался против новых атак позиций противника на противоположном берегу реки Лужи. Тогда император французов принял решение отступать через Можайск на Смоленск. Так 16 октября начался отсчет контрнаступлению русской армии в Отечественную войну 1812 года…

Мемуарист А.А. Щербинин, безотлучно находившийся при главной кутузовской квартире во время контрнаступления, в своих «Записках» описывает такой эпизод штабной жизни перед боями за Вязьму:

«Марш от Малоярославца до Днепра представлял беспрерывное противодействие Кутузова Коновницыну и Толю. Оба последних хотели преградить путь Наполеону быстрым движением на Вязьму.

Кутузов хотел, так сказать, строить золотой мост расстроенному неприятелю и, не пускаясь с утомленным войском на отвагу против неприятеля, искусно маневрирующего, хотел предоставить свежим войскам Чичагова довершить поражение его, тогда как длинный марш ослабил бы неприятельское войско еще более…»

Тот же К.Ф. Толь, который стал единомышленником дежурного генерала Главной квартиры в деле ускорения преследования наполеоновских войск, порой приходил в отчаяние от «медлительности» генерал-фельдмаршала Голенищева-Кутузова. А тот свой план по изгнанию Наполеона из России с наименьшими потерями для себя приводил в жизнь до самой Березины. Однажды Толь, придя в очередной раз в такое отчаяние, вбежал в комнату, где работал Коновницын, с криком:

«Петр Петрович! Если мы фельдмаршала не подвинем, то мы зазимуем!..»

Контрнаступление кутузовской армии шло более чем успешно. Деморализованная Великая армия императора французов таяла у всех на глазах, с каждым днем теряя не только людей, лошадей и пушки, но и свою боеспособность. Коновницын в то время писал супруге Анне Ивановне:

«…Мы день и ночь гоним неприятеля, берем пушки и знамены всякой день, и пленных пропасть. Неприятель с голоду помирает, не только ест лошадей, но видели, что людей жарят…

Можно ручаться, что армия их совсем пропала…

Чрез 3 дня проходим Смоленск, а через две недели не быть ли нам в Минске, где твои клавикорды отниму… любезная родина радуется, веселится нашим победам, благодаря Бога…»

Благодаря письмам Петра Петровича можно судить с большой достоверностью о том боевом духе, душевном подъеме, которые не покидали русское воинство с самого начала изгнания завоевателей из пределов Отечества. По ним можно судить и о тех испытаниях, которые приходилось переносить воинам, да и самому Коновницыну, на этом тернистом, но славном пути к великой победе. Эти письма стали образной «иконографией» Отечественной войны 1812 года:

«Грязь, мороз, дощ, а иногда вдруг пули, все бывает с нами. Устали, замучились в трудах, словом, кампания претрудная, но, наконец, так щастлив, что никогда такого не бывало еще, отечество спасено, Россия будет на высшей степени славы и величия!..»

«Ты меня бранишь за смелость – как мне быть иначе, я русский, и ты сего сама потребуешь, чтобы я делал всегда долг свой. Но признаюсь, что крепко устал, и мне нужно отдохнуть. Я так похудел, что ты удивишься, но я здоров. Морозы у нас до 20 градусов, и я верхом во весь дух, лошадей растерял, ежу на прескверных, но туда же, бреду с лутчими…»

Когда был освобожден Смоленск, Петр Петрович вернул городу особо почитаемую икону Смоленской Божьей Матери (по-гречески – Одигитрии), проделавшей длинный путь войны вместе с его 3-й пехотной дивизией. Это была древняя икона, особо почитаемая в Русской Православной Церкви. По преданию, она была написана самим евангелистом Лукой. Одигитрия в переводе означает Путеводительница.

На Русь икона попала так. В 1046 году византийский император Константин Порфирородный благословил ею свою дочь Анну, которая выдавалась замуж за черниговского князя Всеволода Ярославича. Икону своей матери наследовал вместе со Смоленским княжеством Владимир Мономах, «победитель Половецкой степи», одна из самых ярких личностей Древней Руси. Он и поместил ее в городском соборе, и с тех пор она стала называться Смоленской Богоматерью. Со временем с нее иконописцем был сделан список, то есть копия.

Когда знаменитый русский мастер каменного зодчества Федор Конь по указу Бориса Годунова построил крупнейшую в ту эпоху на русской земле крепость, икона Смоленской Божьей матери, вернее, – список с нее, была установлена над Днепровскими воротами. Случилось это немаловажное в православии событие в 1602 году. С той поры икона более двух столетий встречала и провожала всех, кто проезжал или проходил через эти крепостные ворота.

Когда русские войска оставляли Смоленск французам, икона была взята из Благовещенской церкви солдатами 1-й батарейной роты дивизии Коновницына. Артиллерийской ротой командовал капитан Глухов, который был хорошо знаком дивизионному начальнику еще с войны в Финляндии против шведов. Святыня земли Смоленской добычей врага не стала. Петр Петрович постоянно говорил своим пехотинцам:

«Помните, что вы сражаетесь за Пречистую Деву, за Дом Пресвятой Богородицы!»

У иконы Смоленской Божьей матери в истории Отечественной войны 1812 года сложилась удивительная судьба. По приказанию полководца М.И. Голенищева-Кутузова в день 25 августа, перед Бородинской битвой, святую икону торжественно пронесли перед рядами войск, ей служили молебны. Русские воины в тот день произносили молитву:

«Заступница небесная, сохрани нас под кровом Твоим!..»

После Бородина икона возилась на орудийном лафете до самого освобождения Смоленска. Ею освящались победы русского оружия. Когда она вернулась в город-крепость на берегу Днепра, икону со всеми подобающими такому случаю почестями передали старшему духовному чину. В сопроводительном письме, составленном генерал-лейтенантом П.П. Коновницыным, среди прочего, говорилось:

«…Войска с благоговением зрели посреди себя образ сей и считали оный благоприятным залогом Всевышняго милосердия.

…Ныне же, когда Всемогущий Бог благословил Российское оружие, и с поражением врага Смоленск очищен, я… препровождаю святую икону Смоленской Божьей Матери обратно, да водворится она на прежнем месте и прославляется в ней русский Бог, чудесно карающий кичливого врага, нарушающего спокойствие народов.

С сим вместе следуют учиненные образу вклады и приношения – 1809 руб. ассигнациями, 5 червонных золотом и серебра в лому, отбитого у неприятеля, один пуд».

Икона Смоленской Богоматери под колокольный звон и пушечные выстрелы заняла свое историческое место. При этом торжестве присутствовали воины кутузовской армии и те горожане, которые уже успели возвратиться в родной город. Собранные воинством деньги и серебряный лом, отбитый, как награбленное добро, у французов, пошли на украшение образа и на восстановление храма.

…Военачальника П.П. Коновницына, обладавшего такой чертой характера, как человеколюбие, на войне заботило многое. В том числе и отношение к пленным наполеоновцам, которых по мере развития контрнаступления становилось все больше и больше. Счет пленных шел уже не на тысячи людей, а на десятки тысяч. Причем они представляли в своем лице людей не только Франции, но и многих стран Европы.

Показательно в этом отношении письмо дежурного генерала кутузовской Главной квартиры В.С. Ланскому, главноуправляющему по части продовольствия армий, будущему действительному тайному советнику и министру внутренних дел. Письмо, датированное 7 ноября 1812 года, было отправлено из деревни Добрянка:

«Милостивый государь Василий Сергеевич!

По необыкновенно большому числу взятых в последние дела пленных, Его Светлость главнокомандующий армиями поручил мне отнестись к Вашему Превосходительству с просьбою, дабы Вы приняли все возможные и от нас зависящие меры об отпуске им провианта, в том особливо уважении, что многие из них по несколько дней вовсе не ели и что самое человечество требует доставить им необходимое пропитание для отвращения голодной смерти.

Ожидая о распоряжении Вашем посему уведомления для доклада Его Светлости, имею честь быть с истинным почтением и преданностью, мил(остивый) го(сударь). Вашего прев(осходительства)

(покорный слуга Петр Коновницын)».

…Русские войска перед Новым годом вступили в город Вильну, дальше они не пошли. Полководец М.И. Голенищев-Кутузов ответственно перед государем решил: Главной армии нужен отдых. Преследование разбитых наполеоновских войск по ту сторону государственной границы повели «летучие» отряды армейских партизан и казаки, которые всю Отечественную войну демонстрировали свою неутомимость в воинских трудах.

10 декабря в Вильно прибыл с большой свитой император Александр I. Он сразу «по прибытии своем изъявил намерение двинуть за границу армию». Так появилась точка отсчета Заграничных, освободительных походов русской армии по Европе 1813 и 1814 годов, закончившихся взятием Парижа. «Спаситель России» М.И. Голенищев-Кутузов не преминул представить государю своих ближайших помощников. А.П. Ермолов о том в своих «Записках» рассказывает:

«Князю Кутузову полезно было представить главнейшими своими сотрудниками дежурного генерала Коновницына и генерал-квартирмейстера 1-й армии Толя с особенными о них похвалами…

Генерал Коновницын имел надобность по домашним обстоятельствам быть некоторое время в своем семействе. Государь, с изъявлением лестного внимания, предоставил ему отпуск в виде полезного после трудов, им понесенных, отдохновения. Отсутствие его из армии чувствимо было…»

Русские войска вступили в Вильну. Главнокомандующий со своим дежурным генералом въехали в город на одних санях. Где-то за пограничной рекой Неман еще слышалась ружейная пальба, громыхали пушечные выстрелы. Это «летучие» армейские партизанские отряды преследовали разбитые наполеоновские войска, стремившиеся уйти под защиту крепостей. Из Вильно Коновницын отправил семье письмо, в котором славил «шестое число»:

«…Мы здесь, ура, ура! Слава Богу и Русскому войску!! Вот так-то, душа моя, мы поступаем, не прогневайтесь, и нас царство русское не бранит. Пушек, пленных, провианту, амуниции и всего пропасть! Неприятель бежит и почти весь пропал, и пропадет, и погибнет от руки русской. Все дороги устланы телами убитыми и замержими. Мы все его гоним и гнать до Вислы будем. Мы устали, замучились, и здесь наша армия возьмет покой, а протчие идут вслед…

Расскажу тебе, как щастливо нам 6-е число в месяцах.

6-е число – Богородица Смоленская вынесена при первом Ей молебствии, читаю Евангелие, где: и пробыв Мариам яко три месяца и возвратися в дом свой. И точно, через три месяца возвратилась в дом свой.

6-е число – знаменитый фланговый марш на дорогу Серпуховскую и Калужскую.

6-е число – щастливая атака под Тарутиным.

6-е число – славный Манифест, где он говорит, что не положит меча, пока ни одного злодея в краю русском не будет.

6-е число – победа славная под Красным и 6-е число надеемся и враг за Неман весь удалится. О сем будет вам писано в газетах».

…В биографии П.П. Коновницына 1812 год стал его «звездным часом». Он прославил свое имя в борьбе за Смоленск, командованием арьергардом объединенных русских армий на пути к полю Бородина. В «битве гигантов» заменил тяжело раненного Багратиона, а потом – убитого корпусного командира Тучкова. То есть сражаться ему пришлось в день 26 августа на левом фланге кутузовской армии. Не случайно поэт В.А. Жуковский посвятил Петру Петровичу такие возвышенные строки:

Хвала тебе, славян любовь,

Наш Коновницын смелый!..

Ничто ему толпы врагов,

Ничто мечи и стрелы;

Пред ним, за ним Перун гремит,

И пышет пламень боя…

Он весел, он на гибель зрит

С спокойствием героя;

Себя забыл… одним врагам

Готовит истребленье;

Пример и ратным и вождям

И смелым в удивленье.

…Когда в Вильно прибыл император Александр I, началась подготовка к Заграничным походам. Государь обласкал Коновницына своим вниманием и пожалованием в звание генерал-адъютанта. Но тот после контузий чувствовал себя плохо и потому попросился в отпуск на три недели, который, несмотря на военное время, был ему милостиво дан. Такая просьба неудовольствия у монарха не вызвала.

Свое главное дежурство по армии Петр Петрович сдал князю П.М. Волконскому 2-му, будущему генерал-фельдмаршалу и светлейшему князю, одному из ближайших сподвижников самодержца. 27 декабря, получив подорожную, он отправился в путь, и 31 декабря, на Новый год, прибыл в Санкт-Петербург. Отпуск провел в своем имении Киярово, в кругу семьи…

Возвращаясь из отпуска, Коновницын нагнал армию уже в польском городе Плоцке. Пожалованный ему военный орден Святого Георгия 2-й степени Коновницын, хотя и с «изрядным» опозданием, все же получил – в феврале 1913 года: «За всю кампанию», то есть за изгнание французов из российских пределов.

В том же феврале он назначается командиром Гренадерского корпуса, состоявшего из 12 полков. Но в первом же крупном сражении – под Люценом, где русские гренадеры отличились особенно, Петр Петрович получает ранение пулей навылет в левую ногу и выбывает из строя. За отличие в Люценском деле награждается денежной суммой в 25 тысяч рублей (на лечение раны).

Пулевое ранение он получил, когда поскакал в гущу сражения, чтобы собственными глазами увидеть, куда следует направить атаку своих гренадер. Так в решительную минуту Люценского сражения «присутствие его было не вознаграждено, как по великим воинским способностям, так и по привязанности к нему войска».

Союзные русско-прусские войска под Люценом битву Наполеону проиграли. После этого последовало подписание перемирия, которое продолжительным не стало. Коновницын, покидая Гренадерский корпус для излечения, отдал свой последний приказ, в котором говорилось:

«…Помните, что удар ваш должен сломить всякую силу и что с вами всегда должны быть смерть и победа!»

После излечения от раны Коновницын находился при особе Его Императорского Величества в «Битве народов» под Лейпцигом. Был награжден орденом Святого равноапостольного князя Владимира высшей, 1-й степени.

Кампания 1814 года началась для него походом союзных войск во Францию. Однако после лейпцигской «Битвы народов» в других больших сражениях ему участвовать не довелось, равно как и отличиться в них. Теперь он находился «при особе» государя и уже не командовал лично войсками, осознавая, что на том его боевая биография завершилась.

Император Александр I высоко ценил достоинства и способности генерал-лейтенанта П.П. Коновницына, его служебную безупречность. Ценил, как человека высоких интеллектуальных черт. В силу этого глава царствующего дома Романовых назначил в 1814 году Петра Петровича, правда, на непродолжительное время, наставником великих князей Николая Павловича и Михаила Павловича. Тем самым он вводился в ближайшее окружение царской семьи, состоя в Свите Его Императорского Величества.

В том же году сопровождал великих князей Романовых, младших сыновей императора Павла I, в их путешествии по ряду стран Европы. Вместе с ними Коновницын участвовал в торжественном вступлении победителей наполеоновской армии в поверженный Париж.

Союзные монархи жалуют приметного в окружении русского царя генерала орденами: прусским Красного Орла 1-й степени, австрийским Святого Леопольда, баварским Святого Максимилиана. Не остался в стороне и возведенный союзниками на французский престол король Людовик XVIII, который «почтил его орденом Св. Людовика».

В 1814 году завершилась «боевая часть» биографии П.П. Коновницына. По его собственным подсчетам, он за свою жизнь участвовал в 47 сражениях и «делах», в том числе в 21 – с французами. То есть с войсками наполеоновской Франции.

…По возвращении в Отечество император Александр I назначает П.П. Коновницына министром военно-сухопутных сил (вскоре был переименован в просто военный министр) России. Этот пост он занимал с 1815 года по год 1819-й. Государь мог быть доволен его деятельностью на посту главы Военного ведомства. В декабре 1817 года следует производство в генералы от инфантерии. Впрочем, современники считали, что чин полного генерала Петр Петрович заслужил ранее.

Назначение Коновницына на пост военного министра было связано с послевоенными реформами военного управления Александра I. В именном указе Правительствующему сенату от 12 декабря 1815 года все военное управление делилось на две части. Военному министру подчинялись все без изъятия вопросы, «где есть оборот денежных сумм», то есть часть экономическая (хозяйственная). Все вопросы, связанные со строевой (фронтовой) частью (службой), находились в ведении начальника Главного штаба Его Императорского Величества. Им был назначен в том же именном указе императора вместе с П.П. Коновницыным генерал-адъютант князь П.М. Волконский.

Следует заметить, что такое разделение власти в Военном ведомстве неизбежно повлекло за собой и двойственность подчинения. Единство военного управления оказалось нарушенным со всеми вытекающими отсюда последствиями – неурядицами, неудобствами и волокитой. Со временем военному министру вновь будет возвращена вся полнота прежней власти.

На посту военного министра генерал от инфантерии П.П. Коновницын был весьма ограничен при принятии каких-либо решений, фактически подчиняясь начальнику Главного штаба П.М. Волконскому. По свидетельству современников, Коновницын на этом посту проявил себя как очень осторожный и даже недоверчивый администратор. Эти его качества историками оцениваются по-разному.

В Военном министерстве, которое перед Коновницыным возглавлял управляющий без права личного доклада императору генерал от инфантерии князь А.И. Горчаков 1-й, в его провиантском ведомстве были выявлены хищения. Казне были нанесены большие убытки. К тому же государь был крайне недоволен обеспечением действующей армии в военные годы всеми видами довольствия. Поэтому Петру Петровичу от князя Горчакова досталось «неустроенное наследство».

Спору нет, Коновницыну пришлось трудно на посту Военного министерства. Иначе, думается, он пробыл бы на этом высоком государственном посту дольше. Однако остается фактом, что в 1817 году за сохранность казенных средств по ведомству и экономное ведение дел министр был пожалован алмазными знаками ордена Святого Александра Невского.

Пожаловал венценосец Коновницына и титулом. В декабре 1819 года следует высочайший указ о возведении его с нисходящим потомством в графское Российской империи достоинство. Так в отечественной истории появились графы Коновницыны.

В том же году Петр Петрович оставил пост военного министра, сдав его генералу от артиллерии П.И. Меллер-Закомельскому. Он тоже пробудет в этой должности четыре года, сдав ее генералу от инфантерии А.И. Татищеву.

За время своей деятельности в должности главы Военного ведомства активно сотрудничал в «Трудах Вольного экономического общества». А в 1815 году был избран действительным членом филотехнического общества.

В 1819 году генерал от инфантерии граф П.П. Коновницын назначается членом Государственного совета. По его инициативе был создан первый в русской историографии труд об Отечественной войне 1812 года – «Описание войны 1812 года». Его автором стал Д.И. Ахшарумов, который в чине егерского штабс-капитана был в Отечественную войну дивизионным адъютантом Коновницына. Труд увидел свет в 1819 году, положив начало научно-историческим работам о «грозе 12-го года».

В конце 1819 года по высочайшей воле становится главным директором корпусов Пажеского, 1-го и 2-го кадетских, Дворянского полка, Военно-сиротского дома, Смоленского кадетского корпуса и Дворянского кавалерийского эскадрона. В этой должности, показав незаурядные педагогические способности, Петр Петрович оставался до самой своей кончины в Петергофе в 1822 году.

Он ушел из жизни еще дееспособным человеком, на 58-м году жизни. Был похоронен в Покровской церкви села Киярово Гдовского уезда Псковской области. Там П.П. Коновницын и завещал себя похоронить. «Служил литургию и отправлял погребение» митрополит петербургский и новгородский Серафим. На прощальной церемонии своего «дядьки» в столице присутствовал великий князь Николай Павлович, будущий император Николай I. Сам государь выразил официальное соболезнование вдове покойного, в котором говорилось:

«…Отличные заслуги, оказанные им на поле чести и во время мира, соделали потерю его столь же чувствительною для отечества, сколько и для его семейства…»

Память генерала от инфантерии и Георгиевского кавалера графа П.П. Коновницына была хранима в русской армии. В 1912 году, в ходе празднований 100-летнего юбилея Отечественной войны, Копорский пехотный полк был назван Копорским пехотным графа Коновницына полком. Во время наполеоновского нашествия на Россию он входил в состав славной 3-й пехотной дивизии, которой командовал герой «грозы 12-го года».

Генерал от инфантерии граф Петр Петрович Коновницын был награжден: орденами Святого Георгия 2-й, 3-й и 4-й степеней, Святого Владимира 1-й степени, Святого Александра Невского с алмазами, Святой Анны 1-й степени, четырьмя иностранными орденами, золотой шпагой «За храбрость» с алмазами.

…Дети военного министра П.П. Коновницына, к которому благоволил император Александр I Павлович, познали всю немилость отношения к себе со стороны нового самодержца в лице Николая I Павловича. Свои высокие нравственные качества и честное отношение к жизни Петр Петрович сумел передать своим детям. Судьба их в начале николаевского царствования сложилась трагично.

Старший сын, тоже Петр Петрович (как отец и дед), подпоручик, состоял в тайном Северном обществе. По приговору суда декабриста графа Коновницына-младшего разжаловали в солдаты, лишили всех прав и достоинств и сослали в глухой сибирский гарнизон. Однако императору этого показалось мало, и рядового отправили «для исправления» на Кавказскую войну, где дослужился за боевые заслуги до поручика. Там он погиб не от пули «немирного» горца, а от болезни, причиной которой стал губительный местный климат субтропиков.

Второй сын Коновницына, Иван Петрович, прапорщик 9-й конно-артиллерийской роты, тоже был причастен к тайному обществу. Офицера разжаловали в рядовые и уволили с военной службы. Но он, вернувшись в армию, смог дослужиться до чина штабс-капитана. В конце жизни был избран предводителем дворянства Гдовского уезда столичной губернии.

Не менее трагичной оказалась судьба дочери героя дня Бородина и Отечественной войны 1812 года – графини Елизаветы Петровны Коновницыной. Она была замужем за декабристом М.М. Нарышкиным, полковником Тарутинского пехотного полка (впоследствии отставной прапорщик), сосланным на каторгу. Графиня добровольно последовала за любимым мужем в Сибирь. Среди жен декабристов она совершила такой поступок, изумивший своим благородством современников, одной из первых.

Николай Раевский

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

Один из самых популярных военачальников Отечественной войны 1812 года родился 14 сентября 1771 года в Санкт-Петербурге. Н.Н. Раевский происходил из дворян, будучи внучатым племянником всесильного екатерининского фаворита светлейшего князя Г.А. Потемкина-Таврического, что, естественно, благосклонно отразилось на его офицерской карьере. Потемкинская длань осеняла его жизненный путь вплоть до появления на престоле Павла I. Дальше пришлось полагаться только на собственные дарования и доблесть.

Дедом по отцу будущего героя Отечественной войны 1812 года был бригадир петровской армии, участник битвы под Полтавой. Отец Н.С. Раевский, полковник Азовского пехотного полка, умер в 30 лет от ран в Яссах в начале Первой турецкой Екатерининской войны, когда сыну не было еще и года. Матерью – Е.Н. Самойлова, старшая из племянниц светлейшего князя Тавриды.

Старший брат Николая Николаевича – Александр, подполковник Нижегородского драгунского полка, был убит в 20 лет в декабре 1790 года при штурме Измаила. А.В. Суворов-Рымникский называл его «храбрым».

Николай Раевский воспитывался в семье деда по матери сановитого сенатора Н.Б. Самойлова, человека состоятельного и ценимого императрицей Екатериной II Великой. Одно время он занимал пост генерал-прокурора. Дед, заботясь о будущем воспитанника, дал ему хорошее домашнее образование. Тот питал особый интерес к сведениям, относящимся к могуществу и воинской славе Отечества. У екатерининского сановника с внуком на долгие годы сложились самые доверительные отношения, о чем свидетельствует их переписка друг с другом.

В трехлетнем возрасте мальчик по протекции, вполне в духе Екатерининской эпохи, начал военную службу, будучи зачислен в привилегированный лейб-гвардии Семеновский полк сразу сержантом. Полковое начальство сразу же «отправило» сержанта Николая Раевского в долгосрочный отпуск для получения «законченной образованности» под личную ответственность деда, члена Правительствующего сената.

На действительную службу из отпуска 15-летний Раевский «вступил» в 1786 году, будучи произведен в первый чин пехотного офицера прапорщика. Перед ним, благодаря высокому покровительству, открывалась, как считали тогда многие, блестящая карьера.

Есть малоизвестный факт: Г.А. Потемкин, человек редких государственных способностей, действительно по-отечески относился к своему внучатому племяннику. Вне всякого сомнения, он хотел видеть в нем боевого офицера, познавшего поле брани. Начинающему путь в офицерстве Раевскому он составил «своеручные наставления». Текст их до нашего времени не сохранился, но известно, что Николай Николаевич, уже боевой генерал, воспроизводил для окружающих потемкинские наставления по памяти:

«…Чтобы с людьми обходились со всевозможною умеренностью, старались бы об их выгодах, в наказаниях не преступали бы положенного, были бы с ними так, как я, ибо я их люблю как детей…»

«Строго взыскивать, если солдаты будут подвержены претерпению нужды от того, что худо одеты и обуты…»

«Объявить, что во всех случаях противу неприятеля – исполнять повеления в точности и действовать мужественно, подавая собою пример подчиненным…»

Боевое крещение молодой офицер получил уже через год, в ходе Второй Екатерининской турецкой войны 1787–1791 годов. Он участвует в блокаде и взятии Аккермана, в «окружении» и боях под крепостью Бендеры, стоящей на Днестре. В той войне ему довелось командовать казачьим полком. Его дальний родственник светлейший князь Тавриды наказал Николая Раевского «употреблять в службу как простого казака, а потом уже по чину поручика гвардии».

Благодаря протекции президента Военной коллегии генерал-фельдмаршала Г.А. Потемкина, светлейшего князя Тавриды, Николай Раевский в офицерских чинах рос на удивление всем быстро. В январе 1792 года, всего в двадцать лет, он уже полковник, получив производство в личном приказе императрицы Екатерины II. Удачливые армейские служаки такой чин получали к концу своей почти пожизненной службы, да и то далеко не всегда.

Во время Польской кампании 1792 года полковник Николай Раевский отличается в сражениях при селении Городище и при местечке Дарагосты. За Городищенское дело он получает свой первый орден – Святого Георгия 4-й степени. За отличие у Дарагосты представляется к награждению Золотым оружием – шпагой с надписью «За храбрость».

В начале 1793 года Николай Раевский посылается в Могилев для разоружения польского гарнизона. За успешное выполнение этого поручения он жалуется вторым орденом – Святого Владимира 4-й степени. К этому времени военные действия закончились, и по договору между Россией и Пруссией произошел второй раздел Речи Посполитой.

В июле 1794 года ему вверяется командование Нижегородским драгунским полком, одним из самых прославленных полков в войнах России на Кавказе. Думается, что именно в этот период своей жизни он «открыл» в себе командирские наклонности, которые в будущем будут отмечены эполетами генерала от кавалерии.

Перед тем как появиться на Кавказской пограничной линии, полковник Николай Раевский в столице сыграл свадьбу. Его избранницей стала Софья Алексеевна Константинова, внучка Михайлы Ломоносова. Вместе они и приехали на Кавказ, в степную крепость Георгиевск, больше напоминавшую казачью станицу, где стоял полк. Семейная жизнь супругов была счастлива и детьми, и взаимопониманием. Детей же у них было шестеро: сыновья Николай (самый старший) и Александр, дочери – Екатерина, Елена, Софья и Мария.

…С нижегородскими драгунами полковник Раевский участвует в 1796 году в Персидском походе генерал-аншефа Валериана Зубова. На исходе марта он во главе своего полка, проделав большой переход по начинавшей зеленеть степи, прибыл в город-крепость Моздок, где воедино собирался экспедиционный корпус. После переправы через реку Терек войска вступили в пределы Дагестана.

Нижегородцы участвовали в «покорении» Дербентского ханства и взятии его столицы – древнего города-крепости Дербента, основанного еще в 438 году и на протяжении многих столетий называвшегося Золотыми воротами Кавказа. Под Дербентом драгунам – конным солдатам пришлось сойти с коней. Им довелось в пешем строю вести огневой бой с ханскими воинами.

После взятия Дербентской крепости экспедиционные войска вошли в Северный Азербайджан. На его землях существовало несколько ханств, бывших вассалами персидского шаха. За рекой Аракс находился Южный Азербайджан, входивший территориально в собственно Персию. После перехода реки Самур русские войска начинают занимать ханства: Шемахинское, Кубинское, Бакинское, Карабагское и Гянджинское.

Штандарт Нижегородского драгунского полка не раз служил для того, чтобы перед ним и Кораном местные жители приносили присягу на верность Российской империи. Полковник Николай Раевский не раз принимал от местных беков и кадий (судий) заверения в покорности и верности российской императрице Екатерине II. При нем муллы приводили к присяге жителей больших и малых селений.

Казалось, что Персидский поход станет для Николая Раевского хорошей ступенькой для карьерного роста. Он был на хорошем счету у начальства и сослуживцев. Его нижегородские драгуны имели немало «отличий», часто заслуживая похвалу от генерал-аншефа Валериана Зубова.

Когда экспедиционный корпус, сосредоточившись перед Араксом, уже изготовился перешагнуть эту черту и войти в Южный Азербайджан (там уже ходили по дорогам дозорные партии платовских казаков), из Санкт-Петербурга в середине декабря 1796 года прибыл специальный курьер. Он привез известие о смерти Екатерины II и воцарении ее сына Павла I. Новый монарх повелел прекратить Персидский поход (война с шахом за Кавказом не входила в его внешнеполитические планы), а экспедиционным войскам вернуться за Терек.

Генерал-аншеф Зубов, приведя войска к присяге новому самодержцу, отдал распоряжение возвращаться в Отечество. Нижегородский драгунский полк из походного лагеря на берегах Куры уходил одним из последних. Его командиру полковнику Раевскому удалось обеспечить должный порядок на обратном пути полка в Георгиевскую крепость. Обратный путь за Терек нижегородцы проделали «безрадостно». А.П. Ермолов, командовавший артиллерийской батареей, вспоминал, что «полки возвращались в Россию поодиночке, каждый сам по себе».

Смерть императрицы Екатерины II перечеркнула карьеру многим из числа генералитета и старших армейских офицеров. Воцарившийся ее внук Павел I Петрович одним росчерком пера отставлял от службы десятки людей военных, в чем-то провинившихся перед ним. Или не пожелавших принять его «пруссачество» для русской армии. Хотя, как известно, многих из «опальных людей» он вновь возвращал «в службу».

Но последнее обстоятельство не коснулось лично Н.Н. Раевского: в мае 1797 года он был «исключен со службы» приказом монарха. Поводом для «высочайшего повеления» стал неразборчивый донос на командира кавалерийского полка, только-только возвратившегося из Персидского похода. Такого навета для подозрительного по натуре императора Павла I оказалось вполне достаточно, чтобы изгнать примерного командира нижегородских драгун из армейских рядов.

При сдаче Нижегородского драгунского полка Раевскому пришлось столкнуться с большими финансовыми трудностями. Полковая казна была пуста, «конский инвентарь» поизносился. Бывшему командиру нижегородцев пришлось просить у любимого дяди значительную сумму денег, чтобы выйти из затруднительного положения.

…В марте 1801 года, после убийства Павла I, на престол взошел любимый внук Екатерины Великой Александр I Павлович, который вернул на военную и государственную службы многих опальных людей. Был возвращен в армию и Раевский, который был пожалован чином генерал-майора. Этот чин по справедливости давался ему за прежние боевые заслуги.

Однако прослужил он тогда всего несколько месяцев, уйдя в декабре того же 1801 года в отставку по семейным обстоятельствам. Однако связи с армейской средой им не терялись: Николай Николаевич понимал, что придет время военное и ему снова придется вернуться в строй. Так оно и случилось, но через долгих пять с лишним лет. Тогда, когда император французский стал грозить войной его Отечеству. «Всеподданнейший» рапорт с просьбой возвратить его на службу был подан, когда пришло известие, что Наполеон завладел и Берлином.

Возвращение на действительную службу генерал-майора Н.Н. Раевского состоялось в апреле 1807 года. Он успел «захватить концовку» Русско-прусско-французской войны 1806–1807 годов, командуя егерской бригадой в армейском авангарде П.И. Багратиона. Отличиться же ему довелось в двух больших сражениях с наполеоновской армией – под Гейльсбергом и Фридландом, в ряде других боевых столкновений.

Раевский успешно откомандовал егерской бригадой в армейском авангарде князя П.И. Багратиона. За отличие в боях под Гейльсбергом 28 и 29 мая был награжден орденом Святого Владимира 3-й степени.

Под Фридландом его егерской бригаде довелось отличиться тем, что она сумела прикрыть отход главных армейских сил. Позиция егерей несколько раз переходила из рук в руки, причем генерал-майор Раевский «первый вошел в бой и последний из него вышел. В это гибельное сражение он сам несколько раз вел на штыки вверенные ему войска и не прежде отступал, как тогда только, когда не оставалось уже ни малейшей надежды на успех».

Так писал о Николае Раевском, блиставшем на поле брани под Фридландом, М.Ф. Орлов, участник этого сражения в чине корнета-кавалергарда, в своем мемуарном труде «Капитуляция Парижа. Политические сочинения. Письма». За кампанию 1807 года командир егерской бригады получил орден Святой Анны высшей, 1-й степени. После Тильзитского мира он определяется в Главную квартиру русской армии по квартирмейстерской части.

…Затем Раевский стал участником последней войны России со Швецией 1808–1809 годов. Воевать пришлось на земле Финляндии, командуя отрядами различной численности и предназначения. Та война масштабностью боевых действий не отличалась и закончилась полным поражением тех сил в Стокгольме, которые ее и затеяли. Как тогда говорилось, «шведы опять наступили на те же грабли в отношениях двух соседей».

За отличия в боевых действиях против армии Шведского королевства Николай Николаевич в апреле 1808 года производится в чин генерал-лейтенанта.

Все же война со Швецией дала ему возможность отличиться в трехдневном бою у Куортане против войск королевского генерала М. Клингспора. В том деле на отряд Раевского, совершившего 170-километровый переход, выпала главная тяжесть атакующих усилий шведов, но русские выстояли и в итоге одержали верх.

…Новым полем брани в биографии Раевского стали берега Дуная и Северная Болгария, где шла Русско-турецкая война 1806–1812 годов. С конца ноября 1809 года вступает в командование 11-й пехотной дивизией Молдавской армии во главе с Н.М. Каменским.

Раевский участвует в штурме сильных неприятельских крепостей Силистрии и Шумлы, на гарнизоны которых в Стамбуле возлагали большие надежды. Умело организовал и провел штурм Силистрийской крепости (древнего Доростола), заставив турецкий гарнизон (многочисленным он не оказался) капитулировать. Наградой ему стала Золотая шпага, украшенная бриллиантами и надписью «За храбрость».

Однако у Раевского как-то сразу не сложились отношения с главнокомандующим Молдавской армией графом Н.М. Каменским, не терпевшим «критики своих действий снизу». После ссоры с ним из-за неудачного штурма крепости Шумла Николай Николаевич был «выслан из армии».

Однако это не отразилось заметным образом на его служебном положении: в марте 1811 года генерал-лейтенант назначается командиром 26-й пехотной дивизии, расквартированной на западной границе России. Инспектировавший ее в мае 1812 года генерал от инфантерии князь П.И. Багратион издал такой приказ по 2-й Западной армии:

«Осмотрев 9-го числа мая 26-ю пехотную дивизию, весьма мне приятно было видеть, что дивизия сия хорошо выучена, люди хорошо одеты и содержаны, за что с особенным удовольствием объявляю сим для сведения предводительствуемой мною армии совершенную мою благодарность командиру оной г. генерал-лейтенанту Раевскому…»

В апреле 1812 года Николай Николаевич назначается начальником 7-го пехотного корпуса, имевшего штаб-квартиру в Новом Дворе. Свою дивизию он передает генерал-майору И.Ф. Паскевичу, будущему генерал-фельдмаршалу. Корпус входил в состав 2-й Западной армии генерала от инфантерии князя П.И. Багратиона и состоял из: 26-й и 12-й (генерал-майора П.М. Колюбакина) пехотных дивизий, Ахтырского гусарского полка с конно-артиллерийской ротой. Всего: 24 батальона пехоты, 8 гусарских эскадронов и 84 орудия.

…Вторжение Великой армии в российские пределы сразу же поставило багратионовскую армию, в отличие от 1-й Западной армии Барклая-де-Толли, в крайне опасное положение. Наполеон прилагал максимум усилий, чтобы отрезать ее и «истребить». Солдаты Раевского познали все тяготы отступления 2-й Западной армии от самой границы до Москвы.

Показательно, что в самом начале войны генерал-лейтенант Н.Н. Раевский был одним из самых горячих сторонников пылкого князя Багратиона, который по своему складу воинского характера был совершенно убежден в том, что «лучший способ закрыть себя от неприятеля есть разбить его». Пройдет немалое время осмысления хода Отечественной войны 1812 года во всех ее перипетиях, и Раевский, уже человек зрелый годами, напишет со всей откровенностью такие слова об императоре-завоевателе Наполеоне I:

«Теперь нам бывшие его силы известны, и должно признаться, что единственный способ был победить его изнурением, что мы все прежде осуждали…»

Салтановские события начались с того, что французские войска под началом брата императора Жерома Бонапарта заняли город Минск, через который проходил путь отступления русской 2-й Западной армии. Тогда Багратион принял решение идти на соединение с 1-й Западной армией через Могилев. Однако маршал Л.Н. Даву опередил его, заняв 8 июля Могилев, вытеснив оттуда русский отряд.

В тот же день у Салтановки произошло первое столкновение: казачий отряд полковника В.А. Сысоева атаковал и обратил в бегство 3-й конно-егерский полк из авангарда корпуса Даву. Донцы преследовали французов до самого Могилева. Князь Багратион, не имея достоверных сведений о неприятеле, решил пробиваться через этот город или готовить переправу через Днепр у Нового Быхова.

Вечером 10 июля 7-й пехотный корпус расположился у города Старый Быхов. В ночь на 11-е число Багратион приказал Раевскому провести «усиленную рекогносцировку», чтобы иметь более полное представление о тех силах Великой армии, которые преградили ему путь. 7-й корпус был подкреплен тремя драгунскими и тремя казачьими полками. Всего генерал-лейтенант Н.Н. Раевский имел в том деле до 17 тысяч человек при 84 (по другим данным – при 108) орудиях.

Против усиленного 7-го корпуса оказались 5 полков линейной пехоты из дивизий генералов Дессэ и Компана, 5-я кирасирская дивизия генерала Валанса и остатки 3-го конно-егерского полка. Все французы имели до 21,5 тысячи человек при 55 орудиях. Они заняли позицию между деревнями Салтановка и Дашковка, прикрывшись с фронта глубоким оврагом, по дну которого протекал ручей, перекрыв, таким образом, русским дорогу к Могилеву.

Утром 11 июля, около 7 часов, авангард 7-го пехотного корпуса (6-й и 42-й егерские полки), которым командовал генерал-адъютант И.В. Васильчиков 1-й, оттеснил авангардные силы маршала Даву с позиции при Дашковке к Салтановке. Чтобы добиться этого, корпусной командир подкрепил егерей двумя батальонами пехоты.

Маршал Даву начал стягивать к Салтановке подкрепления. Бой начал принимать ожесточенный характер. Раевский приказал 26-й пехотной дивизии генерал-майора И.Ф. Паскевича обойти правый неприятельский фланг, а сам с 12-й пехотной дивизией начал атаку неприятеля с фронта. Паскевичу удалось взять деревню Фатово, но потом французы отбили ее. Николай Николаевич лично возглавил атаку Смоленского пехотного полка через плотину у Салтановки, но она удачной не оказалась.

Когда Багратиону стало ясно, что у Салтановки сосредотачиваются крупные силы маршала Даву и дорога через Могилев перекрыта, он приказал 7-му корпусу отойти от Салтановки и занять позицию у Дашковки и 12 июля держаться там на позиции. Тем временем войска 2-й Западной армии беспрепятственно начали переправу через Днепр у Нового Быхова.

В сражении (так порой называется этот бой) под Салтановкой 11 июля войска Раевского задержали наступление самого крупного по силам 1-го корпуса Великой армии, которым командовал маршал Даву. Тем самым был обеспечен отход 2-й Западной армии к Смоленску. Даву атаковал русских пятью пехотными дивизиями, но успеха не имел. Более того, когда маршал империи, два дня прождав возобновления боя, продолжил преследование багратионовской армии, то оказалось, что он «потерял» соприкосновение с ее арьергардом.

Если исходить из личной переписки, Николай Николаевич не был доволен результатами Салтановского дела, считая, что князю Багратиону следовало поддержать его корпус главными силами армии и добиться у Могилева большего успеха. Но, с другой стороны, Раевский не мог не знать о том, что главнокомандующий 2-й Западной армией имел распоряжение императора Александра I идти на соединение с армией Барклая-де-Толли и до этого избегать больших столкновений с преследователями.

Стороны в день 11 июля понесли немалые людские потери. Утрата 7-го корпуса составила свыше 2,5 тысячи человек. Неприятель потерял: по русским данным – от 3,4 до 5 тысяч человек, по французским данным – до 1,2 тысячи человек.

Раевский в том славном для него Салтановском деле не раз оказывался по своей воле в первых рядах сражавшихся. Он сумел «не выказать своих страданий», попав под град вражеской картечи. Денис Давыдов писал о нем после боя у деревни Салтановки на Могилевщине:

«После сего дела я своими глазами видел всю грудь и правую ногу Раевского… почерневшими от картечных контузий. Он о том не говорил никому, и знала о том одна малая часть из тех, кои пользовались его особою благосклонностию».

Сам Н.Н. Раевский эпизод с контузией описал кратко: «Я был впереди. Солдаты пятились. Со мной были адъютанты, ординарцы. По левую сторону всех перебило и переранило. На мне остановилась картечь».

После Салтановки имя генерала Раевского стало широко известно в российском обществе благодаря рассказу о том, как отец в бою под Салтановкой повел в штыковую атаку у деревушки Дашковки Смоленский пехотный полк и двух своих малолетних сыновей, находившихся при отце, – 16-летнего Николая и Александра, которому не исполнилось еще и одиннадцати лет.

Однако этот рассказ о геройском поступке на поле боя Раевского и его сыновей, как считают некоторые современные исследователи, не подтверждается документальными источниками. Хотя, скажем, поэт-гусар в генеральском мундире Денис Давыдов свидетельствовал:

«Раевский… следуемый двумя отроками-сынами, впереди колонн своих ударил в штыки на Салтановской плотине сквозь смертоносный огонь неприятеля…»

Сам Н.Н. Раевский в письме сестре своей супруги писал: «Вы, верно, слышали о страшном деле, бывшем у меня с маршалом Даву… Сын мой Александр выказал себя молодцом, а Николай даже во время самого сильного огня беспрестанно шутил. Этому пуля порвала брюки; оба сына повышены чином, а я получил контузию в грудь, по-видимому, не опасную…»

Подвигу Раевского и его сыновей в бою под Салтановкой современник «грозы 12-го года» С.Н. Глинка посвятил такие поэтические строки:

Великодушный русский воин,

Всеобщих ты похвал достоин…

Вещал: «Сынов не пожалеем,

Готов я вместе с ними лечь,

Чтоб злобу лишь врагов пресечь!

Мы Россы! Умирать умеем».

Главнокомандующий 2-й Западной армией генерал от инфантерии князь П.И. Багратион в своем донесении так описал ту штыковую атаку Смоленского пехотного полка, ведомого вперед корпусным командиром:

«Полк сей, отвечая всегдашней его славе, шел с неустрашимостью, единым россиянам свойственною, без выстрела, с примкнутыми штыками, несмотря на сильный неприятельский огонь, и, увидев под крутизною у плотины сильную колонну неприятельскую, с быстротой, молнии подобною, бросился на оную.

Цепь стрелков егерских, видя генерал-лейтенанта Раевского, идущего вперед, единым движением совокуплялись с предводительствоемою им колонною и, усилив оную, способствовали мгновенно уничтожить неприятельскую, двухкратно получившую сильные сикурсы».

Атака через плотину пехотинцев-смолян развития не получила: она была остановлена смертоносным огнем нескольких вражеских батарей. Дело же под деревней Салтановкой у города Могилева стало одним из самых ярких эпизодов начального периода Отечественной войны 1812 года.

Подвиг 7-го пехотного корпуса генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского в бою под Салтановкой история сохранила для потомков в памятниках. В 1912 году, когда праздновался 100-летний юбилей Отечественной войны, была воздвигнута Салтановская часовня-памятник, а на поле боя у Салтановки и в деревне Дашковке установлены мемориальные доски.

…Вновь генерал-лейтенанту Н.Н. Раевскому довелось отличиться в Смоленском сражении 4 августа. Его полки целый день стойко держались под натиском превосходящих сил наполеоновских маршалов. Обстоятельства появления 7-го пехотного корпуса в древнем городе-крепости на Днепре были таковы.

Наполеон, питавший большие надежды на генеральную баталию у Смоленска, решил, переправившись с главными силами Великой армии на левый берег Днепра, перерезать русским армиям дорогу от Смоленска на Москву, окружить их и вынудить Барклая-де-Толли и Багратиона принять неизбежную в такой ситуации баталию. В битве, если бы она состоялась, император французов, конечно же, имел заметное превосходство в силах.

Задуманное Бонапартом сорвалось из-за упрямства его прославленного кавалерийского полководца маршала Иоахима Мюрата. Тот в наступлении столкнулся с отрядом генерал-майора Д.П. Неверовского, командира 27-й пехотной дивизии, посланного к городку Красному для «наблюдения» за южными подступами к Смоленску. Мюрат с самого начала боя встретил самое доблестное сопротивление русских. Но вместо того чтобы позволить пехоте маршала Мишеля Нея выйти вперед и разгромить каре пехоты противника артиллерийским огнем, Мюрат начал их атаки кавалерией. От этих наскоков проку оказалось мало.

Действия отряда Неверовского (потерявшего полторы тысячи человек и 7 орудий), его стойкость при отходе и позволили 7-му пехотному корпусу вернуться в Смоленск и занять там оборону. Туда же подошли и другие русские войска. Раевский, полки которого шли из Смоленска (находились в 12 километрах от города) к Катани, принял такое ответственное решение, чтобы прийти на помощь отряду Неверовского. Полковник М.Ф. Орлов, будущий зять Раевского, вспоминал:

«Ночью, на бегу, внушая каждому из подчиненных предугаданную им важность поручения, он достигает берегов Днепра. Переправа через реку, взятая на личную его ответственность, занятие на рассвете Смоленска и обширных его предместий против неприятеля, в десять раз его сильнейшего, доказывает, что он решился здесь умереть или оградить наши сообщения…»

В те часы к Смоленску подошел отряд генерал-майора Неверовского, вернее, остатки его доблестной 27-й пехотной дивизии. Денис Давыдов, участник Смоленского сражения, так описал ее приход к защитникам города:

«Я помню, какими глазами мы увидели эту дивизию, подходившую к нам в облаках пыли и дыма, покрытую потом трудов и кровью чести! Каждый штык ее горел лучом бессмертия!..»

Наполеону пришлось менять план своих действий. Вместо того, чтобы перерезать противнику дорогу на Москву, он начал штурмовать крепостной Смоленск, ввязавшись в кровопролитные схватки, которые обернулись для Великой армии большими людскими потерями.

Организовывать оборону Смоленска генерал-лейтенанту Н.Н. Раевскому пришлось лично. На помощь местных властей уповать он не мог, поскольку гражданский губернатор барон К.И. Аш накануне покинул город со всеми подведомственными ему чинами. Подготовка к отражению штурма города закончилась только к рассвету. Николай Николаевич вспоминал:

«В ожидании дела я хотел уснуть, но признаюсь, что, несмотря на всю прошедшую ночь, проведенную на коне, не мог сомкнуть глаз: столько озабочивала меня важность моего поста, от сохранения котораго столь многое, или, лучше сказать, вся война зависела».

4 августа император Наполеон с главными силами подступил к Смоленску, отбросив на подступах к городу 4-й кавалерийский корпус генерал-майора графа К.К. Сиверса, преградивший ему дорогу. Русская конница, отойдя, стала «наблюдать» за неприятелем у Московской дороги.

Французы атаковали войска Раевского (15 тысяч человек при 76 орудиях), но взять с ходу город не смогли. Они натолкнулись на стойкую защиту русских Королевского бастиона, Красненского, Мстиславского, Рославльского и Никольского предместий. На крепостных стенах расположились стрелки Виленского пехотного полка и несколько сот выздоравливающих солдат из местных госпиталей. Мост через Днепр прикрыл Симбирский пехотный полк. Таким образом, Раевский организовал, по сути дела, круговую оборону города-крепости.

В первый день защиты Смоленска корпусом Н.Н. Раевского наполеоновцам пришлось впервые столкнуться с проявлением «народной войны» на русской земле. Когда корпус Раевского стал размещаться по периметру Смоленского Кремля и устраиваться на позиции, армейцам большую помощь оказали смоленские ополченцы. К тому времени к губернской столице сошлись ратники государственного ополчения из глубинных уездов Смоленщины. Тысячи плохо вооруженных мужиков приняли участие и в первый день боев. Одушевленные патриотизмом, они дрались за родную землю отчаянно.

Маршал Мишель Ней начал штурм города силами своего 3-го корпуса в 9 часов утра после прибытия к Смоленску императора Наполеона. Вперед при поддержке артиллерийского огня пошли три атакующие колонны. Одну из них «храбрейший из храбрых» Ней повел лично. Французы дважды врывались на Королевский бастион и дважды выбивались оттуда штыками.

После второй такой неудачи маршал Ней прекратил атаки, но артиллерийские дуэли и ружейная перестрелка не прекращались. К стенам города выдвинулась французская гвардейская артиллерия, «и столько близко, что артиллеристы обеих сторон могли различать черты друг друга. Канонада была ужасная». Вражеские батареи стали «бить стены города, поддерживая промежутки батарей стрелками».

Наполеон потом вспоминал штурм русского города на Днепре в таких словах: «Два раза храбрые войска Нея достигали контръ-эскарпа цитадели и два раза, неподдержанныя свежими войсками, были оттесняемы удачно направленными Русскими резервами».

У моста через Днепр произошла стычка русских улан и казаков-донцов с польской легкой кавалерийской бригадой. Под Смоленском Бонапарт «не жалел войска поляков». В 13 часов дня император Наполеон приказал отложить штурм города.

С началом Смоленского сражения 2-я Западная армия по приказу князя Багратиона форсированным маршем пошла к городу на помощь его защитникам. Вечером 4 августа она прибыла к Петербургскому предместью Смоленска. Подошедшая к нему 1-я Западная армия расположилась на правом берегу Днепра.

За ночь к утру следующего дня, 5 августа, войска генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского на занимаемых позициях сменил усиленный 6-й пехотный корпус генерала от инфантерии Д.С. Дохтурова. 7-й пехотный корпус в составе походной колонны багратионовской армии продолжил отступление, на сей раз по прямой дороге на Москву…

Один из самых авторитетных отечественных мемуаристов А.П. Ермолов в своих «Записках» с искренним уважением достоинств большого военачальника, вставшего на пути через Смоленск перед Наполеоном Бонапартом, отзывается о «смоленском деле» корпусного командира Н.Н. Раевского в таких словах:

«4-го числа июля генерал-лейтенант Раевский с одним своим корпусом и 27-й дивизией дрался в продолжение целого дня и не только защитил город, но и, занявши предместья, не допустил овладеть ими, при всех усилиях превосходного в числе неприятеля, при возможной со стороны его предприимчивости.

Немногие из генералов решились бы на то, что Раевскому не казалось исполнить трудным. Могло казаться удобнейшим, уступя Смоленск, защищать переправу через Днепр, ибо армии не могли в скором времени прийти на помощь. Защищаясь в крепости, надобно было разместить артиллерию по бастионам и, в случае отступления, опасаясь потерять ее, имея к выходу одни ворота.

Силы неприятеля, очевидно, умножились, но он (Наполеон. – А.Ш.) не знал положения в городе и окрестностей и продолжал бесплодные усилия по большой дороге от Красного против Малаховских ворот. Если бы обратился он к левому флангу крепости, прилежавшему к реке, и, взяв продолжение стены, учредил сильную против моста батарею, Раевский нашелся бы в затруднении действовать большими силами, препятствуемый теснотою улиц, и войска подверглись бы ужасному истреблению артиллерии.

Поздно вечером прибыла 2-я армия, но прежде ночи пришла 1-я армия, и обе расположились на правом берегу Днепра. Раевский до того не допустил овладеть ни одною частью предместий, не потерял ни одного шагу…»

Оборону города-крепости Смоленска историки склонны считать срывом стратегического замысла императора французов. Сам же Наполеон описал те события на берегах Днепра, будучи уже в ссылке на острове Святой Елены, так:

«Обошел левый фланг русской армии, переправился через Днепр и устремился на Смоленск, куда прибыл 24 часами прежде, чем русская армия, поспешно отступавшая. 15-тысячная дивизия русских (корпус Н.Н. Раевского. – А.Ш.), случайно оказавшаяся в Смоленске, имела счастье защищать его в течение дня, что дало время для прибытия Барклая на следующий день.

Если бы французская армия внезапно захватила Смоленск, она перешла бы через Днепр и атаковала бы несоединенную и находящуюся в беспорядке русскую армию. Этот большой удар не удался…»

Смоленское дело 4 и 5 августа стало широко известно не только в России. Главнокомандующий 2-й Западной армией князь Багратион в письме московскому генерал-губернатору Ф.В. Ростопчину так высказался о Николае Николаевиче, герое боя у Салтановки и защиты города Смоленска:

«Я обязан многим генералу Раевскому, он, командуя корпусом, дрался храбро…»

…На поле Бородинской битвы 7-й пехотный корпус генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского вышел в своем боевом, пусть и неполном, составе. Две его дивизии встали в первую линию кутузовской армии и познали весь «смертельный зной» дня 26 августа.

26-й пехотной дивизией, прославившей себя под Салтановкой и Смоленском, командовал генерал-майор И.Ф. Паскевич. Она состояла по штату из: Ладожского, Полтавского, Нижегородского и Орловского пехотных, 5-го и 42-го егерских полков. В состав дивизионной артиллерии входили 26-я батарейная и 47-я легкая роты.

12-я пехотная дивизия генерал-майора Васильчикова тоже состояла из шести полков. Это были Нарвский, Смоленский, Новоингерманландский и Алексопольский пехотные, 6-й и 41-й егерские полки.

Корпус был поставлен в центр русской позиции, защищая укрепленную в фортификационном отношении Курганную высоту (более известную в отечественной истории как Батарея Раевского) и часть фронта южнее ее. Главнокомандующий М.И. Голенищев-Кутузов в донесении императору Александру I указывал:

«…К сей деревне (Семеновской) примыкало левое крыло нашей армии, и от оной простиралась линия из полков 7-го корпуса под командою генерал-лейтенанта Раевского в направлении к кургану, в середине армии находящемуся и накануне укрепленному. К правой стороне кургана примыкал 6-й корпус под командою генерала от инфантерии Дохтурова левым своим крылом».

После окончания ожесточенной схватки за Семеновские (Багратионовские) флеши император Наполеон сосредоточил атакующий удар именно по этой ключевой точке позиции противника. Не случайно Курганную высоту французы называли не иначе, как Большой редут.

По наполеоновской диспозиции на сражение 26 августа на него наступали войска вице-короля Итальянского принца Евгения Богарне. Ему удалось усилиями пехотных дивизий генералов Морана и Брусье, имея в ближнем резерве итальянскую гвардию, дивизию генерала Жерара и кавалерию генерала Груши, взять высоту, выбив из ее прикрытия 26-ю пехотную дивизию 7-го корпуса. Многие участники сражения в своих мемуарах сравнивают борьбу за Батарею Раевского с борьбой за Багратионовские флеши. Один из таких мемуаристов, А.П. Ермолов вспоминал:

«…Высота, важная по положению своему и лично защищаемая генерал-лейтенантом Раевским, испытывала сильнейшие нападения, 18 действующих орудий с трудом уже противились почти вчетверо превосходящей артиллерии. Неприятель уже дерзнул приблизиться на картечный выстрел.

Бесстрашный Раевский не взирал на слабое прикрытие батареи, на грозящую ей опасность, но истощились, наконец, снаряды его артиллерии, и хотя стоящие по сторонам батареи еще охраняли ее, но такое состояние долго не могло продлиться…»

Ермолов словно предвидел, что накал сражения должен неизбежно переместиться с левого фланга, от деревни Семеновской к Курганной высоте. Предчувствовал это и князь Багратион, чья 2-я Западная армия с рассвета вела кровавую схватку за флеши. Участник битвы С.И. Маевский свидетельствовал:

«…Посреди этого ужаса и смерти Багратион послал меня к Раевскому посмотреть, что у него делается? Раевский взвел меня на высоту батареи, которая в отношении к полю было то же, что бельведер в отношении к городу. Сто орудий засыпали ее. Раевский с торжествующей миной сказал мне:

«Скажи князю – вот что у нас делается!»

Пролетая пространство более 2-х верст, я оглушен был на лету бомбой до того, что более двух часов не мог просверлить ушей и сомкнуть мой рот: так удар был силен!..»

О схватке за Большой редут мемуаристами, исследователями и историками за почти два столетия написано много. Но, думается, в этой книге о полководцах и героях Отечественной войны 1812 года следует дать слово командиру того корпуса русской армии, который защищал Курганную высоту. Ведь не случайно же она была названа благодарными потомками Батареей Раевского. В «Записках» самого Николая Николаевича, впрочем, о дне Бородина сказано не так уж и много:

«…Немного занимательного могу я сказать относительно действий моих в сей кровавой битве. Я имел в моем распоряжении 16 батальонов, ибо два из моих полков, под командой графа Воронцова, как мне помнится, были посланы в лес, а два другие, как я выше сказал, отправлены были вовнутрь России для укомплектования.

Отряд мой поставлен был в две линии: правое крыло опиралось на недоконченный редут, который после сохранил мое имя, а левое – по направлению к деревне Семеновское. Напрасно говорит генерал Бутурлин, что конница меня поддерживала: первая моя линия стояла в овраге, а вторая – по отлогости холма, на вершине коего находился корпус генерала Дохтурова. В редуте моем было место только для артиллерии, позади коей начинался овраг, означенный на карте, и в коем стояла моя первая линия.

Получив, по собственной моей неосторожности, за несколько дней перед сражением сильную рану в икру ноги штыком от ружья, лежавшего на телеге, я едва только в день битвы мог быть верхом, и то с несносной болью, которая принудила меня сойти наконец с лошади и стоять пешим в редуте.

Князь Багратион предуведомил меня, что он будет брать подкрепления из второй моей линии, и вместо некоторой части оной взял при начале дела почти всю линию.

Видя, что первая моя линия, оставшись без подпоры, не может противостоять с успехом неприятелю в растянутом построении, я свернул оную в колонны, не выводя из оврага, дабы деятельнее защищать редут с помощью противодвижений. Она расположена была следующим образом: 4 батальона 12-й дивизии под командой генерала Васильчикова поставил я на левом и 4 батальона 26-й дивизии под командой генерала Паскевича – на правом крыле, с повелением, в случае атаки редута неприятелем, идти и ударить на него с обоих флангов. Вскоре потом подошли ко мне два батальона 19-го егерского полка под командой генерала Вуича, кои поместил я в том же овраге позади редута.

Ссылаюсь в этом на реляцию, поданную мною после сражения, и хотя за неимением документов я пишу теперь на память, однако же не страшусь противоречия самому себе, ибо всегда говорил истину.

С самого утра увидел я колонны неприятельской пехоты против нашего центра, сливавшиеся в огромную массу, которая, пришед потом в движение, отделила сильную часть от себя, направившуюся к моему редуту. Колонна сия шла ко мне косвенно, и сражение завязалось спустя три четверти часа после атаки, направленной против князя Багратиона.

В эту-то минуту генерал Коновницын приглашал меня в Семеновское по случаю полученной князем Багратионом раны. Я отвечал ему, что не могу отлучиться, не отразив прежде атаки, направленной против меня, и просил его действовать до прибытия моего сообразно с обстоятельствами, прибавив, что не замедлю явиться к нему в Семеновское. Действительно, это была решительная минута, в которую я ни под каким предлогом не мог оставить моего поста.

При приближении неприятеля на выстрел моих орудий пальба началась, и дым закрыл от нас неприятеля, так что мы не могли бы видеть ни расстройства, ни успехов его. После вторых выстрелов я услышал голос одного офицера, находившегося при мне на ординарцах и стоявшего от меня недалеко влево; он кричал:

«Ваше превосходительство, спасайтесь!»

Я оборотился и увидел шагах в пятнадцати от меня французских гренадеров, кои со штыками вперед вбегали в мой редут. С трудом пробрался я к левому моему крылу, стоявшему в овраге, где вскочил на лошадь, и, въехав на противоположные высоты, увидел, как генералы Васильчиков и Паскевич, вследствие данных мною повелений, устремились на неприятеля в одно время, как генералы Ермолов и граф Кутайсов, прибывшие в сию минуту и принявшие начальство над батальонами 19-го егерского полка, ударили и совершенно разбили голову сей колонны, которая была уже в редуте.

Атакованная вдруг с обоих флангов и прямо, французская колонна была опрокинута и преследуема до самого оврага, лесом покрытого и впереди линии находящегося. Таким образом, колонна сия понесла совершенное поражение, и командующий ею генерал Бнами, покрытый ранами, взят был в плен. С нашей стороны граф Кутайсов убит, а Ермолов получил в шею сильную контузию. Я полагаю, что неприятель сам причиною своей неудачи, не устроя резерва для подпоры колонны, шедшей на приступ.

Никогда не только Корф, ниже один кавалерист, не помогал пехоте в сем успехе: это погрешность в истории Бутурлина. После сего успеха я приказал привести на батарее все в прежний порядок, а сам отправился в Семеновское, где нашел Коновницына, Сен-При и генерала Дохтурова, заступившего место князя Багратиона. Сен-При получил сильную контузию в грудь в то время, когда князь Багратион был ранен.

Не имея там никакого дела, я возвратился в мой редут; но застал в нем уже егерей под командой генерала Лихачева. Корпус мой так был рассеян, что даже после окончания битвы я едва мог собрать 700 человек. На другой день я имел также не более 1500. Вследствие сего корпус в другой раз был укомплектован; но тогда нечем уже было действовать.

Я был возле Барклая в то время, когда пьяные неприятельские кирасиры скакали между нашими каре без пользы и без цели, прогоняемые ружейным огнем. Они то скрывались в овраг, то снова появлялись возле каре. Вообще натиски неприятельской кавалерии были в сей день весьма нерешительны.

С самого прибытия князя Кутузова в армию я не мог явиться к нему за раной в ноге, о коей упоминал выше; будучи же теперь свободным и без команды, я к нему отправился. В это время позиции наши были еще за нами; огонь неприятельский начал ослабевать, но артиллерия наша нуждалась в зарядах. С сими известиями я прибыл к фельдмаршалу.

Он принял меня ласковее обыкновенного, потому что за минуту до меня кто-то представил ему дела наши весьма с дурной стороны. Надобно сказать, что, быв еще гвардии поручиком, я начал военную мою службу в турецкую кампанию под начальством фельдмаршала князя Потемкина и находился при особе Кутузова, о чем он всегда вспоминал благосклонно и, во всяком случае, оказывал мне особое благорасположение. Он сказал мне:

«Итак, вы думаете, что мы не должны отступать».

Я отвечал ему, что, напротив, мне кажется, нам должно атаковать завтра неприятеля: ибо в делах нерешенных упорнейший всегда остается победителем. Это было не хвастовство с моей стороны; может быть, я обманывался, но я именно так думал во время сего разговора.

Князь Кутузов тогда же, в присутствии его высочества герцога Александра Вюртембергского, начал диктовать адъютанту своему Кайсарову план завтрашней атаки, а мне приказал немедленно пересказать об этом изустно генералу Дохтурову. Я бросился выполнять сие повеление в намерении, сверх того, известить об этом и все наши линии, зная совершенно, какое действие произведет известие сие на дух войск наших.

Проезжая к левому флангу армии, я видел генерала Васильчикова с Литовским гвардейским полком в упорном бою с неприятелем. Сей полк особенно отличился в сем случае. Генерал Васильчиков, не имевший никакого дела на правом, перешел на левое крыло, где была тогда самая жаркая битва. Извещая о сей, может быть, неизвестной черте его рвения и храбрости, я руководствуюсь единой истиной…»

Таковы воспоминания Раевского о дне Бородина. Он не делает в них акцента на то, что после взятия французами Семеновских (Багратионовских) флешей вся ярость сражения перенеслась на Курганную высоту. Зато об этом пишет главнокомандующий Главной русской армией в донесении императору Александру I:

«Наполеон… повернулся влево к нашему центру… В сем положении наш центр и все вышеупомянутые резервы были подвержены сильному неприятельскому огню: все его батареи обратили действие свое на курган, построенный накануне и защищаемый 18-ю батарейными орудиями, подкрепленными всею 26-ю дивизиею под начальством генерал-лейтенанта Раевского.

Избежать сего было невозможно, ибо неприятель усиливался ежеминутно противу сего пункта, важнейшего во всей позиции, а вскоре после того большими силами пошел на центр наш под прикрытием своей артиллерии густыми колоннами, атаковал курганную батарею, успел овладеть оною и опрокинуть 26-ю дивизию, которая не могла противустоять превосходнейшим силам неприятеля…»

Французы напрасно ликовали на взятом ими Большом редуте. Генерал-майор А.П. Ермолов, начальник штаба 1-й Западной армии, оказался не только свидетелем начала схватки за Курганную высоту, но и тем человеком, который бесстрашно повел батальон пехотинцев-уфимцев, и расстроенные было полки 7-го пехотного корпуса на отбитие Курганной батареи. Ермолов так описал тот «знаковый» эпизод Бородинской битвы:

«Кутузов дал повеление 2-му и 4-му корпусам идти поспешнее на вспоможение левому флангу. Мне препоручил отправиться к артиллерии того фланга и привести ее в надлежащее устройство…

Проезжая неподалеку высоты генерал-лейтенанта Раевского, увидел я, что она была уже во власти неприятеля, батарея на оном взята им, бегущая наша пехота была сильно преследуема!

Важность пункта сего была ощутительная для каждого, и мне натвердили об оной; я бросился к 6-му корпусу, самому ближайшему к высоте, приказал 3-му батальону Уфимского пехотного полка идти быстро вперед, им остановил бегущих наших стрелков и отступающие в расстройстве егерские 18, 19 и 40-й полки.

Неприятель не мог употребить захваченной артиллерии, ибо при оной не было зарядов, но по обеим сторонам взятой им батареи подвезены были орудия, и командуемые мною полки осыпаемы были картечью; три конные (артиллерийские) роты, сопровождавшие меня, остановились на левом моем фланге и, отвлекая на себя огонь неприятеля, облегчили мне доступ к высоте, которую я взял не более как в десять минут.

Телами неприятеля покрылась батарея и отлогость холма до вершины. Все сопротивлявшиеся заплатили жизнью, один только взят в плен бригадный генерал Бонами, получивший двенадцать ран штыками. Потерянные наши орудия все возвращены, но урон со стороны моей по числу людей был ужасный.

Слабые полки мои заставили меня опасаться, чтобы неприятель не похитил приобретенного нами успеха, но главнокомандующий Барклай-де-Толли, видя собственными глазами близкую опасность, немедленно прислал два полка пехоты, помощью которых я мог удержаться и собрать между тем рассеянных людей…»

Наполеон не был заметно удручен тем, что русские штыками вернули занятую его солдатами Курганную высоту. Император приказал перед тем, как повторить новую атаку, засыпать Большой редут и его защитников бомбами, картечью и ядрами. Шквал артиллерийского огня не смог поколебать тех, кто изготовился к отражению нового вражеского натиска.

О том, как в финальной части пала Батарея Раевского, описал глазами очевидца И.Т. Родожицкий, сражавшийся на Бородинском поле в чине поручика 11-й полевой артиллерийской бригады 4-го пехотного корпуса. В его «Походных записках артиллериста с 1812 по 1816 год» рассказывается:

«Пополудни, когда вице-король Итальянский делал последний приступ на наш курганный люнет, батарейный и ружейный огонь, бросаемый с него во все стороны, уподоблял этот курган огнедышащему жерлу; притом блеск сабель, палашей и штыков, демов и лат от ярких лучей заходящего солнца – все вместе представляло ужасную и величественную картину.

Мы от деревни Горки были свидетелями этого кровопролитного приступа. Кавалерия наша мешалась с неприятельской в жестокой сече: стрелялись, рубились и кололи друг друга со всех сторон. Уже французы подошли под самый люнет, и пушки наши после окончательного залпа умолкли. Глухой крик давал знать, что неприятели ворвались на вал, и началась работа штыками.

Французский генерал Коленкур первый ворвался с тыла на редут и первый был убит; кирасиры же его, встреченные вне окопа нашей пехотой, были засыпаны пулями и прогнаны с большим уроном.

Между тем, пехота неприятельская лезла на вал со всех сторон и была опрокидываема штыками русских в ров, который наполнялся трупами убитых; но свежие колонны заступали места разбитых и с новою яростью лезли умирать; наши с равным ожесточением встречали их и сами падали вместе с врагами.

Наконец французы с бешенством ворвались в люнет и кололи всех, кто им попадался; особенно потерпели артиллеристы, смертоносно действовавшие на батарее. Тогда курганный люнет остался в руках неприятелей. Это был последний трофей истощенных сил их. Груды тел лежали внутри и вне окопа: почти все храбрые защитники его пали. Так жестока была битва».

Среди французских мемуаристов, участников битвы на Москве-реке, дань схватке за Большой редут – Курганную высоту (ее сравнивали с «жерлом вулкана») отдана и объективными строками, и чувственными всплесками, и желанием воспеть славу оружия Бонапарта. Все это так. Но в таких мемуарах едино одно: если первая половина дня Бородина была отдана задаче овладения Семеновскими (Багратионовскими) флешами, то весь оставшийся атакующий пыл Великой армии угас под Большим редутом (Батареей Раевского).

Так, мемуарист граф де Сегюр, красочно описывая ход сражения на позициях русского 7-го пехотного корпуса и признавая битву на Москве-реке победой французского оружия, все же отдает дань русскому воинству. Хотя Большой редут и стал «добычей» кирасирской кавалерии маршала Мюрата и пехоты вице-короля Итальянского принца Евгения Богарне, его защитники отошли только за ближайший овраг и не помышляли отступать дальше.

Они отдали врагу батарею на Курганной высоте полностью разрушенной и находящейся под огнем русских пушек. Еще день не закончился, а французам пришлось прятаться на противоположном скате высоты. В генеральной баталии Русского похода императора Наполеона к исходу дня сложилась парадоксальная ситуация: укрепления русских – Семеновские флеши и Большой редут были взяты французами ценой огромных потерь, а русская армия изготовилась для продолжения битвы в нескольких сотнях шагов от утраченных укреплений.

Если адъютант императора Наполеона I граф Сегюр видел бой за Большой редут издали, что не помешало его красноречию мемуариста, то полковник Любен Греуа, начальник артиллерии 3-го кавалерийского корпуса, сам участвовал в последней атаке на Батарею Раевского. В своих воспоминаниях он рассказывает:

«Наш корпус приблизился к Большому редуту. Мы построились за глубоким рвом, отделявшим нас от него. Я же перевел свою артиллерию за овраг и поставил батарею, тотчас открывшую огонь…

Огонь все усиливался. Пули, ядра, гранаты и картечь градом сыпались на нас со всех сторон и делали большие борозды в рядах нашей кавалерии, простоявшей несколько часов неподвижно под огнем. Равнина была покрыта ранеными, направлявшимися к перевязочным пунктам, и лошадьми без всадников, скачущими в беспорядке.

Недалеко от меня был полк Вюртембергских кирасир, на который как будто всего больше сыпалось снарядов; каски и латы, сверкая, взлетали над всеми рядами. Французские стрелки, поставленные впереди, тоже сильно пострадали, в особенности от ружейных выстрелов, причем пули звенели, ударяясь об их латы…

…Ознакомившись с положением и осмотрев место, на котором несколько часов теснилась наша кавалерия, он (маршал Мюрат) замечает, что насыпь Большого редута почти снесена нашими снарядами. Он приказывает кавалерии атаковать этот редут и войско прикрытия.

Тотчас все приходит в движение; многочисленная кавалерия строится в колонны; во главе идут кирасиры 2-го корпуса – это был, насколько я помню, 5-й кирасирский полк, – они переходят в галоп, опрокидывают все перед собой и, обойдя редут, устремляются на него по узкому проходу и по тем местам, где осыпавшаяся земля облегчает подъем. Тем временем вице-король со своей пехотой атакует редут справа.

Но скоро каски и сабли наших храбрых кирасир сверкают уже на редуте, огонь которого сразу прекращается. Он взят! Трудно представить, что мы почувствовали при виде этого блестящего подвига, которому нет, может быть, равного в военных летописях народов…

От обладания этим укреплением зависела судьба сражения. Чувствуя его значение, к нему устремились многочисленные колонны русских. Момент был важный. Мы получаем приказ наступать. Вскоре мы сталкиваемся с неприятелем. После нескольких атак он в беспорядке отступает от редута. Но успех дорого стоил нам, и мы потеряли много людей…»

Участие в Бородинской битве генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского было отмечено высокой орденской наградой. В подписанном Дохтуровым «Списке господам генералам, командовавшим разными частями на левом фланге в сражении при Бородине и оказавшим отличные подвиги» сказано:

«Раевский. Как храбрый и достойный генерал с отличным мужеством отражал неприятеля, подавая собою пример. Александр».

Император Александр I, подписывая указ о пожалованиях генералам, отличившимся 24 и 26 августа, испрашиваемый для корпусного командира орден Святого Александра затвердил собственноручной подписью.

…Русская армия отступила от Бородина к городу Можайску. А.И. Михайловский-Данилевский писал: «На другой день после Бородинского сражения, то есть 27 августа вечером… главнокомандующий… призвал генерала Раевского и велел ему командовать авангардом».

Думается, что Николай Николаевич с тяжелым сердцем уходил с Бородинского поля. Его не могло не угнетать то, что корпус потерял в сражении почти половину своего состава. Еще 24 августа он насчитывал в своих рядах 12,5 тысячи человек. К исходу дня 26 августа его убыль составила 1350 убитыми, 2790 ранеными и 1900 пропавшими без вести. То есть корпусных сил теперь не набиралось и на одну полноценную пехотную дивизию. Успокаивало только то, что противостоявший Раевскому вице-король Итальянский Евгений Богарне понес не меньшие потери.

На военном совете в подмосковной деревне Фили генерал-лейтенант Н.Н. Раевский высказался за оставление Москвы ради сохранения Главной русской армии. Участник того совета А.П. Ермолов свидетельствовал в своих мемуарных «Записках»:

«Приехавшему после всех (из авангарда, бывшего уже у самой Москвы) генерал-лейтенанту Раевскому приказано мне было пересказать рассуждение военного министра (Барклая-де-Толли) и мнение каждого из членов совета. Он изъявил согласие на отступление…»

Раевский покинул Фили уже глубокой ночью, спеша возвратиться к своим полкам. Его адъютант впоследствии вспоминал: «Я ехал в отдалении от командира корпуса, недоумевая, почему он, всегда такой приветливый, сегодня не ответил мне на вопрос, что решил военный совет. И вдруг в ночной тишине я услышал, как наш любимый герой сражений глухо зарыдал…»

…В ходе отступления русской армии от Москвы к Тарутину Раевский успешно командовал арьергардом (другим арьергардом Главной армии начальствовал генерал от инфантерии М.А. Милорадович). Своими умелыми действиями арьергарды обеспечили прикрытие отхода армейских колонн и скрытность проведения знаменитого кутузовского марш-маневра. В «Журнале военных действий кутузовской армии» за 8 сентября была сделана такая запись:

«…Другая же часть (армейского арьергарда) из 7-го корпуса и 4-го кавалерийского с казачьими полками под командою генерал-лейтенанта Раевского осталась на Серпуховской дороге как боковой корпус».

В задаче арьергарда стояло не только прикрытие совершавшей фланговый марш-маневр русской армии, но и введение неприятеля в заблуждение относительно ее местонахождения. 7 сентября Раевский, действовавший в данном случае на свой страх и риск, «оставляя свои передовые посты на самом Боровском перевозе, ночным маршем отошел вслед армии, и сим движением противник совершенно потерял армию из виду, ибо передовые войска, будучи атакованы, отступали по Рязанской дороге, за коими неприятель до самой Бронницы следовал».

Маскировка действиями арьергарда уходящей кутузовской армии была проделана просто блестяще. Неприятель в лице самого императора-полководца Наполеона по крайней мере на пять дней потерял из виду своего соперника генерал-фельдмаршала М.И. Голенищева-Кутузова. Раевский следовал с казачьими полками за уходящими главными силами в отдалении:

«Он… оставлял на каждой дороге, нами пересекаемой, по одному из сих полков, с повелением каждому из них особо не следовать уже за общим движением армии, но при появлении неприятеля отступать по той дороге, на которой он был поставлен».

9 сентября арьергардные войска Раевского расположились у города Подольска. Затем потянулись дни томительного ожидания новых событий в Тарутинском лагере. Здесь 7-й пехотный корпус, как и другие, получил пополнение взамен боевых потерь. Его численность была доведена до 11,2 тысячи человек. В полках шло усиленное обучение новобранцев.

Когда стало известно, что Великая армия оставила Москву и движется на Калугу, генерал-фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов приказал Раевскому спешить на помощь Дохтурову, который со своим корпусом преградил французам дорогу у города Малоярославца. Помощь подоспела туда, как показал ход сражения, своевременно.

…Сражение за Малоярославец стало новой яркой страницей в биографии Раевского. Его 7-й пехотный корпус в славный для русского оружия день 12 октября прибыл на поддержку дохтуровского 6-го пехотного корпуса после полудня. Ожесточенные бои же в городе велись с рассвета. Раевский около 14 часов принял командование над центром и правым крылом сражавшихся русских войск. Он сразу же подкрепил их своими Орловским, Ладожским, Полтавским и Нижегородским пехотными полками.

Больше всего столкновений у 7-го корпуса было на улицах и в пригородах Малоярославца с итальянской королевской гвардией, которая потеряла за один день кровопролитных схваток половину личного состава. Больше всего в гвардии принца Евгения Богарне пострадал полк пеших егерей, лишившийся 35 офицеров. «Итальянская гвардия была почти полностью уничтожена» или, во всяком случае, «потерпела страшный урон».

Потери полков генерал-лейтенанта Н.Н. Раевского в Малоярославецком сражении оказались тоже весьма велики и составили: 428 человек убитыми, около 1300 ранеными и около 900 пропавшими без вести.

Генерал-фельдмаршал князь М.И. Голенищев-Кутузов-Смоленский писал в донесении государю о сражении под Малоярославцем, день которого «есть один из знаменитейших в сию кровопролитную войну»:

«…Генерал Дохтуров, долженствовавший выдержать атаки гораздо превосходнейшего неприятеля, стал ослабевать в силах, и сражение начинало клониться в пользу неприятеля, но подоспевший 7-й корпус под командою генерал-лейтенанта Раевского восстановил бой, и неприятель в пятый раз потерял город, пятый раз им завладенный.

Такое сильное поражение неприятеля нимало его не остановило. Свежие колонны являются на переправу, очищаемую нашими батареями. Смерть находят они в рядах своих и, невзирая на то, неприятельские колонны входят в город, который служит до вечера местом сражения наижесточайшего ручного боя…»

Сам же Николай Николаевич в своих мемуарных «Записках» оценил ход Малоярославецкого сражения достаточно критично, хотя стратегическая задача, которая стояла в том деле перед полководцем М.И. Голенищевым-Кутузовым, была успешно решена:

«Я удерживал позицию мою на левом крыле до самой ночи, беспрерывно сражаясь даже и тогда, когда город, превращенный в пепел, остался в руках неприятеля. Войска наши дрались храбро и упорно; но должно сознаться, что честь битвы принадлежит французам.

Все выгоды позиции были на нашей стороне, и я приписываю успех неприятеля беспорядку в содействии различных частей наших войск, происшедшему от недостатка единства в командовании оными. Заметно также было, что князь Кутузов избегал общей, решительной битвы, коей успех мог быть сомнительным, и только увлеченный обстоятельствами, он заградил к ночи Калужскую дорогу всею своею армиею».

…7-й пехотный корпус в ходе преследования отступавшей Великой армии от Вязьмы до Смоленска находился в составе авангардных войск генерала от инфантерии М.А. Милорадовича. В сражении под Вязьмой участвовала только одна дивизия корпуса – 26-я пехотная. После этого корпус вновь стал составлять единое целое.

В ожесточенных боях под городом Красным генерал-лейтенант Н.Н. Раевский сыграл лично, как свидетельствует летопись Отечественной войны 1812 года, выдающуюся роль. 7-й пехотный корпус в составе авангарда Милорадовича, в который также входили 2-й пехотный корпус генерал-лейтенанта князя С.Н. Долгорукова 2-го и 1-й кавалерийский корпус, вышли в тыл неприятелю и 3 ноября «оседлали» Смоленскую дорогу у деревни Ржавка.

В результате такого хода преследователей Великой армии от ее главных сил отрезанными оказались три корпуса – Даву, Евгения Богарне и Нея. Был отбит неприятельский обоз, трофеями стало около 30 орудий и взято много пленных. Главнокомандующий М.И. Голенищев-Кутузов, видя такой успех, подкрепил Милорадовича 2-м кавалерийским корпусом, и тот фланговым движением 4 ноября вышел к деревне Мерлино, поджидая неприятеля.

Около 15 часов дня к Мерлино подошел корпус Евгения Богарне. Видя перед собой противника, вице-король Итальянский построил свои войска в три колонны и пошел на прорыв, но всюду был отбит. В итоге боя 4-й корпус Великой армии оказался зажат в тиски корпусами Раевского и Долгорукова. Но французам под покровом ночи все же удалось прорваться по проселочным дорогам к Красному. Но им пришлось бросить всю артиллерию, обозы и потерять 2 тысячи человек.

В три часа утра 5-го числа по дороге из Смоленска на Красный показался 1-й корпус маршала Даву. Авангард Милорадовича, скрытно расположившийся между Мерлином и Ржавкой, пропустил его по дороге до деревни Еськово, после чего начал бой. Наполеону, чтобы изменить ситуацию, пришлось послать в бой дивизию Молодой гвардии под командованием генерала Ф. Роге.

Наполеон дождался подхода корпуса Даву, а вот корпус Нея, следовавший за ним, оказался брошенным на произвол судьбы. Ней стал прорываться, бросая против левого фланга войск Раевского, сперва атакуя 11-й пехотной дивизией генерала Разу, затем 10-й пехотной дивизией генерала Ледрю. Но сбить полки Раевского с позиции французы так и не смогли. В итоге от корпуса маршала империи Мишеля Нея осталось всего 800 человек, которых он привел в город Оршу.

…Тяготы «грозы 12-го года» не прошли даром для Николая Николаевича. Перенапряжение сил физических и душевных дало себя знать: в декабре он заболел, сдал командование корпусом генерал-майору И.Ф. Паскевичу и смог вернуться в армейские ряды только в апреле 1813 года, когда русская армия вела боевые действия на полях Европы.

Николай Николаевич принимает командование над 3-м гренадерским корпусом, входившим в резерв Главной армии, которым командовал цесаревич Константин Павлович. Корпус состоял из двух гренадерских дивизий: 1-й генерал-майора Н.С. Сулимы и 2-й генерал-майора П.Н. Чоглокова. Всего 24 батальона отборной пехоты и 3 артиллерийские роты.

Раевский, командир гренадерского корпуса в союзной Богемской армии, участвовал в важнейших баталиях 1813 года: под Бауценом, Дрезденом, Кульмом. Во всех трех случаях ему довелось блеснуть талантом большого военачальника.

Под Бауценом, 7–9 мая, в сражении участвовала только часть его войск. Но при отступлении союзной армии с поля битвы Гренадерскому корпусу пришлось «отражать по возможности превосходные силы неприятеля», «будучи сильно стеснен при Вейсенберге». Корпусной командир вновь блеснул «всею храбростию и благоразумием своим».

Под Дрезденом император Наполеон имел 165 тысяч войск против 227 тысяч у союзников. Однако благодаря полководческому таланту венценосного полководца французы одержали верх над численно превосходящим противником, и тому под проливным дождем пришлось начать отступление в Богемию.

Внезапно заболевший Наполеон потерял «бразды правления» над ситуацией и отказался от настойчивого преследования. Этого не знал генерал Д. Вандамм, который стал со своим корпусом преследовать русскую гвардию на Теплицкой дороге. И тут перед французами неожиданно появился Гренадерский корпус.

Сражение при Кульме началось для гренадеров Раевского в день 29 августа, когда французские войска, двигавшиеся по горной дороге от Эберсдорфа, выслали вперед значительные силы стрелков. Неприятель намеревался пойти на прорыв к подножию гор. Однако корпусной командир встретил его со 2-й гренадерской дивизией и после активной трехчасовой перестрелки прогнал вражеских стрелков в горы.

Кульмская победа резко меняла ситуацию в ходе кампании 1813 года. Прусский король учредил специальный «Кульмский железный крест» для награждения всех участников битвы. Н.Н. Раевский удостоился от своего монарха ордена Святого Владимира высшей, 1-й степени.

В грандиозной по масштабам «Битве народов» под Лейпцигом Гренадерский корпус генерал-лейтенанта Раевского остановил атаку французов на ставку союзных монархов. Прорвавшаяся конница генерала В.Н. Латур-Мобура неслась прямо на ставку трех союзных монархов, располагавшуюся на холме позади Госсы. Видя это, Раевский приказал своим гренадерам свернуться в каре на пути вражеской кавалерии. Благодаря мужеству гренадеров, сдержавших натиск, подошедшие резервы отбили нападение.

В том деле Николай Николаевич получил ранение пулей в грудь, но поля брани в те критические минуты не покинул. Не случайно же Наполеон Бонапарт как-то сказал о русском корпусном командире Раевском такие памятные слова:

«Этот русский генерал сделан из материала, из которого делаются маршалы…»

Один из современников скажет о том эпизоде Лейпцигского сражения, получившем известность в истории антинаполеоновских войн: «Было одно роковое мгновение, в котором судьба Европы и всего мира зависела от твердости одного человека». Таким человеком был корпусной начальник русских гренадеров Георгиевский кавалер Н.Н. Раевский.

За подвиг, совершенный в Лейпцигском сражении, последовало пожалование чином генерала от кавалерии. Впрочем, современники считали, что наград от трех спасенных им монархов Европы могло быть и больше.

…Наступил 1814 год. Война пришла на собственно французскую территорию. Генерал от кавалерии Н.Н. Раевский теперь командует авангардом Главной армии. Он состоял из корпуса русских гренадеров, подкрепленного кавалерией и казачьими полками. Мобильность авангардных войск, как показал ход войны во Франции, была высока, и Наполеон так и не нашел ни сил, ни способов сдержать движение сил, противных ему.

В сражении при Арси-сюр-Об 15 апреля Н.Н. Раевский лично возглавил атаку союзных войск, заставив их очистить Арсис и переправиться на противоположный берег реки Оби. Перед этим он заместил генерала от инфантерии П.Х. Витгенштейна, получившего ранение, на посту начальника авангарда Главной союзной армии.

8 марта гренадеры Раевского совместно с авангардом под начальством австрийского фельдмаршала-лейтенанта графа И.Н. Ностица-Ринека атаковали французскую кавалерийскую бригаду и отбросили ее к городу Мери. Союзные армии продолжали продвижение к Парижу.

Новое отличие генерала от кавалерии Н.Н. Раевского ожидало при взятии Парижа. 18 марта его Гренадерский корпус и русско-прусские резервы атаковали французские войска у предместий Парижа, очистили от них Бондийский лес и взяли Бельвильские высоты, после чего последовал артиллерийский обстрел окраин наполеоновской столицы.

Эти действия союзников, равно как и захват русскими войсками неприятельских батарей на высотах Монмартра, принудили маршалов О.Ф. Мармона и Б.А. Монсея предложить противнику капитуляцию и сдачу Парижа.

Находившийся в этот день с главными силами французской армии в городе Труа император Наполеон, передав командование маршалу Л.А. Бертье, с небольшим конвоем поспешил к Парижу. Но он опоздал: капитуляция столичного гарнизона состоялась. На следующий день, 19 марта, император Российский и король Прусский в сопровождении генералитета и многочисленной свиты торжественно въехали в поверженный Париж.

Париж пал перед союзными войсками 18 марта. На следующий день, 19-го числа, император Александр I пожаловал Н.Н. Раевского Военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 2-й степени. В высочайшем рескрипте говорилось: «За отличие при взятии Парижа 18-го марта 1814 г.» Это было признание его полководческих заслуг в войнах против наполеоновской Франции.

21 марта Гренадерский корпус генерала от кавалерии Н.Н. Раевского проследовал через столицу побежденной Франции и расположился на квартирах вблизи ее, у Контеня и Жювизи-сюр-Оржа. Гренадеры несли караулы и в самой столице.

30 марта Наполеон отрекся от императорского престола. Титул ему союзные монархи сохранили, дав в правление остров Эльбу. 31 марта армии-победительницы стали расходиться по новым квартирам уже как оккупационные войска. 3-й гренадерский корпус стал на постой в парижских пригородах. Пришло время, и он покинул французскую территорию, походным порядком возвратившись в Отечество.

…Когда наступили наполеоновские «Сто дней», русские войска вновь совершили поход во Францию. Но в боевых действиях им участвовать не пришлось: 6 июня состоялось сражение при Ватерлоо, которое поставило точку в военной биографии императора Наполеона I. Корпус генерала от кавалерии Н.Н. Раевского 15 июня переправляется через Рейн у города Мангейма и прибывает в Берггаузен.

По возвращении в Россию Н.Н. Раевский, со своим опытом войны и походным стажем, получает в командование 4-й пехотный корпус, расквартированный на территории современной Украины, прежде всего на Киевщине. После взятия Парижа он прослужил в Российской Императорской армии еще десять лет. Последние годы службы давались ему с трудом.

Дом семьи Раевских в Киеве служил притягательным местом для офицерской молодежи. Среди них оказалось немало «вольнодумцев», участников тайных обществ. Во многом к этому были «причастны» его дети, имевшие самый широкий круг друзей и поклонников. Современники обращали внимание на то, что Раевский, владелец 3500 душ крепостных крестьян, жил достаточно просто.

Николай Николаевич не отказал в покровительстве А.С. Пушкину во время южной ссылки великого поэта. Пушкин познакомился с семьей Раевских, когда учился в Царскосельском лицее. С Николаем Раевским-младшим был дружен с лицейской поры. О самом же генерале, герое дня Бородина и войн с наполеоновской Францией, он был наслышан много. Когда поэт встретился с Николаем Николаевичем впервые, то он оставил о генерале для потомков такую лестную во всех отношениях характеристику:

«Свидетель Екатерининского века, памятник 12-го года, человек без предрассудков, с сильным характером и чувствительный, он невольно привлекает к себе всякого, кто только достоин понимать и ценить его высокие качества».

Раевский-старший взял Пушкина под опеку. Тот вместе с его семьей посетил Крым и Кавказ, куда Раевские взяли больного поэта на лечение на минеральных водах. Александр Сергеевич мог по достоинству оценить домашнюю обстановку в семье своих друзей. Считается, что его и Марию Николаевну связывала «неразделенная любовь». Позже он скажет с неподдельной теплотой о Раевских:

«…Свободная, беспечная жизнь в кругу милого семейства, жизнь, которую я так люблю и которой никогда не наслаждался, – счастливое полуденное небо; прелестный край, природа, удовлетворяющая воображение: горы, сады, море; друг мой, моя любимая надежда увидеть опять полуденный берег и семейство Раевских».

О Раевском-старшем Пушкин писал: «Я не видел в нем героя, славу русского войска, я в нем любил человека с ясным умом, с простой, прекрасной душой, снисходительного, попечительного друга, всегда милого, ласкового хозяина».

В 1824 году генерал от кавалерии и Георгиевский кавалер Н.Н. Раевский уходит в полную отставку, хотя возраст и чин позволяли ему еще служить и служить. Известно, что император Александр I на этом настаивать не стал, поскольку Раевский в круг его единомышленников не входил. Современники полагали, что после 1821 года «благоволение к нему государя пошло на убыль».

Это Николай Николаевич остро почувствовал после царского смотра войск 4-го корпуса, проведенного в 1824 году. Да и к тому же корпусной командир слыл вольнодумцем, отказавшимся применять к своим солдатам телесные наказания. Как бы там ни было, исследователи до сих пор не пришли к единому мнению относительно такой опалы.

Раевский поселяется в своем имении на Киевщине, занимается домашними делами, заботой о детях и людей близких. Но когда те высказывали ему пожелания приложить руку к перу и написать мемуары, Николай Николаевич вежливо, но твердо отказывался от такого времяпрепровождения. Считается, что на исходе жизни он никак не хотел вспоминать войны во всей их правде, далеко не всегда парадной и героической. Прозу же войны он старался забыть, насколько можно это было сделать.

…Выступление с оружием в руках декабристов на Сенатской площади Санкт-Петербурга самым печальным образом отразилось на семье Раевских. Два его зятя – генерал-майор Михаил Орлов, командир 16-й пехотной дивизии, стоявшей в Кишиневе, и генерал-майор князь Сергей Волконский, командир 1-й бригады 19-й пехотной дивизии, стали участниками заговора декабристов. Дочь княгиня Мария Волконская последовала за мужем в сибирскую ссылку.

Прощание с родительским домом было мучительным и для нее, и для отца. Мария Николаевна рассказывала: «С отцом мы расстались молча; он меня благословил и отвернулся, не будучи в силах выговорить ни слова». Раевский-старший лишь после смерти внука стал отвечать на письма дочери из Сибири.

Император Николай I сурово обошелся с декабристами, как с особо опасными государственными преступниками. Князь С.Г. Волконский с 1812 года был членом четырех масонских лож и одним из основателей ложи «Трех добродетелей». Был членом «Союза благоденствия» и Южного общества, возглавлял его Каменскую управу. Был арестован, доставлен в столицу и заключен в Петропавловскую крепость.

Верховный уголовный суд в 1826 году осудил Волконского по 1-му разряду, приговорив к «отсечению головы». Смертная казнь была заменена 20 годами каторги, впоследствии сокращенной наполовину. Каторгу отбывал сперва на Благодатском руднике Иркутской губернии, куда к нему приехала жена Мария Николаевна. Затем содержался в Читинском остроге и на Петровском заводе. В 1835 году по ходатайству матери был «обращен на поселение». По амнистии 1856 года вернулся из Сибири. Ему возвратили княжеский титул. Жил в Москве.

Другой зять Николая Николаевича – М.Ф. Орлов был одним из основателей тайного общества «Ордена русских рыцарей» и членом руководящего органа «Союза Благоденствия» – его Коренного совета. В 1821 году женился на Е.Н. Раевской. В апреле 1823 года был отстранен от командования дивизией и назначен «состоять при армии». Был арестован в Москве, доставлен в столицу и заключен в Петропавловскую крепость.

Благодаря заступничеству своего брата графа А.Ф. Орлова, пользовавшегося личным доверием императора Николая I, сумел избежать суровых кар, обрушившихся на декабристов. Он отделался ссылкой на жительство в село Милятино Мосальского уезда Калужской губернии под надзор полиции. Там занимался хозяйством и литературной деятельностью. В 1831 году получил высочайшее разрешение проживать в Москве, где вскоре обзавелся собственным домом.

Под следствием оказались и два брата Раевских – Николай (командир Харьковского драгунского полка) и Александр (полковник в отставке). Их арестовали, доставили в столицу и посадили в Петропавловскую крепость. Однако против них не оказалось никаких прямых улик, кроме известного доноса А.И. Майбороды. После первых допросов сыновей отставного генерала от кавалерии освободили с «оправдательными аттестатами». Показательно, что император Николай I принес братьям Раевским-младшим свои извинения.

Самого Н.Н. Раевского в не столь далекое время старательно «относили» к кругу декабристов. Его имя связывали с деятельностью тайных обществ на российском Юге. Но сегодня можно утверждать, что он не занимался такой «тайной» деятельностью, поскольку ни одним документальным источником личная принадлежность Николая Николаевича к движению заговорщиков-декабристов не подтверждается.

Однако факт остается фактом. Высокий личный авторитет генерала от кавалерии Н.Н. Раевского в российском обществе дал повод руководителям Северного и Южного тайных обществ наметить его кандидатуру в состав Временного революционного правительства.

…Император Николай I постарался привлечь популярного в российском обществе отставного генерала от кавалерии к делам империи Дома Романовых. В 1826 году Раевский назначается членом Государственного совета (что само по себе являлось большой честью), но в его заседаниях он не участвовал. Впрочем, обязательного посещения их от него никто и не требовал.

Столицу же Раевский оставил сразу после того, как в Петропавловской крепости в присутствии ее коменданта имел свидания со своими родственниками – М.Ф. Орловым и В.Н. Лихаревым. С Волконским встретиться он не пожелал.

Остаток своих дней Николай Николаевич посвятил заботам о многочисленных родственниках и помощи семьям сосланных декабристов. Это, естественно, не вызывало к нему симпатий государя и дворцовой знати. Но общественный резонанс таких поступков был высок.

Когда в 1828 году стала вызревать очередная Русско-турецкая война, 57-летний генерал от кавалерии предпринимает попытку вернуться в армейские ряды. Однако император Николай I прислал ему в том же январе месяце вежливый отказ.

Герой Салтановки и Смоленска, Бородина и Арси-сюр-Об, взятия Парижа ушел из жизни 16 сентября 1829 года в своем имении в селе Болтышка Чигиринского уезда Киевской губернии. Был похоронен там же в семейной усыпальнице (по другим данным, в селе Еразмовка того же уезда и той же губернии). Могила его не сохранилась. Перед своей кончиной он был прикован тяжелой болезнью к постели, будучи окружен заботой и теплотой родных и близких.

…Генерал от кавалерии Николай Николаевич Раевский награждался, в отличие от других полководцев Отечественной войны 1812 года, не столь уж часто. Его мундир украшали ордена Святого Георгия 3-й степени, Святого Александра Невского с алмазами, Святого Владимира 1-й степени, Святой Анны 1-й степени, прусский Красного Орла 1-й степени и австрийский Марии Терезии 3-й степени. В торжественных случаях он носил золотую шпагу «За храбрость», украшенную алмазами.

Петр Витгенштейн

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

Один из героев Отечественной войны 1812 года родился в 1768 году в городе Нежине (по другим данным – в Переяславле-Залесском) Полтавской губернии, в немецкой семье генерал-поручика русской службы, выходца из Пруссии графа Христиана Людвига Казимира Сайн-Витгенштейна. Он переехал в Россию в 1752 году и, служа императрице Елизавете Петровне, отличился в Семилетней войне. Матерью будущего генерал-фельдмаршала была графиня А.Л. Витгенштейн, которая умерла, когда сыну было три года.

Род Сайн-Витгенштейн-Людвигсбургов на немецкой земле отличался знатностью и семейными узами был связан со многими аристократическими фамилиями многочисленных тогда германских государств. В России Петер-Людвиг Адольф стал именоваться «на русский манер» Петром Христиановичем по фамилии просто Витгенштейн. Но это не умалило его фамильного положения в аристократических кругах.

Начальное образование получил в доме родственника своей мачехи (урожденной княжны Долгоруковой, вдовы графа А.А. Бестужева-Рюмина) князя Н.И. Салтыкова, будущего генерал-фельдмаршала и воспитателя императора Александра I. Последнее обстоятельство в будущем самым положительным образом сказалось на судьбе воспитанника Салтыкова.

В 13 лет граф Петр Витгенштейн был записан сразу сержантом в престижный для любого служилого дворянина лейб-гвардии Семеновский полк. Через восемь лет переводится вахмистром в Конногвардейский полк. Надо заметить, что о военной службе он мечтал с детства.

Через год после перевода получает свой первый офицерский чин корнета. Последующие чины младшего офицерства не заставили себя долго ждать. В 25 лет был уже премьер-майором в Украинском легкоконном полку. Так для будущего генерал-фельдмаршала началась длительная и нелегкая армейская служба.

…Боевое крещение получил на войне в Польше, куда отправился волонтером в рядах корпуса генерала Дерфельдена. В 1794 году ему довелось участвовать в делах против польских повстанцев при местечке Дубенке и Хельме, состоя при генерал-майоре графе В.А. Зубове, брате последнего екатерининского фаворита князя Платона Зубова. В октябре того года производится за боевые отличия в подполковники.

Вскоре графу довелось отличиться в большом деле. В сражении у Остроленки командовал кавалерийским эскадроном, который лихой атакой отбил у поляков пушку в стреляющей батарее. Дело обстояло так. Русские атаковали противника, который прикрылся артиллерийским огнем. Начальник Витгенштейна генерал-майор Козенц обратился к молодому офицеру, стоявшему во главе резервного эскадрона:

– Подполковник! Не хотите ли Георгия? Заставьте замолчать эту батарею!

Эскадронцы с налета врубились в конных поляков, которые стояли в прикрытии батареи. Пока шла кавалерийская схватка, орудийные расчеты снялись с позиции и стали уходить прочь с поля боя. Подчиненным Витгенштейна удалось перехватить только одну пушку. Приказ был исполнен: батарея не только замолчала, но еще и бежала с поля битвы.

Затем последовало участие в штурме варшавского предместья Праги, превращенного польскими фортификаторами в полевую крепость. То сражение на берегу Вислы отличалось редкой ожесточенностью в действиях сторон. Тогда на эскадронного командира обратил внимание сам А.В. Суворов-Рымникский, командовавший русскими войсками при овладении Варшавой.

За войну в «мятежной» Польше подполковник с графским титулом удостоился ордена Святого великомученика и победоносца Георгия 4-й степени (за «отличие» при Остроленке) под? 602. Другой наградой для него стал Золотой крест с надписью «Прага взята 24 октября 1794», носимый на Георгиевской ленте.

Спустя два года участвовал в Персидском походе 1796 года генерал-аншефа Валериана Зубова. После взятия древней крепости Дербент (Золотых ворот Кавказа) с ключами от нее граф Витгенштейн был послан Валерианом Зубовым к императрице Екатерине II в Санкт-Петербург. Посланец с войны против персов с такой «приятной» вестью в столице был «обласкан» при дворе: государыня относилась к братьям своего последнего фаворита более чем благосклонно.

В середине декабря того же 1796 года подполковник граф Витгенштейн возвратился на Кавказ к экспедиционным войскам. Он прибыл к корпусному начальнику Валериану Зубову как специальный курьер воцарившегося после смерти Великой матери Павла I Петровича. Витгенштейн, как посланец нового самодержца, привез высочайшее повеление прекратить Персидский поход. Русские войска покидали Закавказье и возвращались за Терек.

После смерти Екатерины Великой опала его не коснулась, хотя в службе в столичном гарнизоне, в Гвардии ему было отказано. В период короткого правления императора Павла I переводится в Ростовский драгунский полк, затем в гусарский полк Линденера. В 1798 году получает чин полковника, а в следующем году – генерал-майора с назначением шефом Мариупольского гусарского полка.

После убийства государя Павла Петровича ситуация для него изменилась. В 1801 году воцарившийся Александр I назначает Витгенштейна командиром Елисаветградского гусарского полка. С воцарившимся любимым внуком императрицы Екатерины II Великой у носителя прусского графского титула отношения были «достаточно» близкие и доверительные.

…Войны против наполеоновской Франции стали восхождением П.Х. Витгенштейна на пути к воинской славе. Он отличается в ожесточенном сражении при Амштеттине 25 октября 1805 года. У этого местечка маршал империи Иоахим Мюрат настиг арьергард русской армии, которым командовал князь П.И. Багратион. Главнокомандующий М.И. Голенищев-Кутузов, оценив обстановку, усилил арьергард отрядом Милорадовича.

Отряд подоспел к месту боя тогда, когда Багратион стал уже отходить под натиском французов. Милорадович, построив свои силы в две линии, пропустив арьергард, принял атакующий удар неприятеля на себя. Левым флангом командовал генерал-майор П.Х. Витгенштейн. Он был одним из тех командиров, которые организовали штыковую контратаку, закончившуюся полным успехом. Французская пехота обратилась в бегство.

Наградой генералу кутузовской армии за оказанную при Амштеттине «примерную» храбрость стал орден Святого великомученика и победоносца Георгия 3-й степени.

В знаменитом сражении под Аустерлицем он командовал кавалерийскими аванпостами, удостоившись ордена Святой Анны сразу 1-й степени. Проигрыш битвы ему в вину не ставился.

После завершения войны Русско-австро-французской генерал-майор граф Витгенштейн попадает на войну Русско-турецкую. В 1806 году переводится в Молдавию, где на берегах Дуная началась новая война против Турции. Однако долго здесь он не пробыл, успев только поучаствовать в занятии Молдавии и овладении Хотинской крепостью. У Хотина он первым перешел через Днестр на неприятельский берег. Там он чуть не погиб, когда пленный турок с трех шагов выстрелил в русского генерала.

Уже через год он снова оказывается на войне с французами, в Восточной Пруссии. Командовал кавалерийским авангардом войск генерал-лейтенанта Эссена 1-го. Был награжден орденом Святого Владимира 2-й степени и Золотым оружием с надписью «За храбрость» – саблей, украшенной алмазами. То есть участие в Русско-прусско-французской войне 1806–1807 годов дало ему возможность вновь продемонстрировать свои командные способности.

После Тильзитского мира – шеф лейб-гвардии Гусарского полка. Производится в генерал-лейтенанты. В 1808 году во главе 9-тысячного корпуса охранял берега Финского залива на случай ожидавшейся войны со Швецией. В самой же войне, которая началась вскоре, участия не принимал.

Витгенштейн относился к тем лицам русского генералитета, к которым присматривались дипломаты из посольства Франции в Санкт-Петербурге. Они вели сбор военной информации о наиболее значимых, на их взгляд, генералах русской армии. Такие «заметки» ложились на рабочий стол Наполеона начиная с весны 1811 года. О П.Х. Витгенштейне в них было сказано следующее:

«Генерал-лейтенант. Командует правофланговым корпусом Западной армии. Говорят, что это еще молодой человек, без средств, но полный честолюбия, сильно рассчитывающий на войну, чтобы составить себе состояние и карьеру».

…Начало Отечественной войны граф П.Х. Витгенштейн встретил в должности корпусного командира 1-й Западной армии военного министра России генерала от инфантерии М.Б. Барклая-де-Толли. В состав его полноценного 1-го корпуса первоначально входили 5-я и 14-я пехотная дивизии, два драгунских, один гусарский и три казачьих полка, три артиллерийские бригады. Корпусным авангардом командовал храбрый генерал-майор Яков Кульнев.

Первые бои с французами прошли для корпуса Витгенштейна удачно. 15 июня состоялось столкновение с авангардом корпуса маршала Удино при Вилькомире. Затем, 2–3 июля, наведя мост через Западную Двину, гродненские гусары опрокинули кавалерийскую бригаду неприятеля, захватив в плен генерала Сен-Жени.

В ходе отступления русских 1-й и 2-й Западных армий от государственной границы граф ничем не блистал. До той поры, пока 17-тысячный корпус Витгенштейна не получил самостоятельную задачу – прикрытие санкт-петербургского направления на линии реки Западная Двина. Такое решение было принято Барклаем-де-Толли, который понимал, что направление на столицу должно быть прикрыто с большой надежностью. Войска 1-й Западной армии от Дриссы отступали к Витебску «в поисках места соединения со 2-й Западной армией».

Теперь корпусному начальнику давалось право действовать вполне самостоятельно, как отдельная небольшая армия. Такой ситуация оставалась до заключительного этапа контрнаступления кутузовской армии, до сражения на реке Березине, когда 1-й корпус, «хорошо сохранившийся в силах», соединился с главными силами.

Наполеон двинул в стратегическом направлении через Псков на Санкт-Петербург два корпуса – маршалов Франции Макдональда (10-й) и Удино (2-й), отделив их от главных сил своей Великой армии. Именно Удино получил наполеоновский приказ очистить от русских войск правый берег Западной Двины, сперва «удерживать» корпус Витгенштейна, а потом и разбить его, а далее двигаться на Санкт-Петербург.

«Наблюдая» за неприятелем конными дозорами, Витгенштейн вознамерился было идти к местечку Придруйск, перейти у местечка Друе реку Западную Двину и ударить в тыл неприятельскому корпусу, расположившемуся около Придруйска. Сама по себе наступательная операция была задумана хорошо, но без расчета на «поправки», которые мог внести в противостояние маршал Удино, который тоже хотел отличиться перед своим императором и блеснуть красивой победой с дерзким замыслом.

Содержание на биваках разведенного огня (костров) требовалось для введения в заблуждение разведки французов относительно наличия там значительных сил русских. Что же касается усиленной охраны (с пушками) каравана барж, груженных овсом, то речь шла о сохранности фуража для корпусной кавалерии, артиллерийских и обозных лошадей.

Однако эта хорошо задуманная смелая наступательная операция прекратилась после того, как главные силы 1-го армейского корпуса пришли в движение. Конные дозоры, отслеживавшие действия неприятеля, вовремя сообщили в корпусной штаб, что у «французов что-то затевается». Корпусной командир потребовал более определенных сведений о вражеском «затевании».

13 июля разведка донесла генерал-лейтенанту Витгенштейну, что французы, оставя Полоцк, идут на Себеж и могут выйти на Псковскую дорогу, а корпус Макдональда главными силами форсировал реку Западная Двина, опасно нависая над противником, то есть над русским 1-м корпусом с фланга. Войска Удино сделали привал у селения Сивошино на реке Дрисса.

У Витгенштейна не было времени ни на раздумья, ни на маневрирование: два вражеских корпуса могли объединиться в одно целое у него в тылу, отрезав его от Пскова. Петр Христианович принял решение идти вперед и сразиться с маршалом Удино, который оказался к нему ближе Макдональда и большого превосходства в силах над ним не имел. То есть с ним можно было сразиться без большой для себя опаски. 17 июля командир 1-го корпуса пишет донесение:

«Я решился идти сегодня же в Клястицы, на Псковской дороге, и 19-го числа атаковать Удино всеми силами. Если с помощью Всевышнего его разобью, то уже с одним Макдональдом останусь спокоен».

Военный совет корпусных генералов единодушно принял решение идти на Клястицы и дать там бой французам. Витгенштейн без промедления выступил на Клястицы, зная, насколько в полках горят желанием сразиться с «недругом». От корпуса отделяется отряд генерал-майора Гамена, которому приказывается тревожить на фланге Макдональда ложными маневрами и защищать перед ним каждую пядь земли.

Корпусной авангард поручался кавалерийскому генерал-майору Я.П. Кульневу, человеку отчаянной храбрости, прославившему свое имя в недавней войне со шведами. Но когда Кульнев подоспел к Клястицам, то оказалось, что селение уже занято французами в значительных силах. Маршал Удино имел на руках следующий приказ своего императора:

«…Преследуйте Витгенштейна по пятам, оставя небольшой гарнизон в Полоцке, на случай, если неприятель бросится влево. Прибыв в Витебск, я отправлю к Невелю корпус, долженствующий войти в сообщение с вами. Когда вы двинетесь из Полоцка к Себежу, вероятно, Витгенштейн отступит для прикрытия Петербургской дороги. У него не более 10 тысяч человек, и вы можете идти на него смело».

Выполняя приказ императора, маршал Удино с тремя пехотными дивизиями (генералов Мерля, Леграна и Вердье) и двумя кавалерийскими дивизиями пошел к Себежу, заняв по пути Клястицы. В трех верстах от него впереди авангардная дивизия Леграна заняла село Якубово.

Шедший впереди 1-го корпуса авангард генерал-майора Кульнева неприятеля обнаружил идущим со всей предосторожностью на лесной дороге. Завязался бой. К вечеру Витгенштейн прислал в подкрепление авангарду два егерских полка, и французы отступили к близкому Якубову. Это дело состоялось 18 июля в 5 часов вечера.

Витгенштейн не дал им там закрепиться и усилиться. В 3 часа утра 19-го числа под прикрытием артиллерийского огня русская пехота атаковала неприятеля в селе. Когда в Якубово ворвались егеря 23-го полка, французы смогли выбить их. Маршал Удино приказал атаковать русских колоннами пехоты, но те попали под перекрестный огонь батарей противной стороны.

Когда французы заколебались, русская пехота, егеря и гродненские гусары контратаковали их. Полки Удино отступили к песчаным высотам Нищи, но к 8 часам утра их выбили и оттуда, а затем и прогнали на противоположный речной берег. И хотя отступавшие наполеоновцы успели поджечь мост, русские стрелки в запальчивости преследования пробежали через пламя и взяли Клястицы «на штык».

Так в упорном трехдневном сражении (с 18 по 20 июля) под Клястицами к северу от города Полоцка французы потерпели «полное» поражение от русских и разрозненно отступили к Полоцку. На большое расстояние их не преследовали.

В том сражении Витгенштейн имел 23 тысячи войск, неприятель – 24 тысячи человек. Потери победителей составили 4,5 тысячи убитыми, ранеными и пленными, французов – 5,5 тысячи человек с потерей обоза и большого числа зарядных («пороховых») ящиков. То есть силы противных сторон после дела у Клястиц по числу людей сравнялись. Командир отдельного 1-го корпуса в победной реляции доносил в столицу на имя Александра I:

«…Французы спаслись только помощью лесистых мест и переправ через маленькие речки, на которых истребляли мосты, чем затрудняли почти каждый шаг и останавливали быстроту нашего за ними преследования, которое кончилось вечером.

В деле при Якубове и в сражении при Клястицах сражались все полки 5-й дивизии, Берга, и два егерские, 14-й, Сазонова; прочие войска оставались в резерве. Полки мужеством и храбростью делали невероятные усилия, которых не могу довольно описать. Все, что им не противопоставлялось, батареи и сильные колонны, несмотря на ожесточение, упорнейшее защищение, опрокидывали они и истребляли штыками и действием артиллерии. Все селения и поля покрыты трупами неприятельскими.

В плен взято до 900 человек и 12 офицеров. Пороховые ящики и партикулярный обоз, в числе которого генеральские экипажи, остались в руках победителей. (Это было дело авангарда Витгенштейна, которым командовал генерал-майор Кульнев. – А.Ш.)

Я намерен прогнать неприятеля за Двину в Полоцк, обратиться против Макдональда, атаковать его и, с помощью Божиею и ободренным духом чрез сей успех наших войск, надеюсь также что-нибудь сделать».

Клястицкая виктория для русской стороны была омрачена тем, что 20-го числа, когда французы смогли взять верх над авангардом противника, погиб генерал-майор Я.П. Кульнев, командир Гродненского гусарского полка. В Клястицком деле это был самый большой успех французской стороны. Однако авангард, потерявший Кульнева, «вновь построился» и отошел к деревне Головчицы, где на позиции уже стояли главные силы русского корпуса, изготовившиеся к сражению. Войска Удино вышли к Головчицам и там были разбиты. У Головчицы Петр Христианович был ранен «пулею вскольз» в правый висок.

Обстоятельства гибели Кульнева, генерала с геройской репутацией, таковы. Преследуя отступавшего неприятеля, русский авангард наткнулся на главные силы маршала Удино и после жаркого боя был отброшен. Удрученный неудачей, Кульнев сошел с коня и молча шагал в последних рядах отходивших войск, когда французское ядро оторвало ему обе ноги.

По свидетельским рассказам Д.В. Давыдова и С.Г. Волконского, он, смертельно раненный, сорвал с шеи Георгиевский крест со словами:

«Возьмите! Пусть неприятель, когда найдет труп мой, примет его за труп простого солдата и не тщеславится убиением русского генерала».

Показательно, что весть о Клястицкой победе облетела Россию вместе с вестью о гибели генерала Кульнева, настолько популярен был этот человек. Имя его, и до того популярное, стало именем народного героя.

21 июля, когда стало ясно, что французы на возобновление сражения уже не пойдут, генерал-лейтенант П.Х. Витгенштейн отдал по корпусу следующий приказ:

«Завтра… в 8-мь часов поутру войскам всем 1-го отдельного корпуса кроме авангарда прибыть в корпусную квартиру… в 9-ть часов быть войскам в полуформе готовым для принесения благодарения Всевышнему за одержанную нами победу над неприятелем в трехдневное сражение и для отдания последнего долгу убитому храброму генералу Кульневу, причем быть и 4-м эскадронам Гродненского гусарского полка…»

В том же приказе по корпусу Витгенштейн выразил свое недовольство тем, «что вчерашний приказ в рассуждении погребения мертвых тел не выполнен в точности, почему строжайше подтверждается, чтобы с получением сего нарядить людей для сего, дабы в течение 24-х часов ни одного трупа не было видно».

…Победа русского оружия под Клястицами значила в те дни Отечественной войны многое. Макдональд, под впечатлением разгрома Удино, прекратил попытки взять Ригу. Обеспокоенный Наполеон отрядил на помощь Удино корпус Сен-Сира, ослабив тем самым главные силы Великой армии. Теперь эти три наполеоновских маршала исполняли приказ Бонапарта: держаться на берегах Западной Двины, охраняя с севера все более растягивающиеся коммуникации идущих прямым путем на Москву французов и их союзников.

Витгенштейн, действовавший со своим отдельным корпусом непосредственно против войск маршалов Удино и Сен-Сира, имел в их лице серьезных противников. Английский историк Дональд Ф. Делдерфилд в своей книге «Наполеон. Изгнание из Москвы» так отзывался о них:

«Вторым корпусом командовал маршал Удино, сын пивовара, когда-то бывший гренадером. Вскоре его армия отделилась от основных сил, и он будет вынужден вести самостоятельную войну против Витгенштейна на левом фланге. Удино – бесстрашный человек – становился, однако, импульсивным, когда рядом не было руководящей руки Наполеона.

Успех операции на левом фланге обусловился тем фактором, что Удино был ранен в начале кампании, и командование перешло к блестящему и эксцентричному Сен-Сиру, бывшему мастеру на все руки, получившему свой маршальский жезл в России, что само по себе явилось уникальным достижением».

Сражение под Клястицами имело большой общественный резонанс. В столице генерал-лейтенанта графа Витгенштейна назвали «спасителем Санкт-Петербурга», «спасителем Петрополя», что было, разумеется, бесспорным преувеличением, поскольку в своем Русском походе император французов Наполеон I Бонапарт задачу взять город на Неве никому не ставил. И более того, поход на российскую столицу в его планы не входил, поскольку он решил поразить державу династии Романовых прямо «в сердце», то есть «отняв у нее златоглавую Москву».

25 июля он награждается императором Александром I Военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 2-й степени. Это была уже, по большому счету, полновесная полководческая награда. Супругу Витгенштейна пожаловали в кавалерскую даму ордена Святой великомученицы Екатерины. Таким образом, она получала официальное право постоянно бывать при дворе и часто бывать в окружении государыни.

Известно, что генерал от инфантерии М.И. Голенищев-Кутузов, в те дни июльские занимавшийся обучением санкт-петербургского губернского ополчения, узнав о «знатной» победе Витгенштейна под Клястицами, сказал:

«Хорошо! Едва ли бы кто сделал лучше!..»

Интересно, что впервые корпусного командира П.Х. Витгенштейна назвали с почетом «защитником Петрова града»… в песне, сложенной в 1812 году. Она заканчивалась такими словами:

…Хвала, хвала тебе, герой!

Что град Петров спасен тобой!

Благодарность победителю французов при Клястицах высказали жители города Пскова, к которому «прицеливались» Удино и Сен-Сир. Дворяне города Ржева отчеканили золотую медаль с изображением Витгенштейна. Столичное дворянство одарило победителя селом Дружноселье, купленным на собранные «миром» деньги: «дабы род его навсегда остался петербургским помещиком».

Современники из числа боевых соратников П.Х. Витгенштейна высоко оценили значимость победы под Клястицами в Отечественной войне 1812 года. Случись она в те дни на главном, московском направлении, эффект от этой виктории был бы, вне всякого сомнения, весом. А.П. Ермолов, человек, на похвалы сдержанный, высказался в своих знаменитых «Записках» о положении отдельного армейского корпуса и данном им сражении у Клястиц в таких словах:

«Наполеон, проходя Полоцк, оставил в нем корпус войск маршала Н.Ш. Удино, превосходящий силами войска под начальством графа Витгенштейна, расположенные против Дриссы. В то же время корпус маршала Макдональда вступил в Курляндию, и уже передовые войска его начали показываться около Крейцбурга.

Положение делалось затруднительным: ни долее остаться у Дриссы, ни отойдя оставаться в бездействии равно было невозможно, ибо неприятель, поставя его между двух огней, подвергал опасности неизбежной. Граф Витгенштейн решился предупредить соединение, вышел к селению Клястицы, лежащему на дороге от Полоцка к Себежу, и, закрывши себя от маршала Макдональда небольшим отрядом, с главными силами обратился на корпус маршала Удино.

Большое расстояние между неприятельскими корпусами, трудность от того в соглашении действий, внутреннее положение между ними давали графу Витгенштейну превосходство выгод. Удино вышел из Полоцка, но Макдональд не перешел Двины. Гора свалилась с плеч Витгенштейна!

Приняв за решительное отступление движение к селению Клястицы, Удино не всеми преследовал силами и неосмотрительно; встретив наши силы в совокупности, не мог удержаться, побежал! Войска его, в отдалении разбросанные, приспевая в подкрепление частями, уничтожались! Потеряв приобретенные при начале действия выгоды, понесши весьма большой урон, Удино возвратился в Полоцк. Граф Витгенштейн, преследовавши, остановил авангард в одном марше от Полоцка и возвратился в прежнюю позицию. Долгое время Удино оставался в бездействии.

Макдональд ничего не предпринимал, или не вверяясь войскам прусским, составлявшим его корпус, и другим Рейнского Союза с малым числом при них французских войск, имея в виду наш десантный корпус, перевезенный из Финляндии, или приуготовляясь к осаде Риги, главному предназначенному предмету его действий.

Графу Витгенштейну принадлежит слава победы и самого предприятия, основанного на искусном соображении. Многие относят его на счет начальника корпусного штаба генерал-майора Довре. Суждение, может быть, внушаемое завистию. Я точного о том сведения не имею».

…Наполеон после понесенного поражения не терял надежд создать реальную угрозу столице противной ему России и после этого на дипломатическом поприще изменить ход войны в свою пользу. Или, что виделось более реалистично, не потерять в ней «свое лицо» и уйти с Великой армией из российских пределов «с достоинством» императора великой Франции.

В августе 18-тысячному корпусу генерал-лейтенанта П.Х. Витгенштейна противостояло уже 35 тысяч наполеоновских войск. То есть численное превосходство неприятеля стало почти двукратным. 5–6 августа под Полоцком состоялось новое ожесточенное сражение, в котором русские не сумели добиться решающего успеха.

В той битве противник у Витгенштейна был уже другой. Корпус маршала Макдональда в это время вел откровенно вялые боевые действия под Ригой. На усиление маршала Удино прибыл 6-й Баварский корпус генерала Сен-Сира, который после ранения маршала Удино взял командование двумя корпусами на себя.

Во втором сражении под Полоцком корпус Витгенштейна понес урон до 4,5 тысячи человек. Сам корпусной командир был дважды ранен (под Головчанами и Полоцком). Потери французов оказались несколько большими, в том числе свыше 500 пленными. Наполеоновцам продвинуться вперед на санкт-петербургском направлении в итоге так и не удалось. Впрочем, такое наступление из-за вялых действий французов под Ригой теряло даже самый малый стратегический смысл.

Император Александр I наградил за это сражение генерал-лейтенанта графа П.Х. Витгенштейна орденом Святого Александра Невского, пожаловав ему еще ежегодную пенсию в 12 тысяч рублей. Император Наполеон I возвел своего полководца Сен-Сира за то же сражение у Полоцка в чин маршала Французской империи.

Та и другая сторона считали свое оружие в той битве победным. Такое же мнение разделяет историков, осветивших в своих трудах ту битву за город Полоцк. К примеру, авторитетный исследователь Д.Ф. Делдерфилд так описывает ход второго Полоцкого сражения (с французской стороны):

«…Армия (!) Витгенштейна, состоявшая из 60 (!) тысяч человек, атаковала город Полоцк, расположенный на реке Двине. Полоцк защищали Второй и Шестой корпуса, которыми командовали Удино и Сен-Сир, при сем главнокомандующим был Удино.

В течение первого дня битвы русские добились больших успехов. Удино, обеспокоенный положением дел, все время обращался к Сен-Сиру за советом, но тот говорил только почтительное: «Мой господин маршал!»

Майор Мирбо, присутствовавший при этом со своими егерями, интерпретировал это так: «Принимая во внимание тот факт, что император счел нужным сделать вас маршалом, вы должны разбираться в положении вещей лучше, нежели я!»

Ближе к сумеркам скакавший вдоль своих позиций Удино был ранен русским снайпером, а Сен-Сир занял его место главнокомандующего. Он тотчас же сделал все, чтобы обеспечить победу, затребовав своих стрелков очистить город от раненых и освободить своим войскам путь отступления через единственный мост.

Затем он воспользовался помощью польского землевладельца, чтобы получить последнюю информацию о том, что творится у русских. Поляк послал управляющего своим имением в лагерь русских с обозом провианта. Это позволило ему узнать, что Витгенштейн ждет значительного подкрепления на следующий день, среди которого должны были находиться и казаки из гвардии.

Сен-Сир точно назначил время, когда будет нанесен удар, и в 6 часов залп (выстрел) одного орудия возвестил о начале наступления по всем позициям. Вечером того же дня русских разбили, а восхищенный этой победой Наполеон незамедлительно прислал Сен-Сиру, единственному человеку, сумевшему победить русских в России, маршальский жезл».

…Военные действия к северу от Старой Смоленской дороги на какое-то время утихли. Если, разумеется, не считать постоянных столкновений на аванпостах и иных «малых дел». Прибытие под Ригу из Финляндии 13-тысячного корпуса генерал-лейтенанта графа Ф.Ф. Штейнгеля уравновесило силы сторон.

Более того, на северном участке театра военных действий вскоре оказалось 40 тысяч русских войск против 28 тысяч у неприятеля. Уже после вступления французов в Москву отдельный 1-й корпус П.Х. Витгенштейна пополняется ратниками Санкт-Петербургского ополчения, прошедшими начальное воинское обучение. В Отечественной войне 1812 года наступало время решительных событий: Главная русская армия под командованием генерал-фельдмаршала М.И. Голенищева-Кутузова после оставления Наполеоном сожженной Москвы переходила в контрнаступление.

6 октября корпус Витгенштейна переходит в наступление, стремясь взять Полоцк и тем самым кардинально изменить ситуацию в зоне своей ответственности. В двухдневном сражении русские войска дорогой ценой берут город штурмом, отбрасывая войска маршала Сен-Сира за реку Западная Двина. Потери русских составили до 8 тысяч человек, французов – 6 тысяч, в том числе 2 тысячи пленными.

За взятие города Полоцка граф Петр Христианович Витгенштейн удостаивается производства в чин генерала от кавалерии, награждается золотой шпагой с надписью «За храбрость», украшенной алмазами и лаврами. Обстоятельства получения им чина полного кавалерийского генерала довольно интересны. Дело было так.

Едва успели отгреметь последние выстрелы в двухдневном сражении (6 и 7 октября) под древним городом Полоцком, как к Витгенштейну прибыл с высочайшим рескриптом курьер из Санкт-Петербурга. Вскрыть пакет по воле императора разрешалось «не прежде, как после взятия Полоцка». Поскольку город был взят, то немедленно распечатанный документ был объявлен войскам в приказе по корпусу от 10 октября. В нем говорилось:

«Сей час удостоился господин корпусной командир получить Высочайшего Его Императорского Величества рескрипт от 6 числа сего месяца, в котором Государь Император за оказанные им в продолжение нынешней кампании заслуги полезные Отечеству и отличные подвиги всемилостивейше произвести изволил в Генералы от кавалерии».

В том же приказе новоиспеченный генерал от кавалерии, принимая императорскую милость, выразил «свою чувствительнейшую признательность» всем господам генералам, штаб– и обер-офицерам и нижним чинам, «способствующим ему во всех подвигах».

Если корпусные генералы и офицеры за викторию под Полоцком награждались монархом, то нижних чинов П.Х. Витгенштейн, как командир отдельного от армии корпуса, жаловал сам. Такой властью он обладал в силу положения «Учреждения для большой действующей армии». 28-го числа он приказал дивизионным командирам представить ему именные списки отличившихся в сражении солдат и унтер-офицеров для награждения Знаком отличия Военного ордена (Георгиевским крестом).

В том приказе дивизионному начальству говорилось и такое: «Его сиятельство уверен в беспристрастности господ начальников, что наидостойнейшие будут представлены по их рассмотрению».

Георгиевских кавалеров 1-го отдельного корпуса объявили специальным приказом. Таким же приказом объявили о высочайших пожалованиях генералам и офицерам. Командовавший в сражении 2-й линией кор де баталь И.Т. Сазонов удостоился генерал-лейтенантского чина. Среди награжденных значились полковник А.А. Протасов, командир Сводного кирасирского полка, кавалергарды полковник Ершов, корнет Окунев и князь Ипсиланти, «бессменный» ординарец корпусного командира, получивший еще и производство в чин штаб-ротмистра.

Псковское градское общество поднесло ему икону Святого Благоверного князя Гавриила, псковского чудотворца с надписью: «Защитнику Пскова Графу Петру Христиановичу Витгенштейну от купцов сего города». Икона, написанная на кипарисной доске с изображением меча святого с надписью «чести моей никому не отдам», 1 сентября была освящена в Псковском соборе у мощей благоверного князя Гавриила Псковского «и упомянутого меча, тут же хранящегося».

После освящения иконы в соборе совершили божественную литургию, по окончании которой был молебен с коленопреклонением. К вечеру того же дня назначенные «от общества» купцы немалой делегацией отправились в корпус Витгенштейна для поднесения «защитнику Петрова Града и города Пскова» освященной иконы.

Для русского воинства, одержавшего победу в трудном Полоцком сражении, дарение православной иконы корпусному командиру стало большим событием. По такому во всех отношениях торжественному случаю Петр Христианович отдал специальный приказ, в котором говорилось:

«Купечество города Пскова, движимое признательностью за спасение города их и всей губернии от вторжения хищного и коварного врага… представили его сиятельству вчерашнего числа от города хлеб и икону святого благоверного и великого князя Гавриила Псковского… преемля таковой дар… в истинной цене его господин корпусной командир с приятнейшим удовольствием извещает всех храбрых сослуживцев своих, отнеся к ним все ему приписываемое…»

В том же приказе Петр Христианович выразил уверенность, что в сердцах воинов его корпуса будут «отличительнейшие черты россов… вера к Богу, верность Государю и любовь к Отечеству».

Витгенштейн, как верный слуга Российскому престолу, испросил разрешение императора на принятие дара псковского купеческого общества как благословение на дальнейшие победы. Александр I, разумеется, такое разрешение дал.

После Полоцкого сражения 1-й отдельный армейский корпус на время расположился у деревни Сивошино. Штаб-квартира его разместилась у мызы Соколища. В таком положении войска генерала от кавалерии П.Х. Витгенштейна находились с 11 августа по 4 октября, пока не пришел приказ главнокомандующего генерал-фельдмаршала князя М.И. Голенищева-Кутузова наступать на неприятеля, который спешил «вырваться» из пределов России.

…1-й корпус продолжает наступать в западном направлении, постепенно приближаясь к Главной русской армии. 19 октября на реке Улла у Чашников состоялось новое сражение. Русские полки потеснили неприятеля, но когда Витгенштейн узнал, что на помощь к Сен-Сиру идет корпус маршала Виктора, он приказал прекратить наступление и принять оборонительное положение.

2 ноября два французских корпуса под общим командованием маршала Виктора потеснили авангард противника у Чашников, но зримо склонить победную чашу весов на свою сторону так и не смогли. Поражение при Чашниках повлекло за собой сдачу французами города Витебска.

Особенно яростный бой произошел за деревню Смольня (Смоляницы), которая шесть раз переходила из рук в руки. Пехотные полки – Тенгинский, Невский, Тульский, Эстляндский, Севский и Воронежский провели день в рукопашных схватках. Но к вечеру атакующий пыл французов угас; они потеряли, так и не добившись успеха, 3 тысячи человек, в том числе 800 – пленными. Поле битвы осталось за русскими.

За дело при Чашниках (Смоляницах) генерал от кавалерии П.Х. Витгенштейн был награжден орденом Святого Владимира 1-й степени.

…В то время наполеоновская Великая армия, теряя по пути бегства из России свою огромную силу, приближалась к еще не замерзшей реке Березине, которая стала для нее подлинной голгофой. По кутузовскому плану на ее берегах должно было состояться окружение вражеской армии. Витгенштейн со своим многочисленным и «свежим» корпусом получает приказ главнокомандующего принять участие в этой операции.

Он должен был организовать взаимодействие с подошедшей к месту событий 3-й Западной армией. То есть остаткам Великой армии на Березине готовилось окружение и перекрывался путь отступления в пределы Восточной Пруссии и Герцогства Варшавского.

Адмирал П.В. Чичагов со своей 3-й Западной армией встал на правом берегу Березины, корпус Витгенштейна – на левом. Но Наполеон Бонапарт, как великий полководец, удачно обманул противника с местом переправы через Березину. В частности, он удачно прикрылся от войск Витгенштейна шестым корпусом маршала К.П. Виктора (вернее, тем, что от него осталось). По такому случаю М.И. Голенищев-Кутузов писал графу Витгенштейну:

«…Ваше Сиятельство из сего усмотреть может, сколь пагубно есть положение Наполеона, соединившегося с Виктором, и что одна и главнейшая цель всех наших действий есть истребление врага до последней черты возможности, и потому не могу я еще решиться отделить Вас со вверенным Вам корпусом от того театра войны (от переправ через Березину. – А.Ш.), где решительные удары неприятелю нанесены быть должны и от коих зависит, может быть, благоденствие не одного народа русского, но и всех народов Европы».

Однако Витгенштейн оказался «сторонним наблюдателем» того, что происходило на Березине. 14 ноября французы начали переправу через реку: русские в том помешать им так и не смогли. Витгенштейн и Чичагов проявили медлительность и нерешительность в действиях, что позволило остаткам главных сил наполеоновской армии «покинуть Россию».

Но в итоге сражения на Березине Великая армия фактически прекратила свое существование. 23 тысячи французов оказались в плену, до 15 тысяч были убиты. Урон русских составил около 4 тысяч человек. Из России вырвались лишь жалкие остатки войск, собранных Наполеоном из завоеванной им пол-Европы для Русского похода.

Историки сходятся во мнении, что остатки главных сил Великой армии вместе с самим императором Наполеоном смогли на Березине вырваться из устроенной им западни благодаря несогласованности действий трех «действующих лиц». То есть 1-го корпуса Витгенштейна, 3-й Западной армии адмирала П.В. Чичагова и кутузовского авангарда, которым командовал Милорадович.

Русский же главнокомандующий князь Смоленский ставил вину ту «оплошность» прежде всего Витгенштейну. Кутузовский адъютант, корнет лейб-гвардии Конного полка князь А.Б. Голицын в своих мемуарах свидетельствует:

«…Кутузов обвинял во всем Витгенштейна, который из самолюбия и нежелания подчиняться Чичагову изобрел множество предлогов не исполнять Высочайшего назначения перейти за Березину. Левый фланг его должен бы был занять и укрепиться в Лепеле, а ему самому следовало избрать среднюю линию перед Докшицею и иметь сильный отряд на Зембинской дороге.

Таким образом, соединение с Чичаговым было бы совершено и все пункты, возможные для переправы Наполеона, были бы обеспечены, и армию его можно было бы остановить на несколько дней; куда бы он ни сунулся, везде действовать было возможно с соединенными силами…

Сражение же при Студенке делает мало чести графу Витгенштейну. Имея перед собой один корпус Виктора, расстроенное войско и переправу трудную, ему следовало в этот день действовать решительнее.

Кутузов говорил, что отдельные действия Витгенштейна оправдать нельзя, а могут оне только прощаться ради тогдашней славы его, ради изгнания неприятельской армии из России и совершенного поражения ее в других пунктах, что Бог довершит то, что не умели сделать отдельные русские генералы…»

Как резюме, можно сказать следующее. Французский император, великий полководец своей эпохи, на Березине тактически переиграл своих соперников. Для него в той ситуации главными были: адмирал П.В. Чичагов со своей свежей 3-й Западной армией и генерал от кавалерии П.Х. Витгенштейн со своим отдельным корпусом, усилившимся и сохранившим свою реальную силу. И бывший морской министр России, и «спаситель града Петрова» оказались в чистом проигрыше в той «шахматной партии», которую им разыграл Наполеон Бонапарт.

Общественное мнение в той березинской неудаче, в общем-то, пощадило Витгенштейна во многом благодаря покровительству будущему генерал-фельдмаршалу со стороны императора Александра I. Хотя современники-мемуаристы в этом единодушия не высказывали.

«Козлом отпущения», если так можно выразиться, стал адмирал Чичагов, бывший в 1807–1811 годах морским министром России. И оказавшийся по высочайшей воле того же Александра I командующим сперва Дунайской армией (он принял ее уже после победоносного окончания войны с турками), а затем 3-й Западной армией. Обвинения в том, что он стал главным виновником бегства Наполеона, вынудили Чичагова после войны покинуть Отечество и провести остаток жизни, а это не одно десятилетие, за границей.

К слову говоря, адмирал П.В. Чичагов не признавал себя единственным виновником того, что хитрый и опытный тактик Наполеон «продрался» через Березину у Студянки, оставив противников, как говорится, «с носом», устроив им ложную переправу через реку у Борисова. Чичагов в свое оправдание, среди прочего, писал:

«…Наступило 15 ноября. Семь дней, как мы стояли на Березине; в продолжение пяти дней сражались мы с авангардом, потом с разными корпусами большой французской армии.

Ни Витгенштейн, ни Кутузов не явились. Они оставили меня одного с ничтожными силами против Наполеона, его маршалов и армии, втрое меня сильнейшей, тогда как сзади меня был Шварценберг и восставшее польское население.

Условленное наше соединение с тем, чтобы нанести решительный удар неприятелю, очевидно не удалось…»

Историки по сей день дискутируют о том, кто больше, а кто меньше виноват в том, что Наполеон с остатками своей Великой армии смог «улизнуть» с берегов Березины. Но здесь, думается, стоит вспомнить слова А.И. Михайловского-Данилевского, официального летописца Отечественной войны 1812 года:

«Имя защитника Петрова града останется драгоценным для России, которая не забудет, что победы его, в горестные для нее минуты, в июне и июле 1812 года, были единственным ее утешением».

…28 декабря 1812 года главные силы кутузовской армии перешли пограничный Неман и начали свои Заграничные походы. Войска, подчиненные генералу от кавалерии П.Х. Витгенштейну, в январе следующего года, преследуя корпус маршала Макдональда, очищают от французов Восточную Пруссию и вступают в ее столицу Кенигсберг.

Главнокомандующий русской армией перед этим требовал от корпусного командира сделать все возможное, чтобы Макдональд со своими войсками не «вырвался» на соединение с главными силами неприятельской армии. Вернее – с остатками Великой армии. В этом, как писал Витгенштейну полководец князь Смоленский, состоит «главнейший предмет теперь Ваших действий».

Затем следует движение на сильную крепость на берегу Балтики – Данциг (ныне город Гданьск, Польша), которая блокируется и с суши, и со стороны моря. Сильный данцигский гарнизон вскоре оказался еще и осажденным. 27 февраля 1813 года русские полки под командованием Витгенштейна вступают в Берлин, столицу Пруссии.

Взятие у французов Берлина значило многое и, прежде всего, окончательное «склонение» Прусского королевства к естественному в той исторической ситуации союзу с Россией в войне с наполеоновской Францией. Главнокомандующий русской армией поздравил с большим успехом Витгенштейна, среди прочего отметив следующее:

«…Приятно нам здесь слышать и о рвении наших добрых союзников. Над всяким войском первые дела имеют большое влияние, и победа, ныне Вами одержанная, подымет дух пруссаков и, надеюсь, сделает их теми, каковы они были при Фридрихе втором, и этим мы обязаны Вам».

16 апреля в городке Бунцлау скончался генерал-фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов, светлейший князь Смоленский. Перед императором Александром I встал непростой вопрос с назначением нового главнокомандующего. Претендентов было четверо: испытанные войнами генералы Тормасов, Милорадович, Витгенштейн и будущий фельдмаршал пруссак Блюхер.

Выбор Александра I пал на генерала от кавалерии графа Витгенштейна, самого младшего из претендентов, «автора» непрерывных побед от Клястиц до Эльбы. Петр Христианович становится во главе союзной русско-прусской армии. Его кандидатуру одобрил и король Пруссии, который снова стал союзником России.

Положение нового главнокомандующего, не имевшего в среде союзного генералитета должного авторитета, виделось затруднительным. В его подчинении оказались такие корпусные начальники, как цесаревич Константин Павлович и бывший военный министр М.Б. Барклай-де-Толли. Ко всему прочему находившийся при армейской штаб-квартире император Александр I часто отдавал приказы через голову человека, поставленного им во главе армии.

К тому времени император-полководец Наполеон собрался с силами: он имел уже 100-тысячную армию. В искусстве воевать его упрекать не приходилось. 20 апреля 1813 года состоялось сражение при Люцене. 72-тысячная союзная армия его проиграла и отступила за реку Эльбу, потеряв 12 тысяч человек. Французы потеряли 15 тысяч человек.

Успех победителей мог быть гораздо большим, но отсутствие у Наполеона больших сил кавалерии (более половины кавалерии Великой армии полегло на поле Бородина) не дало ему возможности развить наступление или организовать преследование союзников. Французы после битвы на поле Бородина, где они потеряли больше половины своей кавалерии, восстановить ее численность так и не смогли.

После Люценского сражения союзная армия отдает неприятелю Дрезден, и тот овладевает всей Саксонией. Русско-прусские войска терпят от французов новое поражение – в двухдневной битве у Бауцена. Витгенштейну приходится отступить в Верхнюю Силезию, хотя союзники потеряли под Бауценом 12 тысяч человек, а французы – 18 тысяч.

…Немалая доля вины за поражения при Люцене и Бауцене пала на главнокомандующего: полководец Наполеон оказался ему «не по зубам». Осознавая это, Петр Христианович просил у императора Александра I увольнения от занимаемой должности. В своем прошении он писал:

«Так как теперь прибыл к армии генерал Барклай-де-Толли, который меня гораздо старее и у которого я всегда находился в команде, то я и ныне почту за удовольствие быть под его начальством…»

Генерал-лейтенант А.И. Михайловский-Данилевский, автор исторических записок о кампаниях 1813–1815 годов, об оставлении Витгенштейном поста главнокомандующего русско-прусской армии писал так:

«Возвышение его на степень главнокомандующего было приятно для армии, потому что его вообще любили за благородные свойства, за обходительность с офицерами…

Но вскоре мы увидели, что звание, в которое он был облечен, не соответствовало его силам…

Таким образом, граф Витгенштейн упал с высоты и испытал общую участь всех, кому счастье перестало улыбаться…

Легко заступить место великого мужа (речь идет о полководце М.И. Голенищеве-Кутузове. – А.Ш.), но трудно заменить его».

Ко времени командования Витгенштейном союзной русско-прусской армией, то есть к первой половине 1813 года, относится такой малоизвестный эпизод в его биографии. После занятия Бердина он отдал распоряжение начать здесь издание «Русско-немецкой народной газеты». В первом ее номере, вышедшем перед Лейпцигской битвой, он приказал немецким редакторам опубликовать такие слова:

«…Каждое фальшивое мнение и каждую ложь, которые так охотно и зачастую так искусно распространяются врагом, необходимо энергично подавлять и душить этот яд, наносящий часто больше вреда, чем вражеское оружие».

…Новым главнокомандующим союзной русско-прусской армией становится генерал от инфантерии М.Б. Барклай-де-Толли, полководец гораздо более авторитетный и основательный. В войне наступило перемирие, которое стороны постарались потратить на усиление своих армий. На сторону антинаполеоновской коалиции встали Австрия и Швеция. Стратегическая ситуация в центре Европы окончательно изменилась не в пользу наполеоновской Франции.

С возобновлением военных действий генерал от кавалерии граф П.Х. Витгенштейн оказался в Главной (Богемской) союзной армии, которой командовал австрийский фельдмаршал Шварценберг. Под его командование поступает часть русских войск (12–14 тысяч человек). В неудачном для союзников Дрезденском сражении он подкреплял авангард прусского корпуса генерала Клейста.

После этой большой битвы корпус Витгенштейна прикрывал отход союзной армии в Богемию, несколько раз отбивая сильные атаки преследовавших французов, сильных духом после дрезденской виктории. Свою задачу, как командира армейского арьергарда, Петр Христианович выполнил достаточно успешно.

В «Битве народов» под Лейпцигом его корпус в схватке за Пробстгейд взял верх над французами, хотя это селение до семи раз переходило из рук в руки. Затем русский корпус выбил наполеоновцев с последней позиции перед Лейпцигом. Наградой генералу от кавалерии стало Золотое оружие с надписью «За храбрость» – сабля, украшенная алмазами. Австрийский император наградил П.Х. Витгенштейна «командорственным крестом ордена Марии-Терезии».

…В 1814 году война была перенесена на собственно французскую территорию. 5 февраля корпус Витгенштейна наткнулся на главные силы Наполеона, и встречным ударом был опрокинут, потеряв орудий и 2144 человека убитыми и пропавшими без вести.

Но уже через 10 дней Петр Христианович берет убедительный реванш. При Бар-сюр-Об он разбивает корпуса маршалов Удино и Макдональда. В том сражении против 44 тысяч русских, австрийских и баварских войск действовали 28 тысяч французов. Русский корпус потерял 2 тысячи человек. Был в битве эпизод, когда Витгенштейну пришлось вести лично в контратаку кирасирский полк.

Под Бар-сюр-Об Витгенштейн получил тяжелое ранение в ногу пулей навылет. Ему пришлось сдать командование, но при действующей армии все же остался. Во время вступления союзных войск в Париж он находился при императоре Александре I.

Отмечая заслуги русского полководца в событиях 1814 года, король Пруссии удостоил его следующим рескриптом, в котором говорилось:

«В сражении при Бар-сюр-Об я вновь имел случай быть свидетелем храбрости русских и благоразумного предводительства ими, которое вам, любезный генерал, приносит столько чести…»

…Во второй раз генералу от кавалерии П.Х. Витгенштейну довелось командовать войсками России, направленными против Наполеона, в 1815 году. После бегства императора французов с острова Эльба Александр I двинул часть русской армии в Европу. Но этот поход был прекращен после получения известия об исходе битвы при Ватерлоо и повторном отречении Наполеона от императорского престола.

В следующем году Витгенштейн получает отпуск за границу для лечения от полученных на войне ран. Возвратившись в Россию, он 3 мая получает под свое командование 2-ю армию, сменив генерала от кавалерии Л.Л. Беннигсена. Армия была расквартирована на территории современной Украины, имея штаб-квартиру в Тульчине. Одновременно он назначается членом Государственного совета, а его супруга Антуанетта Снарская становится кавалерской дамой ордена Святой Екатерины.

…Пришедший к власти император Николай I откровенно благоволил к Петру Христиановичу. 22 августа 1826 года он жалует графа чином генерал-фельдмаршала. В русской армии появляется Мариупольский гусарский полк его имени.

С началом Русско-турецкой войны 1828–1829 годов следует назначение главнокомандующим 90-тысячной русской армией на европейском театре. Турки на начало боевых действий имели на Дунае всего 15 тысяч человек, не успев подтянуть от Стамбула свои наличные значительные силы. 30 апреля русские войска занимают Бухарест, столицу княжества Валахия. 7 июня складывает оружие гарнизон крепости Браилов.

В прологе войны Витгенштейн действует достаточно решительно. Русские войска успешно форсируют полноводный Дунай во время его разлива. Неприятель, не ожидавший такого развития событий, оказался не в состоянии воспрепятствовать их появлению в правобережной Добрудже. После этого берутся турецкие крепости в низовьях Дуная: Исакча с 75 орудиями, Тульча, Мачин с 87 пушками и Гирсово.

Главнокомандующий за эти успехи награждается высшей наградой Российской империи – орденом Святого апостола Андрея Первозванного.

После форсирования Дуная и падения турецких крепостей в устье реки ареной боевых действий стала северо-восточная часть современной Болгарии. То есть война вновь пришла в европейские владения Блистательной Порты: русские войска в прежние войны не раз переходили Дунай.

Осаде подвергается сильная придунайская крепость Силистрия с 20-тысячным гарнизоном. Генерал-фельдмаршал Витгенштейн отказывается от сосредоточения усилий армии против нее. Оставив у Силистрии (древнего Доростола) заслон силой в 9 тысяч человек, он ведет армию на крепости Шумла и приморскую Варну.

Однако действия против крепости Шумла с самого начала стали складываться неудачно. В ее стенах укрылось 40-тысячное турецкое войско под начальством опытного Гуссейн-паши. У русских же не хватало наличных сил для ее полной блокады. Стала заметна нехватка провианта и фуража. На местные ресурсы полагаться не приходилось.

Дела под черноморской крепостью Варна обстояли намного лучше. Здесь удалось успешно отразить подошедший 30-тысячный корпус Омара Вриони-паши, который попытался деблокировать осажденный варненский гарнизон. Не смогли турки получить и поддержку морем.

26 сентября Варна подверглась генеральному штурму, и 29-го числа она капитулировала. В плен сдались 7 тысяч султанских солдат и офицеров, а трофеями русских стали 140 орудий, преимущественно крупных калибров. Падение Варны стало наиболее крупным успехом русской армии в первый год войны.

Кампания 1828 года в целом сложилась для нее удачно. Были заняты Дунайские княжества – Молдавия и Валахия, часть придунайской Болгарии. Пало 8 турецких крепостей. В плен попали 9 султанских генералов-пашей и около 22,5 тысячи солдат и офицеров. Взято 3 военных лагеря, 957 орудий, 180 знамен. На Дунае потоплено и захвачено 17 больших судов и 45 малых. Или, говоря иначе, вражеская Дунайская военная флотилия подверглась основательному разгрому.

Из числа трофейных пушек император Николай I 9 пожаловал, как боевую награду, высочайшим указом главнокомандующему генерал-фельдмаршалу П.Х. Витгенштейну. Это была редкая милость монархов к полководцам, которые даровали престолу и державе большие победы.

Потери русской стороны в кампании 1828 года выразились в 8 орудиях под Шумлой, которые турки захватили в ходе внезапной вылазки. Под конец года начались неудачи. В октябре пришлось снять осаду с крепостей Силистрия и Шумла. Артиллерийские бомбардировки их укреплений желаемого результата не дали из-за отсутствия тяжелых осадных орудий. Без этого «взломать» фортификационную ограду этих крепостей было невозможно. Выманить же их гарнизоны в «чистое поле» или пойти на рискованный штурм, уповая на внезапность, Петр Христианович не смог и не решился.

Армия Витгенштейна, действовавшая, скажем прямо, безынициативно и не сумевшая переломить ход борьбы, в конце 1828 года с потерями отступила за Дунай, в Валахию. Официально это называлось уходом на зимние квартиры с началом холодов. Такое случалось и прежде. Ситуация в войне на европейском театре стала меняться не в лучшую для русской армии сторону: султан стянул в Болгарию со всех концов Оттоманской Порты огромные силы.

В Санкт-Петербурге к началу новой и последней военной кампании осознали, что генерал-фельдмаршал П.Х. Витгенштейн не способен победить в Турецкой войне. Это было в его биографии второе неудачное главное командование, данное ему благодаря благосклонности монарха. 18 февраля 1829 года новым главнокомандующим назначается Иван Иванович Дибич (будущий Дибич-Забалканский), который и поставил в войне победную точку блестящим броском через Балканские горы под стены Константинополя (Стамбула).

…Витгенштейн ушел в отставку по состоянию здоровья. Он поселяется в имении (местечке) Каменка Ольгопольского уезда Подольской губернии (ныне Черкасская область Украины), «занимаясь счастием поселян и делами благотворения, всегда доступный, кроткий, праводушный».

О нем в Европе, в немецких государствах, помнили хорошо. 1 мая 1834 года прусский король Фридрих-Вильгельм III возвел генерал-фельдмаршала Российской империи в княжеское достоинство с титулом светлости. Пруссия помнила того Витгенштейна, который так много сделал для ее освобождения от французского владычества в начале 1813 года. К тому же род Сайн-Витгенштейн-Людвигебургов имел на германской земле глубокие корни и широкие родственные связи, в том числе и в Прусском королевстве.

От этого дела не остался в стороне и всероссийский монарх. Именным высочайшим указом от 16 июня 1836 года император Николай I Павлович разрешил верноподданному графу П.Х. Витгенштейну принять с нисходящим потомством княжеское достоинство Прусского королевства и пользоваться в России титулом светлейшего князя. Высочайший рескрипт заканчивался словами:

«…Мне весьма приятно видеть и в сем случае новое доказательство того отличного уважения, которое стяжали вы блистательными и незабвенными на поле чести подвигами. Пребываю навсегда вам благосклонный.

Николай».

Скончался светлейший князь П.Х. Витгенштейн в городе Лемберге (ныне Львов, Украина) 30 мая 1843 года во время поездки за границу для лечения. По другим данным, он умер в 1842 году.

…Генерал-фельдмаршал светлейший князь Петр Христианович Витгенштейн был награжден от имени всероссийского самодержца многими орденами: Святого Андрея Первозванного, Святого Георгия 2-й, 3-й и 4-й степеней, Святого Владимира 1-й степени, Святого Александра Невского, Святой Анны 1-й степени, Золотым крестом за Прагу, золотой саблей с алмазами и лаврами, знаком отличия «За XXXV лет беспорочной службы».

Имел он, как полководец, ордена и союзников России по антинаполеоновским коалициям: прусские Черного Орла и Красного Орла 1-й степени, австрийский Марии-Терезии 2-й степени, баварский Верности.

Михаил Воронцов

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

Потомок древнего дворянского рода, известного на Руси с первой половины XI столетия. Родоначальником же Воронцовых стал Федор Воронец, живший в XIV веке. Сын русского посла в Лондоне генерал-аншефа графа Семена Романовича Воронцова появился на свет в 1782 году. Детство и молодость провел при отце, получив в Англии блестящее образование. Родитель, известный российский дипломат, готовил сына к государственной службе.

В четырехлетнем возрасте был записан бомбардир-капралом в лейб-гвардии Преображенский полк. В 16 лет пожалован императором Павлом I придворным чином действительного камергера (IV класс по Табели о рангах). Действительную военную службу начал поручиком в рядах гвардейцев-преображенцев в 1801 году. Однако служба в столице оказалась для графа Михаила Воронцова недолгой, и молодой офицер легко оставляет столичные «всякие забавы» ради забав «тех, кои встречаются в поле и против неприятеля».

…В 1803 году по личной просьбе он отправился волонтером на Кавказ, где на протяжении всей укрепленной линии между горами и равниной не утихали военные действия, хотя до собственно Кавказской войны было еще далеко. Был прикомандирован к войскам Отдельного Кавказского корпуса и назначен состоять при царском наместнике князе П.Д. Цицианове (Цицишвили), чьими трудами к России была присоединена немалая часть Закавказья. Наместник ценил способности хладнокровного поручика с графским титулом и благоволил к нему.

Участвовал в неудачной Закатальской экспедиции против горцев-лезгин, в которой Михаил Воронцов едва не погиб при падении с горной кручи на реке Алазани. Случилось это тогда, когда русский экспедиционный отряд выходил из Закатальского ущелья. В том бою князь командовал одной из рот пехотного Кабардинского полка. Шедшая впереди грузинская конная и пешая милиция, не принимая рукопашного боя, ударилась в бегство и смяла шедшие за ней по узкой горной дороге русские роты.

В 1804 году принял участие в войне против Персии 1804–1813 годов (Первой русско-иранской войны). 3 января этого года при штурме сильной по тому времени крепости Гянджа с двойными стенами вынес из-под огня ханских воинов тяжело раненного офицера. Им оказался будущий блестящий генерал П.С. Котляревский, один из героев Кавказской войны, «покоритель Ленкорани» и «бич Кавказа».

Блестящее образование, полученное графом Воронцовым, не раз позволяло ему отличаться в дипломатических делах любого ранга. Он участвовал в переговорах с имеретинским царем Соломоном, убедив его в необходимости принятия подданства России. Собственно говоря, особо убеждать одного из грузинских монархов не приходилось: проза жизни заставляла и правителя Имеретии искать покровительства и защиты у единоверной России.

Затем граф Михаил Воронцов в составе кавказских войск отправился в поход на Эриванское ханство, часть шахской Персии. Переход через горы отличался немалой трудностью и напряженностью сил и для нижних чинов, и для их командиров. Тот поход по горному краю в отдаленном будущем окажет Воронцову хорошую службу, когда ему не раз придется скрестить оружие с имамом Шамилем, находившимся в зените собственной славы.

Все в том же чине поручика гвардии участвовал в сражении у стен Эчмиадзинского монастыря, где был разгромлен 18-тысячный корпус шахских войск. Затем принимал непосредственное участие в разгроме (дважды – 25 и 30 июня) персидской армии наследного принца Аббас-Мирзы, перешедшей реку Аракс и вторгшейся в Закавказье.

Кавказский наместник генерал от инфантерии князь П.Д. Цицианов писал в наградном представлении на гвардейского офицера императору Александру I:

«Не могу не рекомендовать особенно находящегося при мне за бригад-майора, не сменяющегося, лейб-гвардии Преображенского полка поручика графа Воронцова, который деятельностью и попечительностью своей заменял мою дряхлость, большою мне служит помощью и достоин быть сравнен с его сверстниками».

По этому представлению Михаил Воронцов в августе 1804 года был награжден орденом Святого Георгия 4-й степени и капитанским чином. Вскоре, в связи с началом антинаполеоновских войн, он покидает Кавказ ради того, чтобы оказаться на новом боевом поприще. Связи позволяли ему сменить театр военных действий без излишних временных трат на получение разрешения.

…«Отличия» в войнах против наполеоновской армии начались для капитана лейб-гвардии Преображенского полка графа М.С. Воронцова участием в 1805 году в действиях десантного корпуса генерала П.А. Толстого в Померании, которая принадлежала шведской короне. Русские тогда осадили крепость Гамелон. В больших полевых сражениях одногодичной Русско-австро-французской войны, таких как Аустерлиц, побывать 23-летнему графу не довелось.

Затем участвует в скоротечной Русско-прусско-французской войне 1806–1807 годов. Отличается в больших сражениях при Пултуске, Гутштадте, Фридланде, Гейльсберге, которые следовали одно за другим на территории Восточной Пруссии. За личную «примерность» в деле под Пултуском производится в полковники.

С 1807 года – командир 1-го батальона лейб-гвардии Преображенского полка, с которым познал горечь поражения в сражении 2 июня того года под Фридландом. В 1809 году полковник и Георгиевский кавалер граф П.М. Воронцов назначается командиром Нарвского мушкетерского (пехотного) полка. Командование им стало серьезным шагом к овладению опытом войскового начальника.

Полковой командир получает известность написанным им на новой для него войне «Наставлением господам офицерам Нарвского пехотного полка в день сражения». В этом известном для своего времени документе он изложил не только тактические тонкости ведения боя, но и значение морально-волевых качеств офицеров и нижних чинов для достижения победы в бою. В «Наставлении» на сей счет говорилось:

«Господам офицерам, особливо ротным командирам, в сражении крепко и прилежно замечать, кто из нижних чинов больше отличается храбростью, духом твердости и порядка, таковых долг есть высшего начальства скорее производить в чины, ибо корпус офицеров всегда выигрывает получением настоящего храброго офицера, из какого бы рода он ни был».

Полковой командир нарвских мушкетеров по-суворовски учил подчиненных, готовя их к серьезным испытаниям, которые были и для него не за горами, поскольку Наполеон Бонапарт уже задумывался над планами Русского похода:

«Храбрые люди никогда отрезаны быть не могут; куда бы ни зашел неприятель, туда и поворотиться, идти на него и разбить».

Интересно, что «Наставление» несло в себе жизненный девиз Михаила Семеновича. Он гласил: «Упорство и неустрашимость больше выиграли сражений, нежели все таланты и все искусство».

…Воронцову с третьей кампании довелось принять участие в Русско-турецкой войне 1806–1812 годов. На берега Дуная он прибыл вместе со своими нарвскими мушкетерами, познав там боевую школу таких великих полководцев России, как сперва суворовца князя П.И. Багратиона, затем – тоже послужившего под знаменами русского военного гения Суворова-Рымникского – М.И. Голенищева-Кутузова, князя Смоленского.

В мае 1810 года за отличие (личную храбрость и командирское умение) в штурме крепости Базарджик в 28 лет производится в генерал-майоры. За одержанную победу Нарвскому мушкетерскому полку даруются почетные Георгиевские знамена. Затем участвует в штурме крепости Шумлы, овладении городом Систово на Дунае, сражениях у Батина, Рущука, Видина, Калафатоме, других делах. То есть повоевать ему с турками на болгарской земле довелось много.

За блестящую Рущукскую победу русского оружия награждается Золотым оружием – шпагой, украшенной бриллиантами. За Видин – орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 3-й степени. То есть в наградах способного сына екатерининского вельможи, гвардейца, не обходили. Но, вне всякого сомнения, молодой граф себе имя делал сам: в действующей армии о его храбрости и бесстрашии говорилось много.

Второго Георгия Михаил Семенович получил так. Получив приказ от главнокомандующего русской армией М.И. Голенищева-Кутузова переправиться через Дунай и зайти в тыл к неприятелю, Воронцов с вверенным ему сводным отрядом форсировал реку у Груи. В считаные дни занимается Видинская равнина. Турецкая конница числом 5 тысяч всадников попыталась сбросить русских в Дунай, но была рассеяна и обращена в бегство.

…Бесстрашный Воронцов стал одним из наиболее прославленных героев Отечественной войны 1812 года. Перед самым ее началом он получил в командование 2-ю сводно-гренадерскую дивизию (создана незадолго до начала войны), которая входила в состав багратионовской 2-й Западной армии. Воронцовские гренадеры отличились 11 июля в бою под Дашковкой, в Смоленском сражении 4–6 августа.

Вершиной воинской славы его можно считать битву на Бородинском поле 26 августа. На 2-ю сводно-гренадерскую дивизию была возложена защита Семеновских (Багратионовских) флешей. Среднюю из них воронцовские гренадеры построили своими руками. Не случайно современники называли кровопролитнейшую, крайне ожесточенную схватку за флеши у села Семеновское «вулканом» Бородинской баталии. Такой ее описывают все отечественные и французские мемуаристы.

Начало сражения генерал-майор М.С. Воронцов со своими гренадерскими батальонами встретил на позиции, о которой генерал-фельдмаршал М.И. Голенищев-Кутузов докладывал в донесении государю немногословно:

«Сводные гренадерские баталионы 2-й армии под командою г(енерал) – м(айора) гр(афа) Воронцова заняли все укрепления, устроенные пред деревнею Семеновской».

Перед этим, 24 августа, гренадеры графа Воронцова удивительно стойко обороняли Шевардинский редут, который французам удалось взять только ценой больших людских потерь, что неприятно поразило прибывшего на место боя императора Наполеона. Еще более неприятно поразило отсутствие пленных русских.

Наполеон Бонапарт увидел на разрушенном шквалом пушечного огня Шевардинском редуте в день 25 августа ту же «батальную картину», что и полковник Любен Гриуа, командовавший артиллерией 3-го кавалерийского корпуса Великой армии. Мемуарист Гриуа, ставший впоследствии маршалом артиллерии, вспоминал:

«С утра я отправился на захваченный накануне редут. Множество лежавших кучками трупов свидетельствовало об энергичном сопротивлении и об усилиях наших солдат.

Парапеты были во многих местах разрушены нашими пушками; русские орудия сзади были сброшены с лафетов и опрокинуты; артиллеристы, обслуживавшие их, лежали тут же мертвые.

Особенно много убитых было во рвах и на внутренней стороне валов. На наружной их стороне лежали трупы французских солдат, которых во время приступа погибло еще больше, чем русских гренадеров на противоположном конце вала, куда они несколько раз пытались взобраться после того, как мы заняли редут…»

…После Шевардинского боя – пролога Бородинской битвы 2-я сводно-гренадерская дивизия стала «устраиваться» у полевых флешей у деревни Семеновское. Она состояла из 10 гренадерских батальонов: по 2 батальона из 2-й гренадерской, 7-й, 12-й, 24-й и 26-й пехотных дивизий. Дивизионную артиллерию составили 2 батарейные роты; 24 орудия. Сводно-гренадерские дивизии создавались как ударные соединения русской армии.

Флеши располагались на высотах к западу от деревни, между ручьями Каменка и Семеновский. Северная и южная флеши больше походили на люнеты. Высоты брустверов составляли от 1,5 до 2 метров. Считается, что горжи (открытая тыльная сторона укреплений) защищалась, прежде всего от кавалерии, рогатками.

До полного профиля укрепления возвести не успели по следующим причинам: из-за недостатка шанцевого инструмента, ограничения строительства по времени (работы начались 23 августа) и, наконец, «из-за большой примеси камней в грунте». Каждая из этих причин была весьма существенной, и, как показала подготовка Бородинского поля к битве, избежать их возможности не было.

Семеновские флеши защищались тремя гарнизонами силой до одного гренадерского батальона. Они предназначались для прикрытия артиллерии, размещенной в этих укреплениях. Остальные батальоны 2-й сводно-гренадерской дивизии (8) занимали позицию в одну линию позади флешей.

Воронцов позаботился о том, чтобы в боевых порядках его батальонов, изготовившихся для боя за флешами, была артиллерия, которая бы своим, прежде всего картечным, огнем «предваряла» контрудары в штыки гренадерских колонн. Так в линии воронцовских батальонов оказались 1-я конная рота Донской казачьей артиллерии и 4 орудия 21-й легкой роты. Когда начался штурм Семеновских флешей, ближний пушечный огонь по французам оказался как нельзя кстати.

Левую флешь заняли 12 орудийных расчетов 32-й батарейной роты подполковника Ф.И. Беллинсгаузена. В правой флеши поставили 7 (или 8) орудий, а в средней – 5 (или 4) орудий 11-й батарейной роты полковника и Георгиевского кавалера (за сражение с турками при Рущуке) А.А. Богуславского 1-го.

По мере выбытия в ходе боя из строя орудийных служителей их тут же, по традиции той эпохи, заменяли пехотными солдатами, знавшими азы артиллерийского дела. Но день Бородина служители у пушек Багратионовских флешей пережили лишь немногие: орудийная прислуга во всех 3 флешах почти полностью менялась не раз.

Как известно, Семеновские флеши оказались недостроенными к утру 26 августа. Что не успели достроить – о том спорят исследователи и поныне. Французский мемуарист Жан-Жак-Жермен Пеле, бывший на поле Бородина в чине полковника Большого Главного штаба, так отзывается о флешах, сегодня более известных как Багратионовские:

«Укрепления русских были очень дурно расположены. Единственное их достоинство состояло в слепой храбрости тех, кто должен был их защищать…»

Ближайшим резервом воронцовских гренадеров (и как показало начало сражения – надежным) оказалась сильно поредевшая после боя за Шевардинский редут 27-я пехотная дивизия Неверовского. Ее 10 батальонов встали на позицию поблизости, на возвышенном западном берегу Семеновского оврага.

Дивизии генерал-майора Воронцова волей судьбы довелось стать «разрушителем» наполеоновского плана битвы на Москве-реке. Бригадный генерал Филипп-Поль де Сегюр в своих известных мемуарах «Поход в Россию. Записки адъютанта Наполеона I» так описывает замысел Бонапарта на день 26 августа:

«…Император воспользовался первыми проблесками света утренних сумерек, чтобы осмотреть между двумя боевыми линиями, переходя с одной возвышенности на другую, весь фронт неприятельской армии.

Покончив свои разведки, император решился. Он вскричал: «Евгений (Богарне. – А.Ш.), останемся на месте! Правый фланг начнет битву, и, как только он завладеет под защитой леса редутом (флешами у Семеновского. – А.Ш.), который находится против него, он повернет налево и пойдет на русский фланг, поднимая и оттесняя всю их армию к их правому флангу и в Колочу.

Составив общий план, он занялся деталями. В течение ночи три батареи, по шестьдесят пушек каждая, должны быть противопоставлены русским редутам: две – против левого фланга…

С рассветом Понятовский со своей армией, сократившейся до пяти тысяч человек, должен выступить по Старой Смоленской дороге, обогнув лес, на который опирается правое французское крыло и левое русское. Он будет прикрывать французское крыло и тревожить русских. Будут ждать звука его первых выстрелов.

Только после этого вся артиллерия должна разразиться против левого фланга русских. Огонь этой артиллерии пробьет их ряды и их редуты, и тогда Даву и Ней устремятся туда. Их поддержит Жюно со своими вестфальцами, Мюрат со своей кавалерией и наконец сам император с 20 000-й своей гвардией.

Первые усилия будут направлены против этих двух редутов (Семеновских флешей и Курганной высоты. – А.Ш.). Через них можно будет проникнуть в неприятельскую армию, которая окажется после этого изувеченной, а центр ее и правый фланг будут открыты и почти окружены».

Таковы были, по свидетельству Сегюра, главного квартирьера Главной квартиры императора, «наполеоновские планы» на битву. Вполне вероятно, что они как выражение стали нарицательными после дня 26 августа 1812 года.

Семеновские (Багратионовские) флеши и Курганную высоту (Батарею Раевского) французы действительно взяли, как задумывалось их венценосным полководцем. Но какой кровавой ценой! И что это дало на чаше весов Русского похода Наполеона Бонапарта?

На флеши у села Семеновского в начале генеральной баталии 1812 года пришелся главный удар наполеоновской Великой армии. Полевые укрепления русских подверглись массированным атакам трех французских корпусов – маршалов Франции Даву, Нея и Жюно, усиленных кавалерией (два корпуса) маршала Мюрата. На флеши обрушился сосредоточенный огонь 130 неприятельских орудий. Число пушечных стволов с каждой неудачной атакой французской пехоты заметно увеличивалось.

Очевидец констатирует: «Русские мужественно держались в окопах». Французам за каждый шаг к Семеновским флешам приходилось платить «несметной потерей людей». Они с отчаянностью «лезли на смерть», исполняя волю своего венценосного полководца. Русские гренадеры оборонялись с «присутствием духа», удерживая ружейными залпами и штыковыми контратаками «стремление превосходных сил неприятеля» овладеть полевой крепостью, состоявшей из трех недостроенных флешей, которую поистине геройски защищала быстро таявшая с каждой вражеской атакой дивизия Воронцова.

Граф М.С. Воронцов писал в одном из частных писем о начале штурма Семеновских флешей: «…Значительнейшая часть отборной французской пехоты под командованием маршалов Даву и Нея атаковала нас в лоб».

Воронцов, делясь воспоминаниями о Бородинской битве с А.И. Михайловским-Данилевским, собиравшим материалы по Отечественной войне 1812 года, писал о защите Семеновских флешей довольно скупо, словно «забывая» рассказать в том о себе лично:

«…Мы должны были выдержать первую и жестокую атаку 5–6 французских дивизий, которые одновременно были брошены против этого пункта, более 200 орудий действовало против нас».

В мемуарах, где говорится о ходе битвы в утренние часы 26 августа на левом русском фланге, обычно ход дела в деталях почти не раскрывается. Причем их тут много, и едва ли не самая существенная заключается в том, что автором такого детального повествования должен быть человек, который по долгу службы мог охватить весь ход событий схватки за Семеновские флеши. И рассказать о том, как билась 2-я сводно-гренадерская дивизия М.С. Воронцова. Таким мемуаристом и является адъютант императора Наполеона бригадный генерал Сегюр. Он пишет:

«…Император… дал сигнал к атаке впереди себя. Вдруг, в этой спокойной и мирной долине, среди безмолвных холмов показались вихри огня и дыма, за которыми следовало множество взрывов и свист ядер в воздухе в различных направлениях. Среди этого оглушительного грохота Даву с дивизиями Кампана, Дессе и тридцатью пушками во главе быстро двинулся на первый вражеский редут (флеши у Семеновского. – А.Ш.).

Началась стрельба со стороны русских, на которую отвечали только пушки. Пехота двигалась, не стреляя. Она торопилась скорее настигнуть врага и прекратить огонь. Но компан, генерал этой колонны, и лучшие из солдат упали, раненные. Колонна, растерявшись, остановилась под градом пуль, чтобы отвечать на выстрелы, но тут прибежал (генерал) Рапп, чтобы заменить Компана, и с ним его солдаты, которых он увлек за собой. Они бросились, выставив штыки, вперед, беглым шагом, прямо на вражеский редут.

Рапп первый приблизился к нему, но в эту минуту пуля настигла его. Это была его двадцать вторая рана. Третий генерал, который занял его место, тоже упал. Даву тоже был ранен. Раппа отнесли к императору, который сказал ему:

«Как, Рапп, опять? Но что же там делают наверху?..»

Адъютант ответил ему, что надо пустить гвардию, чтобы покончить с редутом.

«Нет, – возразил Наполеон, – я не хочу, чтобы ее истребили, я выиграю битву без нее».

Тогда Ней со своими тремя дивизиями, сократившимися до 10 тысяч человек, устремился на равнину. Он спешил поддержать Даву. Неприятель разделил огонь. Ней бросился туда. 57-й полк Компана, почувствовав поддержку, воодушевился и, сделав последнее усилие, настиг вражеские траншеи, взобрался на них и, пуская в ход штыки, оттолкнул русских, опрокинул их и истребил наиболее упорных, остальные обратились в бегство, и 57-й полк водворился в побежденном редуте. В то же время Ней с таким же азартом бросился на другие редуты и отнял их у врага.

Был полдень. Левый фланг русской боевой линии был, таким образом, разбит, и равнина открыта. Император приказал Мюрату броситься туда со своей конницей и прикончить дело. Достаточно было одной минуты, чтобы Мюрат очутился уже на (Семеновских) высотах, среди неприятеля, который вновь появился там, так как на помощь первому явился второй русский строй и подкрепления… Все они спешили к редутам, чтобы вернуть их… У французов еще царил беспорядок после победы, поэтому среди них возникло замешательство, и они отступили…»

Сегюр, разумеется, не хотел показать то, что борьба за Семеновские флеши шла крайне ожесточенная и что французы их взяли первый раз только в ходе третьей массированной атаки. Но, завладев укреплениями противника, наполеоновцы оказались в смертельной опасности, которая исходила от русских гренадер, пусть и заметно уменьшившихся числом. Об этом пишет в мемуарах адъютант генерала Дессе Ф.-Ж. Жиро де Л’Эн:

«Эти редуты были простые реданы в форме Шеврона, не закрытые у входа, так что вторые позиции неприятеля оружейными и картечными залпами выметали находившихся внутри их. Удержаться в них было несравненно труднее, чем завладеть ими…»

Без преувеличения можно сказать, что грохот сотен орудий с обеих сторон на левом фланге русской армии «сжимал сердца» десятков тысяч воинов двух армий. А.П. Ермолов, наблюдавший за событиями на левом фланге с командного пункта Барклая-де-Толли, так описал свое впечатление о схватке за Семеновские флеши, за которые с рассвета стойко бились воронцовские гренадеры:

«Вдруг разгорелся ужасный ружейный огонь и сильная канонада. На левом крыле двинулись страшные неприятельские силы, но, встретив столько же страшное сопротивление, медленными шагами простирались к успехам. Однако же достигли укреплений наших, взяли оные и столько же скоро потеряли их.

Полки неприятеля, разрушаясь о батареи наши, были истреблены штыками. Превосходство сего оружия в руках российского солдата одно могло продолжить противоборство. Неприятель, раздраженный неудачей, умножил силы, возобновил нападение. В самое короткое время: Воронцов, будучи свидетелем сражения, ранен…»

…Бородинское сражение складывалось так, что высочайшего накала оно достигло в утренние часы, когда жар битвы опалил Семеновские флеши. О том, какие силы сторон оказались сразу же брошенными в бой на позиции 2-й сводно-гренадерской дивизии и подступы к ней, пишет историк Д.П. Бутурлин, сам участник Отечественной войны 1812 года:

«…Неприятель, вознамерившись учинить сильное нападение, вывел из леса многочисленные колонны, составляемые пехотными дивизиями Компана, Дессе и Ледрю, которые и устремились на окопы (флеши), построенные вблизи деревни Семеновское.

Пехота и артиллерия российская, подпустив их на картечный выстрел, встретили ужасным огнем; однако же оный не мог остановить неприятеля. Колонны его, с бешенством бросившись в промежутки укреплений, старались обойти их с тылу. Ему даже удалось овладеть на короткое время второй флешью, взятой 57-м линейным полком от дивизии Компана, между тем как 24-й легкий полк от дивизии Ледрю туда же ворвался с другой стороны; но сводные гренадерские батальоны графа Воронцова, построенные в батальонные густые колонны, с помощью полков 27-й пехотной дивизии Неверовского, кирасир генерала Дуки и 4-го кавалерийского корпуса ударили на неприятеля в штыки, опрокинули его и произвели в нем великое поражение.

Французы не смогли отвратить сего беспорядка иначе, как подкрепив дивизию Лендрю дивизией Маршана и легкой кавалерийской дивизией Бермана и остановив российских кирасир атакой 1-й бригады кавалерийской дивизии Брюера…»

Бутурлин, среди прочего, описал один из самых трагичных и кровавых эпизодов борьбы за Семеновские флеши. Генералу Ж.Л. Шарьеру с тремя батальонами 57-го линейного полка удалось обойти левую флешь с фланга, и французы неожиданно для русских появились позади укрепления на лесной опушке, их встретили картечными залпами в упор. После этого гренадеры Воронцова, контратакуя, «проводили французов на штыках до самого леса».

Наполеоновские маршалы «неистовствовали» на русском левом фланге, стремясь любой ценой захватить полевые укрепления у села Семеновского. Особенно старался «храбрейший из храбрых» маршал Мишель Ней. Он пошел даже на то, что перемещением на поле битвы своих дивизий «спутал» наполеоновскую диспозицию на победную для него баталию 26 августа.

О том, какой ценой французам досталась южная, самая слабая в фортификационном отношении, флешь, рассказано выше. Исследователи считают, что она, к тому же недостроенная, не была рассчитана на долгую оборону. Поэтому в критическую минуту артиллеристы свезли с нее с помощью гренадер батарейные орудия и установили их затем, по всей видимости, за Семеновским оврагом.

В донесении о Бородинской битве императору Александру I главнокомандующим М.И. Голенищевым-Кутузовым писалось о штурме русских полевых укреплений 2-й Западной армии в немногих словах:

«…Неприятель под прикрытием своих батарей показался из лесу и взял направление прямо на наши укрепления, где был встречен цельными выстрелами нашей артиллерии, которою командовал полковник Богуславской, и понес величайший урон. Невзирая на сие, неприятель, построясь в несколько густых колонн, в сопровождении многочисленной кавалерии с бешенством бросился на наши укрепления.

Артиллеристы, с мужественным хладнокровием выждав неприятеля на ближайший картечный выстрел, открыли по нем сильнейший огонь, равномерно и пехота (встретила) его самым пылким огнем ружейным, поражение их колонн не удержало французов, которые стремились к своей цели и не прежде обратясь в бегство, как уже граф Воронцов со сводными гренадерскими батальонами ударил на них в штыки; сильный натиск сих батальонов смешал неприятеля, и он, отступая, в величайшем беспорядке, был повсюду истребляем храбрыми нашими воинами.

При сем нападении граф Воронцов, получа жестокую рану, принужден был оставить свою дивизию…»

История дня Бородина свидетельствует: дивизия Воронцова пушечным и ружейным огнем, ударами в штыки отважно отразила первую и вторую вражеские атаки. После третьей атаки в строю 2-й сводно-гренадерской дивизии осталось всего 300 бойцов, из 18 штаб-офицеров – только трое. Как писал Михаил Семенович, дивизия «исчезла не с поля сражения, а на поле сражения». Скажут о том и так: «Сводная гренадерская дивизия погреблась во флешах».

То и другое высказывание достоверно. Десять гренадерских батальонов, сведенных воедино, «покрыли» собой и флеши, и поле брани вокруг них, но за сотни метров – только впереди укреплений. И французские мемуаристы не погрешили против этой истины дня 26 августа. Сам дивизионный командир, бывший среди своих солдат, получил тяжелое пулевое ранение в ногу и был вынужден оставить поле боя.

Обстоятельства его ранения таковы. Когда разгорелась борьба за северную флешь, в атаку густыми колоннами пошла 11-я пехотная дивизия дивизионного генерала Ж.Н. Разу из 3-го корпуса маршала Мишеля Нея. Французы, презрев смерть, которую несли им в лицо картечные залпы русских пушек, захватили вторую по счету флешь, тридцатилетний генерал-майор граф Воронцов бесстрашно повел в бой свой последний резервный батальон. Гренадеры ударили в штыки, «пошли в атаку, из которой не возвращаются».

Воронцовские гренадеры бились в славный день Бородина до «последнего дыхания». Во время пятой атаки французов на Семеновские флеши они с подошедшей 27-й пехотной дивизией генерал-майора Д.П. Неверовского сумели отбить у французов эти полевые укрепления, которые были почти стерты с лица земли шквалом артиллерийского огня. И внутренность их, и рвы перед флешами были заполнены павшими людьми.

По этой причине защищать флеши уже не имело никакого смысла. Они к полудню уже перестали существовать как полевые фортификационные сооружения. Пушечные «чиненые гранаты» и ядра почти сровняли брустверы с уровнем поля, «растерзали» плетеные туры. Об укрытии здесь орудийных расчетов уже не могло быть и речи. Остатки брустверов годились разве что для укрытия за ними стрелков.

Раненый дивизионный командир приказал своим адъютантам сделать все, чтобы подобрать на Бородинском поле всех раненых гренадеров и разыскать в лазаретах находившихся в них на излечении солдат и офицеров своей геройской дивизии.

Когда в сентябре была составлена ведомость потерям в день 26 августа, то в графах против Сводной гренадерской дивизии значилось (без офицеров) убитых: унтер-офицеров – 45, рядовых – 481 (итого – 526), раненых, соответственно, – 74 и 1150 (итого – 1224), без вести пропавших, соответственно, – 19 и 731 (всего – 750). Общие потери воронцовской дивизии за Бородинское сражение составили 2,5 тысячи нижних чинов.

В битве участвовало 10 сводных гренадерских батальонов по три роты в каждом. На день 23 августа в дивизии на довольствии состояло 4912 офицеров и нижних чинов. На следующий день, 24 августа, состоялся кровавый бой за Шевардинский редут.

За Бородинское сражение Михаил Семенович удостоился алмазных знаков к ордену Святой Анны 1-й степени. Думается, что за оборону Семеновских флешей награда для него должна была быть гораздо более высокой. И, вне всякого на то сомнения, – Георгиевской. За личную доблесть и за доблесть, проявленную бойцами его 2-й сводно-гренадерской дивизии.

Дивизионный командир представил к наградам многих из своих героев, оставшихся в живых. Офицеров он представлял к орденам, очередным чинам, Золотому оружию и высочайшей благодарности. Так, к Золотым шпагам были представлены капитаны Горелов 1-й и Кермон, поручики Бересторуд, Николаевский и князь Вяземский, подпоручик Рогаль. О гренадерском капитане Горелове 1-м из Уфимского пехотного полка в представлении устами Воронцова говорилось так:

«С отличной храбростью был впереди рот своих, ободрял собою своих подчиненных, тщательно сохранял устройство в рядах, и роты, им руководствуясь примером неустрашимости, храбро дрались и два раза штыками опрокидывали неприятеля, причем был ранен».

Графа отвезли для лечения в Москву. В своем фамильном доме-усадьбе в Немецкой слободе он нашел большое число подвод (200!), которые были присланы из воронцовских имений для вывоза господского имущества. Михаил Семенович об этом и подумать не посмел. Он приказал подготовленные к отправке вещи «оставить неприятелю», а все эти подводы использовать для перевозки раненых воинов в свое родовое имение в селе Андреевское Владимирской губернии, которое находилось в трех днях пути от Москвы.

В Андреевском граф организовал госпиталь. Там нашли самый заботливый уход около 50 раненых офицеров и генералов и более 300 нижних чинов. На свои средства Воронцов выписал докторов, необходимые медикаменты. Каждый выздоровевший рядовой снабжался бельем, обувью, и на дорогу в действующую армию ему давалось 10 рублей денег. Следует заметить, что император Александр I пожаловал нижним чинам, участникам Бородинского сражения, в награду по 5 рублей. Денежная помощь от состоятельного владельца поместья Андреевского оказывалась и неимущим офицерам, а таковых оказалось среди раненых большинство.

Один малоизвестный факт пребывания раненого Воронцова в своем родовом имении на Владимирщине. В Андреевском, в графских конюшнях, нашлось место для размещения более чем 300 армейских лошадей, которые, как и люди, получали боевые ранения и нуждались в поправке «лошадиного здоровья».

…Многие из участников Отечественной войны 1812 года оставили после себя мемуарные записки, воспоминания. Был среди них и М.С. Воронцов, герой дня Бородина в ранге начальника сводной гренадерской дивизии, отважно бившейся на Семеновских (Багратионовских) флешах. Казалось бы, как не Михаилу Семеновичу рассказать во всей красе и подробностях о событиях утра 26 августа на «огнедышащем» левом фланге русской армии.

Но в своих воспоминаниях о том генерал-фельдмаршал светлейший князь Воронцов на удивление всех знавших его и последующих ревнителей «грозы 12-го года» краток. Может быть, потому, что обращение к тому славному для него и для всей России дню вызывало слишком много человеческой горести за погибель своих гренадеров, красы и гордости Российской Императорской армии с петровских времен:

«…Что касается личных воспоминаний о Бородинском сражении, у меня нет никакого письменного документа, а длинный промежуток времени, отделяющий нас от этой эпохи, заставляет меня опасаться войти в подробности, которые могли перемешаться в моей памяти. Я был ранен в этом сражении, дивизия, которой я командовал, совершенно уничтожена, и я даже не представил вовсе донесения о принятом нами в нем участии. То немногое, что я могу засвидетельствовать в этом отношении, следующее.

…24-го впереди Бородинской позиции близ Шевардинского редута я поддерживал с четырьмя батальонами 27 дивизию; мы потеряли там довольно много народу.

В день главного сражения на меня была возложена оборона редутов первой линии на левом фланге, и мы должны были выдержать первую и жестокую атаку 5–6 французских дивизий, которые одновременно были брошены против этого пункта; более 200 орудий действовало против нас. Сопротивление не могло быть продолжительным, но оно кончилось, так сказать, с окончанием существования моей дивизии.

Находясь лично в центре и видя, что один из редутов (это была южная Семеновская флешь. – А.Ш.) на моем левом фланге потерян, я взял батальон 2-й гренадерской дивизии и повел его в штыки, чтобы вернуть редут обратно. Там я был ранен, а этот батальон почти уничтожен. Было почти 8 часов утра, и мне выпала судьба быть первым в длинном списке генералов, выбывших из строя в этот ужасный день.

Мой дежурный офицер Дунаев заменил меня, а мой адъютант Соколовский отправился за последним находившимся в резерве батальоном, чтобы его поддержать. Он был убит, а Дунаев тяжело ранен. Два редута потеряны и снова отняты обратно. Час спустя дивизия не существовала.

Из 4 тысяч человек приблизительно на вечерней перекличке оказались менее 300, из 18 штаб-офицеров оставалось только 3, из которых, кажется, только один не был хотя бы легко ранен. Эта горсть храбрецов не могла уже оставаться отдельной частью и была распределена по разным полкам.

Это все, что я могу сказать о себе лично и о моей дивизии по отношению к кампании 1812 года. Мы не совершили в ней великих дел, но в наших рядах не было ни беглецов, ни сдавшихся в плен. Если бы меня на следующий день могли спросить, где моя дивизия, я ответил бы, как граф Фунтэс при Рокруа, указав пальцем (на) назначенное нам место:

«Вот она»…»

…Во французских мемуарах участники Битвы на Москве-реке (так в истории наполеоновской Франции называется Бородинское сражение) о схватке за Семеновские флеши говорится немало. Показательны воспоминания дивизионного генерала Жана Раппа, видевшего битву на поле Бородина с позиций генерал-адъютанта императора Наполеона I, получившего в течение часа четыре ранения. Рапп писал о том, как воодушевленные воззванием Бонапарта войска Великой армии пошли на штурм русских земляных укреплений перед безвестным для географических карт селом Семеновским:

«…Мы сели на коней. Трубили трубы, слышался барабанный бой. Лишь только войска заметили императора, раздались единодушные клики.

– ?Это энтузиазм Аустерлица. (Воскликнул Наполеон. – А.Ш.) Прикажите прочесть воззвание.

«Солдаты!

Вот битва, которой вы так желали! Победа зависит от вас; нам она необходима: она даст нам обильные припасы, хорошие зимние квартиры и скорое возвращение на родину. Ведите себя, как под Аустерлицем, Фридландом, Витебском, Смоленском, чтобы самое отдаленное потомство приводило в пример ваше поведение в этот день. Пусть о вас скажут: он был в этой великой битве под Москвой».

Клики усилились, войска сгорали нетерпением сразиться, и бой скоро начался.

Итальянцы и поляки стояли на флангах. Наполеон действовал против левого фланга неприятеля. Впрочем, никаких точных сведений мы не имели; женщины, дети, старики, скот – все исчезло; не оставалось никого, кто мог бы дать нам малейшие указания.

Ней двинулся на неприятеля и прорвал его с такой силой и стремительностью, которые он проявлял уже неоднократно. Мы овладели тремя редутами (Семеновскими флешами. – А.Ш.), поддерживавшими неприятеля. Последний подоспел со свежими силами; в наших рядах произошло замешательство, и мы очистили два из этих укреплений; даже третье было в затруднительном положении. Русские уже стояли на гребне рвов.

Король Неаполитанский, заметив опасность, примчался, спешился, вошел в редут и появился на парапете; своим призывом он воодушевил солдат. Редут снова наполнился, огонь принял страшные размеры, атакующие не решились рискнуть на приступ… Мы снова овладели ретраншаментами и утвердились в них, чтобы больше уже не покидать их. Этот отважный удар решил судьбу дня…»

Дивизионный генерал Жан Рапп пишет восторженно о схватке за три редута на левом фланге русских. Все же надо заметить, что пехота корпуса маршала Нея не прорвала «с такой силой и стремительностью» позицию 2-й сводно-гренадерской дивизии. В итоге схватки за флеши победителями вышли французы, но с темнотой они все же покинули полностью разрушенные земляные укрепления. И что, пожалуй, самое главное: захват Семеновских флешей не «решил судьбу дня», то есть Бородинского сражения. Это излишнее преувеличение: в описании истории часто желаемое выдают за действительное.

…Генерал-майор граф М.С. Воронцов, едва залечив рану, вернулся в строй в самом конце 1812 года. Русская армия начинала свои Заграничные походы. Ему сперва вверили «летучий корпус» армейских партизан из 750 казаков и стрелков-егерей. Одной из первых задач, поставленных Воронцову совместно с отрядом генерал-лейтенанта Чаплица, стало «обложение» крепости Кюстрин. Она имела немалый гарнизон и огромные склады провианта, в котором очень нуждались и русские войска, и войска наполеоновские. Советский историк П.А. Жилин писал о его дальнейших действиях:

«Не менее успешными были наступательные действия и отряда Воронцова. 6 января 1813 года войска отряда овладели Бромбергом – важным опорным пунктом противника на левом берегу Вислы. Французы, поспешно покинув город, оставили в нем 200 тысяч пудов муки, 2 тысячи пудов пороха…»

Французам в тот же день удалось вытеснить русских из Бромберга. Однако генерал-майор граф Воронцов проявил завидную настойчивость, и на следующий день, 7 января, повторной атакой снова овладел городом. В нем оказались большие склады неприятеля: кроме муки и пороха, в них нашлись 7 тысяч варшавских корцев овса, 100 берлинских корцев гороху, свыше двух тысяч бочек соли и две тысячи пудов свинца. Все это пошло на провиантское довольствие кутузовской армии и пополнило ее боевые припасы.

После взятия Бромберга Воронцов отличается в бою у местечка Рогазен, где разгрому подвергается большой польский отряд из состава наполеоновской армии, подкрепленный в ходе боя вестфальцами. Затем занимается город Позен, откуда выбиваются войска вице-короля Итальянского. Неприятель оставил победителям 500 больных «на излечение» и две тысячи ружей с армейскими складами. Воронцовский отряд, преследуя неприятеля по дороге от Позена к крепости Кюстрин, пленил 150 человек.

За «отличия» в войне с Наполеоном следует производство графа М.С. Воронцова в чин генерал-лейтенанта. Высочайший указ о пожаловании состоялся 8 февраля 1813 года.

28 февраля отряд генерал-лейтенанта Воронцова вступает во Франкфурт. Горд был занят 25-го числа двумя казачьими полками генерал-майора И.Д. Иловайского 4-го, посланными от отряда вперед.

Вскоре М.С. Воронцов получает начальство над «своими» сводногренадерами. Он продолжает демонстрировать способности умелого военачальника: успешно командует авангардом 3-й Западной армии, а затем союзной Северной армии под общим командованием Бернадотта.

С 5 марта воронцовский отряд участвует в блокаде крепости Кюстрин. Теперь у него в подчинении были 6 сводно-гренадерских батальонов, 2 егерских полка, конно-артиллерийская рота и 2 полка донских казаков. Графу подчиняется кавалерийский отряд генерал-майора И.К. Орурка (полки: уланский, гусарский и 2 казачьих, 2 конно-артиллерийские роты). 2 апреля отряд сменяется 24-й пехотной дивизией генерал-лейтенанта П.М. Капцевича.

Отойдя от Кюстринской крепости, отряд 12 апреля участвует вместе с союзниками-пруссаками в блокаде другой сильной неприятельской крепости – Магдебурга на правом берегу реки Эльбы.

26 мая генерал-лейтенант Воронцов переправился через Эльбу и вместе с отрядом генерал-адъютанта А.И. Чернышева разбил у местечка Таух бригаду легкой кавалерии под командованием бригадного генерала графа де Пире (Ипполита М.Г. де Ронивинана).

На следующий день часть сил воронцовского отряда приняла участие в атаке на город Лейпциг, где стоял 8-тысячный неприятельский (в том числе 2 тысячи кавалерии) корпус дивизионного генерала Ж.Т. Арриги де Казанова, герцога Падуйского. В совместном нападении участвовали также силы генерал-адъютанта Чернышева и 2 «летучих» (партизанских) отряда.

Однако успешно развивавшийся бой за Лейпциг пришлось прекратить, так как к противникам пришло известие о заключении по инициативе императора французов перемирия в войне. Воронцов уводит свой отряд обратно к блокированной крепости Магдебург.

…После перемирия генерал-лейтенант М.С. Воронцов становится командиром авангардного отряда. Первым его успешным делом стала успешная атака 16 августа французов у Ютербока: неприятель был «оттеснен» от города. На следующий день удару подвергся сам Ютербок, где находилось около 20 тысяч наполеоновских войск. Французы оставили город и, преследуемые кавалерией, отступили к реке Эльбе.

Военные действия на немецкой земле принимают маневренный характер. 20 сентября авангардный отряд Воронцова переправился через реку Эльбу и вступил в город Ахен. 20 октября вместе с корпусом генерал-адъютанта графа Э.Ф. Сен-При занимается с боем важный по местоположению город Кассель.

Послужной список Михаила Семеновича постоянно пополняется записями о личном участии в сражениях, боях, атаках, марш-бросках. В 4-дневной «Битве народов» под Лейпцигом воронцовские гренадеры вновь блеснули «бородинским» мужеством и стойкостью. Наградой их командиру стал орден Святого Александра Невского.

На исходе 1813 года Воронцов со своим отрядом участвует в блокаде грепости Гартбург, в которой затворился 5-тысячный французский гарнизон под командованием дивизионного генерала барона Пеше. В ноябре его отряд пополняется прусским волонтерским корпусом майора Лютцова. В декабре следует участие в блокаде портового города Гамбурга.

…С новым годом война приходит на территорию самой Франции. 14 февраля воронцовский отряд атаковал город Ротель и принудил его гарнизон к капитуляции. Наполеон делал все возможное и невозможное, чтобы отстоять Французскую империю. Его армия сражалась на пределе своих сил.

Генерал-лейтенанту М.С. Воронцову удалось особенно отличиться в сражении при Краоне 23 февраля 1814 года. Там его противником стал сам император-полководец Наполеон, стремившийся вырвать у союзников инициативу в войне. Воронцов командовал отдельным отрядом (корпусом) в 18 300 человек с 96 орудиями. Наполеон попытался сбить с позиции русских из Силезской армии прусского фельдмаршала Блюхера атакой 30 тысяч своих войск, в том числе 2 дивизии испытанной Старой гвардии.

Маршал Виктор наносил фронтальный удар, а маршал Ней – по левому флангу русских. Русская артиллерия и егеря отразили натиск полков Нея. Тогда Наполеон перебросил на этот участок сражения до 100 орудий, и французы снова пошли в атаку под прикрытием огня своей артиллерии. Корпус маршала Нея откатился назад во второй раз, но в ходе третьей атаки на отряд Воронцова неприятелю удалось захватить позицию конной батареи.

Так в битве при Краоне наступила критическая минута. Тогда Михаил Семенович лично повел в штыковую контратаку Ширванский пехотный полк и егерей. Французы оказались отброшенными на исходные позиции. В это время генерал-лейтенант получил от фельдмаршала Блюхера уже третий приказ об отступлении.

Русские, построившись в пехотное каре, отступили в полном порядке, отбиваясь от неприятеля до подхода подкрепления. Уносились все раненые, увозились все пушки. Наполеону они не оставили ни пленных, ни трофеев. Воронцовские полки выстояли против войск в течение 5 часов яростных атак и шквала артиллерийского огня.

Поведение генерала в огне сражения смотрелось безупречным. Он демонстрировал своим подчиненным и неприятелю изумительную личную храбрость и полное презрение к смертельной опасности, которая витала над ним в воздухе. Несколько раз, под пулями, подъезжал он к своим полкам и, подпустив французов шагов на 50, сам произносил командные слова для ответной пальбы из ружей.

Сражение при Краоне, одно из самых значимых в той военной кампании, дорого обошлось императору-полководцу Наполеону Бонапарту. Французы потеряли в нем более 5 тысяч человек, в том числе 7 генералов. Силезская армия союзников – на полтысячи человек меньше.

«За отличие в сражении при Краоне» генерал-лейтенант граф М.С. Воронцов в марте того же 1814 года удостоился полководческой награды – Военного ордена Святого великомученика и победоносца Георгия 2-й степени. Вскоре император Александр I пожаловал ему на смотре войск в Вертю звание генерал-адъютанта, что уже чисто формально вводило в окружение государя.

…После занятия Парижа Воронцов был поставлен во главе оккупационного корпуса (12-й пехотный), который оставался от победительницы России во Франции (на ее северо-востоке). Корпус входил в состав союзной армии под общим командованием герцога Веллингтона. Армия эта оставалась на территории побежденной Франции по решению Венского конгресса. Корпус состоял из почти 29 тысяч человек: двух пехотных и одной кавалерийской дивизий. Штаб-квартира находилась в городе Мобеже Энского департамента.

Граф М.С. Воронцов много сделал для укрепления престижа русской армии во Франции. Не допуская никакого умаления достоинства русского солдата и проявляя твердость в отношениях с французами, он в то же время жестко пресекал все случаи насилия над местными жителями.

Так, им подтверждается приговор одному из канониров артиллерийской бригады, избившему до смерти жителя города Коммерси, хотя суд установил, что зачинщиком драки был француз. Суд приговорил прогнать канонира шпицрутеном 3 раза через 500 человек и затем отправить в Россию.

Воронцов сумел наладить дисциплину в Русском оккупационном корпусе. За время его пребывания во Франции (немногим более 3 лет) общие потери составили примерно 3 процента от численности корпуса (по расчетам командования ожидалось больше):

«умершими в госпиталях – 595 человек; умершими при полках – 96 человек; «убито разными случаями» – 16 человек; утонуло – 21 человек; расстреляно (по приговору суда) – 7 человек; бежало – 280 человек. В итоге потери корпуса насчитывали 1015 человек, но, учитывая пойманных после побега и возвращенных на службу 155 человек, убыль в корпусе в течение трех лет составила 860 человек».

По наблюдениям современников, русские во Франции, «следуя примеру своего начальника, были приветливо горды с жителями», жили широко, по русским обычаям, что отличало их от других союзников. За командование оккупационными войсками был награжден (от своего государя) орденом Святого Владимира 1-й степени и (от иноземного короля) французским орденом Святого Людовика. Что интересно, в возрасте 36 лет до Воронцова еще никому не удавалось получить Владимирскую звезду и крест высшей степени.

Для жителей побежденной страны Михаил Семенович остался гуманным, достойным уважения человеком. За ним тогда и закрепилось представление как о начальнике либерального толка. Думается, что император Александр I знал, кого можно было оставить в побежденной Франции на три года командиром русского оккупационного корпуса. Воронцов был и аристократ, и молодой перспективный генерал, и популярный в армии и обществе человек «с идеями» подающего большие надежды государственника.

Показателен такой штрих для будущего государственного поприща титулованного М.С. Воронцова – для его кавказского наместничества. Будучи во Франции, он вел большую переписку со своим боевым товарищем по Отечественной войне 1812 года А.П. Ермоловым, который получил назначение наместником в Тифлис. Воронцов словно предчувствовал, что пройдет какое-то время, и ему снова придется «обрести» в своей биографии пылающий войнами, мятежами и заговорами Кавказ. Так оно и случилось спустя 30 с небольшим лет. А пока графу приходилось начальствовать той частью военной силы России, которая была оставлена вместе с другими войсками союзников «наблюдать за побежденной Францией».

Такой немаловажный штрих к его биографии: при возвращении корпуса в 1818 году в Отечество Михаил Семенович заплатил все частные долги, имевшиеся у русских офицеров во Франции. На эти цели он без лишних колебаний в правильности такого поступка выделил из личных средств огромную сумму в 1,5 миллиона (!) рублей ассигнациями. Этот поступок графа Воронцова «наделал много шума и во Франции, и в России».

Эти частные долги были наделаны армейскими офицерами во время службы в стране, где к их услугам всегда были красивые женщины, изысканные вина и «французской кухни лучший цвет, и Страсбурга пирог нетленный меж сыром лимбургским живым и ананасом золотым». Воронцову же, чтобы оплатить долги своих подчиненных, пришлось продать имение Круглое в Могилевской губернии, доставшееся ему в наследство от тетки, знаменитой княгини Екатерины Романовны Дашковой-Воронцовой, сподвижницы Екатерины II и первого президента Петербургской академии наук и искусства.

Командуя три года оккупационным корпусом, он завел полковые школы для обучения грамоте нижних чинов. В этих школах он применил ланкастерскую систему взаимного обучения. Следует заметить, что по уровню грамотности русская армия мало в чем уступала армиям европейским.

В оккупационном корпусе по инициативе его командующего были отменены телесные наказания для нижних чинов. Примечательно, что еще в 1814 году Михаил Семенович составил и утвердил «Правила для обхождения с нижними чинами» и «Наставление офицерам 12-й дивизии», в которых командирам всех рангов внушалось гуманное отношение к солдатам, резко осуждалась муштра и «фрунтовая акробатика», в то время упорно насаждавшаяся в русской армии временщиком А.А. Аракчеевым.

Физическое воздействие на солдат Воронцов за все время своего генеральства считал «обычаем мерзким, подлым, противным законам Божеским и человеческим».

Русский корпус во Франции, настроения в нем, порядки, введенные там Воронцовым, вызывали озабоченность у официального Санкт-Петербурга. Она подогревалась неприятелями графа, завидовавшими его блестящей карьере, огромному состоянию и «исключительным» способностям как личности. По возвращении в Отечество «опасный» корпус был расформирован, а многие его полки направились на только-только начавшуюся Кавказскую войну.

…По возвращении в Россию, в 1819 году, герой антинаполеоновских войн Воронцов получает под командование 3-й пехотный корпус. Он сумел за короткий срок внести много улучшений в обучение войск, налаживание их быта. Его методы воспитания нижних чинов и офицеров на то время можно считать только как прогрессивные.

В те годы Михаил Семенович выступал как противник крепостного строя: будучи человеком, получившим европейское образование, он понимал всю экономическую невыгодность крепостничества. В конце царствования Александра I эта внутренняя проблема Российской империи вызывала немало суждений. Воронцов, владелец имений со многими тысячами крепостных крестьян, был убежден в необходимости законодательного их освобождения. Он вместе с князьями А.С. Меншиковым и П.А. Вяземским, братьями А.И. и Н.И. Тургеневыми обратился к государю с предложением об отмене крепостного права.

Однако самодержец под давлением «толпы» сановников решительно отказался от такой идеи, хотя было время, когда он благосклонно к ней относился. Реакция придворной верхушки на освобождение крестьян, на попытку ликвидировать крепостное право была однозначна. Более того, графу Воронцову пришлось пережить самую настоящую травлю, о чем он никогда не забывал впоследствии.

В 1823 году император Александр I назначает графа М.С. Воронцова генерал-губернатором Новороссии (Северного Причерноморья) и Бессарабии (сперва как ее полномочный наместник). На этом высоком государственном посту он плодотворно трудился 21 год. Им были основаны города Ейск и Бердянск на берегах Азовского моря: Воронцов лично выбирал места для их заложения. С его именем связано хозяйственное процветание этого края. Сильный импульс своего экономического развития получили портовая Одесса и Крым, который стал превращаться в курортную зону. В Крыму, на его южном берегу (через который прошло шоссе), Воронцов строит для себя поэтическую Алупку. При нем, как отмечали современники, «Новороссия расцвела».

Михаил Семенович стал одним из учредителей акционерного общества – Конторы крымской дилижансов, а затем Компании дилижансов. 1 сентября 1820 года состоялось открытие маршрута Санкт-Петербург – Москва. Первым «поездом» с берегов Невы отправились 7 пассажиров.

Много сил отдается налаживанию гражданского судоходства на Черном море. В 1828 году вышел в плавание первый коммерческий пароход «Одесса». На Азовском море появляется новый порт Бердянск. Торговые обороты черноморских и азовских портов России достигли десятков миллионов рублей. Пароходство вскоре получило развитие и на Каспийском море.

При Воронцове шло разумное заселение этого еще полупустынного степного края. По его проекту Бессарабия стала частью Новороссийского генерал-губернаторства, а молдавское боярство было уравнено в правах с российским дворянством. Одесса превратилась в благоустроенный город, культурно-просветительский центр Северного Причерноморья. Учредив сельскохозяйственное общество, граф содействовал развитию в Новороссии тонкорунного овцеводства.

Интересно, что в те годы М.С. Воронцов, один из крупнейших российских помещиков, стал выступать за постепенное освобождение крепостных крестьян самими собственниками «живых душ». На этой почве он сблизился с публицистом Н.И. Тургеневым. Одним из первых значительных землевладельцев стал использовать в своих многочисленных имениях наемный труд.

Примечательно, что на многие губернаторские «проекты» Михаил Семенович не жалел собственных денег, причем значительных сумм. По его инициативе, к примеру, предпринимались изыскания месторождений каменного угля в подчиненном ему крае. Эти геологические работы, что было для России делом новым, увенчались известным успехом.

Окружающих граф поражал своим неустанным трудолюбием. Он вставал в 6–7 часов утра и напряженно трудился целый день. Когда ему выпадали редкие часы отдыха в уединении, то перечитывал творения Тита Ливия, Тацита, Горация, комментарии Юлия Цезаря. Любил цитировать стихи из Горация и Вергилия.

Новороссийский и бессарабский генерал-губернатор покровительствовал сосланному из столицы на Юг опальному поэту Александру Сергеевичу Пушкину. Он перевел ссыльного коллежского секретаря из захолустного Кишинева в Одессу и «причислил» его к своей канцелярии. Тем самым Михаил Семенович укрепил в глазах монарха собственную либеральную репутацию.

Но когда Пушкин чересчур увлекся женой Воронцова Елизаветой Ксаверьевной, урожденной Браницкой (дочерью богатейшего польского магната и великого коронного гетмана), последовала жестокая реакция оскорбленного супруга. Это вызвало появление известной желчной эпиграммы поэта:

«Полумилорд, полукупец, полумудрец, полуневежда, полуподлец, но есть надежда, что будет полным наконец».

Ко всему прочему губернский чиновник А.С. Пушкин счел для себя оскорбительной назначенную ему командировку для сбора сведений о появившейся в степи саранче, которая грозила на корню уничтожить урожай того года. Но, с другой стороны, промедление в борьбе с саранчой в Новороссии и Бессарабии грозило местному населению огромной бедой под названием «голод».

Современники считали, что далеко не все и во всем пушкинские эпиграммы в адрес генерал-губернатора Новороссии и Бессарабии были близки к справедливости. Сам Александр Сергеевич о своих неприязненных отношениях с Воронцовым высказался в таких словах: «Аристократическая гордость сливается у нас с авторским самолюбием».

Известный отечественный писатель В.В. Вересаев об отношениях этих двух великих людей в истории России записал, что пушкинские эпиграммы «сильно изуродовали в глазах потомства подлинное лицо графа Воронцова. При всех выше отмеченных отталкивающих его свойствах он был одним из энергичнейших и культурнейших администраторов прошлого века».

29 марта 1825 года обладатель трех крестов ордена Святого Георгия граф Михаил Семенович Воронцов производится в генералы от инфантерии. То была дань его личным заслугам в войнах против наполеоновской Франции, которая была «отдана» императором Николаем I в день своей коронации.

Воронцов, считавшийся человеком либеральных умонастроений, однако не испытывал каких-либо доброжелательных чувств к тайным обществам декабристов. Когда он получил известие о восстании на Сенатской площади, то из его уст вырвались такие слова:

«…Это не кончится без виселицы и что государь… будет теперь и себя беречь, и мерзавцев наказывать».

В 1826 году он утверждается в звании почетного члена Санкт-Петербургской академии наук.

Генерал-губернатор весьма деятельно боролся с последствиями стихийных бедствий, которые раз за разом обрушивались на Новороссию. Так, благодаря принятым им чрезвычайным мерам удалось дважды (в 1829 и 1837 годах) прекратить эпидемию чумы и не допустить ее распространения в Малороссию и центральные области России. Строгие карантинные меры, однако, приводили к беспорядкам, которые приходилось подавлять силой.

В неурожайном 1836 году Воронцов, имевший неограниченный кредит в одном из финансовых домов Одессы, сумел оперативно организовать закупку хлеба и обеспечить продовольственную помощь бедствующим жителям. Тогда от голода были спасены около 700 тысяч человек, преимущественно сельских жителей.

…Он не утратил своего государственного положения и при воцарившемся Николае I. Тот был высокого мнения об этом блистательном аристократе и талантливом администраторе и назначает его членом Государственного совета.

Воронцову в новом генеральском чине довелось поучаствовать в Русско-турецкой войне 1828–1829 годов. По приказу императора Николая I, находившегося в то время в Одессе, он заменил под крепостью Варной командира осадного корпуса А.С. Меншикова, получившего сильную контузию.

Приморская Варненская крепость относилась к числу сильных. К началу ее осады русский корпус насчитывал всего 10 тысяч человек при 47 орудиях. Но с прибытием гвардии под Варной уже находилось 32 тысячи русских войск при 170 орудиях. С моря крепость блокировал Черноморский флот. 30-тысячный турецкий корпус попытался деблокировать осажденный гарнизон, но без успеха.

Прибыв на место, Воронцов твердой рукой взялся за осадное дело. Предпринятый 26 сентября штурм крепостных укреплений до победного конца довести не удалось. Но через три дня Варна капитулировала, устрашенная угрозой нового приступа. Оружие сложили 7 тысяч турок, а трофеями русских стали 140 орудий.

Император Николай I, находившийся в стане осадных войск, наградил Михаила Семеновича Золотым оружием – шпагой, украшенной бриллиантами, с надписью «За взятие Варны». В том же 1829 году ему пожаловали высший орден Российской империи – Святого Апостола Андрея Первозванного.

В 1834 году новороссийский генерал-губернатор был отмечен за управление процветающим краем на Юге России алмазными знаками к ордену Святого Андрея Первозванного. В 1836 году назначается шефом Нарвского пехотного полка, которым когда-то доблестно командовал на Турецкой войне.

…Последним жизненным поприщем государственника графа Воронцова стало его пребывание на Кавказе. В 1844 году он назначается его наместником со штаб-квартирой в Тифлисе и одновременно главнокомандующим войсками (отдельным корпусом) в этом горном крае, где не утихала война с горцами, теперь с имамом Шамилем. Он опять вернулся на Кавказ, который стал местом его боевого крещения. При этом за ним сохранялась должность Новороссийского и Бессарабского генерал-губернатора.

Когда ему от имени императора Николая I было предложено в 62 года занять новый государственный пост с неограниченными правами наместника, то граф М.С. Воронцов ответил так:

«Я стар и становлюсь дряхлым, боюсь, что не в силах буду оправдать ожидания царя, но русский царь велит идти, и я, как русский, осенив себя знамением креста Спасителя, повинуюсь и пойду».

Примечателен факт, что «неограниченные полномочия» давались ему самодержцем в собственноручном письме. Это давало наместнику возможность не всегда считаться в своих действиях с российским законодательством. Известна на сей счет крылатая фраза Михаила Семеновича:

«Если бы здесь (на Кавказе. – А.Ш.) было нужно исполнение закона, то государь не меня бы прислал сюда, а свод законов».

Воронцову, к тому времени опытнейшему генералу и администратору, выпала нелегкая задача восстановить авторитет русского оружия: начало 1840-х годов считается временем наибольших военных успехов имама Шамиля. Совершив инспекционную поездку по Кавказской укрепленной линии, наместник в последний день мая 1845 года лично возглавил экспедицию в Горный Дагестан, в области Анди и Дарго, больше известную в истории как Даргинская экспедиция. Надо оговориться сразу: наместник Воронцов начал эту операцию под давлением Санкт-Петербурга.

Русские войска дошли до конечной цели экспедиции в горы – аула Дарго, являвшегося в то время резиденцией имама Шамиля, столицей имамата. 6 июля аул был взят в ходе ожесточенного 8-часового штурма. По пути к нему были сбиты все заслоны противника. Отряд, занявший столицу Шамиля, состоял из 10,5 пехотного батальона, 4 рот саперов, 3 рот стрелков, 2 дивизионов грузинской пешей милиции, 4 казачьих сотен, 9 сотен горской конной милиции, расчетов 2 легких и 14 горных орудий.

На обратном пути через дремучие Ичкерийские леса экспедиционный отряд находился под постоянными ударами горцев, нападавших из засад, и понес большие потери. Впрочем, немалые потери понесла и противная сторона. Всего на дороге в горах насчитали 22 завала, не считая засек и волчьих ям. Чтобы облегчить обозы, Воронцов приказал уничтожить походные тяжести и сжег свое собственное имущество, проводя ночи на голой земле.

Ему удалось сохранить порядок и бодрость в отряде до конца пути. 20 июля подошедший с равнины отряд генерала Фрейтага избавил войска Даргинской экспедиции от вражеского окружения. Всего в том походе погиб 3631 человек. По сей день Даргинский поход в «логово Шамиля» считается одной из самых спорных страниц Кавказской войны.

Поход на аул Дарго потряс тогда русское офицерство своей кровавой бессмысленностью: сопряженный с большими людскими потерями захват официальной резиденции имама, которую тут же пришлось оставить ее владельцу, не повлиял на ситуацию в войне на Северном Кавказе. Если и повлиял, то в худшую для России сторону. Об этом писали многие современники-мемуаристы.

Тогда стало ясно, что перед Отдельным кавказским корпусом задачи стоят гораздо сложнее, чем это казалось в начале затянувшейся Кавказской войны. Огромные военные усилия привели к началу 1840-х годов к взрыву в горах религиозного фанатизма и усилению имамата Шамиля. Немалую «каплю масла» подлил в такую внешнеполитическую для Российской империи ситуацию во многом неудачный Даргинский поход.

За Даргинский поход, который изменил ход Кавказской войны, император Николай I удостоил генерала от инфантерии графа М.С. Воронцова княжеского титула. И назначил его шефом Куринского егерского полка. Государь писал своему наместнику:

«Честь и слава вам и храбрым нашим войскам, что называвшееся невозможным – исполнено. О мужестве, стойкости и терпении войск среди трудов и лишений всякого рода нечего распространяться; они глядели на вас, шли за вами, терпели с вами, и они русские».

В отличие от многих предыдущих кавказских наместников, Воронцов не уповал только на вооруженную руку: он дополнял военные усилия новой экономической политикой. При нем и Закавказье, и Северный Кавказ получили право свободной торговли. Это сразу же оживило хозяйственную жизнь горного края, сделало мир на Кавказе куда более привлекательным, чем постоянное существование под угрозой бедствий войны.

Это понял император Николай I, как самодержавный монарх, заинтересованный в мире и покое на окраинах державы Романовых. Можно считать, что именно он поставил перед собой задачу осуществить полную интеграцию Кавказа в состав Российской империи, причем намеревался это сделать без всяких оговорок и послаблений. Такую цель и должен был осуществить М.С. Воронцов, наделенный всеми правами царского наместника. Николай I не случайно в сентябре 1846 года обратился к нему с такими словами:

«Слушай меня и помни хорошо то, что я буду говорить. Не судите о Кавказском крае, как об отдельном царстве. Я желаю и должен стараться сливать его всеми возможными мерами с Россиею, чтобы все составляло одно целое…»

…В дальнейшем Воронцов стал придерживаться ермоловской стратегии в покорении тех горских областей, население которых выступило против владычества России. Завоевание гор Северного Кавказа шло постепенно, но настойчиво, так, чтобы на каждом новом приобретенном пункте становиться твердой ногой.

Одновременно царский наместник принимает меры для гражданского благоустройства горного края. Закавказье разделяется на губернии. Учреждаются учебные заведения. В Тифлисе открывается первый театр, начала выходить газета «Кавказ». В городах появляются публичные библиотеки, отделения Географического общества. Проводится преобразование финансовой системы.

Принимаются меры хозяйственного развития Кавказского региона: его сельского хозяйства, горнорудного дела, дорожного строительства и торговли. Открывается пароходное сообщение по реке Куре. Составляются топографические карты Кавказа, проводится военно-статистическое описание закавказских губерний, что было особенно важно для военного времени.

Примечательно, что «изгнанный» императором Николаем I из Тифлиса «проконсул Кавказа» А.П. Ермолов, внимательно следивший за событиями в этом горном краю, отозвался о графе Воронцове, как царском наместнике и главнокомандующем Отдельным Кавказским корпусом, самыми доброжелательными к нему словами: «Он… милейший друг и удивительнейший из чиновников».

В 1847 году генерал от инфантерии князь Воронцов предпринимает новый поход в Горный Дагестан. Он лично руководит штурмом укреплений аула Гергебиль, осадой и взятием аула Салты. Овладение последним опорным пунктом Шамиля стоило для кавказских войск жизни 100 офицеров и более 2 тысяч нижних чинов.

В той экспедиции в горы Михаил Семенович оказался тяжело больным человеком, едва не лишившимся зрения. При своем почтенном возрасте он продолжал сохранять присущее ему хладнокровие и мужество. Князь А.И. Барятинский, будущий кавказский наместник, вспоминал о нем:

«Храбрость эта была поистине джентльменская, всегда спокойная, всегда ровная…»

Чтобы поддержать жизненные силы, дух и стойкость своего наместника в Тифлисе, император Николай I, благодаря его за «водворение спокойствия и безопасности в… части Дагестана», сообщает Михаилу Семеновичу о зачислении его сына, Семена Воронцова, в лейб-гвардии Семеновский полк и назначении своим флигель-адъютантом.

В марте 1852 года, на Пасху, николаевскому сановнику князю М.С. Воронцову вместе с нисходящим потомством жалуется титул «светлости». Так он вошел в круг высшей аристократии Европы.

К весне 1853 года отряды имама Шамиля удалось полностью вытеснить из Чечни в дагестанское высокогорье. Но тут появляется новая опасность южным российским пределам: стали резко обостряться отношения с Турцией, которая в очередной раз сделала ставку на поиск союзников на Северном Кавказе. Тифлисский наместник по этой причине озаботился укреплением Черноморского побережья Кавказа, сухопутной границы.

Воронцов в годы своего кавказского наместничества оставил «частый след» в мемуарах и литературных произведениях. Великий русский писатель Лев Толстой в своем широко известном рассказе «Хаджи-Мурат» так отзывался о нем:

«Воронцов, Михаил Семенович, воспитанный в Англии, сын русского посла, был среди русских высших чиновников человек редкого в то время европейского образования, честолюбивый, мягкий и ласковый в обращении с низшими и тонкий придворный в отношениях с высшими. Он не понимал жизни без власти и без покорности.

Он имел все высшие чины и ордена и считался искусным военным…

Ему в 51-м году было за семьдесят лет, но он был совсем еще свеж, бодро двигался и, главное, вполне обладал всей ловкостью тонкого и приятного ума, направленного на поддержание своей власти и утверждение и распространение своей популярности».

…Годы давали знать о себе, сказывалось заболевание кавказской лихорадкой. В декабре 1854 года светлейший князь Воронцов увольняется со службы и покидает Тифлис. Последними плодами его распоряжений как главнокомандующего Отдельным Кавказским корпусом в начавшейся Восточной (или Крымской) войне 1853–1856 годов стали победы русского оружия над турками. Отличились отдельные отряды генералов Андроникова, Бруннера и князя Бебутова, стоявшие на прикрытии государственной границы.

После этих поражений «Азиатская» армия Блистательной Порты уже не помышляла о вторжении в российское Закавказье, а думала только о защите собственной территории от «кавказцев», прошедших школу горной войны под начальством наместника светлейшего князя Воронцова. Такая «защитная война» сложилась для османов крайне неудачно: они потеряли, среди прочего, самую сильную на границе с Россией крепость Карс.

Оставив за собой только должность члена Государственного совета и необременительные обязанности императорского генерал-адъютанта, Михаил Семенович после лечения за границей поселяется в Одессе.

26 августа 1856 года, в день коронации Александра II, светлейший князь, находившийся по такому случаю в первопрестольной Москве, производится в генерал-фельдмаршалы Российской империи: «За заслуги Престолу и Отечеству». По такому поводу он получил много самых искренних поздравлений, в том числе от соратников по войнам против наполеоновской Франции, еще остававшихся в живых, и, разумеется, «кавказцев».

В том же году, 6 ноября, М.С. Воронцов, подлинный герой Бородинской битвы, ушел из жизни. Был похоронен в благодарной ему Одессе, в местном Соборном храме. После смерти его бездетного сына мужская линия княжеского рода с титулом светлости пресеклась.

Полководцу двух императоров – Александра I и Николая I Павловичей не довелось познать окончания Кавказской войны с имаматом Шамиля. Окончательный перелом в ней произошел сразу после окончания Крымской войны. Но тогда наступила уже другая историческая эпоха: другой стала Россия, другим стал и Кавказ. Неоспоримо здесь было то, что наместничество Воронцова, обладавшего «идеей государственника», на горной окраине Российской империи дало свои запоздалые, вызревшие плоды.

…Генерал-фельдмаршал светлейший князь Михаил Семенович Воронцов был награжден следующими отечественными орденами: Святого Андрея Первозванного с алмазами, Святого Георгия 2-й и 3-й степеней, Святого Владимира 1-й степени, Святого Александра Невского с алмазами, Святой Анны 1-й степени с алмазами, Золотым крестом за Базарджик, золотой шпагой «За храбрость» и золотой шпагой с алмазами с надписью «За взятие Варны», знаком отличия «За ХХХ лет беспорочной службы».

Список иностранных орденских наград генерал-адъютанта трех всероссийских императоров впечатляет не менее. За долгую службу державе Романовых он был награжден орденами: французским Святого Людовика 1-й степени, британским Бани 1-й степени, австрийскими Святого Стефана и Марии Терезии 3-й степени, шведскими Серафима и Меча 1-й степени, прусскими Черного Орла и Красного Орла 1-й степени, ганноверским Гвельфов 1-й степени, гессен-кассельским Заслуг 1-й степени, сардинским Святых Маврикия и Лазаря 1-й степени, греческим Спасителя 1-й степени, турецким Славы с алмазами,

Обращает в этих двух наградных списках одна показательная деталь: генерал-фельдмаршала светлейшего князя М.С. Воронцова если монархи и награждали орденами, то только высших, 1-х степеней. Как говорится, по его заслугам оказывалась и честь. Честь же в орденах десяти иностранных государств отдавалась ему как полководцу России, царскому наместнику на Кавказе и одному из влиятельнейших людей – аристократов империи Романовых. И как редкому «баловню судьбы».

Михаил Милорадович

Герои 1812 года. От Багратиона и Барклая до Раевского и Милорадовича

Происходил из дворян Полтавской губернии, выходцев из Герцеговины при Петре I, имевших корни в сербской знати. Родился 1 октября 1771 года в семье екатерининского генерал-поручика А.С. Милорадовича и дочери богатого украинского помещика Марии Андреевны Горленки, племянницы Иосифа Горленка, епископа Белгородского.

Милорадович-старший был дружен с А.В. Суворовым, который не раз бывал в его доме. Известно, что Суворов однажды сказал отцу о его единственном сыне: «Миша Милорадович будет славным генералом».

Военную службу «начал младенцем», будучи записан Милорадовичем-старшим по протекции в армию. В 9 лет Михаила перевели в лейб-гвардии Измайловский полк по высочайшей воле подпрапорщиком. После этого он получил отпуск для продолжения обучения уже не домашнего, а за границей, что позволяло ему состояние родителей.

Хорошо зная немецкий язык, Милорадович-младший (вместе с двоюродным братом Григорием) сперва изучал гуманитарные науки в известном для той эпохи Кенигсбергском университете. Здесь братья Милорадовичи прошли четырехлетний курс наук «под руководством знаменитого Канта», «философский гений которого в те годы достиг высшего расцвета». Канта называли «энциклопедически образованным оригинальным мыслителем, поднявшимся на вершины духовной культуры своей эпохи».

После Кенигсберга и Геттингена, где он учился два года, Михаил Милорадович слушал лекции в учебных заведениях Лейпцига, Потсдама и Берлина.

Затем юноша приобщился к наукам военным, осваивая артиллерию и фортификацию в городах Страсбурге и Меце, куда он прибыл «для усовершенствования в военных науках». Имел большой интерес и к военной истории: «его любимым чтением оставались книги о великих полководцах».

В Россию 16-летний отпускник-гвардеец, получивший самое разностороннее европейское образование, возвратился в 1787 году. Интересен такой факт: перед возвращением в Отечество Михаил Милорадович был принят королем Франции Людовиком XVI и королевой Марией Антуанеттой. Король собственноручно подписал ему визу на выезд.

Быть военным стало для него продолжением семейной традиции. Собственно говоря, к этому готовил его отец, к военному поприщу готовился и он сам. В апреле того же 1787 года Михаил Милорадович получает производство в первый офицерский чин прапорщика «своего» лейб-гвардии Измайловского полка.

Боевое крещение совсем молодого офицера оказалось не за горами. Уже вскоре началась Русско-шведская война 1788–1790 годов, в которой столичному гарнизону, основу которого составляла гвардейская пехота, пришлось принять самое деятельное участие. Боевые действия велись большей частью на территории Южной Финляндии и в прибрежных водах Финского залива. Михаил Милорадович воевал со шведами в чине подпоручика.

Милорадович рос по службе быстро. В августе 1797 года он жалуется полковничьим чином, в 26 лет. Менее чем через год он становится генерал-майором (в 27 лет) и получает самостоятельное командование, став шефом Апшеронского мушкетерского (пехотного) полка. К слову говоря, одним из любимых полков генералиссимуса А.В. Суворова-Рымникского, князя Италийского.

Можно считать, что при императоре Павле I у Милорадовича не было проблем с карьерным ростом. Во время пребывания лейб-гвардии Измайловского полка на коронационных торжествах в Москве, в 1797 году, государь обратил внимание на Милорадовича. Впоследствии Павел I считал его одним из лучших офицеров «своей» императорской армии.

В должности шефа апшеронцев Милорадович принял участие в суворовских Итальянском и Швейцарском походах 1799 года. Именно в них проявилась во всей красе находчивость и бесстрашие будущего героя Отечественной войны 1812 года. Позже о Милорадовиче-суворовце писали, что он «боевой генерал и прекрасный исполнитель на поле битвы самых опасных и важнейших поручений Главнокомандующего» и что «его высоко ценил Суворов». То и другое полностью соответствовало истине.

Милорадович обладал редким даром водить в бой людей в самых опасных для жизни, неординарных ситуациях. В таких ситуациях, когда одного бесстрашия и командирской удали было мало. А требовалась еще твердость воли и отчаянная решительность в поступках на поле брани.

При штурме укрепления Альт-Дорфа отступающие французы подожгли мост, рассчитывая тем самым сдержать натиск русских. Видя замешательство среди своих солдат, Милорадович выхватил шпагу и первым ринулся в огонь, полыхавший на мосту. Гренадеры бросились за ним в штыки и в считаные секунды оказались на противоположном берегу, чего неприятель никак не ожидал.

Показателен бой за населенный пункт Локко. 3-тысячный отряд генерал-майора князя П.И. Багратиона отражал контратаки 5 тысяч французов, выбитых им из Локко. Суворов приказал Милорадовичу оказать помощь багратионовским егерям. Тот посадил батальон гренадеров на повозки и прибыл к месту событий, когда егеря, которые вели бой уже 12 часов, уступили французам окраину Локко и теперь находились под угрозой обхода с фланга.

Теперь судьба боя зависела от гренадерского батальона, прибывшего на поддержку. Генерал-майор Милорадович решительно провел своих людей сквозь егерскую цепь и начал штыковую атаку. Суворов, оценивший инициативные и умелые действия своего подчиненного, писал в донесении монарху:

«Генерал Милорадович… выпередя быстро прочие войска, тотчас вступил в дело с великой храбростью» и «вырвал у французов победу».

Биограф Михаила Андреевича – В.С. Норов, рассказывая о бое у Локко, отметил: «Милорадович, находившийся в деле сем, показал опыты неустрашимости и мужества своего и обратил на себя особое внимание бессмертного Суворова».

Когда русскому отряду предстояло под неприятельским огнем переправиться через реку Верону, Михаил Андреевич, одетый в приметный для французских стрелков генеральский парадный мундир, при орденах, выехал впереди колонны пехоты. Адъютант предупредил его:

– ?Неприятель целит в вас!

– ?Что ж, посмотрим, умеют ли они стрелять, – ответил генерал и поскакал к переправе, ведя за собой отряд.

В том деле французам не удалось защитить переправу, хотя и обороняли они выгодную для себя позицию. Русская пехота, бесстрашно «перейдя реку», устремилась в рукопашный бой, от которого неприятель «отказался». Милорадович оказался героем событий, которые состоялись на том и на другом берегу Вероны.

Император Павел I о подвигах шефа Апшеронского мушкетерского полка узнавал из донесений А.В. Суворова-Рымникского, который никогда не забывал упомянуть в них отличившихся офицеров и генералов. Милорадович был сперва награжден орденом Святой Анны 1-й степени, а затем пожалован званием командора Мальтийского ордена с ежегодным пенсионом в 10 тысяч рублей.

Суворов назначил приглянувшегося ему в боевой ситуации Милорадовича дежурным генералом при своем штабе. Так Михаил Андреевич, говоря современным языком, стал главным оперативником штаба союзной русско-австрийской армии в Северной Италии. Так раскрылась новая грань его военных способностей.

В Швейцарском походе генерал-майор Милорадович отличился при штурме Сен-Готарда. В походе 1799 года он подружился с великим князем Константином Павловичем, который в 1825 году по своей воле отказался от российского императорского престола.

В летописи суворовского Швейцарского похода был такой боевой эпизод. При переходе через Альпы Милорадович начальствовал над передовым отрядом. Достигнув вершины горы, утесистой, как стена, солдаты были в недоумении: как спуститься вниз?

– ?А вот как, – сказал Милорадович, опрокинулся на спину и покатился вниз.

Солдаты сделали то же самое и покатились за ним. Ожидавший у подошвы горы неприятель встретил их жестоким ружейным огнем. Но русский отряд, упавший с облаков, как горная лавина, расстроил, смял и раздавил французских стрелков.

…Вернувшись из Итальянского и Швейцарского походов, Апшеронский пехотный полк вместе со своим шефом вплоть до 1805 года квартировал на Волыни. Оттуда апшеронцы в составе кутузовской армии выступили в Австрию: началась Русско-австро-французская война. Милорадовичу вверяется командование пехотной бригадой. Бригада проделала поход с Волыни до западных границ империи Габсбургов «без нареканий» и людских утрат. Русская же армия к началу войны опоздала в силу удаленности России от места событий.

После поражения союзников в сражении под Ульмом в октябре 1805 года генерал-майор Милорадович командовал арьергардом русских войск. В ходе ожесточенных боев арьергард сдержал натиск преследователей и не позволил французам развить успех Ульмской баталии. Арьергард не дал себя ни обойти, ни связать боем в невыгодных условиях.

Командуя бригадой при отступлении армии М.И. Голенищева-Кутузова от Браунау, Милорадович и его бойцы отличились в сражении при Амштеттене. Именно он оказал большую поддержку князю П.И. Багратиону в неравном по соотношению сил бою с кавалерией маршала империи Мюратом и гренадерами еще одного наполеоновского полководца, Удино. Главнокомандующий русской армией писал в донесении императору Александру I из местечка Мелька:

«…Нападение неприятельское было так сильно, что должно было его (Багратиона. – А.Ш.) подкрепить резервным корпусом под командою генерал-майора Милорадовича».

В столкновении при Кремсе в том же октябре месяце 1805 года Милорадович руководил фронтальными атаками против французов, тем самым гася их наступательный пыл. Однако командовавший противной стороной маршал Адольф Эдуард Казимир Мортье упорствовал: он задействовал в деле все три пехотные дивизии своего корпуса – генералов Газана, Дюпона и Дюмонсо.

По дороге на Штейн французы затеяли схватку за селение Унтер-Лойбен, которое несколько раз переходило из рук в руки. В конце концов Милорадовичу пришлось, «огрызаясь» ударами в штыки, отступить. Тем самым он заманивал увлекшегося Мортье, одного из лучших полководцев Французской империи (и к тому же генерал-полковника артиллерии и моряков Императорской гвардии), в западню, под удар с флангов. И это ему вполне удалось.

Под такой удар попала атаковавшая в первой линии пехотная дивизия генерала Газана. Она была сбита полками Милорадовича в «собственный тыл», потеряв при этом 5 орудий и 1,5 тысячи человек пленными. Маршалу Мортье с остатками дивизии пришлось пробиваться через русские ряды, что ему и удалось сделать. У берега Дуная разбитых французов ожидали суда. Погрузка на них всех, кто это мог сделать, шла под огнем русских батарей, поставленных у самой воды.

Император Наполеон I воспринял известие о поражении французского корпуса под Кремсом и редкой неудаче маршала Мортье с нескрываемым огорчением. Молча выслушав донесение, Бонапарт произнес одно-единственное слово: «Побоище».

Голенищев-Кутузов, сумевший под Кремсом заставить маршала Мортье с его корпусом вновь перебраться на правый берег Дуная, в донесении государю так описывал «отличия» подчиненного ему рядового генерала в том деле, прося дать ему новый чин за оказанные заслуги:

«Генерал-майор Милорадович… во время сражения в Кремсе он выдержал весь неприятельский огонь с утра до самого вечера и не токмо не уступил свое место, но часто опрокидывал неприятеля на штыках и тем дал время зайтить нашим ему с тылу и решить победу, то неблагоугодно ли будет и сего храброго генерал-майора пожаловать в генерал-лейтенанты».

Император Александр I исполнил прошение полководца. И даже наградил героя той баталии дважды. За дело при Кремсе Михаил Андреевич был пожалован Военным орденом Святого великомученика и победоносца Георгия 3-й степени и получил производство в чин генерал-лейтенанта. В числе первых его поздравил М.И. Голенищев-Кутузов.

В сражении при Аустерлице Милорадович командовал одной из колонн союзных армий, при которой находились со своими свитами монархи России и Австрии. Колонна (4-я) оказалась в эпицентре битвы, приняв на себя всю мощь атакующего удара французской армии. Очевидец тех событий писал:

«…Наш центр прорван, колонна Милорадовича рассеяна, и сражение безнадежно потеряно».

Считается, что отчасти поражение союзников в этой битве было связано с плохим знанием их командования обстановки перед собой. Вина здесь лежит и на Милорадовиче. Начальник 2-й колонны генерал-лейтенант на русской службе граф А.Ф. Ланжерон в своих мемуарах, оправдывая собственную неудачу, так упрекает его в слабом «водительстве» колонны:

«…Теперь я должен оставить рассказ о действиях своей колонны, чтобы описать неудачи четвертой колонны.

Мы видели, что эта колонна, при которой находились государи, должна была пройти Пунтовиц и атаковать Кобельниц.

В 7 часов утра она начала движение и шла левым флангом, имея русских в голове. Впереди шел Новгородский полк, а за ним Смоленский, Апшеронский и Малороссийский гренадерский и 12 батарейных орудий полковника Кудрявцева. Колонна шла повзводно, без приказаний, без предосторожностей, без авангарда, без разъездов; даже ружья не были заряжены, и сделали это только в 300 шагах от противника.

Говорят, при ней не было кавалерии, но разве генерал Милорадович не имел при себе адъютантов и ординарцев-казаков? Не мог разве он послать хотя бы одного из них осмотреть впередилежащую местность? Разве он не мог сделать это сам? И что делали 500 кавалеристов конвоев государей и Кутузова?

Что делали молодые адъютанты императора, его ординарцы и бывшие при них казаки, если 40 000 противника сосредоточились в тысяче шагов от этой колонны и никто об этом не знал. Одного разведчика было достаточно, чтобы заметить расположение противника и спасти армию от поражения наголову, которое ее постигло. Слабая рекогносцировка, которую Кутузов приказал произвести генерального штаба майору Толю, была направлена на Кобельниц, по пути движения колонны, и ничего не было сделано на правом фланге.

Милорадович говорил в свое оправдание, что он не получил никаких донесений из колонны Пржибышевского (генерал-лейтенанта, командовавшего 3-й колонной. – А.Ш.), шедшей впереди него, и поэтому не предполагал французов так близко. Но разве это оправдание чего-нибудь стоит? Приказать произвести рекогносцировку дорог, где предположено идти и дать бой, и освещать свои фланги, есть долг не только генерала, но вообще каждого офицера, командующего отрядом…

Четвертая колонна, пройдя полверсты, очутилась вблизи неприятеля, о котором не подозревала (факт невероятный, но тем не менее действительный). Наконец генерал Кутузов сам приказал, так как об этом не подумал Милорадович, подполковнику Новгородского полка Манахтину скорее выдвинуться и занять Пунтовиц двумя баталионами того же полка. Было 8:30 утра, Манахтин, желая исполнить приказание, столкнулся со всеми французскими массами…

…Французские колонны, позади которых находился сам Наполеон, показались на всех высотах, двинулись в атаку, развернулись на бегу и атаковали русскую колонну. Она была раздавлена и рассеяна менее чем в полчаса: 1-й батальон Новгородского полка продержался некоторое время и был почти уничтожен. Его командир, генерал Репнинский, был ранен тремя пулями…

Французы, предводимые Сультом и Бернадотом, развивали достигнутые успехи с быстротою, не позволившею союзникам собраться. Русские были отброшены на Крженовец, австрийцы – на Аустиерадт, и сражение с самого начала было безвозвратно проиграно…

Если бы император имел в то время военный опыт, который приобрел с этих пор, он увидел бы, что один Милорадович был причиною подобной катастрофы, отнял бы у него после сражения командование и предал бы суду: нельзя было быть более виноватым, чем он. Но вышло наоборот: Милорадович попал в большую милость, чем когда-либо.

Милорадович был очень умен; он чувствовал свою ошибку и сделал все, что надо было, чтобы выказаться пред императором. Он был на великолепной скаковой английской лошади, скакал галопом по фронту, ездил взад и вперед под градом пуль и снарядов самым смелым образом. Он кричал, клялся, ругал солдат и держался все время между ними и противником.

Император был убежден более, чем когда-либо, что Милорадович – герой…»

Можно оставить на совести Александра Луи Андро Ланжерона, графа, маркиза де ла Косс, барона Кони, большинство упреков, сказанных выше в адрес Милорадовича. У французского аристократа на русской службе с Михаилом Андреевичем отношения не сложились. Как известно, Ланжерон, дослужившийся в России до чина генерала от инфантерии, ревниво относился к успехам и отличиям своих соратников по службе, не говоря уже о «худородном» генерале, командовавшем колонной, на которую обрушился главный удар наполеоновской армии.

Можно лишь добавить еще то, что русские войска, составлявшие в сражении при Аустерлице часть союзной армии, действовали по плану, составленному австрийцами и написанному перед самой баталией, вечером, на немецком языке. Известно, что в то утро густой туман, окутавший поле битвы, сыграл с союзниками, двинувшимися в наступление, самую злую шутку. И что лично Милорадович в тот день блеснул бесстрашием, презрением к смерти, но – увы, изменить ход Аустерлицкого сражения он просто не мог.

И что сам Ланжерон, начальствовавший 2-й колонной, не блистал на том же поле брани. Винить же в общей неудаче перед потомками командира другой колонны, думается, не самое пристойное дело для мемуариста.

Следует вспомнить еще и то, что великий в мировой истории венценосный полководец Наполеон I Бонапарт считал викторию французского оружия при Аустерлице самой большой звездой в созвездии военных побед. Битву проиграли по большому счету не командир 4-й колонны и даже (что доказано исследователями) не главнокомандующий русской армией генерал от инфантерии М.И. Голенищев-Кутузов, фактически отстраненный от реальной власти. Дело было проиграно двумя союзными монархами России и Австрии, возжелавшими обрести большую славу и самолично сокрушить новоиспеченного императора Французской империи.

…После аустерлицких событий генерал-лейтенанту М.А. Милорадовичу уже вскоре довелось участвовать в Русско-турецкой войне 1806–1812 годов. Она стала заметной вехой в его полководческой биографии: на этой войне он, как военачальник, глава отдельного корпуса, впервые действовал вполне самостоятельно, принимая на бой ответственные решения.

К слову говоря, отправление Милорадовича на берега Дуная не осталось не замеченным в кругах генералитета русской армии. М.И. Голенищев-Кутузов писал ему в июне 1806 года, вспоминая события при Амштеттине и Кремсе:

«Вы уже оказали великие услуги Ваши отечеству в двух войнах, в которых Вы находились, и Ваши таланты заставляют от Вас надеяться еще больших».

Корпус генерал-лейтенанта М.А. Милорадовича вступил на театр войны, переправившись через Днестр. Оказавшись на территории Придунайских княжеств – Молдовы и Валахии, русские войска в декабре 1806 года нанесли поражение туркам близ города Бухареста, тогда валахской столицы. Бухарест «занимается стремительными действиями», не оставляя неприятелю никаких шансов на упреждение действий русских войск.

Затем состоялось сражение 14 июня 1807 года у селения Обилешти. В нем наголову оказалась разбитой армия великого визиря, так надеявшегося вступить «хозяином положения» в столицу Валахского княжества.

Обрадованный такой «знатной победой», император Александр I по-царски наградил удачливого полководца, пожаловав ему Золотое оружие – шпагу, украшенную алмазами и надписью «За спасение Бухареста». С этим клинком Михаил Андреевич старался не расставаться до конца своих дней.

16 сентября 1809 года Милорадович отличился в большом сражении при Рассевате. Здесь значительные силы турок были разгромлены наголову и обращены в бегство «с рассеиванием по местности».

Рассеватская виктория принесла Михаилу Андреевичу долгожданные и заслуженные личной доблестью и редким умением водить войска в бой эполеты генерала от инфантерии. Высочайший указ о том состоялся быстро, 29 сентября.

…После возвращения с берегов Дуная в российские пределы М.А. Милорадовича ждало назначение генерал-губернатором в Киев. Одновременно ему вверялись войска, квартировавшие на Киевщине; он обладал и военной, и гражданской властью. Думается, что новоиспеченный генерал от инфантерии прекрасно понимал, что Россию ожидает в скором времени большая континентальная война. О противнике гадать не приходилось.

Михаил Андреевич относился теперь к высшему генералитету русской армии и потому попал в поле зрения резидента французской разведки, сотрудника посольства капитана де Лонгерю. Тот составил описания военачальников России, с которыми лично ознакомился император Наполеон Бонапарт, желавший знать «завтрашних соперников в лицо». О генерале от инфантерии Милорадовиче он прочитал следующее:

«38 лет, военный губернатор Киева, пользуется большой популярностью, но не очень хороший генерал; в военном искусстве никогда не делал больших успехов; прежде был адъютантом маршала Суворова, и это во многом способствовало его возвышению. В начале войны с турками командовал авангардом и там получил чин полного генерала. Дурной человек, проевший все состояние…»

…С началом Отечественной войны 1812 года Милорадовичу поручается формирование в Калуге запасных полков из новобранных рекрутов для действующей армии. То есть командовал Калужским резервным корпусом, основу которого составляла пехота. Это был самый значительный армейский резерв, который готовился к началу новой большой войны в Европе. Голенищев-Кутузов, получив назначение стать во главе действующих армий, не промедлил обратиться к генералу от инфантерии М.А. Милорадовичу со следующим приказанием:

«…Нынешний предмет состоит в преграде пути неприятельскому в Москву, к чему, вероятно, и все меры командующими нашими армиями предприняты.

Но знав Вас с войсками, Вашему Превосходительству вверенными, в расположении от Москвы до Калуги, поставлено в виду войскам иметь вторичную стену противу сил неприятельских на Москву по дороге от Драгобужа (Дорогобужа), в той надежде, что Вы, расположа войски, Вам вверенные, сообразно сему предмету, противупоставите силам неприятельским их мужество и вашу твердость с тем, что найдет враг наш другие преграды на дороге к Москве, когда бы, паче чаяния, силы 1-й и 2-й Западных армий недостаточны были ему противостоять.

Расположение Ваше должно быть и в таком смысле, чтобы могли сии армии при надобности удобно опираться на Вас и Вами пользоваться…»

Главнокомандующий на аудиенции у Александра I получил заверение в том, что полки вчерашних рекрутов, составлявшие Калужский резервный корпус, в самом скором времени пополнят его силы. Но начало войны обернулось для двух Западных армий большими потерями в людях. Полки поредели, и пополнить их на полпути к Можайску, перед которым расстилалось Бородинское поле, можно было только за счет Калужского резерва.

Тому так и не пришлось, по кутузовскому замыслу «на худший случай», сыграть в войне роль «вторичной стены против сил неприятельских» на Смоленской дороге. На поле же Бородина «калужане», хотя и прошедшие ускоренный курс обучения, бились мужественно.

Милорадович привел свои полки в стан Главной русской армии у города Гжатска 17 августа в числе 15 589 человек. О том, как этот подготовленный резерв будет использован, главнокомандующий М.И. Голенищев-Кутузов сообщал в донесении императору Александру I:

«…По прибытии моем в город Гжатск нашел я войска отступающими от Вязьмы и многие полки от частых сражений весьма в числе людей истощившимися, ибо токмо вчерашний день один прошел без военных действий. Я принял намерение пополнить недостающее число сие приведенными вчера генералом от инфантерии Милорадовичем и впредь прибыть имеющими войсками пехоты 14 587, конницы 1002, таким образом, чтобы они были распределены по полкам».

Подкрепление, приведенное Милорадовичем на усиление 1-й и 2-й Западных армий, состояло из полков, «одетых и вооруженных», состоявших только из обученных рекрутов с большим недокомплектом офицерского состава и унтер-офицеров. Поэтому М.И. Голенищев-Кутузов принял решение всех рядовых «обратить к укомплектованию старых полков, потерпевших в сражениях». А офицеров, унтер-офицеров и барабанщиков отправить назад в Калугу «к новому формированию».

Таким образом, Милорадович лишился командования своим Калужским резервным корпусом. Но не у дел опытный в боевых делах Михаил Андреевич не остался. Голенищев-Кутузов, «отняв» у него один корпус, вверил в его командование два других корпуса. В приказе по армиям? 1 от 18 августа 1812 года, подписанном главнокомандующим в Главной квартире в селе Царево-Займище, говорилось на сей счет следующее:

«…По случаю предназначенного мне укомплектования 1-й и 2-й армий войсками, приведенными г. генералом Милорадовичем, поручаются в начальство его 2-й и 4-й корпусы 1-й Западной армии».

Иначе говоря, М.А. Милорадович получает под свое начальство треть пехотных сил армии Барклая-де-Толли, становясь, таким образом, его «правой рукой». Именно это обстоятельство определило его роль в высшем генералитете кутузовской армии в ходе генеральной баталии Отечественной войны 1812 года.

…В Бородинском сражении генералу от инфантерии М.А. Милорадовичу, учитывая его опыт и способности, сперва поручили командование войсками правого крыла русской позиции, то есть немалой частью сил 1-й Западной армии. Здесь по кутузовской диспозиции расположились 4-й и 2-й пехотные корпуса генерал-лейтенантов графа А.И. Остермана-Толстого и К.Ф. Багговута. В подчинении Михаила Андреевича находились и два кавалерийских корпуса, стоявших во второй боевой линии – 1-й и 2-й генерал-адъютантов Ф.П. Уварова и барона Ф.К. Корфа.

То есть войсковая группировка, отданная на поле Бородина под командование Милорадовича, была достаточно мощной, чтобы отразить удар Наполеона по правому флангу русской позиции. Но события в сражении развивались так, что расположенные здесь войска оказались не у дел на своем месте. Зато они стали резервом («подпорой») для багратионовской армии и тех сил, которые сражались в позиционном центре.

…Ход сражения с самого утра стал «изменять» расположение русских войск на поле Бородина. Коснулось это и правофланговой группировки Милорадовича. Сперва ему было приказано отрядить на помощь Багратиону 2-й пехотный корпус Багговута. Затем он и сам с 4-м пехотным корпусом перешел на усиление центра позиции Главной армии. Когда началась борьба за Курганную высоту, то в ней принял участие 2-й кавалерийский корпус генерала Ф.К. Корфа.

После смертельного ранения П.И. Багратиона по приказу главнокомандующего Милорадович оказался в самом центре позиции русских войск. В кутузовском донесении о состоявшейся битве при Бородине императору Александру I о событиях на исходе дня говорилось следующее:

«…Правой и левой фланги нашей армии сохраняли прежнюю позицию; войски, в центре находящиеся под командою генерала от инфантерии Милорадовича, заняли высоту близ кургана (Батареи Раевского. – А.Ш.) лежащую, где, поставя сильные батареи, открыли ужасный огонь на неприятеля. Жесткая канонада с обеих сторон продолжалась до глубокой ночи.

Артиллерия наша, нанося ужасный вред неприятелю цельными выстрелами своими, принудила неприятельские батареи замолчать, после чего вся неприятельская пехота и кавалерия отступила…

Таким образом, войска наши, удержав почти все свои места, оставались на оных…»

Милорадович в день 26 августа был готов сражаться на поле Бородина до победного конца. Генерал от кавалерии П.Х. Граббе, тогда поручик лейб-гвардии Конной артиллерии, адъютант А.П. Ермолова, по окончании баталии был послан Голенищевым-Кутузовым «поздравить начальников войск с отражением неприятеля и предварить о наступлении на него на утро». Граббе пишет в своих мемуарах:

«…В центре Милорадович выслушал меня и приказал доложить, что он берется (если угодно будет главнокомандующему) отнять без большого урона центральную батарею (Раевского). Действительно, ничто столько не доказывало крайней степени изнеможения неприятеля, как бесполезное обладание этой важной точкой нашей позиции, куда не были даже выдвинуты их батареи.

Наконец сумерки, и потом давно желанная ночь, спустились и покрыли мраком навсегда увековеченные поля, человеческою жатвой покрытые».

Когда русская армия по Можайской дороге уходила с поля Бородина, именно генералу от инфантерии М.А. Милорадовичу было поручено Голенищевым-Кутузовым командование арьергардом. Одновременно ему приказывалось исполнять обязанности командующего поредевшей, но не утратившей готовности сражаться 2-й Западной армией.

Состав арьергарда значительно усилился, чем это было перед Можайском. В него вошли: казачий корпус атамана М.И. Платова, 1, 2, 3 и 4-й кавалерийские корпуса, 4 полка пехоты (Софийский, Либавский, Бутырский и Томский), 6 егерских полков, 4 артиллерийские роты (2 батарейные, 1 легкая и 1 конная). То есть это была маленькая конная армия, усиленная артиллерией и 10 пехотными полками (почти 2 дивизиями).

Свой первый бой арьергард Главной русской армии под командованием Милорадовича провел на Можайской дороге 29 августа у села Крымского. Бой закончился только глубокой ночью. Атаки преследователей, прежде всего многочисленной кавалерии, оказались успешно отраженными. Им не удалось прорвать линию русского заслона и устремиться в погоню за главными силами кутузовской армии. А.П. Ермолов от имени главнокомандующего писал после боя у Крымского Милорадовичу:

«Неприятель не с такой уже живостью преследовал. Храбрость войск арьергарда под искусным Вашим командованием отделяет от армии беспокойство».

На следующий день авангард Великой армии атаковал отступавших русских при селе Кубинке. Но и на сей раз маршал Иоахим Мюрат успеха не имел: он не сумел кавалерией ни охватить фланги противника, ни зайти ему в тыл, чтобы отрезать от основных сил хотя бы часть кутузовских войск. Сам Милорадович писал о тех арьергардных боях так:

«30–31 августа я так мало отступал, что армия находилась за мной уже в 40 верстах, чему князь Кутузов насилу поверил, и, следовательно, могла без всякой опасности отходить».

После ожесточенных столкновений у села Крымского и при селе Кубинке наполеоновский авангард до самой Москвы следовал на «почтительном» удалении, исключавшем возможность безнаказанного артиллерийского об