Book: Приют Одиннадцати



Приют Одиннадцати

Глава 1

Германия, земля Северный Рейн — Вестфалия, автобан на отрезке Леверкузен — Кёльн. 2005 год.


За мостом через Рейн, в том месте, где дорога делает крутой поворот в сторону Кёльна, водитель автобуса не справился с управлением. Двухэтажный монстр несколько раз качнулся из стороны в сторону и тяжело завалился на бок. Скорость была высокой, «Неоплан» ещё сотню метров протащило по мокрому асфальту и выбросило на обочину.

Через несколько минут на место аварии прибыли машины скорой помощи, полицейские, спасатели и пожарные. Последние оказались как нельзя кстати: взрыва не было, но перевернувшийся автобус все-таки загорелся из-за утечки топлива.

Оставшихся в живых перевезли в Университетскую клинику Кёльна. Те, кому повезло меньше, остались лежать на обочине, обёрнутые в чёрные пластиковые саваны.

Среди тех, кто сейчас ехал в клинику, был высокий худощавый молодой человек с обветренным загорелым лицом и блуждающим взглядом. Ещё до приезда полиции и волонтёров парень помог выбраться из дымящегося автобуса нескольким пассажирам. Нырял в горящий салон не задумываясь, на автомате, словно делал это не в первый раз.

Казалось, парень с трудом воспринимал происходящее, что легко объяснялось перенесённым стрессом. Молодого человека можно было принять за военного, но выправка, выносливость и способность принимать быстрые решения резко контрастировали со щетиной на лице и длинной свалявшейся шевелюрой. К прочим особенностям, или скорее к странностям, можно было отнести и его старомодный наряд: куртка допотопного покроя, потёртый свитер и широченные шаровары защитного цвета, заправленные в шерстяные гетры. На одежде не было заметно следов крови, на лице и руках — ни одной царапины.

Парня здорово знобило. Когда он забирался в карету скорой помощи, один из санитаров набросил ему на плечи плед. Всю дорогу до Кёльна молодой человек сидел, обхватив голову руками, и почти не отрывал взгляда от своих армейских ботинок. Изредка поглядывал в окно, изучая безрадостный зимний пейзаж. В эти моменты в его взгляде читались страх и удивление. Он явно не понимал, где находится и что происходит.


При первом осмотре выяснилось, что пациент отделался только лёгкими ушибами. Молодой человек лежал в отдельной палате и сбивчиво отвечал на вопросы медперсонала.

— Ваше имя, пожалуйста?

Этот простой вопрос поставил пациента в тупик. Он не мог вспомнить не своего имени, ни адреса. Ничего не знал о родственниках. Откуда он родом, куда ехал и как попал в автобус, он тоже не мог сказать. Помнил только то, что произошло с ним сразу после аварии. С той самой минуты, когда разбитые стёкла, дорожная пыль и крики пассажиров заполнили салон «Неоплана», память обрывалась, словно плёнка в кинопроекторе. Резко, без предупреждения, живая картинка катастрофы сменялась абсолютной пустотой, белым светом, вакуумом. На смену крикам о помощи приходила тишина.

У парня не было ни денег, ни документов. Ровным счётом ничего, что могло рассказать о его личности или роде занятий. Оставалось надеяться, что при осмотре места аварии полиция найдет паспорт или водительское удостоверение. По крайней мере, на документах должна быть его фотография, личность его станет известна, о нём сообщат родственникам, а дальше… Для начала хотя бы это.

Врачи вышли из палаты. Оставшись в одиночестве, молодой человек почувствовал страх. Испугался, что неизвестность сейчас накроет и эти первые часы после катастрофы.

Реальность и вправду отступала, белым туманом заволокло место аварии, дорогу сюда, в Кёльн. Парень старался подробно восстановить в памяти детали: горящий автобус, приезд полиции, осмотр, разговоры с эскулапами, их имена на бейджиках, пытался зацепиться хоть за что-то.

Ему удалось оживить картинки, вспомнить обрывки фраз. «Возможно, потеря памяти — следствие удара головой или пережитого шока…» Внешний осмотр и томография не показали отклонений. Не было ни гематомы, ни болей, ни слабости или тошноты. «Ретроградная амнезия, — сказал врач. — Небольшое сотрясение, скорее всего, спровоцировало. Пройдёт со временем».

Последние часы обрели плотность, собрались в единое целое. Теперь можно попробовать продвинуться дальше, но все усилия оказывались напрасны — опять эта белая непроницаемая стена. Парень не мог сказать, женат он или нет, есть ли у него дети… Каким было его детство, как выглядят родители, где находится его дом. Странное и пугающее чувство, словно его выдернули из другого мира и поместили в среду, о которой он не имел ни малейшего понятия. «Пройдёт со временем», — повторил он слова врача.

Продолжая размышлять о последних событиях, молодой человек закрыл глаза. Страх неизвестности отступил, навалилась дикая усталость.

* * *

Он проснулся от шума и увидел в дверях палаты медсестру. Бледную и худую. Её тощие запястья и лодыжки взывали к состраданию. Тонкие губы, старательно подведённые карандашом, не казались чувственными и пухлыми. Наоборот, её нарисованный рот в сочетании с бледным лицом выглядел нелепо.

Молодой человек посмотрел на часы. С того момента, как он заснул, прошло не более получаса.

— Хорошо, что вы проснулись, — с наигранной радостью сказала сестра, как будто это не она секунду назад громко хлопнула дверью.

Парень невнятно пробурчал в ответ, недовольный тем, что его разбудили. Он отвернулся к стене и закрыл глаза, но тут сестра произнесла фразу, которая мгновенно прогнала сон и усталость.

— К вам посетитель. Конечно… Если вы не в состоянии… — худышка остановилась на полуслове, выдерживая паузу. Её дребезжащий голос стал ироничным и даже злым. Казалось, ещё немного, и она презрительно фыркнет.

— Что вы сказали? Посетитель? — пациент рывком сел на кровати. — Конечно, в состоянии. Он где? Здесь?

— Внизу, в вестибюле.


Сестра по селектору связалась с дежурным и назвала номер палаты. Подошла к столику и поменяла местами графин и вазу с герберами. Можно подумать, что именно ради этого действия она поднималась в лифте на третий этаж. Это было довольно мило с её стороны, если бы не раздражение, сквозившее буквально в каждом жесте.

— Он кто, родственник? — спросил пациент.

— Нет, но он сказал, что знает вас.

«Хоть что-то проясняется», — обрадовался парень, встал с постели и накинул халат. Ему совсем не хотелось выглядеть больным и уж тем более беспомощным перед посетителем, кем бы он ему ни приходился.

Молодой человек умылся, привёл в относительный порядок шевелюру и критически оглядел себя в зеркало. Вполне цветущий вид, если не брать в расчёт больничный халат и тотальную амнезию. Он уже хотел отойти от зеркала, но в последний момент ещё раз взглянул на своё отражение. Оно показалось ему непривычным, чужим.

* * *

В палату вошел невысокий смуглый мужчина с темными, близко посаженными глазами и короткой бородкой. Ничего особенного, если не считать синей спортивной сумки через плечо, которая совершенно не сочеталась с его строгим костюмом.

Посетитель не показался молодому человеку даже мало-мальски знакомым. А он надеялся, что один только вид незнакомца разрушит белую стену и воспоминания нахлынут сами собой. Парень прислушался к себе. Абсолютная пустота. Ничего не ёкнуло, не приоткрылось, никаких переживаний, ассоциаций. Как и прежде, куцые воспоминания откатились до момента удара автобуса об асфальт и остановились. Молодой человек был подавлен. Появление незнакомца не заставило вращаться заклинивший механизм памяти. Оставалось надеяться, что эта встреча прольет хоть какой-то свет на прошлое или подскажет, в каком направлении следует двигаться. Возможно, что гость сейчас сам расскажет всю историю.

Посетитель протянул смуглую руку.

— Ракеш.

Парень посмотрел на белёсую ладонь незнакомца, на его тонкие пальцы и спрятал руки за спину.

— Угу, давно не виделись.

— Ценю ваш юмор, — ответил посетитель и дружелюбно улыбнулся.

— Говорят, что мы знакомы. Это так?

Ракеш указал на стул.

— Можно я присяду? С самого утра сегодня на ногах.

Парень кивнул. Ракеш поставил на пол спортивную сумку, и они сели за столик друг напротив друга. Молодой человек более внимательно рассмотрел посетителя. Карие с искринками глаза, тёмные волосы и смуглая кожа говорили о том, что он не местный. По крайней мере, незнакомец сильно отличался от светловолосых и бледных врачей, медсестёр и полицейских. Парень не хотел первым начинать разговор, боялся показать свою заинтересованность. В то же время он видел, что и Ракеш несколько растерян. Безусловно, тому было о чём рассказать, но, как это часто бывает при переизбытке информации, непонятно, с чего нужно начинать.

Важный разговор сродни классической музыке: продуманное вступление, яркая и запоминающаяся суть и логичное завершение. Выпадет хоть одна из составляющих, тогда и музыка и беседа превратятся в хаос, поток ничего не значащих звуков. А пустопорожний трёп похож на балаганную эстраду. С любого момента можешь начать слушать и так же внезапно отключиться — ничего не потеряешь, разве что время сэкономишь. Наверное, поэтому Ракеш медлил. Прошла минута или больше, прежде чем он решился заговорить.

— Давайте я начну с главного. Я хорошо вас знаю. Знаю всю вашу жизнь до сегодняшнего… — посетитель немного замялся, но, подобрав нужное слово, продолжил: — Происшествия, скажем так.

— Может, поделитесь? Вкратце хотя бы.

— Не сейчас, — ответил Ракеш. — Сегодня есть более важные дела…

— Да ну?! — перебил его пациент.

Он с трудом сдержался, чтобы тут же не выставить посетителя за дверь.

Оказывается, у него есть гораздо более важные дела, чем понимание того, кто он есть на самом деле! Вот это новость! Парню показалось, что гость просто издевается над ним или шутит. Ну конечно, шутит. Сейчас Ракеш встанет из-за стола, похлопает его по плечу и скажет: «Дружище, да это же я! Не переживай, сейчас всё тебе расскажу, какие проблемы!» Вместо этого посетитель ещё раз произнёс начало последней фразы, как будто издевался.

— Не сегодня… Времени у нас мало, а успеть нужно многое.

— У кого это — у нас?

— Скоро вы всё узнаете. А пока я предлагаю вам небольшую сделку. Ради вашего же блага.

Парень хмыкнул. Почему не поучаствовать в этой игре, если цена будет не слишком высока? К тому же очереди из желающих освежить его память за дверью не наблюдается. Что остается делать? Может, гость не врёт и действительно многое знает о нём, а сейчас просто цену набивает? Наверняка Ракеш имеет свои мотивы, только ему одному известные.

— Что за сделка? — спросил парень.

— Информация о вас в обмен на ваше полное доверие. Если вы согласитесь точно выполнять все мои инструкции, то в ближайшее время будете знать о себе всё. Вы готовы меня выслушать?

Парень кивнул и сделал вид, что готов выслушать кого угодно на каких угодно условиях. Ракеш кивнул в ответ и продолжил:

— Вам необходимо как можно быстрее покинуть клинику. Не сегодня-завтра вас найдут. Вас уже ищут, и когда…

— Послушайте, я не совсем понимаю, о чём вы толкуете. Кто меня ищет? И зачем? Полиция, может быть? Я что — убийца? Налётчик?

Чтобы успокоить нервного собеседника, Ракеш раскрыл один, но, как выяснилось, очень важный козырь. Он произнёс фразу, сделав ударение на последнем слове:

— Не задавать лишних вопросов — одно из условий нашего договора, Манфред.

Услышав имя, молодой человек вздрогнул. Манфред! Его действительно зовут Манфредом. На долю секунды белая стена исчезла, и он различил яркие картинки, всплывшие перед глазами: заснеженные вершины гор, почти чёрное небо и такие же тёмные скалистые гребни, торчащие из-под снега. Парень даже поёжился от холода, настолько реальными были видения.

Одновременно с этим пришло осознание, что посетитель — кем бы он ни был — действительно знает о нём довольно много, а возможно, и всё. Раз уж одно только имя, произнесённое вслух, смогло оживить его память.

Ракеш молчал, предоставив Манфреду возможность справиться с нахлынувшими эмоциями.

Парню казалось, что ещё одно небольшое усилие, и он начнёт вспоминать всё больше и больше, толчок уже дан, нужно всего лишь раскачать маховик. Он поднял руку, давая понять собеседнику, чтобы тот не мешал. Но ничего больше вспомнить не удалось, на секунду накрывшие Манфреда воспоминания так же быстро и растворились. Понимая, что парень готов слушать дальше, Ракеш продолжил:

— Сегодня вечером вы сядете на автобус, идущий до Франкфурта. Можно добраться на такси или поездом, но автобус будет безопаснее.

Сказав это, он посмотрел на Манфреда. Тот улыбался, вспоминая сегодняшнее происшествие на трассе. «Да уж, куда безопаснее, чем на такси», — подумал молодой человек. Сообразив, что Ракешу не до шуток, Манфред перестал улыбаться.

— Я говорю о безопасности иного рода.

— Я понял.

Во Франкфурте вы остановитесь в отеле «Сенатор». Там на ваше имя уже забронирован одноместный номер. Отель неприметный, вас вряд ли там станут искать, и ещё… В «Сенаторе» есть дополнительный выход на боковую улицу. Так, на всякий случай…


Манфред слушал, и его не покидало ощущение, что он помимо своей воли ввязался в какую-то неприятную и опасную авантюру.

Кто этот незнакомец, пытающийся за информацию получить его полное доверие? Мошенник, слоняющийся по больницам в поисках несчастных, потерявших память? Ну да, имя назвал — появились картинки прошлого. А назови он другое имя, что тогда? Вполне возможно, реакция была точно такой же. Может, припугнуть его? Сказать, что прямо сейчас он сдаст его полиции. И пускай они разбираются с Ракешем. А заодно и с теми, кто якобы на него, Манфреда, охотится. Если они вообще существуют.

Понимая, что потерял нить разговора, Манфред жестом попросил собеседника остановиться. Ему нужно какое-то время, чтобы собраться с мыслями, взять тайм-аут. Манфреду было неприятно чувствовать себя подопытным кроликом, которого заставляют отплясывать за кусок морковки.

— Послушайте, Ракшен… Или как вас?

— Ракеш.

— Да, Ракеш. А что если я сейчас спущусь вниз и вызову полицию? Как вам такой поворот? И вы будете уже им рассказывать про тайную организацию, интересующуюся моей скромной персоной. А я посмеюсь.

— У вас под правой лопаткой след от пули, — внезапно сказал Ракеш, — шрам давно зарубцевался и почти не виден. Но если присмотреться…

«Сколько же у него ещё козырей? Может, не так уж и много… Он ими не очень-то и разбрасывается», — подумал Манфред.

Он встал и, не сводя глаз с Ракеша, подошёл к зеркалу. Ослабил пояс, оттянул борт халата и посмотрел через плечо в отражение. Над поясницей виднелся еле различимый рубец.

— Вот чёрт! Откуда это?

— Если я вам скажу, вы всё равно мне не поверите. Так что вызывайте полицию и делайте то, что вам подсказывает ваша интуиция, раз уж память отказала. Я ещё кое-что могу вам рассказать, но уже не о прошлом, а о будущем.

— Рассказывайте, что там ещё…

— У вас скоро начнутся приступы головной боли, что-то вроде вспышек. Они будут возникать внезапно и довольно часто. Со временем вспышки уменьшатся, пока не прекратятся совсем. И ещё… Те, что придут за вами после меня, церемониться не станут, имейте это в виду. Насколько я знаю, живой вы им не нужны. А они придут, уж в этом я уверен на все сто. Так что я посоветовал бы вам убраться отсюда, и чем раньше, тем лучше. И постарайтесь уйти незамеченным. В центральном фойе всегда много посетителей, и среди них наверняка есть те, с кем вам лучше не встречаться.

Ракеш поднялся, подошел к окну и посмотрел в щель между занавесками. Вернулся и сел на прежнее место.

— А вот окно третьего этажа — это не так уж и высоко, если разобраться. Особенно для вас.

— Что вы имеете в виду?

— Всему своё время.

Манфред затянул пояс на халате и сел напротив Ракеша. Особенных доводов в словах незнакомца он не уловил, но сказано всё это было более чем убедительно. Никакого волнения в глазах и жестах Ракеша заметно не было, полиции он явно не боялся. Казалось, ему всё равно — поверит Манфред или нет, вызовет полицию или согласится на сделку. Иногда гораздо важнее не что мы говорим, а как — с какой интонацией и напором.

— Хорошо. Скажите, откуда у меня шрам, и я готов сотрудничать.

— На сегодня информации достаточно. А пока — вот это…

Ракеш достал из кармана пиджака конверт и положил его на стол перед молодым человеком.

— Паспорт и водительское удостоверение я передам вам завтра, просто у меня не было вашей фотографии.

Манфред недоверчиво посмотрел на собеседника, взял в руки конверт и, встряхнув, высыпал содержимое на стол. Перетянутая резинкой пачка банкнот, ключ от гостиничного номера, медицинская страховка на имя гражданина Германии Манфреда Фишера. Молодой человек повертел в руках карточку и уставился на посетителя.

— Это моё имя?

— Нет, ваше полное имя Манфред Фредерик фон Лист.



— Почему Фишер?

— Под этим именем вас в Германии ни одна собака не найдёт.

— Да что вы несёте?! От кого мне прятаться!

— Это всё, что я могу для вас сделать, Манфред.

— Ну хоть что-нибудь ещё… Я же вообще ничего не понимаю… не помню, черт!

— Хорошо. Я приберёг это напоследок. Скажите, что это?

Ракеш вытащил из кармана игральную карту и положил её на стол перед парнем.

— Восьмёрка пик, — едва взглянув на карту, ответил Манфред, — к чему это?

— К тому, что всё не так безнадёжно, господин Лист. Это один из самых простых тестов. Вы ничего не помните, однако совершенно правильно назвали масть и достоинство карты. Думаю, что и партия в покер не составит для вас большого труда. Разве вас самого это не удивляет? Собственно говоря, тест был больше для вас, нежели для меня…для вашего спокойствия, скажем так.

Ракеш посмотрел на часы, встал из-за стола, попрощался и, уже выходя в коридор, бросил через плечо:

— Чем скорее вы покинете госпиталь, тем лучше. Я вас предупредил, остальное — за вами.


Как только за Ракешем закрылась дверь, Манфред собрал содержимое конверта со стола и запихнул в карман халата.

«Чертовщина какая-то», — подумал он и тут заметил, что Ракеш забыл свою спортивную сумку. Она лежала на том же месте, где он её и оставил — под столом, у самой стены.

— Вот дьявол!

Манфред схватил сумку, подошёл к двери, рванул на себя и выглянул из палаты.

Подсвеченный холодными люминесцентными лампами коридор был пуст.

* * *

Вечером в палату к Манфреду вошёл тот самый эскулап, который принимал участие в утренней суматохе. Вернее, не вошёл, а вкатился. Абсолютно лысый и круглый, как шар, доктор остановился возле койки Манфреда.

«Доктор Герберт Хейтель», — прочитал Манфред на бейджике, приколотом к халату.

Герберт поправил очки и улыбнулся.

— Как самочувствие?

Врач сел напротив и пристально посмотрел на пациента. Только врачи и следователи имеют способность к таким циничным и вместе с тем заинтересованным взглядам. Даже абсолютно здорового или невиновного человека они могут заставить паниковать.

— Самочувствие — вполне. Можете освободить моё место, — молодой человек похлопал ладонью по больничной койке, — у вас наверняка есть те, кто нуждается в лечении больше, чем я, так?

— Не совсем. Я ещё раз просмотрел вашу историю болезни… — доктор Хейтель почесал кончик носа и слегка замялся. — У вас довольно сильная гипоксия.

— Что это?

— Кислородное голодание. Такое ощущение, что вы не далее как сегодня утром покоряли Монблан. К тому же ваша амнезия…

— А с ней что не так?

— Дело в том, что люди с такими симптомами часто ведут себя неадекватно. У них нарушена ориентация, они раздражительны или наоборот — сонливы… Бывают довольно сильные психические расстройства. Да и потеря памяти чаще всего носит фрагментарный характер.

— К чему вы клоните, доктор?

— К тому, что ничего этого не наблюдается.

— Я спал, разве нет?

— Это не то. Это обусловлено обычной усталостью. Я говорю о сонливости иного характера…

— И?

— Вы либо симулируете, что вряд ли, либо… — доктор снова замялся и поправил очки.

— Либо что?

— Нетипичные, довольно редкие симптомы… Я бы попросил вас задержаться в клинике. Скажем так, мне ваш случай интересен. Я бы хотел…

Манфред внезапно вспомнил о пиковой восьмёрке. Она представилась ему оплотом и защитой. Он сможет. У него хватит сил справиться со всем самостоятельно. Без помощи врачей и прочих помощников, включая Ракеша. Манфред решил, что сам разберётся и с гипоксией, и с амнезией. Ещё не хватало, чтобы на нём изучали «интересные случаи».

— Могу вас разочаровать, — сказал он. — Я уже кое-что вспомнил.

— Неужели?

— Ну да, имя… Меня зовут Манфред Фишер. Приятно познакомиться, герр доктор.

Герберт рассеянно пожал протянутую руку. Манфреду даже показалось, что Хейтель действительно разочарован.

Не поймёшь их, врачей этих. Казалось бы, радуйся, если больной пошёл на поправку, память у него восстанавливается. Так нет, интересный клинический случай ему важнее чужого здоровья. «Нужно успокоить старика», — подумал парень.

— Не переживайте вы так.

— Да я, собственно… — растерялся эскулап, но Манфред не дал ему договорить.

— Память моя не восстановилась, герр доктор. Полчаса назад у меня был посетитель… Школьный приятель. Он обо всем и рассказал. Так что…

— Странно. Дежурная сестра сообщает мне обо всех посетителях. Должна сообщать, по крайней мере. Чёрт знает что… Когда, вы говорите? Посетитель когда был?

— С полчаса назад примерно. Как раз сестра мне и сообщила. У неё и спросите. Худая такая… Она при мне связывалась с регистратурой. Так что там насчёт выписки, герр Хейтель? Могу я получить обратно свои вещи? Я хотел бы сегодня же покинуть клинику, а рассчитаться могу прямо сейчас.

— Мне кажется, что вам лучше остаться до завтрашнего утра. А там посмотрим. Об оплате не переживайте. Земельный комитет и транспортники взяли на себя все расходы. Вина водителя, так что платы не нужно.

— Довольно любезно с их стороны.

* * *

Доктор Хейтель вышел из палаты и спустился на первый этаж. Прошёл к прозрачной стойке регистратуры. Вид у него был достаточно грозный, поэтому молоденькая сестра, ещё издали заметив доктора, поднялась со стула. Подойдя ближе, Хейтель обрушил на несчастную накопившееся раздражение.

— Где дежурная сестра? Вы же знаете правила! Какого дьявола вы тут все делаете?! Почему не доложили о посетителе в двести сороковую? Я вас спрашиваю!

Девушка залилась румянцем и показала рукой куда-то за спину доктора. Хейтель развернулся. В их сторону шла та самая сестра, которая днём сообщила Манфреду о посетителе. Держалась она при этом невозмутимо и самоуверенно. Эта самоуверенность особенно раздражала Хейтеля. Но на этот раз это ей с рук не сойдёт. Он открыл было рот, чтобы повторить свою тираду, но сестра его опередила.

— Я не успела вам сообщить, доктор. Посетитель только что поднялся наверх. Я пыталась найти вас, а потом мне нужно было в ординаторскую и в сто двадцать седьмую…

— Как это — только что? Какой посетитель?

— Из полицейского управления. Минут пять назад. Пришёл, показал удостоверение… Пациентом, мол, полиция интересуется.

— Полиция? А тот? Тот, который днём приходил? О нём почему не доложили?

— Днём никого не было, доктор.

Дежурная сестра перегнулась через стойку и взяла журнал регистрации. Пролистала несколько страниц и, остановившись на одной, показала запись Хейтелю. Доктор уставился на строчки поверх очков. Сестра ещё раз переспросила врача:

— В котором часу? Днём, вы говорите? Не было никого в двести сороковую… Вот, посмотрите.

— Чёрт знает что такое! — в сердцах бросил доктор Хейтель, развернулся и направился по коридору.

* * *

Полицейский поднялся в лифте на третий этаж клиники, вышел в фойе и прислушался. Вечерний обход уже закончился, поэтому никого из персонала на верхних этажах, скорее всего, не было.

Мужчина медленно пошёл по коридору, рассматривая таблички на дверях и стараясь ступать как можно тише. Остановился перед закрытой дверью с надписью «Ординаторская», достал из кармана связку отмычек и меньше минуты возился с замком. Когда механизм замка сработал, полицейский спрятал связку в карман и скрылся за дверью. Включил свет, осмотрелся и удовлетворённо хмыкнул. Всё, что ему необходимо, находится здесь, в этой комнате.

Полицейский открыл стеклянный шкаф и достал с полки металлический судок. Вытащил из кармана небольшую склянку с жидкостью, встряхнул. Прищурившись, посмотрел через неё на потолочный светильник. Освободив от упаковки одноразовый шприц, мужчина набрал в него жидкость из склянки и положил в судок.

Полицейскую фуражку и китель он поменял на зелёный врачебный халат и такого же цвета шапочку. Взял в руки судок, вышел в коридор и направился к палате под номером двести сорок.

Глава 2

СССР, Северный Кавказ, Пятигорск. Сентябрь 1939 года.


Анна с самого утра почувствовала лёгкое недомогание. Отказалась от завтрака, в обед поклевала немного, а к вечеру её рвало. Появившиеся ещё год назад симптомы то затихали, то с новой силой скручивали в агонии её исхудавшее тело.

— Прямо не рвота, а гуща кофейная, — полушёпотом сказала Зинаида.

Старушка дотронулась рябой рукой до плеча зятя. Тот сидел за столом, как был, — в форме. Даже не переоделся с дороги.

Облокотился на стол и спрятал лицо в ладони. Видать, слёзы скрывал, только плечи слегка подрагивали. Любил Анну. Четвёртый год как женат, а всё одно — ни дня без неё прожить не мог. И она перед ним, как барвинок, стелилась, да вот только не оказалась такой же живучей.

— Может, за фельдшером послать? — тихо спросила тёща, хотя и знала, что это бесполезно.

Все предыдущие разы тот шумно входил, кидал куда попало своё драповое пальто, смеялся, говорил, что ничего страшного, мол, всё проходит, пройдёт и это. Не прошло. Становилось всё хуже и страшнее. Анна чахла, кожа её сделалась жёлто-синюшной, как у курицы, а вокруг глаз как будто синильником вымазано. Алексей и в Москву, и в Ригу её возил осенью, да всё без толку. Ничего не помогало. Иной раз полегчает Анне, так вся родня сразу вспоминает слова местного фельдшера Козлова. «Пройдёт и это», — говорили друг другу. Может, и вправду пройдёт? Порою слова обладают удивительной способностью. Они успокаивают и лечат. Но только в том случае, если человек сам верит в их силу. Если же веры нет, то дела идут всё хуже и хуже, и те же самые слова, что окрыляли и давали надежду, начинают раздражать. Последние месяцы никто в семье уже не пытался приободрить Анну, да и ей самой не хотелось слушать пускай и сладкую, но ложь. Всё чаще она оставалась один на один со своей болезнью.

Зинаида снова тронула зятя за руку.

— Так что?

Алексей убрал ладони от лица. Взглянул на тёщу стеклянными от безысходности глазами.

— Что?

— Я насчёт врача. Вениамина Павловича позвать?

Майор только рукой махнул. Хотя и понимал — нужно что-то делать, ведь не оставишь, как есть. А что делать? Всё, что было в его силах и в его власти, он уже сделал. Но смириться и ждать он тоже не мог. Встал из-за стола и, до скрипа продавливая половицы, прошёлся по комнате. Сначала в одну сторону, затем обратно.

Подумать только — весь город у него в руках, вся власть. Скольких оборотней на чистую воду вывел, скольких бандюг на этап поставил, а справиться с болезнью жены не может. И что это за болезнь такая, чёрт бы её побрал, которую вылечить нельзя?! Паулс Страдиньш в Риге объявил Анне страшный диагноз, как приговор: рак желудка. И тот ничем помочь не смог, а ведь светило — не чета местному коновалу, Венечке Козлову.


— Алексей Петрович, может, Пашку тогда? — не унималась старушка. — Вы его хоть и не считаете за серьёзного, но ведь люди говорят, что он не одного на ноги поставил…

— Кого?! Пашку? Этого шарлатана? Руки у меня до него ещё не дошли.

Майор сжал ладонь в кулак и потряс им в воздухе. Как будто Пашка Завьялов был виноват в том, что его жена умирает сейчас в соседней комнате. Зинаида испуганно и уважительно следила за зятем, но продолжала своё:

— Егора вон хотя бы взять… Чуть богу душу не отдал в прошлом году, когда спьяну замёрз. Ногу хотели резать, а Пашка вылечил.

— Егора? — передразнил Алексей. — Егору вашему туда и дорога. Он что с ногами, что без, один чёрт — тунеядец и вор.

Майор резко развернулся и прошёл к двери, что вела в комнату больной. Задержался на секунду, как будто с духом собирался. Дёрнул за латунную ручку и скрылся за дверью. Зинаида проводила зятя взглядом, поднялась со скамьи и вышла во двор. «Вот ведь упёртый. Ладно, сама уж», — подумала она и чуть слышно окликнула в темноту:

— Мария!

Сидевшая на лавке домработница смахнула с подола шелуху подсолнечника, неохотно ответила:

— Здесь я.

— Мария, сходи за Павлом. Совсем худо ей. Боюсь, до утра не дотянет.

* * *

Павлику Завьялову было без малого восемь лет, когда он впервые обратил внимание на некоторые особенности, свойственные только ему, а именно способность угадывать. Например, он с уверенностью мог сказать, будет дождь или нет, какое место в чемпионате займёт ЦДКА и сколько орехов в левом кармане у Мурата. И ещё он точно знал, что Мурата и его родителей через несколько лет увезут из Пятигорска. И они больше никогда сюда не вернутся.

По рассказам матери Паша знал, что прабабка его была местной колдуньей и знахаркой. Поговаривали, что от неё и перешли к правнуку способности видеть будущее, а возможно, и лечить людей. Клавдия — мать Паши — тоже пыталась ворожить, но, видимо, ей этого таланта не досталось. Да и власти запрещали заниматься оккультными науками, по крайней мере, слухи такие ходили. От прабабки осталось несколько книг, изданных ещё до революции, и сундук, пылившийся на чердаке. Клавдия долгое время не подпускала Пашку к прабабкиному наследству, но в конце концов сдалась. «Чего запрещать, — подумала она, — если богом ребёнку дадено».

Пашка начал жадно читать оккультную литературу, которая давала скорее поверхностное, чем серьёзное и глубокое представление о магии. Зато он отыскал в бабкином сундуке несколько манускриптов. По ним он составил довольно точное представление о том, как при помощи трав и заклинаний узнать будущее, вылечить больного или домашнюю скотину, а также каким образом можно заполучить силу и молодость другого человека. Это были самые интересные, но одновременно и самые жуткие страницы рукописи.

Пашка помнил, какой его охватил страх, когда он, сидя на пыльном полу чердака, первый раз прочитал ветхие листы. Он мог поклясться, что его прабабка в тот день находилась там же — на чердаке, сидела верхом на сундуке и разговаривала с ним.

— Кора ивы, сырой картофель, птичий горец… Это чтобы быстро рану залечить… А чтобы будущее увидеть, тут другое нужно…

Он вздрогнул, когда услышал бабкин голос. Оторвался от чтения и увидел зыбкий силуэт в затемнённом углу чердака: выцветший сарафан, старческие ноги, изрезанные фиолетовыми венами… Только лица не разглядеть. Ни рта, ни глаз. Вместо них — колыхание плотного газа.

Павлик хотел было убежать, но ноги его стали внезапно свинцовыми, неподъёмными. Он просто сидел и слушал, как заворожённый.

— Тут уже кровь нужна… А где кровь, там ярмо… Там ты уже подневольный.

Голос у прабабки был хриплый и глухой. Говорят, она курила какие-то травы, мох и даже кору.

— А как силу получить? — спросил Пашка, немного осмелев.

— Силу? Ишь ты… Силу другого человека можно через позвоночник взять, но это не каждый сможет… А вот если удалось тебе, считай — повезло.

Бабка подумала мгновение и добавила:

— А может, и нет. Тебя эта сила будет сама вести, пойдёшь за ней, как привязанный…

— А ты пробовала?

— Я? Нет… И тебе не советую.

— Почему? — спросил Пашка.

— Порой она приводит не туда, куда ожидаешь…

К сожалению, половину из написанного прочесть было тяжело. Листы рукописи, ветхие и затёртые, буквально рассыпались в руках. Со временем Пашка научился выводить бородавки, лечить простуду, снимать порчу и предсказывать будущее. Всё это напоминало детскую игру, пока Павел, будучи уже достаточно взрослым, не задался вопросом: а что будет с ним самим? То, что он увидел, надолго отбило у него охоту заниматься предсказаниями, особенно касающимися его лично.

* * *

В тот день он с самого утра отправился к подножью Машука, чтобы собрать эндемики, необходимые для проведения ритуала. Да и места безлюднее, чем у подножия гор, вряд ли отыщешь. Паша собрал все нужные травы, забрался в одну из пещер на западном склоне и развёл огонь. На все приготовления ушло не больше часа. Когда отвар закипел, Павел, обжигая пальцы, снял с огня жестянку. Дал немного отстояться. Сделал перочинным ножом надрез у основания большого пальца и выдавил в банку несколько капель крови, перемешал и подождал, когда отвар окончательно остынет.

Паша закрыл глаза и по памяти произнёс заученные наизусть заклинания. Ещё раз перемешал отвар, выпил небольшими глотками и, откинувшись на подстилку из овечьей шкуры, мгновенно отключился. При этом он понимал, где находится на самом деле. Было странное ощущение, что сознание разделилось и одновременно существует в двух реальностях.

Паша увидел стол… На столе — нож довольно странной формы. Короткий клинок располагался перпендикулярно рукоятке и имел на конце небольшой крюк.

У стола появился силуэт человека. Тот зажёг несколько свечей, взял нож, пропустив лезвие между средним и указательным пальцами.

Разгоревшиеся свечи осветили пространство, до этой минуты скрытое темнотой. На столе лицом вниз лежал мужчина. Паша знал почти наверняка, что тот жив. И ещё в одном был уверен, хотя и боялся признаться себе в этом: человек с ножом — он сам и есть, только гораздо старше. Одновременно появилось предчувствие совершенно жуткой развязки. Паша испугался и попытался отогнать видение, но не мог сконцентрироваться, оставаясь пассивным наблюдателем и одновременно участником кровавой сцены.



Первый надрез прошёл прямо по линии позвоночника, от копчика до основания черепа, образовав неглубокую бороздку, которая мгновенно наполнилась кровью. Павел заметил, как дёрнулись ноги лежавшего на столе человека.

В следующее мгновение его вывернуло. Он чуть не захлебнулся собственной рвотой, перевернулся на бок и попробовал встать на ноги. Наступил в тлеющий костёр, шарахнулся в сторону, оступился и упал, не удержав равновесия.

Тем временем действие в кровавом сне развивалось шаг за шагом. Человек погрузил нож глубоко в тело жертвы в районе крестца и выверенным движением провернул клинок. Послышался хруст.

Паша поднялся и сделал несколько шагов к выходу из расщелины. Ему казалось, что достаточно выйти на свет, и видение исчезнет.

Когда рука человека потянула за позвоночник, чтобывывернуть его из тела мужчины, Пашка уже спускался вниз, с трудом удерживаясь на ногах. Он смутно помнил, как добрался в тот вечер до дома, как лёг в постель. Окончательно прийти в себя он смог только на следующее утро.

С тех пор прошло уже несколько лет, но Пашка очень хорошо запомнил тот день. Понимал, что от судьбы не уйдёшь, и в то же время ему очень хотелось её изменить.

* * *

К дому майора Пашка Завьялов и Мария подошли около полуночи. На пороге их ждала Зинаида. Ещё издали углядев, закудахтала:

— Давайте уже. Сколько вас ждать можно? Тебя, Мариша, только за смертью посылать…

Сказав последнюю фразу, Зинаида Петровна воровато перекрестилась. Прошли в дом. Алексей Петрович сидел во главе стола. Когда вся троица вошла, он неприветливо оглядел Пашку с головы до ног, сверкнул глазами на тёщу.

— Я же просил.

— Ну, так… Веню вы же не хотели.

Майор махнул рукой, понимая — спорить бесполезно. В конце концов, она мать. Худого не сделает. «С Пашки, правда, толку, как с козла молока, — подумал майор, — однако чем чёрт не шутит. Других-то вариантов нет, глядишь, и поможет».

— Как она? — Зинаида кивнула в сторону комнаты Анны.

— Хуже.

Зинаида выпроводила увязавшуюся за ними Марию. Любопытная и охочая до чародейств домработница недовольно забурчала. Тёща вернулась и, виновато глядя на Алексея Петровича, подхватила Пашу под локоть.

— Павлик, проходи в комнату.

Зинаида провела его до спальни и, осторожно приоткрыв дверь, заглянула внутрь. Пашка, стоявший за её спиной, безошибочно уловил запах смерти. Он давно научился распознавать её скорое появление. Иногда по глазам человека, которые становились мутными и глубокими, но чаще по запаху, кисловато-приторному, отдающему сыростью свежевспаханной земли. Именно такой запах наполнял сейчас комнату, где лежала больная.

Зинаида вошла в комнату, а Паша в нерешительности застыл на пороге, прекрасно понимая, что его присутствие мало что изменит — слишком поздно.

— Иди уже, — майор втолкнул Завьялова в спальню, вошёл следом и закрыл дверь.

Паша положил на столик холщовый свёрток, который всё это время держал в руках. Развернул и достал несколько предметов, вызвавших трепетную надежду у Зинаиды и смутные подозрения и неприязнь у Алексея Петровича: отлитую из свинца пентаграмму, чашу, нож с длинным лезвием, пучки трав, уголь и соль. Разложив всё это на столике, Паша опустился на колени перед постелью умирающей, положил одну руку ей на лоб, а другую на живот. Еле слышно зашептал. Зинаида тихо плакала, а майор боролся с желанием схватить шарлатана за шиворот и выкинуть из дома.

Знахарь закончил произносить заклинания, растёр в ладонях высушенные стебли, смешал с солью и посыпал в ногах и в изголовье постели.

— Это всё? — еле сдерживая раздражение, спросил майор.

— Лёша, ну зачем ты…

Зинаида испытывала к зятю уважение, иной раз доходившее до патологического страха. И когда страх пересиливал, она называла Алексея Петровича на «ты». Наверное, так она пыталась защититься от этого неприятного ощущения. И в этот раз тёща попыталась успокоить Алексея, сократив его имя до уменьшительного «Лёша». Бог знает, чем ещё она собиралась умаслить грозного майора, но Паша не дал ей договорить. То, что он произнёс в следующую секунду, заставило майора сжать кулаки.

— Нет, не всё. Мне нужен петух. Чёрный петух.

— Слушай, сынок, — нарочито по-отечески сказал майор, — а не пошёл бы ты…

— Я принесу, — отозвалась Зинаида и дёрнула зятя за рукав мундира, — есть у нас. Как раз чёрный.

Тёща сама испугалась собственной смелости и теперь с мольбой смотрела на Алексея, которому было невыносимо совестно за свою минутную слабость — как он, коммунист и атеист, опустился до того, чтобы пустить под свою крышу этого недобитого колдуна?

— Делайте что хотите, но не в этом доме.

Майор кивнул на дверь из спальни, не сводя пронзительного взгляда с Пашки. Казалось, ещё немного, и Алексей Петрович набросится на врачевателя. Павел завернул свои колдовские пожитки обратно в холстину и вышел из комнаты следом за Зинаидой.


Оказавшись на улице, Пашка услышал суетливое топанье ног, ошалелые крики перепуганной птицы и ругань. Зинаида стояла возле входа в сарай и руководила действиями домработницы. Борьба была недолгой, и вскоре обе женщины подошли к Пашке. Мария крепко прижимала к груди иссиня-чёрную птицу. Петух, предчувствуя неладное, истерично бил лапами и топорщил пережатые крылья.

Паша достал из свёртка чашу, поставил на скамью. Взял петуха из рук Марии и одним резким движением оторвал ему голову. Женщины даже охнуть не успели. Обезглавленное тело в Пашкиных руках дёрнулось и затихло. Несколько капель крови разлетелись веером и окрасили тёмным горошком выцветший Маринкин сарафан.

Завьялов сцедил кровь в чашу, взял мешок и запихнул в него птицу. Затянул верёвку. Перелил кровь в бутыль, собрал свёрток, закинул на плечо мешок, попрощался и вышел за ворота.

* * *

К часу ночи Павел добрался до пятигорского некрополя, старого кладбища, заложенного ещё при генерале Ермолове.

В детстве Павел часто приходил сюда с матерью. На кладбище были могилы всех Пашкиных предков, кроме одной — той самой прабабки, которая оставила после себя рукописи. Вернее, могила была, но в один момент как испарилась. Лет десять назад Павлик последний раз стоял перед каменным крестом, украшенным по центру розеткой из лабрадора. Могила была аккурат по центру кладбища, далеко от остальных родственников, между двумя неприметными надгробиями. С тех пор ни Клавдия, ни сын не могли её отыскать, как ни старались.

Откупорив бутылку, Паша выплеснул кровь перед центральным входом на кладбище. Размахнувшись что есть силы, перебросил мешок с «откупом» через каменный забор. Опустился на колени лицом к кованым воротам и начал скороговоркой произносить заклинания.

— Заклинаю вас, здесь ныне спящие. Как первым, так и последним вашим днем… крещением… прощеньем… вашими славными делами, вашими тайными грехами. Родами, которые вы терпели. Будьте все свидетели и просители, как я откуп отдаю. Прошу вас… снимите от рабы божьей Анны болезнь… так, чтобы она на теле её не была, сама себя съела и изжила. Кто этот откуп поднимет, с живого тела на мёртвое перетянет… Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Ныне и присно и во веки веков. Аминь.

Павел поднялся с колен и поцеловал витую решётку кладбищенских ворот. Внезапно в голову ему пришла мысль: а не поискать ли пропавшую могилу сейчас, ночью?

Он проскользнул между приоткрытыми створками решетки и принялся бродить траурными аллеями, пробираясь к центру кладбища.

За некрополем с самого основания водилась слава места загадочного. Кладбище закладывал обрусевший немец, тогдашний губернатор и командующий войсками Кавказской линии, генерал фон Сталь. Когда выбрали место, Карл Фёдорович сказал, что надо, мол, первым похоронить здесь лицо значительное. А через три дня взял да и помер. С него кладбище и началось.

Павел знал каждую могилу, каждый памятник. Прямо у входа похоронен матрос Матвеев, командовавший Таманской армией, которого потом большевики же и расстреляли. Вот так, сначала командиром выбрали, а потом сами и убили. Чуть дальше и левее — могила начальника ОГПУ. Говорят, умер от разрыва сердца накануне собственного ареста. А на надгробии — лицемерное «Большевику-ленинцу, бойцу-чекисту».

Если сойти с центральной аллеи влево, то можно увидеть самое красивое надгробие. Ажурная резьба по известняку. Могилка дочки богатого купца, которая на себя руки наложила по причине безответной любви. Говорят, что девушку сначала хотели похоронить за пределами погоста, как и положено самоубийцам, да отец настоял. Много помогал городу, и духовенство разрешило.

А ещё здесь была могила Лермонтова, да не прижился тут русский поэт, выкопали и отправили к матери в Тарханы.

Павел шел и думал, что у каждого кладбища таких историй — пруд пруди. Он любил здесь бывать, с мертвецами было гораздо спокойней и уютней, чем в мире живых.

От мыслей Завьялова отвлёк тусклый матовый свет, который пробивался сквозь заросли кустарника. Он остановился, вглядываясь в темноту. Различил фигуру в белой накидке, сидевшую чуть в стороне от странного источника света, подошел ближе. Так и есть — у одной из могил сидит человек, его голову и плечи укрывает белая шаль. Лица не видно, да и сидит непонятно на чём, словно над землей парит. Павлу страшно стало, да ноги сами несли. Так и шел, пока не оказался в пяти шагах от колыхавшейся в воздухе фигуры.

— Здравствуй, Павлик.

Паша обмер: узнал голос прабабки. И хотел ответить, да страх так скрутил, что и слова произнести не смог.

— Ну, что же ты молчишь, Паша? Спрашивай, раз пришёл. Ведь ты за этим?

Завьялов глотнул воздуху, но заговорить не решился.

— Спрашивай! — рявкнула старуха.

Паша вздрогнул, упал на колени и перекрестился. Бабка захохотала, и Завьялов немного успокоился.

— Ну?

— Выживет ли Анна?

— Ты всё правильно сделал, а вот выживет или нет, на то воля Господа.

— А со мной… Что будет?

— Вышел ты на дорогу, Павлик, которая заведёт тебя так далеко, что обратного пути уже не найдёшь. Быть знахарем — груз тяжелый, не каждый выдержит.

— А ты?

— А что я? Сам видишь, до сей поры неприкаянная.

— Что мне делать?

— Что бы ты ни делал, от судьбы не уйдёшь. Это уже там, — бабка подняла руку и указала пальцем в небо, — там решается. А я помолюсь за тебя, Паша. И ты молись.

Завьялов ткнулся лицом во влажную от росы траву, зашептал молитву. Когда поднял голову, прабабки уже не было. Только розетка из лабрадора блестела, играя лунным светом.

На следующее утро Анна самостоятельно встала и даже смогла позавтракать. После чего снова ушла в спальню, легла в постель и тихо умерла.

Хоронили Анну в среду. Пашка тоже пошёл на похороны — видимо, чувствовал и свою причастность ко всей этой истории. Несколько раз ловил на себе тяжёлый взгляд Алексея Петровича. Было страшно.

* * *

Пашка проснулся от стука в дверь. Колотили от души, как к себе домой или спьяну. Поднялся и не спеша прошёл в сени. Уже подходя к двери, прислушался — на крыльце топтались и вполголоса переговаривались.

— Кто?

— Открывай! — по-хозяйски, без «здрасьте», пробасили снаружи.

— Вам кого? — Пашке стало боязно отпирать дверь незнакомцам.

— Открывай, — повторили снаружи, а затем бухнули, — НКВД!

Пашка тут же отодвинул щеколду, как будто его заколдовали. Магия звуков, не иначе.

Припечатав хозяина спиной к повлажневшему за ночь тёсу, вошли трое. Среди них Алексей Петрович.

— Здрасьте, — прошептал Паша.

Майор остановился напротив Павла, остальные прошли через сени в дом, топоча, как на плацу.

— Запрещённое есть? — спросил Алексей Петрович.

Не дожидаясь ответа, схватил Пашку за ворот и потянул из сеней. Усадил на лавку в красный угол. Двое уже вовсю шарили по избе. Причиндалы Пашкины нашли сразу, он их и убрать-то не успел. Пентаграмма, нож, ещё замаранный птичьей кровью, пучки травы — всё это хозяйство легло на стол. Взялись за книжные полки. Майор только скрипел сапогами взад-вперёд. Не спрашивал, не орал. Пашка толком и не проснулся ещё, тоже молчал.

— Товарищ майор, — одетый в светлую летнюю форму энкавэдэшник протянул Алексею Петровичу листы, изрисованные каббалистическими знаками.

Майор только глянул исподлобья и кивнул на стол, мол, складывай, потом разберёмся. Им только волю дай, всё на стол потащат. Стопка книг росла, майор взял верхнюю, прочитал оглавление.

— Рерих, «Врата в будущее»…

Алексей Петрович присел на лавку рядом с Пашкой. Покрутил в руках книгу.

— А ты знаешь, что Рерих масон?

Паша пожал плечами. Конечно, он слышал что-то такое. Но его не интересовали политические взгляды автора.

— Ты знаешь, что он легитимистам помогал? Казачьему союзу? Нет, не слышал? Этому мракобесу волю дай — он, пожалуй, и монархию вернёт. В общем, так, — майор встал и подозвал остальных, — этого в райотдел, на допрос. Всё собрать и туда же. Жадов, ты останешься, пока мать его не придёт. Когда Клавдия вернётся — тоже ко мне, я машину пришлю.

Майор оглянулся на Пашку — тот сидел ни жив ни мёртв.

— Мать на смене?

Павел кивнул.


Его вывели, как был, даже одеться не дали. Запихнули в эмку и повезли со двора. «Хорошо ночь, а то позору не оберёшься», — подумал Пашка.

Допрашивали, пока не рассвело. Алексей Петрович показывал книги, спрашивал: «Твоё? Распространял? Читал?» Подследственный отвечал только «да» или «нет». Среди предъявляемой литературы попадались издания, которые он раньше и в глаза не видел. Тогда Павел отрицательно мотал головой. Его не били, не запугивали. Просто спрашивали, он отвечал, и с его слов писали протокол.

— Немецкий зачем учишь? Готовишься?

— Так ведь пакт?

— Ну-ну.

Всё происходило быстро, без проволочек и сбоев. Ничего лишнего, всё по делу. Допрос, подпись, печать, камера… Быстро, быстро, быстро… Так работает хорошо отлаженный механизм. Два дня допросов, заплаканное лицо матери в коридоре, закорючки под протоколами, тяжёлый сон, не приносящий отдыха, и наконец приговор суда: десять лет исправительно-трудовых. Осудили сразу по двум статьям, за «хранение и распространение» и за непредумышленное убийство. Не простил майор Паше смерть Анны.

А внутри Павла Завьялова раз и навсегда сломалась вера в справедливость. И в заботу правительства тоже.

* * *

Павла Завьялова переправили в Переборы, что под Рыбинском, на строительство местной ГЭС. Из-за пятьдесят восьмой утвердившиеся «в законе» тут же навесили на Пашку клеймо «политического». Его оправдание — «посадили ни за что» — не произвело на зеков никакого впечатления.

— Ни за что? Тут все по этой статье проживают, — ответил тот, который сидел в дальнем, затемнённом углу. Остальные угодливо заржали. Пашка попытался рассмотреть мужчину, но в темноте разглядел только его щуплые плечи и впалую грудь. Зеки называли его Днепр.

Позже Пашка узнал, что в бараке Днепров был за главного, чуть ли не ручкался с начальником лагеря Коваленко и руководителем стройки Осипчуком, хотя на работы не ходил.

— Ты, говорят, ещё и жинку майорову завалил до кучи? Не многовато ли для одного-то?

— Я никого не убивал, — ответил Пашка. — Меня лечить вызвали… Да поздно уже было.

— Лекарь, значит? — поинтересовался сидевший с краю здоровенный малый в наколках. — Может, глянешь… что-то у меня в паху зудит.

Остальные снова заржали, но Днепр только руку поднял — все замолчали.

— Оставь его, Круглый. Узлами накормить мы его завсегда успеем. Пускай посмердит в уголку, потом посмотрим, что за лекаря нам подсадили.

Круглов замолчал, но продолжал лыбиться, маслено поглядывая в Пашкину сторону.

— Язву лечить можешь? — спросил Днепров.

— Могу.

— Гляди, Днепр, чтобы он тебя до чернозёма не залечил. Может, он рецидивист… Ха-ха-ха.


Пашке отвели место у самого входа в барак. «Летом ещё ничего, а зимой задувает — страх просто», — предупредил его сосед по вагонке. Только сейчас до Павла дошло, что и осень, и зиму, и следующие десять зим, лет и вёсен он будет гнить в этом бараке. Хотелось плакать, но было стыдно. Сдержался.

Глава 3

Австрия, земля Тироль, Инсбрук. Июль 1942 года.


Сойдя с поезда, Фред несколько минут стоял на перроне, выглядывая Хелен. Что она придёт его встречать, надежды почти не было — письмо могло задержаться или вовсе не дойти. Он надеялся, вернее, хотел надеяться, и потому не спешил.

Закурил. Продолжительно, до горечи глубоко затягивался и так же длинно выпускал струйку дыма.

Манфред не видел жену почти три года. Сразу после аншлюса Австрии в тридцать восьмом его мобилизовали в первую горнострелковую и перебросили в Баварию. Европейский блицкриг после Польши, Франции и Нидерландов закончился непролазной грязью Балкан, где их дивизии пришлось прорывать линию фронта югославской армии под проливными дождями. За всё это время Фред лишь однажды побывал дома. Наконец он получил небольшой отпуск, после которого его снова ждет Восточный фронт, на этот раз Россия. Говорят, грязь там ещё непролазнее, а сопротивление ещё отчаяннее. Почти весь последний год он провёл на горной базе в Гармише, совсем недалеко от границы, но приехать домой смог только сейчас. Вроде совсем рядом, а не вырваться ни на день. Их группу усиленно готовили перед переброской на восток. Для чего именно, держалось в строжайшем секрете, немногие знали только конечную цель — Северный Кавказ.

Настроение перед новой кампанией у Фреда было не таким радужным, как пять лет назад. Головокружительной военной карьеры он не сделал, хотя за два последних года службы сумел получить звание обер-лейтенанта, Железный крест первой степени и личную благодарность фюрера за операцию на Балканах. Карьера военного его больше не прельщала. Представление о войне как о единственно верном пути высшей расы к мировому господству изменилось у него ещё в Польше, когда под Перемышлем им пришлось участвовать в массовых расстрелах мирного населения. Им — элитным подразделениям вермахта! С тех пор Фред сильно изменился, стал замкнутым, всё больше молчал и мечтал только об одном — когда всё это закончится.


Фред подошел к дому и ощутил под сердцем колкую тревогу. Всё ждал, что вот-вот распахнётся дверь и Хелен выбежит ему навстречу. Он сбавил шаг, а затем и вовсе остановился. Дом отчуждённо глазел на Фреда тёмными окнами. После суеты последних дней, забитых до отказа вагонов и вокзальной сутолоки он казался необитаемым. С началом войны в Европе появилось множество таких вот брошенных, опустевших зданий. Только не здесь, не в Австрии. Тут бежать и скрываться не от кого.

Дверь была незаперта, и Фред вошёл внутрь. Ничего не изменилось. Ему показалось, что даже мелкие предметы остались стоять на своих местах, как и три года назад. Он услышал, как в глубине дома приглушённо звякнула посуда. Фред опустил на пол небольшой дорожный чемодан и прошёл на кухню.

Хелен стояла к двери спиной и собирала на стол. Услышала, как скрипнула дверь, и обернулась. Тут же опустила глаза. Несколько коротких шагов навстречу друг другу. Она ткнулась раскрасневшимся лицом в китель мужа.

— Фредди… Фредди, я…

Она любила называть его этим уменьшительным именем. Ей казалось, что это так по-американски. Хотя сейчас всё американское стало не таким популярным, как несколько лет назад. Все понимали: открытие второго фронта — вопрос времени.

Почему сейчас это так его раздражает? Уж точно не из-за политики Рузвельта. К чертям собачьим и Рузвельта, и всех остальных! Он устал от политики, и ему дела нет до войны! Он приехал домой всего на несколько дней.

Фред попытался немного отклониться назад, чтобы рассмотреть лицо супруги, но она ещё сильнее прижалась к нему.

— Ты получила моё письмо?

— Да. Два дня назад.

— Я ждал тебя на вокзале, Хелен.

— Я… Нам нужно поговорить, Фредди.

Он вдруг понял, почему это уменьшительное «Фредди» так его раздражает. Произносит его Хелен не так, как обычно. Не с любовью, а скорее с состраданием, обращаясь к нему, как к ребёнку, больному и беззащитному. Наверное, она так и продолжала бы стоять, прижавшись к Фреду, но на плите спасительно задребезжала крышкой кастрюля.

— Кипит, пусти…

Хелен разомкнула объятия и отстранилась. Развернулась к плите, но в последний момент муж перехватил её руку.

— Что с тобой?

— Со мной? Со мной ничего. Садись.

Фред отпустил руку жены и сел за стол. Стоя спиной к мужу, Хелен почувствовала себя более раскованно. Не глядя в глаза, сообщать о неприятных новостях намного проще.

— Тебя не было почти три года, Фредди…

— Я был немного занят, ты же знаешь.

Хелен испугалась, что сейчас она раскиснет, опустится до жалости к мужу, и разговор, к которому она готовилась, размякнет, развалится, как эта проклятая каша.

Она отключила газ. Молчать было невыносимо, стоять у плиты спиной к Фреду глупо.

— Фредди, я ухожу… У меня другой… Другой мужчина.

Она ждала ответа и одновременно боялась его услышать. Боялась, что он будет кричать, обвинять… Ударит, в конце концов. А больше всего — что он будет умолять остаться. Но Фред молчал. Ей тоже нечего больше сказать. Всё, что касалось их обоих, она уже высказала, остальное касается только её и… Неважно… Только её.

Одна минута, другая. Никто не проронил ни слова. Теперь повисшая в воздухе тишина просто оглушала. Муха, заблудившаяся между оконными рамами, билась в стекло, создавая такой шум, что казалось, он вот-вот наполнит собой дом, выдавит окна и разлетится окрест, подобно взрывной волне.

— Кто он?

— Какая разница, Фредди… Ты его не знаешь.

— Не называй меня так.

Хелен повернулась. Теперь она не боялась смотреть в глаза Фреду. Её губы стали тонкими и почти прозрачными. Ей вдруг захотелось улыбнуться, спровоцировать мужа. «Встань и ударь, — подумала она, — и я уйду. Просто уйду и всё».

Но Фред продолжал сидеть. Рассматривал скатерть и не решался поднять глаза, как будто во всём случившемся только его вина.

— Кто он, Хелен?

— Просто другой мужчина.

— Мужчины на фронте, — отрезал Фред.

— Он снабженец. У него, как и у тебя, Железный крест…

— Да ну?!

— Фред, ничего личного…

— Ничего более личного и представить нельзя.

— Фредди, тебя не было так долго…

— Убирайся!

— Я…

— Уйди, Хелен.

— Фредди, прости.

Последнее было лишним. Хелен, не оборачиваясь, выскочила из кухни. Фред продолжал сидеть за столом. Выждал время, встал и подошёл к окну. Ему хотелось последний раз увидеть её. Убегавшую. Предавшую его ради тыловой крысы с Железным крестом.


Оставаться дома не было никакого желания. Для чего? Изводить себя вопросами? Зачем она приходила? В последний раз накормить мужа? Рассказать об устройстве собственной личной жизни? Зачем? Уж лучше бы просто ушла, без объяснений.

Остаток дня и весь вечер до глубокой ночи Фред провёл в небольшой пивной на Фридрихштрассе, в компании лейтенанта медицинской службы. Подвыпивший медик на чём свет стоит ругал снабженцев, задерживающих поставку медикаментов на линию фронта.

Обоюдная ненависть к поставщикам объединила Фреда и лейтенанта-медика.

— Вы из Инсбрука? — спросил медик.

— Да.

— В отпуске?

Фред кивнул и сделал большой глоток из кружки.

— Вы ведь фронтовик? Я сразу чувствую, когда человек с передовой… Где служили?

— Польша, Франция, Балканы. Сейчас на Восточный…

Лейтенант задумался.

— Восточный… Знаете, я был там… Это совершенно другая война. Россия — что бочка без дна. Им всегда есть куда отступать. Сибирь… Мы потеряем там много зубов, а возможно, и все.

Медик понизил голос и наклонился через стол, задышал Фреду в лицо.

— Дороги ужасны. Неделями ждём медикаменты. Люди умирают на столах, так и не дождавшись… Настроение в войсках… Чёрт!

Медик замолчал, откинулся на спинку стула и безнадёжно махнул рукой, зацепив рукавом кружку, которая упала, расплескав по полу хлопья пены. К этому моменту оба уже изрядно набрались.

— Свиньи… — неизвестно к кому обращаясь, сказал медик.

Фред кивнул, представляя любовника Хелен в виде огромного борова с Железным крестом на лоснящемся боку.

— Разве можно так напиваться, лейтенант? — спросил он.

— Можно. И нужно, дорогой мой, — ответил медик. — Это своего рода Рубикон, между там и здесь. Там нужно быть с холодной и, по возможности, пустой головой. Ну, вам ли не знать…


Он проснулся около пяти утра. До полудня сидел на террасе дома, думая о том, насколько бездарно можно потратить драгоценное время отпуска. О том, что осталось всего несколько часов. Совсем скоро — назад в Гармиш, где его ждут последние сборы и подготовка, а затем трое суток поездом. Туда — за край Европы. А что ждёт его там, один чёрт знает. Как и знал наверняка о том, что ждало его здесь. На то он и чёрт, чтобы всё знать, — работа такая. Это Фреда он может держать в полном неведении. Впрочем, кое-что известно совершенно точно: безнадёжные дороги, загнанные в угол русские, смерть, которая плюёт кровью в лицо, враждебные горы, которые заберут не одну жизнь, а теперь ещё и отвратительная работа снабженцев, черт бы их побрал! Вот что ждёт его на передовой.

Нужно собраться, забыть предательство Хелен, всю эту грязь и обиду. Оставить здесь, на потом… на десерт. Вернуться и разобраться во всем с остывшим сердцем и разумом. С пустой головой.

Он вспомнил вчерашний вечер и лейтенанта-медика. Как его звали? Гюнтер, кажется. Да, Гюнтер Уде.

* * *

С самого утра новобранцы драили и чистили всё, что сохранило способность блестеть. В Гармише ждали приезда непосредственного начальника, генерала Губерта Ланца, который появился только во второй половине дня. На совещании, которое он проводил со старшими офицерами, обсуждались детали операции и сроки переброски на Восточный фронт.

Фред за всё время не покидал своей комнаты, пытался читать, но мыслями постоянно возвращался к предательству жены. Ревность и обида занимали его куда больше, чем предстоящая кампания, и с этим нужно было что-то делать. Конец мучениям положил ординарец, вызвавший Фреда к гауптману.

Когда Фред вошел, участники группы уже собрались в кабинете руководителя операции Хаймса Гроота. Гауптман был взволнован, и это передалось присутствующим. Гроот не любил громких пафосных речей и сразу перешёл к делу.

— Обстоятельства несколько изменились. На линию фронта мы вылетаем сегодня. Первая горнострелковая выводится из-под Орджоникидзе к Клухорскому перевалу. Одна из целей нашей небольшой группы — Эльбрус. На перевале мы соединяемся с основными частями и выдвигаемся в направлении горного отеля на высоту четыре — сто тридцать. Отель называется «Приют одиннадцати». Кто был на Кавказе, наверняка его помнит.

Фред не мог сосредоточиться, злился и проклинал себя за слабость. Только услышав о предстоящем восхождении, он сумел отогнать неприятные мысли.

— Далее мы разбиваемся на две группы: Мюллер со своими людьми остаётся в «Приюте», вторая группа, которую возглавлю я, продолжит восхождение. Лист, Штросс и Фердинанд — со мной, на западную и восточную вершины.

Фред и ещё два офицера кивнули. Перед самой войной Фред участвовал в нескольких восхождениях на Кавказе вместе с русскими альпинистами. Возможно, это и сыграло роль в отборе кандидатов.

— Наша цель — установить на обеих вершинах флагштоки со знамёнами Германии. Миссия скорее политическая, нежели стратегическая, надеюсь, это понятно. После возвращения в отель — подготовка к приёму и размещению оборудования… Это наша основная задача.

Гауптман замолчал, сел за стол и скрестил руки на груди. Непроизвольный жест, который он использовал перед принятием важных решений, сталкиваясь с нестандартными действиями противника или с чем-либо непонятным и противоестественным. Как будто старался закрыться от внешнего мира и в то же время давал себе возможность собраться с мыслями и силами.

Присутствующие понимали, что сказано далеко не всё. Гауптман разжал руки и облокотился на стол.

— В операции также примут участие представители института Аненербе. Цель их миссии держится в строжайшем секрете. Нам поручено оказывать им любую помощь.

Было заметно, что Грооту неприятна вся эта история с присутствием на театре военных действий оккультистов фон Зиверса. Перерыв всю Европу, как старый бабкин сундук, они теперь совали свои провонявшие нафталином носы в планы вермахта. Даже он, всего лишь капитан, понимал всю безрассудность этого манёвра — снять четыре дивизии с передовой и перебросить их на менее важный в стратегическом плане Эльбрус. Обсуждать и тем более не выполнять приказы командования он не имеет права, но думать об этом ему никто не может запретить.

— Оборудование Аненербе будет прибывать на временный аэродром. Цель моей группы — обеспечить прикрытие по пути следования от аэродрома к пику Калицкого. Лейтенант, ваша задача — обезопасить южное и юго-западное направление от пика.

— Да, капитан.

— И ещё… Каждому из нас, включая егерей, в процессе всей операции необходимо будет иметь при себе радиопередатчик одностороннего действия. Я всё понимаю… Лишний вес… Но это распоряжение непосредственно от вышестоящего командования. Все, все без исключения. Единственное, что я могу предложить — на время восхождения на Эльбрус мы можем отказаться от стандартной радиосвязи. Ничего, будем держаться в поле видимости.

Хаймс Гроот поднялся из-за стола, давая понять, что совещание закончено.

— Сейчас вас проинструктирует представитель Аненербе, в девятнадцать сорок пять доклад о готовности, в двадцать ноль пять сбор.

* * *

Таинственным радиопередатчиком оказался модифицированный и облегчённый двухламповый «Фридрих». В придачу к нему шёл так называемый «солдат-мотор» для зарядки аккумуляторов в полевых условиях. Он тянул ещё килограмма на три-четыре.

Инструктаж проводил инженер Аненербе, невысокий мужчина в штатском. Один из офицеров попробовал взвесить передатчик и подзарядку в руке.

— Ого! Килограмм шесть, семь?

— Семь сто, если быть точным, — ответил инженер.

— Это слишком.

— Мы облегчили, насколько возможно. Держать на поясе и не снимать ни при каких обстоятельствах. Получасовой подзарядки хватает на восемнадцать часов непрерывной работы.


К вечеру группа в полном составе погрузилась на транспортный Ju-52, в шутку прозванный Tante. «Тётушка» вырулила на взлётную полосу, легко оторвалась от земли и, набрав высоту перехода, взяла курс на восток.

Глава 4

Франция, Страсбург, Анатомический институт. Октябрь 1942 года.


Всякий раз, входя в операционную, Клаус Рольф испытывал смешанные чувства и эмоции: липкий страх, раболепие и ощущение собственной никчёмности. Голые стены, огромные окна без занавесок и белая кафельная плитка на полу создавали ощущение абсолютной стерильности — неживой и холодной. Таким же холодным был свет потолочных ламп.

Даже когда на препарационном столе лежал очередной труп, Рольфу не было так жутко. Как ни парадоксально, это придавало интерьеру немного жизни. Скупая обстановка операционной оправдывалась тем, что глава отдела «Н» Август Хирт не терпел на рабочем месте ничего лишнего. Кроме того, в последнее время финансирование всех отделов Аненербе резко сократилось, а многие проекты и вовсе были свёрнуты ещё в сорок первом.

Сегодня Хирт закончил работу позже обычного. Весь день он был раздражителен, много курил и постоянно отходил от препарационного стола к окну. Глядел в густой осенний туман, закрывал глаза, шевелил губами, думая о чём-то своём. Рольф в основном стоял без дела, от этого ещё больше устал, и теперь ему хотелось побыстрее добраться домой и залечь в горячую ванну.

Хирт отложил скальпель, направился к лабораторному столику. Склонился над микроскопом и жестом поманил Рольфа.

— Взгляните, Клаус. Некоторые виды опухолей напоминают пчелиный улей.

Клаус подошел к микроскопу и посмотрел в окуляр.

— Видите? Каждая клетка играет определенную роль. Только некоторые из них имеют уникальную способность размножаться и образовывать новые опухоли. Приблизительно одна из десяти — стволовая…

— Трудно судить… С нашим оборудованием…

Клаус оторвался от микроскопа и виновато посмотрел на Хирта. Август поморщился, достал из кармана халата пачку сигарет и закурил. Выпустил дым и вернулся к столу. Клаус вздохнул и направился следом.

Ещё битый час Хирт возился с трупом, брал образцы, рассматривал их под микроскопом и курил, курил…

Часы пробили одиннадцать, когда Август сказал себе «хватит» и затушил последнюю сигарету — ему так и не удавалось избавиться от привычки курить прямо за прозекторским столом.

Он ещё раз бегло осмотрел тело. Вскрытая грудная клетка напоминала акулью пасть, готовую вот-вот захлопнуться. Доктор Хирт вздохнул, снял перчатки и бросил их в корзину. Рольф, весь вечер ассистировавший Хирту, устало облокотился на металлический бортик стола, размял затёкшую шею.

— На сегодня всё, герр доктор?

— Пожалуй. Скажите, чтобы убрали тут. И зайдите ко мне в кабинет, есть одно неотложное дело.

Клаус мысленно попрощался с горячей ванной. Он знал — обсуждение всех неотложных дел руководитель отдела заканчивал глубоко за полночь.


Резиденция Августа Хирта располагалась этажом ниже. Он много времени проводил на работе, иногда до утра засиживаясь в кабинете. Аскет по натуре, он и кабинет свой обставил с максимальной рациональностью, беспощадно освободив от всего лишнего.

Когда Рольф открыл дверь, штурмбаннфюрер что-то записывал в толстую тетрадь, оформленную кожаным переплётом. Хирт посмотрел на Рольфа поверх очков и жестом пригласил его сесть.

Своих записей он никому не показывал, тетрадь всё время находилась в сейфе, который стоял тут же, возле письменного стола. Рольф давно заметил некоторую скрытность Августа, особенно когда речь заходила о его последних и, судя по всему, довольно успешных опытах. Сегодня в операционной Август позволил себе некоторую откровенность, и это насторожило Клауса.

— Нам понадобится микроскоп Райфа и частотный генератор, — не отрываясь от записей, сказал Хирт. — Только без лишнего шума, Рольф. Мне бы не хотелось, чтобы руководство узнало о моей работе раньше времени.

Клаус кивнул. Ему не нравилось, что Август Хирт занимается проблемами диагностики и лечения рака в ущерб основной деятельности. Однако он знал крутой нрав начальника отдела «Н» и никогда бы не осмелился спорить, но при нынешней нестабильной ситуации на фронте и постоянных заговорах в тылу была опасность нарваться на незапланированную проверку SD. А уж они-то точно не станут разбираться, кто был против, а кто — нет. Всех выметут из института. В лучшем случае на фронт.

Поборов страх, Клаус попытался отговорить Хирта.

— Возможно, вам стоит рассказать обо всём Зиверсу. Опыты, которые проводит доктор Рашер, уже дали результаты, и я не думаю, что руководству понравится…

— Зигмунд Рашер — патологический идиот, — перебил Клауса Хирт, — но, несмотря на это, он достаточно далеко продвинулся, и я могу использовать его опыт. Последнее время он слишком увлёкся экспериментами в Дахау, которые увели его в несколько… Мягко говоря, ином направлении. А мы, — Хирт отложил ручку и закрыл тетрадь, — мы просто обречены на успех.

Ральф кивнул, до конца ещё не понимая своих чувств — радоваться ему или готовиться к разносу.

— Есть какие-то результаты?

— Какие-то?! Да я уже сейчас могу гарантировать положительные результаты в сорока случаях из ста! Моя методика другая, Клаус… Она значительно отличается от работы всех, кто занимался этой проблемой до меня. Лично я в успех верю, но ещё раз хочу предупредить… Всё, что здесь происходит, должно оставаться в тайне до тех пор, пока мы не получим действительно стабильных положительных результатов. Стопроцентных! Если Рашер что-то пронюхает, он тут же доложит Гиммлеру, и нас обвинят в том, что мы едим чужой хлеб. Надеюсь, вы это понимаете?

Рольф снова кивнул. При упоминании имени рейхсфюрера его пробил озноб, как будто за шиворот плеснули ледяной воды. Интриги пугали его не меньше, чем опыты, которые проводил руководитель отдела «Н» над живыми людьми. Однако он понимал, что штурмбаннфюрер пойдёт до конца. Два года назад Хирт проводил эксперименты на себе и попал в госпиталь с кровоизлиянием в лёгкие, отравившись горчичным газом. Вспомнив тот случай, Рольф понял, что переубеждать Хирта — пустой номер. Он смирился, решил для себя, что примет любой исход. Фронт это будет или… Как знать, может, и у него появится возможность погреться в лучах славы.

— Я понимаю, герр доктор. Что-то ещё?

— Да. Мне нужны ещё два хороших патологоанатома и антрополог. Мы же не можем совсем забросить основное направление. И постарайтесь всё это сделать в минимальные сроки. Но в первую очередь — микроскоп и генератор. Тогда мы сможем форсировать события.

Хирт задумался на минуту. При нынешней ситуации он не может доверить поиски оборудования даже такому надёжному человеку, как Рольф. Будет много посредников, возможно, произойдёт утечка. И тогда можно поставить жирный крест на дальнейшей работе.

Хирт окликнул Рольфа, когда тот был уже в дверях.

— Знаете что, займитесь лучше поисками персонала. Микроскоп вы вряд ли сможете найти в Европе. Я попробую связаться с моими американскими коллегами. Так будет и быстрее, и надёжнее.

Рольф облегчённо вздохнул, стараясь, чтобы его эмоций не заметил Август, но тот был слишком поглощён своими мыслями. Клаус не переставал удивляться возможностям и связям своего начальника. Шутка ли, при нынешнем положении вещей тот умудрялся сотрудничать с американцами. Впрочем, это больше касалось медицины, нежели политики. Вернее, исключительно медицины.

Когда Рольф вышел, Август Хирт снова открыл тетрадь. Он продолжал писать, пока за окном не стало совсем светло.

* * *

Всю дорогу до дома Клаус думал о словах Августа Хирта. Доктор был проницательным человеком и наверняка заметил, что его ассистент напуган. Поэтому и прибегал к хитростям, говорил: «наша работа» и «мы получим результаты». Главное, чтобы он не забыл о Рольфе, когда будут раздавать награды и оказывать почести.

Скрытный по натуре, Хирт никогда не распространялся о своих научных изысканиях. Клаус Рольф был, пожалуй, единственным сотрудником отдела, которому он по-настоящему доверял и рассказывал о своей работе, да и то скорее поверхностно, не вдаваясь в детали. Но больше всего Рольфа интересовала кожаная тетрадь штурмбаннфюрера. Он дорого бы отдал, чтобы хоть одним глазом взглянуть на записи.

Конечно, Хирт нисколько не боялся ни самого рейхсфюрера, который весьма ценил умных людей и мог многое им простить, ни тем более импульсивного фанатика Зигмунда Рашера. Нет, страха определённо не было. Скорее всего, он стоит на пороге величайшего открытия. А это, безусловно, придаёт смелости. Возможно, Августа раздражал тот факт, что его работа будет передана в отдел «R» и все лавры достанутся выжившему из ума авантюристу.


Всю следующую неделю Клаус занимался поисками персонала. Задача оказалась не из лёгких: почти все мало-мальски хорошие специалисты работали на передовой. Он связался со своим старым приятелем по университету Гюнтером Уде. Ещё одного патологоанатома он нашёл в парижском Госпитале милосердия.

Сопроводительные письма, подписанные лично Августом Хиртом, позволили ему беспрепятственно заполучить обоих кандидатов в течение нескольких дней. Оставалось найти толкового антрополога.

Глава 5

Германия, Кёльн — Франкфурт-на-Майне. 2005 год.


После ухода врача Манфред осмотрел содержимое забытой Ракешем сумки. Если поначалу он сомневался, стоит ли это делать, то теперь было совершенно ясно — сумка оставлена именно для него, а вовсе не по забывчивости посетителя.

В сумке была пара белья, пуловер, синие хлопковые брюки, ботинки, кожаная куртка, моток тонкой, но достаточно прочной верёвки и пара карабинов. В боковом кармане он обнаружил воронёный вальтер Р38, который настолько привычно лёг в ладонь, что Манфред на секунду замер в ожидании, что вот сейчас он что-нибудь да вспомнит. Но ничего не произошло.

Он переоделся, переложил пистолет в карман куртки. Подошёл к окну и оценил расстояние до земли. Пристегнув конец верёвки за радиатор отопления, Манфред открыл створку и в этот момент услышал шаги в коридоре, прямо напротив своей палаты. Он быстро задёрнул штору и развернулся к двери.

Вошедший был несколько удивлён, увидев Манфреда не в больничном халате. Он остановился в дверях, оценивая ситуацию и размышляя, что следует предпринять дальше. Манфред тоже чувствовал подвох, уж очень неестественно вёл себя врач.

С этого момента время для обоих перестало быть чем-то постоянным. Для каждого из них оно приобрело особое значение. И если для Манфреда каждая секунда была на вес золота, то посетитель был не прочь максимально растянуть эти мгновения. Заставить время двигаться быстрее так же просто, как и превратить его в вечность, тут уж кто первым проявит инициативу. Манфред понял, что первый ход должен сделать он, тогда гость будет вынужден играть по его правилам.

— Добрый вечер, доктор. Странно… Я думал, что вечерний обход уже закончился.

— Здравствуйте. Да, закончился. Но вам нужно сделать кое-какие процедуры… Перед сном. Это распоряжение дежурного врача.

Последние сомнения у Манфреда рассеялись — чересчур суетливы были движения врача и его речь. Тот не поинтересовался, почему пациент не в постели, откуда у него одежда. Это могло говорить только о том, что он никакой не врач. Кем бы ни был вошедший, он оказался не готов к такому повороту событий и теперь постарается растянуть время. Конечно, если Манфред позволит это сделать.

Мужчина поставил на стол металлический судок, снял крышку и указал пациенту на стул.

— Садитесь, это не займёт много времени.

Манфред не двинулся с места, но незнакомец другой реакции не ожидал. Перейти к активным действиям ему мешали небольшой столик и стул, которые отделяли его от противника.

Пока тот обходил досадную преграду, Манфред получил необходимую фору, сгруппировался и отвел в сторону хук незнакомца. Ударом ноги вывел его из равновесия. Падая, незнакомец получил короткий джеб в висок. И уже лежащего на полу противника Манфред оглушил рукояткой пистолета.

Последнее было лишним — теперь привести незнакомца в чувство вряд ли получится, а ведь он мог рассказать немало интересного. Хотя не исключено, что он и сам ничего не знает, обычный наёмник.

Манфред кинул на дно сумки шприц, перелез через подоконник и стал спускаться по веревке, отталкиваясь ногами от стены. Поймал себя на мысли, что справился с этим без особого труда, как будто раньше только и занимался тем, что бегал из больниц через окна.

* * *

Узнав у прохожего, в каком направлении нужно двигаться, Манфред перекинул сумку через плечо и направился к автовокзалу.

Автобусы на Франкфурт курсировали через каждые тридцать минут, и до следующего рейса оставалось не больше четверти часа. В зале ожидания было немноголюдно, затеряться в случае опасности будет сложно, поэтому Манфред решил переждать снаружи здания, подальше от любопытных взглядов и возможной слежки.

Он перешел на менее освещённую часть улицы и, чтобы скоротать время, принялся изучать неоновые вывески магазинов и ресторанов. Одна из них отличалась от остальных, однако он без труда прочёл: «Кафе Анастасия. Настоящая русская кухня и закуски».

Перед глазами Манфреда стали всплывать образы — сначала расплывчатые, затем всё более ясные и почти осязаемые: прибитый пылью чердак, скрипящие половицы под ногами и голос женщины, доносившийся из-за спины и как будто снизу, из-под дощатого пола. Голос был настолько живой, что Манфред обернулся. Картинка тут же исчезла, и вместо деревянных половых досок он увидел сырой после недавнего снега асфальт.

Всю дорогу до Франкфурта Манфред думал об увиденном, пытаясь вытащить из глубины подсознания хоть какие-то воспоминания, но всякий раз натыкался на белую стену, проникнуть за которую не было возможности.


Отель «Сенатор» был и вправду непрезентабельным заведением — таких во Франкфурте, наверное, пруд пруди. Манфред спросил о забронированном на имя Фишера номере и направился к лестнице. Готовый к любым сюрпризам, он опустил руку в карман и снял пистолет с предохранителя. Поднялся на второй этаж, прошёл по коридору и обнаружил в дальнем конце ещё одну лестницу. Она была гораздо уже парадной и круто уходила вниз. Манфред спустился и вышел к автомобильной стоянке. Отсюда можно было без труда попасть в переулок. Таким образом, при первой опасности из гостиницы можно будет убраться, не привлекая внимания, быстро и без лишнего шума.


Перед тем как войти в номер, Манфред пару минут постоял у входа. Прислушался, пытаясь уловить малейший шорох. Ничего. За дверью и в коридоре было тихо, и он вошёл внутрь.

Небольшая прихожая вела в скромно обставленную комнату. Кровать, стол, пара стульев.

Манфред открыл дверь душевой, затем створки встроенного шкафа. Убедившись, что в номере никого нет, вернулся в прихожую и запер входную дверь. Подошёл к окну и, чуть раздвинув жалюзи, осмотрел улицу.

Он смертельно устал за сегодняшний день, всю дорогу из Кёльна так и не сомкнул глаз, а теперь ещё и вспомнил, что практически ничего не ел со вчерашнего дня. Решив поискать поблизости кафе, он бросил сумку на постель и вышел в переулок, воспользовавшись узкой боковой лестницей.

Была и ещё одна причина, по которой Манфред хотел покинуть отель, — желание больше узнать о себе. Быть может, что-то увиденное или услышанное подскажет ему, кто он на самом деле и почему память разыгрывает с ним эту абсурдную партию. Кроме того, есть ещё нюансы, которые он хотел бы для себя прояснить.

Многое, ещё в больнице Кёльна казавшееся ему странным и непривычным, окружающие воспринимали как само собой разумеющееся. Например, огромное количество сложного медицинского оборудования, беспроводная связь, которой пользовался чуть ли не каждый встречный и которая по непонятно какому принципу работала. В общем, всё то, что касалось техники и транспорта, казалось ему необычным. Да и такие мелочи, как его синие хлопковые брюки… Манфред был уверен, что никогда не видел и не носил брюк из подобной ткани, однако, оказавшись в городе, заметил, что добрая половина его жителей одета точно так же.

И наоборот, редко используемыев повседневной жизни предметы казались ему знакомыми: когда крепил верёвку к радиатору отопления, он быстро справился с узлами и карабинами. А ведь наверняка немногие смогут даже узел правильно завязать.

Короткая драка в клинике, спуск из окна — всё это было настолько будничным, что Манфред даже не задумывался, когда принимал решения. Вальтер, который оттягивал карман куртки, тоже был естественным. Притом что на улицах, скорее всего, не так много вооруженных жителей. Кёльн! Манфред вспомнил про вывеску русского ресторана рядом с автостанцией, это показалось ему важным. Для себя он сложил эти наблюдения воедино и назвал «эффектом пиковой восьмёрки». Всё это из его прошлой жизни, о которой ему ещё предстоит узнать.

* * *

Манфред выбрал кафе прямо напротив отеля, в котором остановился. Огромные стёкла от пола до потолка и небольшие размеры самого заведения позволяли держать в поле зрения практически всю улицу. Кроме того, в кафе было два входа.

Заняв столик в самом углу, Манфред сделал заказ и занялся изучением посетителей. Час был ранний, и кроме Манфреда их в кафе было всего трое. Миловидная девица — в одной руке книжка, в другой вилка, которой она пыталась зацепить кусочек яблочного штруделя, и два парня за центральным столиком пили кофе и громко разговаривали. Никто не казался подозрительным, и Лист перевёл взгляд на внушительный экран, занимавший половину стены.

Диктор сообщил результаты футбольных матчей, затем на мониторе замелькали фигурки игроков. Они двигались по полю настолько быстро, что Манфред с трудом следил за перемещениями.

В этот момент он почувствовал щемящую боль в висках, как будто голову ему стянули железным обручем. Манфред закрыл глаза, сжал кулаки и откинулся на спинку стула. От непроизвольных движений боль только усилилась.

В следующее мгновение вспыхнул яркий свет, и он почувствовал босыми ногами влажную после дождя траву. Где-то совсем рядом прозвучал голос.


— Нет, Фред. Мы идём вдвоём, только я и Эдди.

Солнце слепило глаза, он щурился, прикрывал лицо ладонью, но никак не мог рассмотреть стоявшего перед ним парня.

Три дня, не переставая, лил дождь, сегодня в полдень погода наладилась, и вот на тебе! Они идут вдвоём. Фред отвёл взгляд в сторону. Дым от костра терзал ноздри, продирался в легкие. Он закашлялся.

— У тебя подготовка, сам знаешь… Да и снаряжения на троих всё равно не хватит.

Парень развернулся и, пригнувшись, нырнул в палатку. Фред тяжело сплюнул в траву и посмотрел на горный склон. Справа громоздилась, уходя в самое небо, совершенно отвесная скала. Гладкая, словно стекло, и опасная, как сама смерть.

Теоретически он знал весь маршрут: Бастион, затем влево до Красного Зеркала, оттуда траверсом ещё левее и вверх, до первого и второго ледового поля. Потом Рампа, Паук и небольшой ледник перед самой трещиной, ведущей на вершину. Сколько раз он проходил мысленно этим маршрутом. А теперь его не берут! Стоило тащиться сюда из самого Инсбрука?

Спорить с Вилли бесполезно, если тот сказал: «Нет» — значит, нет. Фред прошёлся по палаточному городку в сторону оживлённой группы: несколько газетчиков, фоторепортёров и пара немецких альпинистов. Они собирались выдвинуться рано утром, если погода не испортится. Фред знал обоих, хотя и не был знаком лично: Тони Курц и Андреас Хинтерштойссер. Оба улыбались и демонстрировали решимость.

Сколько Тони? Двадцать два? Двадцать три? Всего на пару лет старше него, а через несколько дней о них будут писать все берлинские газеты: «Они покорили Эйгер!»

Проходя мимо, Фред услышал, как Тони сказал репортёрам:

— Стена будет наша, или мы умрём на ней.

Сказал в шутку и улыбнулся. Фред хмыкнул и прошёл мимо. Услышал, как за спиной защёлкали затворы фотокамер. Французы и итальянцы стояли чуть в стороне. Они отказались от восхождения, осторожничали. Всем известно, что погода на Эйгере коварна, как чёрт. Сейчас светит солнце, а в следующую минуту может пойти дождь, снег… Мерингера и Зедельмайера так и не нашли. В прошлом году все газеты об этом писали. Вилли и Эдди тоже тогда хотели пойти.

Вилли Ангерер был для Фреда больше чем другом: ещё в детстве он и Эдди Райнер таскали его за собой в горы. Научили, как быстро проложить маршрут, отыскать на отвесной стене подходящую зацепку или вырубить во льду ступень. Показали, каким образом лучше закрепиться, чтобы можно было ночью стоять на полке и не свалиться во сне. Фред помогал в кузне, когда Вилли плавил в горне ледовые крючья, а затем скрупулезно придавал им необходимую форму.

«Мы сделаем из тебя настоящего бергштайгера, — любил повторять Вилли, и всегда добавлял: — Как мы, только лучше».

И вот теперь они собираются покорять Белую Кобру без него.

Внезапно земля под ногами Фреда ушла куда-то вбок, горизонт, отель и палаточный городок съехали на сторону. Вся картинка превратилась в полупрозрачный вязкий кисель. Навалилась страшная головная боль.


— Всё в порядке?

Боль отступила так же внезапно, как пришла. Манфред взглянул на стоявшего рядом со столиком бармена. Тот поставил перед Манфредом тарелку и кивнул.

— Ваш заказ.

Манфред оглядел зал. Парни в углу всё так же разговаривали, ни на кого не обращая внимания, и только девушка, отставив в сторону чашечку с кофе, была явно заинтересована его персоной. Встретившись взглядом с Манфредом, она вспыхнула и снова уткнулась в книгу.

Он закрыл глаза и попытался восстановить в памяти только что увиденное. Частично ему это удалось, даже почудилось, как пахнуло дымом от костра. Всё казалось реальным: слепящее солнце, скала, палаточный городок и даже влажная трава под ногами. Вот только лица были смазаны, как на испорченной фотографии. Но чем больше сил он прикладывал, тем менее отчётливо отвечала ему память. В конце концов он решил переключиться на что-то другое.

Манфред принялся за еду и внезапно поймал себя на мысли, что думает о девушке.

«Интересно, как давно у меня не было женщин? Наверное, достаточно давно, если даже в сегодняшней ситуации я способен думать об этом». Ему пришло в голову, что неплохо было бы подойти и заговорить с ней.

Раздался чуть слышный зуммер, девушка вытащила из сумочки мобильное устройство и поднесла к уху. С минуту она разговаривала, затем подозвала бармена. Пока девушка рассчитывалась и прятала в сумочку книгу, Манфред несколько раз встречался с ней взглядом. И всякий раз она тут же отводила глаза. Подойти и заговорить? О чём? О чём он может ей рассказать? Ещё, чего доброго, примет его за неандертальца.

Девушка вышла, Манфред проводил её взглядом и через витрину кафе увидел Ракеша. Он перешел улицу, остановился возле входа, сунул руки в карманы и огляделся по сторонам. Видимо, тоже боялся слежки. Со стороны это выглядело смешно, и Манфред усмехнулся.

Ракеш вошел в кафе, отыскал взглядом Манфреда и помахал рукой, словно старому знакомому.

— Я думал застать вас в номере.

Ракеш плюхнулся на красный кожаный диван, заслонив Манфреду обзор улицы. Перехватив его взгляд, Ракеш улыбнулся.

— Не стоит так переживать. Они наверняка потеряли след. Так что в ближайшее время ожидать визитёров не придётся. По крайней мере, до сегодняшнего вечера точно. Кстати, вот ваши документы.

Ракеш положил на стол плотный конверт.

— Тут водительское и паспорт.

К чему тогда этот цирк возле входа в кафе? Ракеш производит впечатление серьёзного человека, и в то же время эти дурацкие шпионские игры. Зачем?

— Что-нибудь вспомнили?

Манфред продолжал молча есть, оставив без внимания вопросы Ракеша. Он не спешил отвечать, размышляя, знает ли Ракеш о вчерашнем визите незнакомца в его палату. Скорее всего, да. А о шприце, который он прихватил с собой из больницы? Если Ракеш уже побывал в номере, то знает. Может быть, его новый знакомый уже позаботился о том, чтобы шприц этот бесследно исчез. Ведь Ракеш намекнул, что Манфреда хотят убить. Достаточно взять жидкость на экспертизу, и станет ясно, врёт Ракеш или говорит правду.

— Почему меня хотят убить? — спросил Манфред, вовсе не рассчитывая получить ответ.

— Давайте поговорим об этом в отеле, — неожиданно обнадёжил Ракеш.

* * *

Войдя в номер, Ракеш сразу же занял стул, развернувшись спиной к свету, и теперь Манфреду, который находился напротив окна, было плохо видно его лицо.

— Значит, все-таки решили прогуляться?

Манфред краем глаза посмотрел на сумку — вроде бы лежит там, где он её и оставил.

— А вы против?

— Нисколько. Наоборот, общение вам сейчас только на пользу. Память быстрее вернётся, если вы не будете абстрагироваться от внешнего мира. Ну, рассказывайте, как вам удалось уйти из отеля незамеченным.

— Зачем? Вы и так наверняка всё знаете.

Ракеш рассмеялся.

— Кажется, вы мне не доверяете, Лист.

— Я никому не доверяю.

— Хорошо, давайте начистоту. Я знаю, как вы выбрались из окна клиники. Знаю, как добрались сюда и устроились в отеле. Знаю, что вчера ночью у вас в палате был гость. Знаю также, что в кармане вашей куртки заряженный пистолет, а у меня, — Ракеш встал и вывернул карманы брюк, — а у меня нет.

— Ну и как я могу вам доверять, если вы следите за мной?

— Это в целях вашей же безопасности.

— Хотите сказать, что при случае сможете мне помочь?

— Ну, возможно… Скажите лучше, приступы головной боли у вас были?

Манфред кивнул.

— Хорошо. Вы вспомнили что-нибудь?

— Кое-что.

— А именно?

— Я знаю русский. Прочитал вывеску на улице. Там было что-то про русскую еду… Закуски, кажется.

Ракеш откинулся на спинку стула. Если бы Манфред мог хорошо видеть лицо собеседника, то наверняка бы заметил, что Ракеш несколько озадачен.

— Что-то ещё?

Манфред подумал, что не стоит рассказывать Ракешу об Эйгере. И даже о тех странностях, которые он замечал в одежде и поведении людей. Пускай сначала Ракеш выполнит своё обещание.

— Вы сказали, что знаете, почему меня хотят убить. Кроме того, мне позарез охота узнать, почему вы так обо мне печётесь, Ракеш.

— Вы чего-то не договариваете, Лист. Вы наверняка вспомнили нечто важное. Как я могу быть с вами откровенным, если вы скрытничаете?

— Как знаете…

Манфред встал и сделал вид, что не собирается дальше вести разговор. Сбросил сумку на пол и лёг на постель, как был — в одежде. Ему и в самом деле захотелось тут же закрыть глаза и уснуть, так что и притворяться почти не пришлось. Видимо, достоверность его поведения заставила Ракеша заёрзать на стуле. Манфред уже проваливался в сон, когда почувствовал, что рядом с ним на постель упал какой-то предмет. Он открыл глаза и посмотрел сначала на Ракеша, а потом на одеяло.

— Знакома вещица?

Ракеш, предвкушая реакцию Листа, улыбался. На тёмном силуэте его лица Манфред различил два ряда белых зубов и белки глаз — вылитый Мефистофель. Не хватало только дыма из ноздрей.

«Этот чёрт опять разбрасывается козырями», — подумал Лист и взял в руки металлический стержень с насечками на одном конце и небольшим кольцом на другом. Внимательно рассмотрел.

— «Морковка», — сказал он.

— Что?

— Ледовый крюк. «Морковка», — повторил Манфред. — Для страховки на ледниках.

— Пиковая восьмёрка.

Манфред усмехнулся. Сел на кровати, продолжая вертеть в руках крюк. Ракешу определённо удавались его фокусы. Но Лист не спешил рассказывать ему о том, что вспомнил в кафе. На этот раз он хотел вытянуть из Ракеша больше ответов, поэтому, как мог, растягивал время. И, как оказалось, не напрасно.

— Могу сказать, что «морковка» эта не совсем свежая, Лист.

— В смысле…

— Этот крюк изготовлен ещё до Второй мировой… Прошу прощения, вам это ни о чём не говорит.

— Я не совсем понимаю…

— Сейчас объясню. Такими крюками не пользуются уже лет пятьдесят, если не больше.

Манфред ещё раз взглянул на крюк. Взвесил, переложил из одной руки в другую, как будто ждал от видавшей виды железяки ответов на вопросы. Определённо, металл ожил в его руке. Появились звуки, картинки.

Ракеш хотел сказать ещё что-то, но Манфред остановил его жестом руки и закрыл глаза.


Палатка была пуста. Наверное, Вилли и Эдди ушли ещё до восхода, не разбудив его. Он прошёлся по лагерю, поговорил с итальянцами. Так и есть: австрийцы ушли часа в четыре утра, а Курц и Хинтерштойссер вышли из лагеря и того раньше — в два часа ночи. Фред оглядел палаточный городок. То, что французы и итальянцы отказались от восхождения, нисколько его не радовало. Наоборот, он чувствовал себя в этой компании неудачником и трусом.

Судя по времени, от начала подъёма прошло уже больше четырёх часов, и обе группы должны были быть как раз у Красного Зеркала. Фред заслонился ладонью от солнца и посмотрел в сторону горного отеля. Можно попытаться выпросить у кого-нибудь из туристов телескоп или хотя бы бинокль, чтобы понаблюдать за восхождением со смотровой площадки.

Вся площадка была заполнена газетчиками и просто зеваками, телескопов на всех не хватало, и какое-то время Фред слонялся в толпе, изнывая от нетерпения и глядя по сторонам. За одним из столиков он заметил офицера. Тому, видимо, наскучило наблюдать за альпинистами, и он неспешно потягивал пиво из кружки с гербом Берна. Прямо перед ним на столе лежал полевой бинокль.

— Вы разрешите, герр лейтенант?

— Конечно.

Равнодушно пожав плечами, офицер протянул вожделенный бинокль Фреду.

Как раз вовремя, потому что Хинтерштойссер пытался пройти траверсом под Красным Зеркалом. Подняться вертикально в этом месте не позволяла совершенно гладкая и отвесная стена Зеркала. Фред увидел, что Вилли и Эдди теперь идут в одной связке с немцами. Видимо, в процессе восхождения они решили объединиться. Андреас Хинтерштойссер маятником раскачивался из стороны в сторону, затем резким толчком переместился далеко влево и ухватился за выступ.

Многие, находившиеся на смотровой площадке, зааплодировали, и Фред, оторвавшись от бинокля, посмотрел в сторону офицера. Тот встал было из-за столика, но тут же махнул рукой и плюхнулся обратно, ухватившись за пивную кружку. Тем более что рядом с ним уже сидела молоденькая остроносая фройляйн.

— Наслаждайся, — сказал он Фреду и положил руку на плечо девушки.

Фред снова припал к окулярам. Андреас закрепил верёвку, и остальные трое альпинистов прошли по пути, проложенному Хинтерштойссером.

— Если так и дальше пойдёт, то днём они уже будут мочиться с вершины Эйгера, — пошутил один из газетчиков, наблюдавший за восхождением в мощный телескоп. За спиной Фреда раздался смех, и кто-то из присутствующих добавил:

— Фюрер сказал, что в Альпах осталось только две проблемы: Северная стена Эйгера и Шушниг. Ну, с первой проблемой, надеюсь, завтра будет покончено, а как быть с канцлером?

По толпе прокатился хохот. Фред поморщился. Смех и пустая болтовня репортёров его раздражали. Частично из-за того, что он сам был тирольцем, но гораздо больше по другой причине — кто-то из альпинистов снял перильную верёвку, проложенную Андреасом. Казалось бы, ничего серьёзного не произошло, они наверняка будут спускаться другим, более лёгким маршрутом. Фред, как мог, успокаивал себя, но холодок тяжёлого предчувствия зародился в его душе.

Во второй половине дня снег на вершине начал таять, и падал вниз вместе с вмёрзшими в него кусками скальной породы. Один из альпинистов попал под камнепад и теперь передвигался с большим трудом. Фред долго не мог разобрать, кто именно, но когда вся связка разбила бивуак на небольшой площадке первого ледника, он с уверенностью мог сказать, что это был Вилли. Вилли Ангерер.

Фред опустил бинокль и обернулся. Офицера и его спутницы за столиком уже не было.

На сегодня интрига была закончена. Теперь им придётся заночевать на Эйгере, завтра все четверо будут на вершине. Часа четыре займет спуск по восточному склону, может, меньше. Значит, завтра вечером они вернутся в лагерь.

Фред прошёл вдоль невысокой ограды и остановился в двух шагах от группы альпинистов, беседовавших с местным гидом. Тот отвечал с важным видом и при этом пыхтел в пышные усы, пожимая плечами при каждом вопросе независимо от того, знал ответ или нет.

— На сегодня всё, насколько я понял? Вершина откладывается? — спросил один из парней, самый молодой из всех.

— Будут ночевать на леднике.

— Верёвку зачем сняли?

— Может, лишней нет… Не знаю.

— Зря сняли, — мрачно сказал кто-то из альпинистов. — Возвращаться тем же путём придётся. Время потеряют.

— С чего ты взял? Спустятся по восточному склону.

— Да куда там… Австриец еле ногами ворочает. Они вверх не пойдут, это точно. Рампу им не одолеть.

«Пойдут. Надо знать Вилли», — подумал Фред, но промолчал. Вмешиваться в разговор не хотелось, и он направился в палаточный городок.


Манфред выронил крюк, который с глухим стуком ударился об пол. Ракеш всё так же сидел на стуле спиной к окну. Казалось, он даже позу не поменял, настолько внимательно следил за Манфредом. Наконец решился нарушить молчание.

— Как «морковка»? Сработала?

Манфред поднял с пола ледовый крюк и бросил его в сумку. На глаза ему снова попался небольшой пластиковый шприц. Он решил не говорить Ракешу ничего, пока не выяснит, насколько ему можно доверять. Лист вытащил шприц, достал вальтер и направил ствол на Ракеша. Тот улыбнулся и развёл руками.

— Да, давайте добавим сцене трагизма. Послушайте, Лист… Чёрт!

Манфред сделал несколько шагов к двери, продолжая держать Ракеша на прицеле.

— Я не собираюсь вас убивать, кем бы вы там ни были. Я просто хочу, чтобы вы оставались в номере, пока я не вернусь в отель. И не нужно за мной следить, Ракеш. Я вернусь… Обещаю.

Лист дернул за телефонный шнур, вырвав с корнем розетку, спрятал пистолет и вышел.

* * *

В ближайшей больнице ему просто отказали и даже не назвали причины. В аптеке, что попалась на пути, не оказалось оборудования и необходимых реагентов, но стоявшая за прилавком миловидная девушка окликнула Манфреда, когда он уже толкнул стеклянную дверь на улицу. Вышла из-за витрины и почти побежала по залу, поскользнувшись перед самой дверью. Листу пришлось придержать её за локоть.

— Вот, — девушка поправила волосы и протянула Манфреду небольшой листок, — это независимая коммерческая лаборатория, тут неподалёку. Думаю, они смогут вам помочь.

— Спасибо.

Манфред взял визитку и, воспользовавшись паузой, внимательно рассмотрел девушку. Брюнетка с короткой стрижкой. Тёмные глаза и тонкие брови. Её можно было назвать стопроцентной красавицей, если бы не слегка крупноватый для её лица нос.

Выйдя на улицу, Манфред оглядел зал аптеки через прозрачную витрину. Увидел, как девушка повернулась в его сторону и улыбнулась.

Манфред обернулся ещё раз, когда поворачивал за угол, решив, что обязательно вернётся сюда, если, конечно, обстоятельства позволят.


Через пару кварталов он отыскал нужный адрес, вошёл и направился к невысокой стойке в углу холла.

Вся процедура заняла не больше четверти часа. В приёмную вышел пожилой мужчина, в одной руке он держал шприц, в другой — лабораторное заключение, которое тут же протянул Манфреду.

— Что там? — спросил Лист, одновременно пытаясь разобрать мелко отпечатанный текст.

— Пентотал, — ответил мужчина, — довольно сильный наркотик. Относится к препаратам для внутривенной анестезии. Практически отсутствуют побочные эффекты… Ну, если вводить небольшую дозу. Жирорастворимый… Что ещё?

— Убить при помощи него можно?

Мужчина пожал плечами и уставился на Манфреда. Поправил очки и засунул руки в карманы халата. Листу показалось, что тот несколько напуган и нервничает.

— Я вас не понимаю.

— Если ввести весь шприц? Можно ли убить? Что непонятного?

Мужчина надул щёки и несколько раз покачнулся взад-вперёд на каблуках. Вытащил руки из карманов и, не придумав, что с ними делать дальше, сцепил их за спиной.

— Нет. Количество может повлиять только на скорость получения нужного эффекта.

— Какого эффекта? — Манфред уже начинал терять терпение.

— Ну, замедление реакций организма, я не знаю… Пе-перед операцией. Как вам ещё о-объяснить?

От волнения мужчина начал заикаться.

— Снотворное?

— М-можно и так сказать.

* * *

Манфред открыл дверь и неслышно вошёл в номер.

Ракеш сидел за столом, раскачивался и перебирал пальцами белые блестящие чётки. Глаза его были закрыты, губы беззвучно шевелились. Манфред кашлянул в кулак, и Ракеш приоткрыл один глаз. Приподнялся, спрятал в карман чётки и снова опустился на стул. Лист разместился напротив.

— Быстро вы…

Манфред не ответил. Достал из кармана шприц, положил на стол. Пристроил рядом вальтер. Даже с предохранителя снял для убедительности. Ракеш рассеянно следил за Листом, демонстрируя полную незаинтересованность.

— Как вы объясните вот это? — спросил Манфред и кивнул на шприц.

— Я не знаю, о чём вы…

— Знаете!

— Послушайте…

— Я только что сделал анализ. Это не яд, Ракеш.

— И что?

— И что! Меня никто не собирается убивать, вот что! Так что им от меня нужно? Наверное, то же, что и вам, я правильно понял?

Ракеш облокотился на спинку стула и задумался, играя желваками. Наконец после продолжительного молчания он хлопнул по столу ладонями.

— Хорошо. Я расскажу вам всё, что мне известно на сегодняшний день. Но у меня есть одно условие…

Манфред отрицательно замотал головой и накрыл ладонью вальтер.

— Что? Вы не согласны? Это, между прочим, мой пистолет… — Ракеш указал на вальтер, — не забывайте об этом.

— Я помню.

— Послушайте, я вытащил вас из клиники. Я…

В этот момент Манфред во второй раз за сегодняшний день почувствовал сильный спазм и схватился за голову обеими руками.


Сколько сейчас? Часов пять, возможно — полшестого.

Было ещё довольно темно, и он несколько раз чуть не свалился на дно небольшого обрыва. Наконец, выбрал место, с которого Эйгер будет как на ладони.

Сегодня до полудня все четверо должны были пройти первое ледовое поле. Фред знал, что Вилли и Эдди собирались преодолеть ледник шириной в полкилометра за пять, максимум шесть часов, по сотне метров за час. Но сейчас было видно, что дела Вилли совсем плохи, и к десяти утра группа и до середины ледника не добралась. После небольшого отдыха альпинисты начали медленно спускаться.

К полудню они были в начале второго ледового поля и ещё полдня потратили на то, чтобы спуститься к Красному Зеркалу. Но верёвка, по которой они вчера прошли траверс, была опрометчиво снята. Фред видел, как в течение следующих трёх часов Андреас совершал одну попытку за другой, но зацепиться за противоположную сторону выступа так и не смог. Последние попытки Хинтерштойссера пройти тридцать метров траверса в обратную сторону Фред уже не мог разглядеть из-за окутавшего Эйгер тумана. К вечеру погода окончательно испортилась, и начался снежный буран.

Через минуту снег был везде, теперь Фред не видел ни отеля, ни палаточного городка. Он чувствовал, как раскалывается от невероятной боли его голова. Опустил глаза, но не смог разглядеть ни земли под ногами, ни собственных ботинок.

Кто-то сильно трясёт его за плечи.


— Манфред! Манфред!

На этот раз воспоминания были настолько реальными, что Листу показалось, что он всё ещё находится в Альпах.

Открыл глаза. Ни снега, ни ветра. Номер отеля, Ракеш. Он что есть силы трясёт Манфреда за плечи. Головная боль постепенно растворяется, уходит.

Манфред пришёл в себя и непроизвольно выдохнул. Ракеш всё ещё стоял рядом, наклонился, заглядывая Листу в глаза.

— Что вы видели?

— Ничего, — получилось еле слышно, безвольно.

— Лист, не пытайтесь меня обмануть. Только я один могу вам помочь, слышите?

— Отстаньте…

— Манфред!

— Хорошо! Имя Вилли Ангерер вам о чем-то говорит? — спросил Лист.

Ракеш отрицательно покачал головой.

— А Тони? Тони Курц?

— Нет.

— Может быть, Хинтерштойссер?

Ракеш сделал жест рукой, как будто пытался поймать ускользающую мысль. Щёлкнул пальцами и указал на Манфреда.

— Точно! Это альпинисты. Они погибли в тридцать шестом в Альпах.

Манфред был прекрасно осведомлён о том, какой сейчас год. Ещё в клинике, расписываясь в бланках после осмотров, он увидел дату. Не придал тогда этому значения, отложилось в памяти и всё. Получалось, что в тридцать шестом он просто не мог присутствовать при тех событиях — это выглядело бы как полный бред, абсурд! Тогда откуда такие явные образы? Откуда у него возникло ощущение полной сопричастности с происходящим в горах?

Манфред вспомнил и о более реальном предмете — ледовом крюке, который лежал на дне сумки. То, что Лист до аварии был альпинистом, теперь не вызывало сомнений. Значит, он хорошо знал историю восхождений, наверное, так. Ну да, это всё объясняет. Как профессионал он не мог не интересоваться такими подробностями, по-другому и быть не могло. И крюк — это тоже вполне объяснимо: вещица досталась ему по наследству или в подарок… Нашёл при восхождении, вытащил из расщелины… Да, господи, вариантов — море.

Обо всём увиденном Манфред рассказал Ракешу. В любом случае, какие бы цели ни преследовал его новый знакомый, он был единственным человеком, который оказывал ему реальную помощь. Возможно, рассчитывая в итоге на определенную плату, но это не имело значения. По крайней мере, на сегодняшний день.

Ракеш продолжительное время молчал, раздумывая над тем, что услышал. Наконец произнёс:

— Ну что же, всё сходится. Я ведь не зря привёз вас во Франкфурт. Можно, конечно, и рассказать, но будет лучше, если вы всё увидите своими глазами.

Глава 6

СССР, Ярославская область, пос. Переборы. 1940 год.


Со строительством плотины на Шексне в срок явно не укладывались. Уже зима на исходе, работы — конь не валялся, а планировали к лету уже запускать. Куда там!

Начальник строительства Осипчук каждое утро на разнарядке матерился на чём свет стоит. Приходилось работать в две, а то и в три смены. Павла почти всегда назначали в ночную из-за «политики». Так что по ночам он горбатился, а не отдыхал, как все нормальные люди. Днём в бараке тоже не поспишь — хавчик приготовить, мастырку изобразить, подлечить кого или убрать за блатными. Делов море.

Особо Завьялова не трогали. Только Круглов иногда по жопе похлопает или пристроится сзади, когда Пашка стоя раком полы моет. Для всеобщей ржачки вроде как.

«Не любите свет советской власти — будете хуярить по ночам!» — любимая поговорка Осипчука прижилась и в жилзоне. Этими словами Днепр каждую ночь напутствовал «политических».

В тот раз Завьялов ещё с вечера почувствовал, что Круглова сносит — видать, от долгого воздержания ему в голову малофейки накидало. Посматривал маслено и влажно, поглаживал. Чуть в задницу не залез, когда Пашка блатным накрывал.

«Добром не кончится», — подумал тогда Завьялов. Так и вышло.


Под утро, уже выходя с объекта, Павел краем глаза уловил в темноте суетное движение. Как будто кто крадётся между опорными колоннами. Дёрнулся со страху и зажал в кармане шаровар заточку. Попробовать бежать, спрятаться? Да куда?! Плита сверху, плита снизу. Всё открыто, как на ладони. Колонны, кое-где перегородки.

Только собрался рвануть, как кто-то ухватил за ворот телогрейки. Прижал к бетонной диафрагме и дыхнул в лицо гнилым. Так и есть — Круглов.

— Что паря, смыться хотел?

Круглов уперся локтем, прижал Пашку к стене, сильно передавив шею. Другой рукой шарил между Пашкиных ног.

— Пусти, — выдавил из глотки Павел. Получилось хрипло и неубедительно.

Круглов громко дышал, похрюкивая, словно боров, и пытался стянуть с парня штаны. Мешали Пашкины руки в карманах. Павел ещё сильнее сжал заточку. Она вспорола штанину и запуталась в рванье. Он начал выкручиваться, пытаясь освободить руку. Круглов ещё сильнее прижал Павла и выставил вперёд колено, упёрся в живот. Сверкнул в темноте зубами.

— Думаешь, если Днепра подлечил, твоя жопа под пакт Молотова — Риббентропа попадает? Сейчас мы её причешем, паря…

Павел извернулся и высвободил руку. Закрыл глаза и, мысленно прочитав первую строку из «Отче наш», запустил руку по дуге, что сил было. Получилось не очень сильно, но зато точно. Как раз между задравшейся короткой телогрейкой и штанами. Прямо в белую полоску не прикрытой одеждой кожи. Круглов ухнул и ослабил хватку. Потом отпрянул и схватился за бок. Но Пашкин кулак с заточкой уже летел Круглову в живот. Ударил в мягкое. Круглов перегнулся пополам, ушанка свалилась с бритой головы. Пашка даже по сторонам не смотрел — не интересно было, видит кто или нет. Уставился на зека и отступал, держа заточку в вытянутой руке. Круглов шёл на него, хватая ладонью воздух. Другая рука прикрывала живот. Пашка видел, как пузырится между пальцами кровь.

Круглый опустился на колено и привалился к стене. Сказал что-то. «Сука», вроде, — Паша так и не разобрал толком. Ему внезапно стало интересно, он наклонился, затем присел на корточки рядом с Круглым. Долго вглядывался в пульсирующую вену на шее, в дрожащие веки, разглядывал расплывающееся на бетоне темное пятно.

Вот она — смерть. Не из тех, что раньше, другая, непохожая. Те, что раньше, приходили свыше. Всегда решал кто-то неизвестный, находившийся за гранью человеческого разумения. Теперь всё было иначе. Это его, Пашкиных, рук дело. Страх постепенно пропал, испарился, как не бывало. Дыхание выровнялось, стало спокойно, почти как на погосте. Пашка наклонился к Круглому, прислушался. Дышит.

Завьялов сел на пол, прислонился к стене. Закрыл глаза и втянул носом прелый запах подыхающей зимы. Вспомнил Пятигорск, мать. Далеко всё это, и как будто уже и не его, чужое. Вспомнил чердак, бабкино наследство. А что если силу забрать? Чем чёрт не шутит!

— Решился, значит? — услышал Паша знакомый голос.

— Решился, — прошептал в ответ.

— Ой, смотри. Уведёт тебя вбок, дорогу обратно не отыщешь.

— Обратно мне пути нет.

— Да и туда криво, Павлик. Не боязно?

Завьялов резко открыл глаза и прогнал видение.

Только не расслабляться. Выбираться надо отсюда, иначе так и сдохну здесь! А чтобы выбраться, сила нужна. А сила, вот она — стенку подпирает, того гляди богу душу отпишет. Ну, ничего, Круглов детина здоровая, быстро не загнётся. В бараке не хватятся до утра. Старостин, сосед, на ночные работы не ходит — спит, поди. Остальные так устали, что не загоношатся. Им бы только до вагонки доползти и в сон провалиться.

* * *

Пашка рванул к бытовке. Там, под вагончиком, чуть прикопана в мёрзлую землю заначка. Задолго место подбирал. С вышек не видно, фонарь на сторону светит. Да и вертухай к концу смены уже с мыльными глазами, что сова днём.

Завьялов пронесся гулким машинным зданием, выскочил в ночь, вывернул в сторону железобетонных камер. Пригнулся и пересёк открытое пространство, краем глаза поймав свет прожектора. Метнулся к теплушке, упал и замер.

Откинув смёрзшиеся комья, вытянул задубевший на морозе свёрток и запихнул за пазуху. Теперь вниз, к котельной. Там он видел железный стол, а дверь можно «козлом» подпереть. Рядом весь день столярничали, он сегодня заметил.

Спустился в котельную — бетонный бункер с одним отверстием для вентиляции и дверью. Скинул лишнее с металлического стола, приготовил нож, молоток, пару свечей, которые удалось тайком стянуть из материной посылки. Осталось только наверх подняться и затащить сюда Круглова.

Круглый не сопротивлялся, только пыхтел и постанывал, когда Пашка тянул его по ступеням. Нужно было спешить, сил у него почти не осталось, видать, крови много потерял. А с мёртвого силы не поимеешь, возня одна и бессмыслица.

Успеть, успеть, — колотилось в Пашкиной голове.

Вот и дверь.

Павел раздел Круглого. Долго возился, пару раз поскользнулся на бетонном полу, залитом вязкой кровью. Кое-как перекинул Круглова на столешницу, перевернул на живот. Присел возле стены отдохнуть и перекурить. Зек тяжко хрипел, у него хватило сил повернуться лицом к Паше, открыть глаза и даже — нет, не смотреть — наблюдать.

Павел зажёг свечи в изголовье и ногах Круглова. Взял нож. Нож был необычной формы: короткое и широкое полотно с поперечным расположением рукоятки и крюком на конце лезвия. Делал его на заказ один из «политических», бывший слесарь и шпион по совместительству. Пашка отвалил за него восемь рублей и шерстяной свитер.

Завьялов стоял у стола, разглядывал клинок и вспоминал, как ещё совсем пацаном лежал на овчине в пещере Машука, выпив травяного зелья. Страшно было тогда аж до жути. Он прислушался к своим ощущениям — страшно ли ему теперь? Посмотрел на тело Круглова. Нет, не страшно. Наоборот, внутри свербело, и ему хотелось быстрее начать ритуал. Тогда время тянулось, будто расплавленная смола, а сейчас всё скрутилось, сжалось в пружину. Странная штука — время. На воле оно по-другому идёт, незаметно. А тут что ни день — вечность.

Круглов дёрнулся и скосил на Павла глаза. По-рыбьи выпученные, с жёлтыми белками.

— Слы-ы-ыш-ш-шь… Паря… Пош-ш-шутил… Я…

Зек дёрнул рукой, видать, чувствовал, что хана ему, хотел приподняться, покалякать душевно, зацепиться за жизнь.

— Ч-ш-ш-ш, — Паша положил ладонь на плечо Круглого. — Тихо, тихо, дядя. Ты же мужик. Встретишь, как полагается.

Круглый закрыл глаза и дёрнулся. Издал нутром нечто похожее на всхлип и на рык одновременно. Заплакал. По носу его пробежала тонкая струйка, зацепилась за кончик, повисела и упала на стол.

Паша думал о чём угодно, только не о том, что будет, когда его завтра увидят в окровавленном ватнике. А потом хватятся пропавшего зека. Неважно, другого такого случая может и не представиться. А телогрейку и отстирать можно. «До утра высохнет, если на трубу от буржуйки накину», — подумал Пашка и положил руку на затылок Круглова. Шепча по памяти прабабкины заклинания, сделал неглубокий надрез по всей длине позвоночника. Круглов невнятно замычал и попытался снова приподнять руку. Паша ещё раз провёл ножом по заполненному кровью надрезу, теперь с усилием нажимая на рукоятку.

Дело оставалось за малым. Вынуть позвоночник, зажав его с двух сторон, чтобы ни одна капля спинномозговой жидкости не пропала. Разогреть воду, но так, чтобы она не закипела. Сцедить туда прозрачный ручеёк из трубчатого канала, дать отстояться и выпить. А позвоночник лучше всего закопать в землю. Правда, земля сейчас мёрзлая, на это уйдёт куча времени, а Завьялову нужно до подъёма попасть в барак…

* * *

— Круглов!

Старшина выдохнул в морозный воздух очередную фамилию и шмыгнул носом. Выругался. Над шеренгами поднимался пар; серая масса топталась, согревая ноги. Никакого Круглова не было ни видно, ни слышно.

— Круглов!

— Нет его, — кто-то подал голос.

Всем велели оставаться на холодке.

— А ну сложились все!

Первые ряды присели как подкошенные, за ними следующие. Кто-то из зеков дернул Завьялова за рукав.

— Да садись ты!

Павел сел на корточки.

— Бошки! Бошки!

Между рядами уже ходил конвойный, орудуя прикладом. Ткнул Пашке в плечо.

— Башку ниже! Ниже, сказал!


Первым делом обшмонали и перевернули всё в бараке. Потом хозблок, баню и кочегарку. Когда уже собирались осматривать периметр, со стройки прибежал запыхавшийся конвойный.

Перетёрли невдалеке. Было слышно, как начальник лагеря Коваленко орал на Осипчука. Начальник стройки плевался словами в ответ. Старостин пихнул Пашку локтем в бок, кивая в сторону начальства.

— Глянь, Завьялов. Чисто как псы. Только что не гавкают.

Всех загнали обратно в барак и пристегнули на ворота четверых конвойных.

«Ночных» — сразу на допрос, в том числе и Пашку. По одному заводили и выводили на улицу через противоположную дверь. Вопросы задавал лично сам Коваленко. Когда настала Пашкина очередь, он почему-то подумал: «Пускай узнают. Особо ничего не сделают, зато в бараке бояться будут. Ну, срок накинут. Один чёрт — где десять, там и пятнадцать. Сразу рассказывать не стану, как пойдёт, по ситуации».

Пашка был уверен, что его скоро не будет в лагере. Откуда мысль такая закралась, неизвестно. Предчувствие, скорее всего. Пашку оно последнее время не подводило.


Завьялов вошёл в кабинет, назвал номер и фамилию. Сел на стул аккурат по центру кабинета. За спиной навис глыбой Костенко — конвойный.

— Во сколько со смены пришёл?

Пашка уставился на Коваленко. Сделал вид, что вспоминает.

— Не помню, гражданин начальник. Светало уже. Да и откуда мне знать, часов-то нет.

— Старостин сказал, что ты под утро заявился.

«Сдал, хрен старый, — подумал Пашка. — Ну, значит, так тому и быть».

Оправдываться не стал, только пожал плечами и уставился в угол. И вдруг его словно током ударило. Перед глазами мгновенно почернело, и он стал одну за другой называть фамилии и имена. Помимо своей воли, как будто говорил не Пашка, а кто-то сидящий внутри.

— Каверзнев Геннадий, Самойлов Пётр, Устименко Олег, Кашин Илья, Свиридов, Панин…

Сбоку ударили в висок, и Пашка упал вместе со стулом. Удар у Костенко был плотный и сильный. Пашка припомнил, как осенью тот два ребра одному из зеков сломал.

— Ты бредишь, что ли, малахольный?

Конвойный подхватил его под руки и снова усадил на стул. Голова гудела, и Паша, наклонившись вперёд, смотрел теперь на дощатый пол. Слышал, как Костенко тихо сказал:

— Товарищ майор, у него телогрейка сырая… Там же кровищи было. Наверняка застирывал…

Коваленко жестом остановил конвойного. Поднялся, обошёл стол и встал напротив Пашки. Завьялов теперь видел начищенные до блеска сапоги начальника лагеря. Тряхнул головой, пытаясь собрать воедино разбросанные от удара мысли. Коваленко решил больше не ходить вокруг да около, а задал вопрос в лоб.

— Ты куда позвоночник дел?

Пашка решил повременить с откровениями об убийстве Круглова. Его мысли занимали теперь имена и фамилии, которые он только что произнёс. Ему и самому было непонятно, откуда они взялись. Он не знал и половины из этих людей. Только Кашин и Самойлов были из их барака. Оба блатные. Устименко вроде арматуру вяжет на соседнем участке, но он не уверен. Остальные ему вообще неизвестны. Но он точно знал, что их нужно записать, фамилии эти. Пока он ещё помнит. И тут его снова накрыло какой-то тёмной волной предчувствия. Пашка увидел шестерых одетых в телогрейки людей, пробирающихся по весенней размазне дороги.

— Я скажу, гражданин начальник. Только условие одно…

Пашка зажмурился. Знал, что за «торги» может ещё раз по голове получить. Его никто не трогал, и он открыл глаза. Огляделся. Коваленко всё так же стоял напротив, скрестив руки на груди. Вопросительно смотрел на Пашку.

— Фамилии запишите, гражданин начальник, — сказал Завьялов.

— Какие фамилии?

Пашка снова повторил фамилии и имена. Коваленко кивнул, и конвойный записал со слов Завьялова. Начальник лагеря взял листок и пробежался по тексту глазами.

— Кашин… Угу. Устименко. Ну, этих я знаю. Что за Каверзнев? Свиридов? Кто это?

— Побег будет, — сказал Пашка и откинулся на спинку стула. — Эти шестеро уйдут в мае. Не возьмёте ни одного. Все уйдут.

— Ну, допустим, если уйдут Каверзнев со Свиридовым, мне похуй. Я их знать не знаю и знать не хочу. Ты мне, друг любезный, расскажи про Кашина да про Устименко. Ну?!

Завьялов промолчал, и конвойный снова ударил его в ухо. В то же место целил, но на этот раз Пашка удержался на стуле, пошатнулся только. Да и удар был не сильный. Так, для острастки больше.

— Я не знаю.

— Ладно, твоё условие я принял. Фамилии записал, вот! — Коваленко потряс листком перед глазами у Пашки. — Теперь ты мне расскажи, куда позвоночник дел. Хирург-ортопед, мать твою!

— Нейрохирург, — поправил его Пашка.

— Что?

— Нейрохирург, говорю.

Конвойный уже собирался в третий раз приложить Пашку своим свинцовым кулаком, но Коваленко его остановил.

— Да погоди ты… Он мне живым нужен. Рассказывай, куда дел позвоночник Круглова.

Пашка рассказал всё от начала до конца. Скрыл только, что убил и вырезал позвоночник Круглова, чтобы совершить ритуал. Ему вряд ли поверят или наоборот — слишком много вопросов станут задавать. А беседовать с властями Завьялов не хотел. Не любил он советскую власть, и чем дальше, тем больше. Поэтому решил всё списать на месть. Сказал, что Круглый домогался его и проходу не давал. И заточка не его была, а Круглова — пойди теперь докажи. Указал место, куда закопал кости. Про тайник с ножом, естественно, промолчал.

Павла почти неделю держали в карцере. Приезжал подслеповатый следователь из Рыбинска, и Пашку пару раз водили к нему на допросы. Повторил то же, что и Коваленко. Не упомянул только про фамилии. Следователь очень интересовался, зачем Завьялов позвоночник у жертвы удалил. — Осерчал я, — ответил Завьялов, — уж очень он меня допекал.

За всё про всё, включая особую жестокость, Пашке накрутили ещё пять лет. Сунули под мышку свёрток с мотлохом и пихнули в спину: «Дуй в барак, срок догуливать».

Пока шёл по притоптанному снежку в сторону «дома родного», где-то в ладонях и ступнях ещё изворачивался страх. Когда толкнул дверь и вошёл в барак, уже и страха никакого не было.


Смотрели на него, как на прокажённого. Вроде и с отвращением, но тронуть боязно. Значит, вышло с Кругловым именно так, как Пашка и задумывал. Видимо, правду говорили прабабкины писания, что сила в позвоночнике сидит. Где же ей ещё быть, если не там? Где стержень, там и сила.

Завьялов вошёл и бухнулся на вагонку. Старостин — тут как тут. Присел рядом. Перепуганный какой-то — помнил, видать, как нашептал товарищу начальнику зоны про Пашкино опоздание в ночь убийства.

— Как ты?

— Нормально.

— Говорят, накинули тебе?

Пашка только плечами пожал и поморщился. На Старостина он зла не держал. Затюканный человечишка, что с него взять.

* * *

С тех пор Завьялова больше не трогали. Он не убирал, не готовил для блатных. Только лечил иногда, правда, под присмотром кого-нибудь из сотоварищей. Днепр приблизил его к себе и разрешил не ходить на работы, всё допытывался, зачем Пашка из Круглова позвоночник выдернул. Так и говорил — «выдернул». Паша всё больше молчал. Сильно изменился за последнее время, заматерел и повзрослел.

А в середине марта его к начальнику лагеря дёрнули. Коваленко сидел за столом и просматривал бумаги. Почёсывался озабоченно.

— Входи, Завьялов, — не дожидаясь, пока Пашка назовёт фамилию и номер, подозвал его Коваленко. — Садись. Разговор есть.

Пашка сел. Ждал несколько минут. Видать, начальник никак не мог решить, с чего начинать. Коваленко, наконец, крякнул и поднял глаза от документов.

— Бумажку тут твою нашёл.

— Какую ещё бумажку?

— С фамилиями, Завьялов, с фамилиями.

Пашка всё прекрасно помнил, только вида не показывал. Пожал плечами и по привычке уставился в угол. Его блатные в своё время научили — при допросах в угол смотреть. Зачем — толком не объяснили. Вроде как начальство от этого раздражается. На допросе ведь как? Психологическая война, не меньше. Кто кого пересидит. Правда, долго не высидишь в угол глядючи — сразу начинают по голове бить.

— Короче, так. Пришло пополнение. В курсе, наверное?

Пашка кивнул. Видел на днях, как две серые шеренги по баракам разводили. К ним никого не определили, да и куда?! И так на головах друг у дружки — один баланду варит, другой ногти срезает ему в котелок.

— Просмотрел я списки вновь прибывших, и вот что удивительно, — Коваленко сделал паузу и достал из-под вороха бумаг тот самый листок, — Каверзнев Геннадий Андреевич, Свиридов Иван Ильич и Панин Виктор Сергеевич в списке присутствуют. Что можешь сказать по этому поводу?

— Ничего не могу сказать. Всё, что знал, я вам в прошлый раз выложил.

— Не юли, Завьялов. Говори, откуда их знаешь? С пересылки? Или на воле ещё вместе крестились? Давай, рассказывай.

— Я не знаю, гражданин Коваленко. Мне тогда что на ум пришло, то я и сказал. А откуда взялось? Ну, не знаю я! Знаю, что побегут в мае, и всё.

— В карцер хочешь?

Пашка опустил голову и замотал ею, как припадочный. В карцер не хотелось.

— Говори тогда.

— Я ещё с детства знал, что будет, гражданин начальник. Прабабка у меня…

— Знаю, в деле написано. Ладно, не стану тебя терзать больше. Одно дело к тебе. Там двое из твоего списка в бараке вашем — Кашин и Самойлов, кажется… Ты присмотри за ними. Если что, сразу ко мне, понял?

— Понял.

* * *

Ничто не могло укрыться от Пашкиных глаз. Ни то, как Петька Самойлов после отбоя шепчется с Кашиным, ни их перемигивания с Устименко на объекте. Двое вновь прибывших тоже в деле. Мало того, как потом оказалось, они и были инициаторами побега. Пашка знал, где у них нычка, видел и то место в периметре, откуда они собирались двинуть на волю.

Сразу за недостроенным шлюзом периметр шёл вплотную к стройке — в том месте были заложены трубы для временного отвода воды, как потом оказалось, совершенно ненужные. Диаметр был мал, и трубы не справлялись с потоком. Пользоваться — не пользовались, а засыпать не стали. Через трубы можно было проползти к самому периметру. Сделать небольшой подкоп и, когда всё будет готово, за десять, максимум пятнадцать минут выбраться за забор, а дальше уж как повезёт. Если вертухай на вышке зевнёт, можно быстро до перелеска добежать, а там — ищи ветра в поле.

Но ничего этого он Коваленко не сказал. Тот вызывал Пашку несколько раз на «беседы», но Завьялов только плечами пожимал и говорил, что ничего подозрительного не заметил. Коваленко махнул рукой и больше Пашку не терзал, мол, примерещилось парню. И без этого забот полон рот, ещё не хватало на предсказания время тратить.


А в середине мая, аккурат пятнадцатого числа, когда земля немного оттаяла и пошли дожди, на утренней перекличке недосчитались шестерых зеков.

И тут началось. Пашку засадили в бокс, терзая ежедневными допросами. Понаехали следователи — сначала тот, из Рыбинска, а потом и из самой Москвы. Столичный больше интересовался не пропавшими зеками, а Пашкиной персоной. Долго изучал дело, расспрашивал Павла про его способности. Про то, как врачевал ещё на воле, про Круглова, само собой, и про побег для проформы. Ничего толком не добившись, следователь укатил в Москву, а Завьялова перевели из бокса, правда, уже не в родной барак, а в БУР.

Глава 7

Франция, Страсбург, Анатомический институт. Март 1943 года.


Почти всё время Хирт проводил в операционной третьего этажа, переоборудованной под лабораторию. Предпочитая работать в одиночестве, он только иногда прибегал к помощи Рольфа. Каждый день в тетради Августа Хирта появлялись новые записи. Теперь он спешил закрыть её, как только в кабинете появлялся кто-либо из посторонних. С недавнего времени к посторонним стали относиться все без исключения, включая Клауса Рольфа. О результатах работы шефа тот мог судить только по блеску в глазах штурмбаннфюрера. И судя по всему, тот далеко продвинулся в научных опытах.

* * *

Ещё на лестнице, ведущей в подвал, можно было уловить еле различимый запах формалина. В святая святых института — анатомическом музее — к нему примешивался кисловатый запах смерти. Впрочем, примеси запахов в подобных местах больше от больного воображения. Никто из вошедших сюда утром девятого марта этим явно не страдал.

Помещение музея занимало практически весь цоколь здания. Существовавшие ранее перегородки снесли перед самым началом войны на востоке. Видимо, в Институте военных исследований надеялись на большой приток экспонатов.

Август Хирт давно уже не появлялся в подвале, доверив Рольфу заниматься основной работой отдела «Н» — практической разработкой нацистской расовой теории. Антропологическая коллекция благодаря стараниям Клауса быстро пополнилась и теперь занимала большую часть подвала. Вдоль северной стены располагалось несколько квадратных резервуаров, наполненных раствором формальдегида. В торце — стеклянные шкафы со скелетами и черепами представителей наций, которые должны подвергаться жёсткой расовой гигиене. И, конечно же, — гордость музея Августа Хирта, на самом выгодном для обзора месте — останки людей сверхрасы. Крупные скелеты с хорошо развитой грудной клеткой и объёмной лобной костью.

Сегодня Хирт вынужден был спуститься в подвал после долгого перерыва. Ранним утром к институту подкатил серый «даймлер», и Клаус Рольф увидел, как по ступеням главного входа поднимается глава администрации Аненербе Вольфрам фон Зиверс. Клаус тут же доложил о его приезде Хирту. Уже битый час они втроём ходили по операционным и лабораториям Анатомического института. И вот теперь спустились в музей.

Все трое остановились у резервуара, в котором находились несколько свежих образцов из Аушвица.

— Прекрасно, прекрасно…

— Эти прибыли вчера. Поляки. Есть несколько достойных экземпляров, — сказал Клаус.

Хирт, у которого каждая минута была на вес золота, еле скрывал раздражение, Клаус был сама угодливость, а Зиверс важничал и совал свой нос во все щели. По нему вообще трудно было сказать, доволен он результатами проверки или нет.

Август Хирт понимал, что Вольфрам приехал сюда уж точно не ради инспекции, тем более что месяц назад институт посетил рейхсфюрер Гиммлер и остался «вполне доволен» работой отдела.

Зиверс остановился возле витрины с останками, принадлежавшими когда-то довольно рослому представителю Тибета. Заметив, что экспонат вызвал у Зиверса неподдельный интерес, Рольф раскрыл журнал и показал запись Вольфраму.

— Доставлен две недели назад, господин оберфюрер. Рост — метр девяносто, объём черепа — тысяча четыреста пятьдесят кубических сантиметров. Череп высокий с округлым сводом. Кроманьонец, судя по всему. Возраст — около тринадцати с половиной — четырнадцати тысяч лет.

Зиверс повернулся в сторону Августа Хирта.

— Ваш вклад в науку рейха трудно переоценить, герр доктор. Меня всегда поражала ваша предельная точность и скрупулёзность. Думаю, что, несмотря на временные трудности, я буду настаивать перед руководством о продолжении вашей работы в этой области. Потомки нам не простят, если мы…

Август Хирт устало и обречённо смотрел на плавающие в формальдегиде трупы. Излишний пафос угнетал его не меньше, чем перспектива продолжать трудиться «в этой области».

— Это редкий случай, герр Вольф. Основная наша работа — ежедневная рутина, — Хирт кивнул в сторону ёмкостей, — поляки, евреи… Теперь русские.

Руководитель отдела «Н» понимал: Зиверс будет изводить его, пока не получит то, за чем приехал. И чем быстрее он это получит, тем скорее Хирт сможет подняться в лабораторию и продолжить работу.

— Может быть, мы перейдём в кабинет, оберфюрер?

— Да, конечно.


Клаус остался внизу, размышляя о том, что доктору Хирту сегодня все-таки придётся рассказать оберфюреру о своих разработках в области лечения рака. И если Хирт убедит Зиверса в перспективности своей работы, тогда Август и с ним будет более откровенен. Возможно, он переведёт Клауса из провонявшего формалином подвала в лабораторию. И станет менее ревностно относиться к своим записям.

* * *

Фон Зиверс расположился в единственном кожаном кресле, которое Август оставил в своём кабинете для приёма важных гостей. Хирт сел за стол, смахнул со столешницы воображаемую пыль и выжидательно посмотрел на Вольфрама, предчувствуя продолжение тирады о «важном для Германии проекте». Но тот сразу перешёл к делу.

— Август, из достоверных источников мне стало известно о вашей работе. Я ничего не имею против, если это не идёт вразрез с вашими непосредственными обязанностями. Вы же сами понимаете, при нынешней ситуации на фронте тратить рейхсмарки на утопические и бесперспективные идеи нам с вами не дадут.

— Рашер? — Хирт усмехнулся, — это он считает мои идеи утопическими?

Фон Зиверс пожал плечами.

— В конечном итоге нам важны результаты, вы же понимаете…

— Давайте начистоту, Вольф. Я закупил кое-какое оборудование, но сделал это за свои деньги. Каюсь, пришлось несколько увеличить штат. Этим все затраты на мой проект и ограничиваются. Не так уж много, если принять во внимание стоимость камеры повышенного давления, которую построил Рашер в Дахау. Что дали его опыты? Из сотни испытуемых половина умирает мгновенно! И это в течение последнего полугодия. Это вы называете результатом?

— Мы обсуждаем не опыты Зигмунда, а ваши, герр доктор.

— Простите.

«Рашер, конечно, он, кто же ещё?» — подумал Хирт, глубоко вздохнул, успокоился.

— Хорошо. Я готов поделиться своими мыслями, Вольф. Тем более что у меня уже есть положительные результаты.

Хирт приоткрыл тяжёлую дверцу сейфа. Задержался на мгновение и посмотрел на фон Зиверса.

— Одна просьба, Вольф. Мне нужно ещё время. Месяц, два — не больше. После чего вы можете обо всём доложить рейхсфюреру.

Зиверс кивнул.

Хирт достал тетрадь и положил перед собой на стол. Фон Зиверс видел, с какой ревностью и неохотой Август её раскрыл, как мучительно долго собирался с мыслями, прежде чем начал рассказывать о своих опытах.


— Используя люминесцентный микроскоп, я изучил индивидуальный спектр излучения многих вирусов. Я вращал на микроскопе кварцевые призмы и заметил, что для каждого из них существует своя длина световой волны. При обычном освещении вирус не виден, но когда его спектр резонирует с частотой цвета от призмы, можно увидеть его через микроскоп. Мало того, каждой группе вирусов соответствует определённый цвет. Таким образом, я могу своими глазами увидеть их вторжение в живую ткань, определить их группу и насколько они активны…

— Я не совсем понимаю, герр доктор. Ведь вы не могли увидеть это при ультрафиолетовом освещении?

— Я разработал свой принцип, частично используя теорию Раймона Райфа.

— А, этого сумасшедшего американца? Он же ненормальный!

Фон Зиверс рассмеялся. Август совсем не ожидал такой реакции. Его важная работа превращалась в балаган. В посмешище. Сам того не желая, Зиверс только раззадорил Хирта, сделав его более откровенным.

— То, что дал его опыт, заставило лично меня усомниться в его сумасшествии, Вольфрам. Я использовал два метода подсветки, сводя лучи непосредственно в одну точку. Таким образом, я получил третий сигнал. Это более длинная световая волна. С её помощью мне и удалось увидеть вирусы.

Фон Зиверс поднялся с кресла, взял стул и подошёл к столу, усевшись напротив Хирта. Тем временем Август продолжал удивлять его своими открытиями.

— Увидев и распознав вирус, я начал работать над методом его разрушения. Всё оказалось до невозможности просто. Я использовал тот же самый принцип — принцип резонанса. Увеличивая или уменьшая частоту, мы увеличиваем или уменьшаем естественные колебания вируса до тех пор, пока он не погибнет от излучения.

Август Хирт сделал паузу, наслаждаясь произведённым эффектом. Всё это было действительно невероятно и просто. Фон Зиверс ни за что не поверил бы в услышанное, если бы не знал Хирта ещё по университету.

— То есть вы хотите сказать, что сможете вылечить любую болезнь, вызываемую вирусами?

Хирт неопределённо пожал плечами.

— Я ещё не вполне уверен, Вольф. Возможно. Нужно проверить, насколько это излучение безопасно для окружающих тканей. Мне ещё необходимо провести порядка сотни опытов.

Хирт был настолько воодушевлён своим открытием и впечатлением, которое оно произвело на Зиверса, что совершил небольшую оплошность. В принципе, всего сказанного было достаточно для того, чтобы фон Зиверс навсегда закрыл тему «не санкционированных вермахтом разработок». Но Августа погубила излишняя доля тщеславия, а может быть, уверенность в том, что его дальнейшие опыты будут удачными. Он помедлил с минуту и сказал:

— Это ещё не всё, Вольф. Мне удалось выделить клетки рака. Я использовал для этого сверхтонкий фильтр фарфора.

— Вы меня поражаете, Хирт. Почему же вы до сих пор молчали?

— Я ждал результатов, Вольф… Положительных результатов… Пришлось провести более десяти тысяч неудачных опытов, прежде чем…

— Продолжайте. Неужели…

— Да. Мне удалось уничтожить раковые клетки у лабораторных мышей. В пятидесяти последних опытах я получил стопроцентный положительный результат.

Фон Зиверс долго не мог прийти в себя. Хирт протянул ему тетрадь в кожаном переплёте, и теперь Вольфрам бегло просматривал исписанные страницы, иногда более детально углубляясь в текст. Повторяя только одну фразу: «Это невероятно…»


Уходя, фон Зиверс пообещал, что не станет докладывать Гиммлеру о работе Хирта вплоть до её завершения. И, конечно же, ещё раз поблагодарил Августа от лица рейха и от себя лично.

Хирт чувствовал себя утомлённым и выпотрошенным. То, что тайна его тетради принадлежит теперь не только ему, не давало покоя. В то же время он прекрасно знал оберфюрера. Тот мог сколько угодно говорить пафосные речи о величии рейха, но никогда не нарушит своего обещания — ни ради собственных амбиций, ни из зависти.

* * *

Хирт связался через секретаря с Клаусом. Тот мгновенно появился в его кабинете, словно ждал вызова.

— Рольф, мне понадобится помощник, и лучшего специалиста, чем вы, мне вряд ли удастся найти. Я перевожу вас в лабораторию, а основное направление оставьте Гюнтеру.

Слушая Хирта, Клаус всеми силами пытался скрыть своё волнение. После визита оберфюрера Август был рассеян, и Рольфу без труда это удалось.

— Сегодня же свяжитесь с Менгеле. Нам нужно примерно двадцать-тридцать подопытных из Аушвица. Времени мало, Рольф, а работать придётся практически круглосуточно. Позже я введу вас в курс дела.

Глава 8

СССР, Северный Кавказ, Эльбрус. Лето 1942 года.


Группа Хаймса Гроота прибыла на военный аэродром в районе Краснодара. Под прикрытием сорок девятого горнострелкового корпуса альпинисты обогнули Эльбрус и вышли к заброшенной базе в район Баксанской долины для акклиматизации и дальнейшего восхождения.

Гауптман, не участвовавший в боевых действиях несколько месяцев, был спокоен и собран. Несмотря на то, что вьючная группа с боеприпасами и продовольствием безнадёжно отстала, Гроот принял решение не ждать обоз, а выдвигаться немедленно, пока позволяла погода. Эта уверенность передалась всем участникам экспедиции.

Развернув карту на плоском валуне, гауптман подозвал офицеров и тут же начал вносить изменения в план местности. Маршрут он знал хорошо, а вот карты были составлены с недопустимыми погрешностями. Фред видел, как раздражался Хаймс, когда находил очередную ошибку.

— Думаю, что с выходом к «Приюту» сложностей возникнуть не должно, подъем довольно простой. Единственная проблема — слишком большой перепад высот. Поэтому у нас будет ещё одна остановка для акклиматизации, часа через два. Сегодня выдвигаемся на перевал Хатю-Тау. Это самый короткий путь к отелю. Русские, скорей всего, будут ждать нас внизу, при спуске с гряды.

Фред Лист и Альберт Штросс посещали Кавказ ещё в тридцать седьмом, поэтому были знакомы с местным рельефом и погодными условиями. Действительно, высота здесь больше пяти с половиной тысяч, но подняться на вершину особого труда не составит. Непредсказуемой может оказаться только погода. Впрочем, как и при любом восхождении.

— По леднику идём в связке, влево и вверх до гряды. Там нам понадобятся кошки. С ледорубами мы только время потеряем…

Фред ладонью загородился от солнца, посмотрел на перевал. Судя по рельефу его верхней части, у подножия гряды может быть опасный бергшрунд, который нужно обойти ниже по склону. Вверх в этом месте лучше не соваться. Фред собрался сказать об этом гауптману, но Гроот и сам все понял. Указав на верхнюю границу ледника, он отметил её на карте.

— Сейчас лето, снежного моста там, скорей всего, нет. Высота льда может быть метров двадцать, если не больше. Поэтому бергшрунд будем обходить ниже — вот здесь.

Гауптман указал маршрут на карте.

— Поднимаемся на гряду и разбиваем первый бивак. Высота три триста. На ночь выставляем посты здесь и здесь. Утром рассредоточиваемся и спускаемся к закрытому леднику. Спуск достаточно опасный, но рисковать и идти в связке будет ещё большим безрассудством. Каждый рассчитывает только на себя. Сорок девятая сюда ещё не дошла, вполне возможно, что при спуске мы нарвёмся на русских. В открытый бой не вступать, я не знаю уровень их подготовки. Знаю только, что снаряжение у них — ни к чёрту.

Гауптман на минуту задумался. Он прекрасно знал эти места, был знаком с русскими альпинистами. Он вообще не мог понять, как можно вести боевые действия, не обеспечив людей даже самым необходимым снаряжением. Это было всё равно что отправить их на верную смерть — не попадёшь под пули, так сорвёшься со скал. В этом плане силы были неравны, ведь его группа готовилась к операции почти год плюс в их распоряжении самое современное снаряжение и оружие.

Гроот посмотрел на офицеров и закончил инструктаж:

— Оттуда пологий подъём к «Приюту одиннадцати». Высота четыре сто. Если всё пойдёт нормально, к вечеру восемнадцатого августа мы должны быть на месте.


Как только Фред оказался на Кавказе, в его душе зародилось странное, если не сказать страшное, предчувствие. Все началось еще на краснодарском аэродроме, когда он только вышел из самолёта. Это не был страх смерти. Последнее время Лист часто ловил себя на мысли, что совсем не боится умереть. Наверное, из-за того, что терять ему больше нечего, теперь его никто не ждёт в Инсбруке.

Он надеялся, что с началом восхождения это ощущение пройдёт, но с каждым шагом по леднику его предчувствие превращалось в настоящую фобию. Фред пытался анализировать и пришёл к выводу, что чувство это всё-таки сродни страху. Причём страху фатальному, когда ничего уже нельзя изменить. Однажды ему уже доводилось испытать нечто подобное.

Это было в тридцать шестом, в Бернских Альпах. Фред приехал из Инсбрука, чтобы покорить Белую Кобру вместе с Вилли и Эдди, но в последний момент они отказались брать его с собой на Эйгер. В восхождении тогда участвовали ещё двое бергштайгеровиз Германии, совсем молодые ребята: Курц и Андреас — так, кажется, их звали. Всё шло нормально, пока Вилли не попал под камнепад и идти дальше просто не мог. Они уже возвращались, когда начался снежный буран. Потом лавина сошла. Андреас сорвался и потянул наверх Эдди через карабин. Того сразу удавило верёвкой. Потом погиб Андреас, перерезав свою страховку, чтобы не потянуть за собой Курца. Тони один остался, и сутки ещё стоял на полке. Без верёвок и снаряжения — ждал спасателей. Фред вместе с гидами только утром вышел на нижний пандус, но спасти немца они так и не смогли…

Фред вспомнил, как за несколько метров до земли у Курца заклинило верёвку в карабине, всего-навсего узел не прошёл. А у того просто сил не осталось, чтобы его перестегнуть. Так и висел до конца дня на скале, пока не сняли.

Именно тогда Лист впервые почувствовал страх перед неизбежностью. Это потом он вспомнил, что тревога поселилась в нём ещё по дороге из Инсбрука, задолго до того, как они оказались у подножия Белой Кобры.

И сегодня те же самые ощущения. Страх перед неминуемой трагедией. Совсем не такой, как бывает перед боем.

* * *

До гряды поднялись без особых сложностей благодаря погоде и хорошей видимости. Противника до перевала заметно не было. Ночью тоже было относительно спокойно. Русские стреляли где-то на северном склоне. Возможно, туда уже подошла сорок девятая.

Утром при спуске с гряды напоролись на группу вражеских альпинистов. Хорошо, что не в связке шли и противник слишком рано открыл огонь. Иначе положили бы всех сразу ещё до ледника. Рассредоточились, укрылись за каменными выступами и в трещинах.

Грооту достаточно был мельком взглянуть на карту, чтобы принять верное решение. Пятеро во главе с Фредом пошли по расщелине влево, в обход. Остальные отстреливались, постоянно меняя позицию и оттесняя неприятеля к скалам. Бой продолжался не больше часа, русские вовремя спохватились, увидев, что их пытаются прижать к отвесной стене, от которой был единственный путь — прямо на группу Гроота. Под прямым огнём, да ещё находясь на склоне, оттеснить егерей гауптмана было невозможно. Русские это поняли и отступили.

Несмотря на потерю времени, к «Приюту одиннадцати» подошли около восьми вечера. Вторая стычка произошла прямо на склоне, ведущем к отелю. На этот раз враг плотно держал оборону.

Открытый пологий склон не давал возможности обойти его с фланга, а идти вверх было бы безумием. Оставалось единственно верное решение — попытаться измотать противника, но при этом самим сберечь силы и молиться, чтобы у русских не оказалось под рукой миномёта. А к активным действиям перейти, когда стемнеет.

Полтора часа бесконечных перемещений под прикрытием валунов и нагромождений скальных пород могут измотать кого угодно. Да ещё под огнём противника. Тут всё зависело от подготовки, а егеря последние месяцы только ею и занимались, но даже они к концу дня вымотались и двигались не так активно. Хорошо ещё, что можно было не отстреливаться, экономить патроны и силы.

Вражеский пулемет замолчал минут двадцать назад, видимо, боеприпасы были на исходе, теперь со стороны отеля раздавались только редкие, одиночные выстрелы.

Возможно, гауптман принял не совсем верное решение. Если так и дальше пойдёт, то группе Гроота придётся либо отходить на безопасное расстояние, либо выставить посты и заночевать прямо на склоне. И надеяться на то, что ночью русские не предпримут вылазку.

— Тут солнце садится когда-нибудь?

Фред обернулся. Позади него, пригнувшись, стоял совсем молодой парень, почти мальчишка. Тяжело дышал, опираясь на автомат.

— Держись поближе к камням.

В следующую секунду парень резко мотнул головой и медленно опустился на колени. Бросил автомат, одной рукой схватился за горло, другой размахивал в воздухе, словно пытался поймать ускользающую жизнь. Прохрипел невнятно и упал лицом вниз. Фред, рискуя попасть под пули, прополз пару метров назад и перевернул егеря на спину. Из горла брызнула тонкая струйка крови, парень судорожно вдохнул и пытался подняться. Фред попробовал пережать рану рукой, одновременно отстёгивая от пояса подсумок. Совсем рядом зашелестели пули, вспахали землю и мёрзлый снег, высекли искры из камней. Одна вспорола гимнастёрку на груди парня, тот дёрнулся и затих.

Фред обернулся, пытаясь отследить, откуда вели огонь. Вернулся к камню и выпустил несколько коротких очередей. Особо не целясь. В никуда. В начавшие сгущаться сумерки.


Русские давно уже ослабили огонь, а вскоре и вовсе прекратили стрелять. Фред видел, как они один за другим отходили в сторону отеля. Было странно, что противник оставляет такую выгодную позицию. Хаймс Гроот и сам был в недоумении, когда Штросс захотел узнать его мнение по этому поводу.

— Скорей всего, боеприпасы закончились. Не исключаю вариант, что это распоряжение командования.

— Загадочная русская душа, — сострил кто-то из офицеров, и гауптман рассмеялся.

— Возможно. От них всего можно ожидать. В любом случае это нам на руку, и другого шанса нам может и не представиться. Будем подниматься к «Приюту». Скорее всего, они поджидают нас в отеле. Нужно быть готовыми.

Гауптман поднял группу и под прикрытием темноты повёл к «Приюту одиннадцати». Чем ближе Фред подходил к отелю, тем сильнее копошилось внутри то самое предчувствие неизбежности. Восхождение, дневные стычки и пальба несколько отвлекли, но теперь страх снова вернулся.

Кто-то из егерей указал рукой на темнеющий в сумерках силуэт горной гостиницы.

— Ну и уродец.

Фред поднял голову и посмотрел вверх. Отель был больше похож не на место отдыха альпинистов, а на громоздкий бункер с узкими окнами. Или на дирижабль, наполовину зарытый в землю. Даже на фоне видимой позади вершины Эльбруса это чудовищное строение казалось неприлично огромным.

— Да уж… Впечатляет.

Закрепившись на небольшом удалении, сделали несколько выстрелов в сторону здания. Наугад. Русские не отвечали, и гауптман принял решение идти на штурм несколькими эшелонами. Фред со своей группой должны были выступать первыми.

Расстояние до отеля егеря преодолели за две минуты, не больше. Пока бежали, со стороны «Приюта» не раздалось ни одного выстрела. Первый, оказавшийся у входа, вышиб ногой дверь и ввалился внутрь. Остальные егеря один за другим исчезали в дверном проёме, проваливаясь в темноту узкого коридора. Перед самым входом Фред оглянулся — к гостинице двигалась следующая группа во главе с Хаймсом Гроотом.

Коридор несколько метров тянулся вглубь постройки, затем поворачивал влево. По обе стороны можно было различить два ряда дверей. Свет сюда попадал из единственного окна в торце здания. Егеря поочерёдно открывали двери и рыскали прицелами по пустым спальным помещениям. Из открытых проёмов, через окна спален в проход попадал сумрачный свет, от этого коридор казался ещё более безжизненным и неуютным.

Страх, необъяснимый и жуткий, нарастал с каждой минутой, Фред пытался его прогнать, но тщетно. Ругал себя за эту слабость, но побороть так и не смог. В довершение ко всему Лист снова вспомнил тот страшный день у подножия Эйгера. Тогда лишь одно неверное решение повлекло за собой цепь событий и привело к трагедии. Он попытался отогнать мрачные мысли, но на смену им пришли воспоминания о последней встрече с Хелен. Об этом он тоже не хотел, не должен был думать. Слишком велика ответственность. Невозможность сконцентрироваться в нужный момент может привести к гибели людей и провалу всей операции.


На первом этаже не было ни души. Несколько солдат поднялись на второй, а затем на третий этаж. Убедившись, что русских в отеле нет, гауптман приказал немедленно его покинуть.

— Возможно, гостиница заминирована. Нужно будет осмотреть каждую комнату, каждый угол.

Пока двое саперов рыскали по «Приюту», гауптман выставил посты и достал карту, взвешивая возможные ответные действия противника. Это была перестраховка, но Гроот не хотел подвергать людей и операцию лишнему риску.

К одиннадцати часам осмотр был закончен, ничего подозрительного обнаружено не было, и группа заняла два нижних этажа.


Глубокой ночью, обустроив одну из лабораторий третьего этажа под штаб, гауптман собрал офицеров. Нужно было детально ознакомиться с маршрутами, которые вели на восточную и западную вершины Эльбруса. Решено было отвести завтрашний день для отдыха, а восхождение начать утром двадцатого августа.

В конце концов этот бесконечно долгий, изматывающий день закончился. Даже Гроот выглядел усталым.

— На сегодня всё, все свободны. Шнайдер, посты меняете через каждые два часа.

Офицеры разошлись, остались только гауптман и Фред. Лист мерил шагами лабораторию, взглянул через окно на громоздившиеся до горизонта чужие горы. Мрачное и пугающее зрелище. Даже когда над ними будет развеваться германский флаг, своими они не станут. Интерьер отеля тоже не вызывал положительных эмоций. Узкие окна, узкие коридоры. Комнаты, потолок, пол и стены которых были деревянными, напоминали дешёвые гробы. Они были настолько малы, что вмещали лишь кровать и табурет. Стоять, лежать, сидеть. Для жизни в них места не было. Тут стояли, лежали и сидели очень суровые люди. Фреду было непонятно, как эти люди могли просто уйти — оставить «Приют». Не сражаться, не умереть, а взять и уйти.

— Думаете, они могут вернуться? — спросил Лист.

Гроот хмыкнул.

— Когда-нибудь, возможно, так и будет. Но не сегодня. И не завтра.

— Откуда такое название, капитан?

Гроот три года назад жил в Терсколе под видом горного инженера, бывал в «Приюте одиннадцати».

— Местные и сами не знают, лейтенант. По одной из версий в этом месте произошла трагедия, и одиннадцать человек замёрзли насмерть. Позже тут построили отель. Другие истории менее интересны и не так удачно вписываются в местный ландшафт.

— Что вы имеете в виду?

— Здесь умирать хорошо, — мрачно пошутил гауптман, и Фред почувствовал, как по позвоночнику пробежал неприятный холодок.

Глава 9

Германия, земля Гессен, Франкфурт-на-Майне. 2005 год.


Ракеш позвонил в регистратуру и заказал такси, назвал одну из ближайших к отелю улиц. Пока ждали ответного звонка, ни Ракеш, ни Манфред не сказали друг другу ни слова.

Они спустились по боковой лестнице в переулок, прошли пару кварталов и сели в бежевый мерседес.

— Хауптфридхоф, — сказал Ракеш. — Только прошу вас подъехать не с центрального входа. Если можно, то со стороны американского консульства.

Водитель кивнул и вырулил на улицу, ведущую в центр.

Через окна машины Манфред изучал город. Его не покидало ощущение, что он бывал в этих местах, уж очень знакомыми казались некоторые улицы. Одно из зданий настолько заинтересовало Листа, что он обернулся и ещё раз посмотрел на фасад в заднее стекло. Ракеш, который всю дорогу наблюдал за Манфредом, тоже оглянулся.

— Что-то знакомое?

— Не знаю. Показалось, наверное.


Сразу за рядами клёнов виднелось здание консульства со звёздно-полосатым флагом. По противоположной стороне улицы протянулся высокий каменный забор, поверх которого торчали пожелтевшие верхушки деревьев. Ракеш попросил водителя притормозить напротив низенькой арки, которая вела внутрь огороженной территории.

Они вышли из машины, перешли улицу и нырнули под арку. Ракеш потянул на себя кованую решётку, Манфред прошел следом.

Вглубь парка уходила узкая дорожка, выложенная булыжником, которая чуть дальше пересекалась с широкой аллеей. Справа и слева между полуголыми деревьями — ряды надгробных памятников. Манфреду стало не по себе, и он остановился.

— Какого чёрта вы меня сюда притащили!

Ракеш уже отошёл на несколько шагов вперёд, обернулся.

— Я вам сказал ещё в отеле. Это важно… Лучше, если вы сами увидите.

Манфред тяжело выдохнул и двинулся следом. Какое-то время они шли по центральной аллее, затем Ракеш свернул на одну из боковых тропинок, которая петляла между деревьями.

С каждым шагом Манфред отставал всё больше, внезапно ему захотелось развернуться и уйти. Он сбавил темп и почти остановился. Дыхание участилось, перед глазами вспыхнуло пламя, похожее на костер или пожар. Всего на секунду, как яркая вспышка. Он так и не смог понять, на что это похоже. На фоне вспышки — силуэт, чей — неизвестно. Возможно, это он сам. Да, определенно, он видит себя со стороны, чужими глазами.

Лист провел ладонью по лицу, отгоняя наваждение. Сквозь пелену заметил, что Ракеш стоит напротив небольшого гранитного надгробия и жестом просит его подойти.

Ноги стали неподъёмными, каждый шаг теперь давался с таким трудом, как будто Лист не по дорожке шёл, а пробирался вязким болотом. Сердце закипело, голова налилась тяжестью, мысли спутались и весь окружающий ландшафт поплыл у него перед глазами: пожелтевшая листва, присыпанная снегом земля, деревья и памятники — всё превратилось в какую-то немыслимую цветную мешанину.

Манфред старался не смотреть на гранитное надгробие. Впрочем, он и так не смог бы ничего разглядеть — глаза слезились, отчего и камень, и пейзаж вокруг смахивали на неумелую детскую акварель.

В этот момент Манфред почувствовал жжение в затылке. Он уже приготовился к очередному спазму, к боли, которая подползает всё ближе и через секунду вцепится мертвой хваткой. Но на этот раз ничего не произошло. Боли не было, всё окружающее становилось менее размытым.

Манфред подождал, когда деревья, листва на земле и вымощенная камнем дорожка приобретут достаточную резкость и очертания. Посмотрел на гранитную плиту и прочёл выбитую на ней надпись.


Манфред Фредерик фон Лист.

(17 марта 1918 — 22 мая 1962)


Сел на каменную скамейку возле надгробия. Почувствовал неприятную пустоту внутри и абсолютную тишину. Такую же, как в первые минуты после аварии. Ракеш что-то говорил, Лист видел, как шевелятся его губы, но не мог разобрать ни единого слова.

Постепенно оцепенение прошло, звуки вернулись. Манфред заставил себя ещё раз прочесть надпись, вживаясь в каждую букву.

— Этого быть не может. Я не помню. Я этого не помню… Абсурд…

Он не договорил. Ему пришла в голову спасительная мысль, и он ухватился за неё, пытаясь хоть как-то объяснить эту дурацкую, фантастическую ситуацию, связать её с реальностью. Это однофамилец! Ну конечно, это его однофамилец!

Манфред прокрутил в голове эти слова, как мантру, собираясь произнести вслух, но Ракеш опередил его.

— При всём желании вы не можете этого помнить. Память о собственной смерти и есть абсурд. Поэтому вы в первую очередь и вспомнили гибель ваших товарищей на Эйгере — самое яркое, что всплыло в вашем сознании. А сюда я привёл вас по ряду причин: во-первых, чтобы ещё раз доказать вам, что я не лгу и хочу вам помочь. Во-вторых, чтобы вы не питали иллюзий по поводу того, что вспомнили сегодня… Я имею в виду Бернские Альпы. Ну да, да, это было на самом деле, и было именно с вами. Ну и наконец, в-третьих, чтобы подготовить вас к тому, что вам предстоит увидеть и услышать в дальнейшем. Какими бы дикими и противоестественными ни казались вам факты, которые будут приоткрываться, все они происходили на самом деле.

Манфред приложил руку к груди, как будто боялся, что сердце не выдержит. Потянул ноздрями, почувствовав сырой воздух, а вместе с ним еле уловимый запах разлагающейся листвы, влажной коры деревьев и земли. Ракеш, всё это время наблюдавший за Манфредом, усмехнулся.

— Можете не переживать, вы не призрак и не зомби. Мало того, вы абсолютно здоровы, если не считать потери памяти. А теперь вам нужно вернуться в отель и отоспаться. Завтра утром мы вылетаем в Страсбург.

— Что там? Очередная могила? — Манфред пытался шутить. Получилось мрачно и безысходно.

— Что меня связывает с Франкфуртом? Я жил здесь?

Ракеш кивнул.

— Да, сразу после войны.

Манфред обхватил руками голову. То, что он услышал, казалось ему невероятным бредом.

— Какой, к чёрту, войны?!

— Второй мировой, — ответил Ракеш, прекрасно понимая, что Манфреду эти уточнения ни о чем не говорят. Поэтому он добавил: — Она закончилась шестьдесят лет назад.

— Дьявол! Чёрт! Чёрт, этого не может быть, понимаете?! Этого просто не может быть. Кто там… — Манфред показал на надгробную плиту, — кто там лежит, Ракеш?

Ракеш только пожал плечами.

— Я не мог присутствовать на похоронах. Меня в шестьдесят втором и на свете ещё не было. Знаю только, что Лист сорвался со скалы где-то в Альпах. Тело его так и не нашли, поэтому хоронили пустой гроб. Положили пару крючьев, ледоруб… Что ещё кладут в таких случаях? Не могу сказать точно. Я сам знаю об этом только с чужих слов.

— С чьих?

Ракеш не ответил. Но Манфред уже и не ждал ответа. В который раз за сегодняшний день боль снова сдавила голову.


«Фред, Фред… Фредди.

…Так она называла его. Сколько можно думать об этом? Хелен, его Хелен… Дом теперь пустой и холодный. Как оставленная кем-то кружка из-под пива на столике кафе. Холодный и пустой — одни запахи остались… Гнилостные и неживые, такие же безжизненные, как в этом отеле. Дьявол! Русские даже не удосужились провести сюда свет. Нужно выспаться. Остаётся всего один день, если погода не испортится.

Манфреду казалось, что он слышит выстрелы. Он встал с постели и подошёл к узкому окну. Луна освещала западный склон. Хорошо просматривались обе вершины Эльбруса. Фред прислушался. Показалось или нет? Похоже, действительно стреляют.

Он спустился на первый этаж, прошёл по тёмному коридору, пару раз споткнувшись о брошенное в спешке оборудование. Часть его осталась в лаборатории третьего этажа, остальное — разбросано то тут, то там по всему отелю. Русские спешили. Видимо, спасали самое ценное.

Фред вышел на освещённый склон и осмотрелся. Окно его номера выходило на запад. С той стороны всё было более-менее спокойно. Зато с востока надвигался тёмный грозовой фронт. Судя по скорости, ветер был достаточно сильный, и если к утру он не поменяется, о восхождении можно будет забыть. Оттуда же, с востока, раздавались раскаты грома, которые Манфред принял за выстрелы.

Дверь за его спиной скрипнула, Фред обернулся и увидел гауптмана — не ему одному мерещилась стрельба. Хаймс Гроот выглядел помятым. Видимо, в отличие от Манфреда, он проспал всё это время. Хаймс широко зевнул и, посматривая на небо, подошёл к Листу.

— Не спится, обер-лейтенант?

Фред кивнул в сторону надвигающегося фронта.

— Вижу, вижу. Тут всё меняется ещё быстрее, чем в Альпах. Надеюсь, что утром мы этого уже не увидим, — Хаймс посмотрел на быстро темнеющий горизонт и добавил: — Вы напрасно не ложитесь, лейтенант.

— Не могу уснуть, капитан.

— Бросьте. Русские наверняка спустились в долину и вряд ли сюда сунутся. Наш обоз уже на подходе. Если завтра погода не испортится, к десяти утра они будут здесь. Если нет — продовольствия нам хватит. Русские оставили на полгода консервов.

Хаймс ещё раз зевнул и направился к отелю. У самого входа он остановился и бросил через плечо:

— Идите спать, лейтенант.


Фред проснулся от жуткого шума. Казалось, кто-то барабанит по пустой кастрюле или ведру, надетому прямо ему на голову.

Открыл глаза и оглядел полутёмную комнату. Через оконное стекло сочился серый и холодный свет. Фред поднялся с постели и подошёл к окну. Не было видно ни склона, ни горных вершин, ни неба — сплошная завеса из тумана, дождя и града. Именно градины барабанили по металлической обшивке отеля, создавая этот невыносимый гул.

Гауптман собрал офицеров на третьем этаже. Видно было, что он расстроен. Понятно, что никакого доклада Губерту Ланцу о покорении вершин Эльбруса сегодня не будет. Хаймс не привык сидеть без дела и от людей требовал такой же активности. Действие, действие… Всегда только вперед.

— Я принял решение о патрулировании окрестностей. Погода сейчас не на нашей стороне — мы можем стать лёгкой добычей, если запрёмся в отеле.

— Они не будут так рисковать, капитан. Вы сами вчера говорили об этом.

— Да, в такую погоду подниматься на эту высоту и идти на штурм — чистое безумие…

Гроот сделал паузу и, как всегда в минуты некоторой растерянности, скрестил руки на груди.

— Я работал с русскими и воевал с ними. Безумие — их нормальное состояние. Поэтому мы можем ждать любых действий с их стороны, самых неожиданных… Нелогичных.

Офицеры не имели опыта войны на Востоке, им оставалось только довериться гауптману.

— Выходить по четверо в связке на два часа, не больше. При себе у каждого радиостанция односторонней связи, черт бы её побрал! И одна на группу стандартная. Ничего лишнего: оружие, короткие ледорубы, репшнуры. Под склон не уходить, держаться в пределах видимости. Штросс заступает сейчас, через два часа Фердинанд, затем Мюллер. Вечером Лист на западном направлении и группа Отто Шнайдера на восточном…

Хаймс снова замолчал, над чем-то раздумывая.

— Завтра мы предпримем попытку подняться на западную вершину… При любой погоде. По крайней мере, сделаем марш до отметки пять тысяч метров. Воздух там разрежен, лишняя акклиматизация нам не повредит. Генерал настаивает на восхождении до двадцать первого числа.


Град продолжался до вечера. На смену туману и дождю пришёл снежный буран. Видимость была жуткая, не больше десяти шагов. Группа Листа ещё не прошла свою часть периметра, когда по радиостанции поступил приказ Гроота немедленно возвращаться на базу. Судя по взволнованному голосу гауптмана, в гостинице произошло что-то из ряда вон выходящее.

Когда сквозь снежную пелену проступили очертания отеля, со стороны „Приюта“ раздалось несколько выстрелов. Над головой Фреда взвизгнула пуля, и он упал в снег. Закричал, но из-за бурана его вряд ли могли слышать те, кто находился у гостиницы. Он дотянулся до пояса и щёлкнул тумблером „Фридриха“. Из динамика доносилось только еле слышное хрипение и треск. Через какое-то время связь наладилась, и он услышал голос Штросса. Тот переговаривался со Шнайдером.

— Отто, сколько их?

— Я никого не видел… Ни выстрелов… Ничего.

Фред пытался вклиниться в разговор, но ни Штросс, ни Отто Шнайдер его не слышали. Лист поднялся на ноги, но почти сразу со стороны гостиницы начали стрелять, на этот раз более прицельно. Он снова упал в снег, закричал в микрофон:

— Ганс, это я, Фред. Вы там с ума посходили?!

Связь внезапно оборвалась, и Фред подал сигнал своим людям отойти на безопасное расстояние. Укрывшись за камнями, он снова и снова пытался связаться с отелем. Сквозь треск динамика Фред еле расслышал голос гауптмана.

— Где Лист?

— Не могу понять. Он не отвечает, капитан, — ответил Штросс. — Я неоднократно пытался с ним связаться.

— Пробуйте ещё.

— Штросс, я здесь, возле „Приюта“. Прекратите пальбу, чёрт бы вас побрал! — как можно громче крикнул Лист.

— Лист, я слышу вас. Повторите, где вы находитесь? — Штросс наконец-то услышал Фреда.

В тот самый момент, когда Лист собирался ответить, разрядился аккумулятор „Фридриха“. При минусовой температуре он работал без подзарядки не больше полутора часов. Фред повернулся в сторону троих егерей, прятавшихся за камнями в десятке метров позади. Пытаясь перекричать буран, он заорал, насколько хватило сил:

— „Солдат-мотор“! Быстрее!

Никто из егерей не шелохнулся, видимо, не услышали. Фред посмотрел на отель. Казалось, про них забыли — стрельба прекратилась. Стало настолько тихо, что Фреду почудилось: он слышит, как падают на землю крупные хлопья снега.

Лист поднялся и побежал к камням. И в этот самый момент услышал выстрелы. Несколько пуль пролетели рядом, а одна обожгла спину чуть ниже правой лопатки. Фред пробежал ещё пару метров и упал.

Глава 10

СССР, Ярославская область, пос. Переборы. Июль 1942 года.


— Завьялов!

— Здесь.

— К начальнику лагеря бегом.

Завьялов растолкал стоявших впереди зеков и побежал в сторону административного корпуса. Лагерные вертухаи команду "бегом" научили воспринимать буквально. Тех, кто не соглашался "из принципа" или по незнанию, ставили под "наковальню". Снимали с зека обувь и били доской или прикладом по пяткам. А потом всё равно заставляли бегать.

В кабинете кроме Коваленко и конвойного был ещё начальник строительства Осипчук. Сидел возле двери, непривычно смурной и подавленный. Когда Завьялов вошёл, тот зыркнул глазами и вжался в спинку стула.

Павел, как только увидел его, сразу понял: стряслось что-то у Михалыча, не иначе. Видать, заболел кто в семье. Ребёнок… Дочка у него вроде.

Коваленко кивнул на табурет, Завьялов сел, почувствовал затылком, как Осипчук буравит его взглядом, глянул через плечо. Так и есть, начальник стройки сверлит глазами Пашкину спину, вгрызается, въедается под кожу. Очень его боится, не доверяет и одновременно ждёт чего-то. Помощи вроде.

— Что ты, как уж на сковородке, Завьялов?

— А?

— А?! — передразнил его начлаг. — Поедешь сейчас с Михалычем к нему домой, дочку его посмотришь. У неё это… — Коваленко глянул на Осипчука, — что там у неё, Михалыч?

— Пневмония, говорят. Только вылечить не могут уже второй месяц.

Завьялов обернулся. Поймав его взгляд, Осипчук тут же опустил глаза в пол. Паша еле заметно усмехнулся. Подумал про себя, вспомнив присказку про свет советской власти: "Теперь тоже, небось, по ночам во вторую смену подскакиваешь. И не пневмония у неё, а тубик, уж как пить дать".

После той страшной ночи интуиция практически не давала сбоев. Теперь он мог определять тему предстоящего разговора и безошибочно угадывал, что именно беспокоит собеседника. Это позволяло находить болевые точки, слабости и извлекать для себя выгоду. А какая выгода может быть в лагере? Так, мелочёвка… Заполучить шерстяную фуфайку, на которую положил глаз Днепр или кто-нибудь из блатных, попросить, чтобы на вахте не сильно курочили и шмонали посылку. При беседах и тем более при оказании помощи лагерному начальству выгоду можно было извлечь колоссальную — это тебе не вшивники у новичков тырить…

— Не сомневайся, Михалыч. Он не только болты да увечья мастырить может. Днепрова от язвы вылечил, сам видел, — заверил Осипчука начлаг. — Забирай его. Машину я тебе дам и из ребят кого. А то он шустрый у нас. Хирург, блять!

Начальник лагеря загоготал, и Паша почувствовал, как Осипчук за его спиной заёрзал на стуле.

Коваленко нахмурился и пощёлкал пальцами, собираясь с мыслями, затем сказал, обращаясь к конвойному:

— Звягинцева сюда, быстро. С ними поедете оба.

Начлагеря посмотрел на Пашку, прищурился.

— Смотри, Завьялов, чтоб без фокусов у меня… Никаких вырванных позвоночников. Понял?

— Я же объяснял по поводу Круглого…

— Понял, спрашиваю?!

— Понял, гражданин начальник.

Всю дорогу Андрей Михайлович Осипчук, сидевший на переднем сидении, рассказывал Завьялову о дочкиной болезни. Началось с того, что аппетит пропал, потом кашель появился. Температура почти всё время, беда прямо. В больнице больше месяца лечили сначала от бронхов, потом от пневмонии. Симптомы, говорят, похожи, бес их задери…

Увлекаясь, Осипчук поворачивался к Пашке, зажатому на заднем сидении двумя конвойными, и тут же прятал глаза. Совестно ему было перед "политическим" распинаться и помощи просить.

"Значит, здорово его прижало, — подумал Паша, — грех не воспользоваться".

Единственное, что беспокоило Завьялова — результаты его лечения. Паша до сих пор помнил, чем обернулась для него история с женой начальника райотдела. Теперь вот опять… Карма, не иначе. С другой стороны, он уже не тот зелёный пацан. Знает больше и о традиционной медицине, и о травах. Лагерный библиотекарь по его просьбе выписывал из-за периметра всё, что было связано с медициной: книги, справочники, пособия, и даже одну незаконченную диссертацию приволок. Завьялов всё это читал запоем — глотал, словно приблудный на пиру.

Под монотонное бормотание Осипчука Паша задремал, прислушиваясь к своим ощущениям. Как на этот раз будет? Зеков и "политических" вылечивал, а вот с партийными пока незадача. Правда, после Алексеевой жинки других оказий пока не было, вот сейчас и будет видно, как оно — выправилось или нет?

Внезапно на него накатила мрачная и липкая чернота. С чего бы? Усталость от скотского существования? Лагерную жизнь светлой не назовёшь, но это было нечто гораздо более тёмное, гнилое и безрадостное, совершенно не связанное с зоной. Скорее, что-то сродни страху, когда стоишь на краю обрыва, а тебя так и подмывает прыгнуть вниз. Уже чувствуешь, как тело твоё правленым ножом вспарывает плотный воздух, рассекает его аж до самой земли. Кажется, что разобьёшься в лепешку, только мозги по сторонам брызнут. И от этого по всему телу радостный озноб и холод и щекотка в голове.

Завьялов снова поймал себя на мысли, что в лагере его скоро не будет.

Машина подпрыгнула на ухабе, жалобно звякнула железным нутром. Как из плотного тумана вернулись шум мотора, посапывания дремавшего вертухая и голос Михалыча.

— …А вчера ночью начала кровью харкать… Весь платок в пятнах. Не знаю, что и делать. И кашляет не переставая. Не спит совсем. Ты учился?

— Что? — Пашка открыл глаза и уставился на Осипчука.

— Ну, на врача? Учился?

— Читал много.

Казалось, что Михалыч расстроился. Развернулся на сиденьи и теперь смотрел только на дорогу. До самого дома.

Дочка Осипчука, Маша, оказалась девочкой хрупкой, как фарфоровая кукла. С таким же искусственным румянцем на щеках. Завьялов присел у постели, откинул одеяло и задрал ночную рубашку — ребра торчат, будто жабры. Мяса нет, одни кожа да кости. Но Пашка определил сразу — жить будет. Будет, потому что хочет. В глазах у девчонки неуловимо читалось это желание жить, цепкое, как заноза. Стало спокойно.

Теперь из этой истории можно будет извлечь для себя выгоду, и немалую. А вот какую именно — будет видно.

Завьялов поколдовал немного над больной и вышел из спальни. За ним, словно хвост, — Осипчук.

— Ну что?

— Травы нужны.

— Какие ещё травы?

— Разные. Шалфей, подорожник, медуница, крапива — это для настоя. Молоко ещё… Свежее. И мёд. Ёлки тут есть?

— Какие ёлки? — опешил Осипчук.

— Обычные.

— Ну, в лесу есть, — Михалыч неопределённо махнул рукой в сторону воображаемого леса.

— Платки носовые не стирайте. Всё нужно сжигать, и это… Окна откройте, а ещё лучше — вынесите постель на веранду. Хотя бы днём пускай она на улице будет.

* * *

Завьялов ездил к начальнику стройки каждый день. Конвойные, первое время не отходившие от Пашки ни на шаг, теперь всё чаще оставались во дворе дома.

— Чем меньше будет посторонней мельтешни, тем быстрее получим результат, — сказал Паша отцу девочки, и Осипчук на второй день выпихнул вертухаев за дверь. Каждый вечер к дому начальника строительства подкатывала эмка, и лекаря отвозили обратно в лагерь.

Маша на первых порах ещё больше сникла и похудела. Пашка уж было подумал, что интуиция его подвела и девчонка вот-вот помрёт. Может, поэтому в первый день его накрыло то самое тёмное предчувствие? Но к концу недели на Машкиных щеках появился румянец. Правда, температура здорово подскочила. Родственники начали высказывать опасения, но Завьялов отмахнулся.

— Организм борется, — сказал он.

Жар держался пару дней, а потом спал. В пятницу Маша попросила "покушать чего-нибудь".

Вечером сидели на веранде, пили чай. Осипчук, чувствуя себя обязанным, сам бегал за кипятком, подливал в Пашкину чашку, подкладывал варенье. Завьялов испытывал двойственное чувство: с одной стороны, ему было противно такое раболепие, с другой — его переполняла гордость от сознания собственной значимости. Уважение начальства дорогого стоит. Правда, уважение это недолго продлится, и Пашка знал об этом. Скоро всё забудется, и его опять будут шпынять под зад коленом.

К концу чаепития Осипчука потянуло на откровения.

— Завьялов, ты сам откуда?

— С Пятигорска.

— Понятно. Не бывал… С Кавказа, значит?

— Угу.

— Немцы там сейчас, знаешь? — спросил Осипчук. — Ну, под Ростовом. В Грузию рвутся, гады.

Пашка отрицательно замотал головой. О положении дел на фронте из лагерного начальства никто особо не распространялся. Отдельные слухи доходили от тех, к кому родственники приезжали. Все в лагере были в курсе про то, что рвётся немец, чуть не в Москве уже. По всем направлениям крошит Красную армию. Как там дома, где там немцы, Павел не знал. Мать в последний раз была полгода назад и про это — ни слова. В письмах ничего не писала, боялась. Да и не дошло бы письмо, напиши она то, что не по нраву начальству придётся.

Осипчук всё время ёрзал на стуле, и Пашка в который уже раз за сегодня понял, что тот хочет его спросить про убийство, но не знает, с какого боку подойти. Наконец решился. Почесал за ухом и как-то нелепо начал:

— Вот, Круглов, к примеру…

И осёкся сразу.

— А что Круглов?

— Ну, ты его изуродовал. Зачем?

— Я Коваленко и следователям всё рассказал. Нашло на меня. Он мне проходу не давал.

— Ну, уж так-то… — Осипчук развёл руками, — убил и убил, невелика потеря. Уродовать-то зачем?

— Чтобы в бараке боялись, — ответил Завьялов. — Там закон волчий. Если не ты, так тебя.

— Ну да, ну да. Я слышал, что ты не только врачевал до лагеря. Говорят, спиритизмом занимался. Духов вызывал. Книги у тебя нашли, Рериха и Блаватской. Я не к тому, что это хорошо или плохо — не мне решать. Слышал, ты предсказывать можешь…

Завьялов отставил чашку и посмотрел на Осипчука. Не хотелось ему на эти темы беседовать ни с кем, тем более с лагерным начальством, потому как знал, что с масонством правительство давно борется. Причём довольноуспешно. Поэтому он решил тему прикрыть, но прикрыть так, чтобы начальник строительства больше к ней не возвращался.

— Я, Андрей Михайлович, пересмотрел свои взгляды. Товарищ Сталин в своё время правильно сделал, расстреляв Бокия.

— Ну…

— Шамбала на службе коммунизма — разве не нелепица?

— Э-э…

Осипчук так ничего и не смог добавить к своим междометиям. Тема расправ, тем более расправ над бывшими сотрудниками НКВД, должна быть достаточно болезненна для власть предержащих. Это Пашка осознавал больше чем интуитивно, что называется, кожей. И точно так же на уровне рефлексов он почувствовал, что теперь нужно трагедию эту превратить в фарс. Снять напряжение и расслабить Осипчука, иначе перепугать человека недолго. А перепуганный человек хуже зверя. Не различает, где совесть и милосердие, а где предательство и зло. Его только собственная шкура заботит, которую спасти нужно. И когда выбор встанет — на выделку чужая пойдёт.

— Вы знаете, Андрей Михайлович, что при обыске у него нашли коллекцию высушенных половых членов? Зачем ему, а?

Осипчук схватился за чашку, расплескал по скатерти. Надул щёки, не зная, что и ответить, фыркнул, в который раз развёл руками. Нервно рассмеялся и облегчённо вздохнул, заметив свет фар, разрезавших сумерки; подъехала машина, и Паше пора было возвращаться в лагерь.

* * *

Весь обратный путь Завьялов думал о словах Осипчука. Немцы под Ростовом. Не сегодня-завтра будут в Краснодаре и на Кавказе.

Если бы сейчас Пашка был дома, то, скорее всего, подался бы через линию фронта, как пить дать. Тут ему ни места, ни житья не будет, это уж точно.

Вечером в голове окончательно созрела мысль о побеге, и он точно знал, что затея эта вполне осуществима. Он даже мысленно проделал весь путь из Рыбинска, через столицу и дальше на юг. Где-то там, на Эльбрусе, его будет ждать другая, новая жизнь. И все дороги сходятся именно там. Был уверен, что прав, но никак не мог для себя уяснить, почему именно на Кавказе он должен переходить линию фронта. Ведь оккупированная территория всего в трёх сотнях километров отсюда, а до Краснодара полторы тысячи, а то и больше…

Он решил пока не думать об этом.

Оставалось придумать, каким образом осуществить побег. Воспользоваться путём Каверзнева и компании Пашка уже не мог — трубы засыпали, а периметр перенесли дальше метров на двадцать. Да и попка на вышке вряд ли теперь пропустит бегуна, предыдущий-то под трибунал пошёл из-за своего разгильдяйства.

И Паша решил бежать из дома Осипчука. Ещё несколько дней, пока Маша окончательно не поправится, у него есть. Нужно только обдумать несложный план. И чем проще, тем лучше.

Глава 11

Германия, земля Гессен, Франкфурт-на-Майне, 2005 год.


В боку тянуло, как будто там только что засела пуля. Не было ни склона, ни снегопада, ни стрельбы. Всё те же полуголые деревья, дорожки, ряды надгробий под совершенно мирным небом. Ракеш, кладбище и никакой войны.

Складывалось впечатление — увиденное не больше чем плод воображения, галлюцинация… Если бы не занывшая рана под лопаткой. След от пули он видел своими глазами ещё в клинике — это реальность. Можно спорить, кричать и не соглашаться, но надгробие с его именем — точно такая же реальность. Перечислять можно долго: неизвестные преследователи, Ракеш, который знает о Манфреде больше, чем он сам, русский язык, горное снаряжение полувековой давности — всё это осязаемо и живо. Не хватает только одного звена в этой цепочке, которое свяжет прошлое с сегодняшним днём. Одного звена длиною в сорок лет, это если считать с момента смерти. Чьей? Чьей смерти? Если хоронили пустой гроб, то какая разница, что написано на могиле! Всё это чушь! Единственное, что не даёт покоя, так это воспоминания. Уж очень они натуральные, не менее натуральные, чем то, что он видит сейчас.

Манфред поднялся со скамьи и ещё раз изучил надпись, отключил эмоции, попытался прислушаться только к голосу разума.

— Всё равно, это ничего не доказывает. Могила пуста.

— Она доказывает то, что вы участник тех событий.

— Каких событий?

Лист резко обернулся к Ракешу. Тот промолчал.

— Так что там, в Страсбурге?

— Ответы на вопросы.

— А тут нельзя ответить сразу на все, а? Или вам так необходим ореол таинственности? Знаете, я устал, Ракеш. Увидеть собственную могилу — это, конечно, здорово… Я даже впечатлился поначалу, но, честно говоря, это уже не смешно. Давайте выпьем кофе, где-нибудь посидим, вы мне всё расскажете, и на этом расстанемся. Идёт?

— Нет, я не могу…

— Как хотите. Лично мне надоело.

— Послушайте, вы напрасно мне не доверяете, Лист. Давайте вернемся в отель и…

— Идите к чёрту!

Манфред развернулся и, не обращая внимания на уговоры Ракеша, направился к центральной аллее. Повернул было к боковому входу, но остановился, увидев двоих мужчин, шагавших навстречу. Одного он сразу узнал — это был тот самый незнакомец из Кёльна, который так удачно получил пистолетом по голове. Второй — низкорослый длинноволосый крепыш.

Эти двое присели от неожиданности и разделились. Один свернул с аллеи и побежал наперерез Ракешу. Крепыш тоже ускорил шаг и двигался прямо на Манфреда.

Лист поискал глазами индуса, увидел, что тот несётся вглубь кладбища. Манфред свернул с аллеи, сделал несколько шагов, а затем побежал, петляя между деревьями. Летел быстро, не оглядываясь назад. За спиной раздалось несколько приглушённых хлопков, Лист инстинктивно пригнулся и вильнул в сторону. Свиста пуль он не услышал. Наверное, стреляли в Ракеша.

Метрах в тридцати Лист заметил невысокую металлическую ограду, а за ней часовню. Лучшего места для укрытия не найти. Вытащил из кармана пистолет, перепрыгнул через ограждение, пересёк небольшую поляну и укрылся за одной из колонн.

Восстановил дыхание и выглянул, высматривая преследователя. Крепыш только что перешагнул через препятствие и начал обходить часовню с противоположной стороны. Манфред выждал время, вышел из укрытия и оказался за спиной незнакомца.

Под ногой хрустнула ветка, длинноволосый развернулся и попытался блокировать удар. Потерял равновесие и, чтобы не упасть, облокотился о стену. Манфред ногой выбил из рук крепыша пистолет, снова ударил, теперь уже целясь в живот. Противник согнулся и упал на колени. Манфред завалил его на спину, придавил коленом к земле, уселся сверху и схватил за волосы. Ткнул пистолетом в шею.

— Что тебе нужно?

Патлатый молчал, только ворочался, желая освободиться. Манфред ещё крепче ухватил незнакомца за волосы, потянул, выворачивая голову набок. Мужчина оскалился от боли.

— Что тебе нужно от меня? Ну?

— Отвали.

За спиной послышался топот ног, Лист посмотрел через плечо и увидел своего знакомого из Кёльна. Крепыш воспользовался заминкой, извернулся и сбросил Манфреда на землю. Лист вскочил на ноги, выстрелил не целясь, завернул за угол часовни и снова бросился бежать.


Ему удалось значительно оторваться, пока он петлял между деревьями. Как только оказался на аллее, расстояние сократилось. Бегали преследователи лучше, чем дрались.

Миновав арку центрального входа, Лист свернул и понёсся по улице. Прохожие шарахались, он кого-то зацепил плечом, рванул дальше, не обращая внимания на крики и ругань, которые летели ему в спину. Обернулся. Те двое выскочили из ворот, заметили Манфреда и припустили следом.

Манфред резко свернул в сторону, пересекая проезжую часть. Только услышал за спиной, как взвизгнули тормоза. Лист юркнул в проулок, свернул на узкую параллельную улицу, еще поворот, ещё… Преследователи не отставали. Он влетел ногой в картонную коробку, чуть не упал. Повернул снова и оказался в тупике.

Справа вверх по фасаду уходила металлическая лестница. Лист подпрыгнул и ухватился за нижнюю перекладину. Подтянулся и перехватился рукой выше. Затем ещё и ещё. Глянул вниз. Из-за угла появились двое.

— А ну стой! — заорал кёльнский знакомый.

Манфред уже одолел половину пути наверх, а преследователь только зацепился за нижнюю ступень. Лист выбрался на крышу и побежал. Спрятаться было негде, оставалась надежда, что он сможет перепрыгнуть на кровлю соседнего дома.

Остановился у самого края. Прыгать так и не рискнул, показалось далековато. Оглянулся и вскинул пистолет. Незнакомец из Кёльна был один, коротышка, скорее всего, так и не смог подняться по лестнице.

— Эй, послушай, — мужчина шёл медленно, пытался перевести дыхание, — давай поговорим… Хватит бегать.

Лист посмотрел вниз. Вдоль улицы двигался фургон с брезентовым верхом. Через секунду он будет прямо под тем местом, где стоит Манфред.

— Да, хватит, — сказал он и прыгнул вниз.

Мужчина подбежал к краю и увидел, как фургон исчезает за поворотом. Достал мобильный и набрал номер.

— Он ушел… Я всё понимаю, но это настоящий чёрт! Да… Да, Ракеш с ним. Не могу сказать точно, мне кажется, что он либо спятил, либо решил действовать сам… В Страсбург? Вы думаете, что здесь мы его уже не возьмём? Да при чём здесь!.. Хорошо, мы уже едем в аэропорт.

Он спрятал телефон, крепко выругался и направился в сторону лестницы.

* * *

У Листа даже не было времени подумать о Ракеше. Возможно, его уже нет в живых, раз оба преследователя оказались за его спиной.

Какое-то время он беспорядочно бродил переулками, стараясь запутать возможную слежку. Был уже вечер, когда он зашёл в бар и расположился у окна.

В заведении было пусто, только бармен за стойкой зевал и листал глянцевый журнал.

— Кофе, будьте добры…

Угрюмый бармен подошёл и налил из кофейника. Манфреду попалась на глаза реклама сигарет — верблюд на фоне пирамиды.

— Сигареты у вас есть?

Бармен молча побрёл к стойке, вернулся и положил на стол распечатанную пачку, поставил пепельницу. Лист достал сигарету, бармен протянул зажигалку. Манфред прикурил, сделал затяжку и закашлялся, подавившись дымом.

— Спасибо…

Откуда это возникшее вдруг желание курить? Тяжёлый дым до сих пор щекотал горло.

Он посмотрел на удаляющегося бармена, затушил окурок в пепельнице. Бросил скомканную купюру и вышел, оставив пачку на столе.


Лист подумал, что ещё рано возвращаться в гостиницу, и направился в сторону дома, который привлёк его внимание по пути на кладбище. Нашёл его почти сразу, как будто хорошо ориентировался в городе.

Манфред постоял напротив здания, оглядел фасад. Затем пересёк улицу и вошёл через арку во двор. С каждым шагом в голове его крепла мысль о том, что он проходил этой дорогой не одну сотню, а может, и тысячи раз.

"Сейчас — налево и ещё несколько шагов вдоль дома. Справа должна быть ограда, но теперь её нет. Тут всегда стоял припаркованный "опель". Дальше небольшой сквер. В сквере, как обычно в это время дня, старина Рене ван Дорф, фламандец, выгуливающий свою собаку. Что за порода? Доберман, кажется". Старик с вечно улыбающимся лицом всегда обращался к Манфреду уважительно, называя не иначе как "герр бергштайгер".

Манфред остановился, глядя на парадную дверь.

"Тринадцать ступеней вверх, затем влево к лифту. Третий этаж. Квартира с правой стороны от лифта, в торце площадки. Номер… Номер восемь, кажется. Да, точно, восьмой номер".

Он присел на скамью напротив входа. Голова стала тяжёлой, появилась неприятная пульсация в висках.


Сегодня пятница. Полдня пути, если повезёт с автобусом. К вечеру они с Фрицем будут уже на месте. Хорошо, что он успел ещё вчера собрать всё необходимое. Крючьев маловато, а запас будет нужен, судя по всему — ещё штук десять-пятнадцать не помешают. Можно обойти выступ чуть левее, но это лишнее время. Ну, в любом случае к вечеру воскресенья они уже будут во Франкфурте.

Манфред свернул в арку, прошёл по двору и дёрнул на себя входную дверь. Перед тем как войти в дом, он оглянулся. Последнее время его не покидала мысль, что за ним следят. Вчера, когда он вернулся в квартиру, чтобы забрать забытый второпях портфель, в холле задребезжал телефон. Он поднял трубку и несколько раз повторил: "Алло… Алло, вас не слышно". На том конце провода молчали. Можно было подумать, что связь неисправна, но Манфред мог поклясться, что слышал в динамике чьё-то дыхание. Сегодня на работе тоже было несколько звонков. Он снимал трубку, и каждый раз — молчание.

Последние несколько дней он видел одно и то же лицо по дороге из конторы — сразу за углом, на уличной площадке перед итальянским рестораном. Мужчина сидит, немного развернувшись к проезжей части, и всегда читает газету. Всегда в одной и той же позе и в одно и то же время. Можно было подумать, что это завсегдатай, если бы не пустой столик перед ним… Постоянно пустой столик. А вчера вечером Лист заметил этого типа при выходе из кинотеатра уже неподалёку от собственного дома. Если прибавить к этому, что в прошлую пятницу кто-то перерыл бумаги на его офисном столе, картина будет вполне законченной. Не слишком ли много совпадений?

Поднимаясь в лифте, Манфред силился вспомнить, когда всё это началось. Да вот неделю назад как раз и появились первые признаки. Сразу после переворошённых бумаг в конторе у него пропал ежедневник. Тем же вечером он оставил его на стойке бара, когда на несколько минут отлучался в туалет. Кому он нужен? Просто деловые записи.


Манфред достал ключ и в этот момент заметил, что дверь в квартиру приоткрыта. Первая мысль, которая пришла в голову, — вызвать полицию. Вторая — он сам забыл запереть дверь, уходя на работу. Лист потянул ручку на себя и вошёл в квартиру. Уже в холле он заметил распахнутый настежь шкаф и раскиданные по полу вещи. В спальне, в зале и на кухне царил точно такой же беспорядок — выдвинутые ящики, перевёрнутый журнальный стол, разбросанные бумаги, книги и одежда. Манфред прошёл в холл и набрал номер полицейского участка. Следующий звонок он сделал Фрицу.

— Алло, Фриц? Видимо, поездку в Грайнау придётся отложить.

— Что так? — судя по голосу, Фриц был очень расстроен.

— У меня вся квартира перевёрнута вверх дном. Я полицию вызвал.

— Чёрт! Пропало что-нибудь?

— Ха! Наверняка… Я ещё не знаю точно. Даже представить не могу, кому вообще взбрело в голову рыться у меня в доме.


Головная боль уже давно утихла, а Манфред всё так же продолжал сидеть на скамье напротив входа в дом. То, что он увидел, показалось ему странным, не таким, как всегда. Он боролся с желанием подняться на третий этаж, чтобы попасть в эту чертову квартиру… Конечно, хозяева его не пустят. Но он что-нибудь, да придумает, объяснит… Главное, прорваться за дверь. А уж там он точно вспомнит какие-либо важные детали.

В голову пришла мысль, что преследователям, скорее всего, знаком этот адрес, раз уж они выследили его на кладбище. Как ни хотелось ему подняться наверх, Лист решил, что лучше поскорей покинуть это место.

Манфред двинулся через сквер, чтобы выйти на соседнюю улицу. По дороге сюда он видел там станцию подземки. Пока Фред шёл под деревьями, он понял, чем именно это воспоминание отличалось от предыдущих. Было ощущение, словно всё это происходило не с ним. Как будто он вспомнил рассказанную кем-то историю. И ещё… Ему показалось, что его просто не пустили дальше. Как будто чужая воля вмешалась и оборвала связь с прошлым. Было и ещё нечто важное… Какая-то нестыковка. Малозаметная, но очень важная деталь. Манфред так и не смог понять, что именно его насторожило.

Выбравшись на проспект, он спустился по лестнице к станции метро. Вышел в узкий слабоосвещённый коридор, заклеенный рекламными плакатами. Навстречу ему шёл парень, лица которого он не мог рассмотреть из-за капюшона. Зато хорошо был заметен огонёк сигареты, которую парень держал во рту.

Парень прибавил шагу и поравнялся с Манфредом. Коридор был настолько узким, что незнакомцу пришлось немного развернуться, чтобы уступить Манфреду дорогу. В этот момент Лист смог рассмотреть его лицо. На секунду оно показалось ему знакомым. Настолько знакомым, что Лист остановился как вкопанный. Развернулся, а парня уже и след простыл.

Манфред прошёл до конца коридора, который выходил на широкую лестницу, ведущую к поездам метро.

Всю дорогу Лист думал о том, что узнал и увидел сегодня. Кроме того, был ещё ряд вопросов, на которые не находилось ответов. Оставалась неясной причина, по которой он вызывает такой живой интерес, а также было непонятно, каким образом они смогли отыскать его в Кёльне… Ведь документов при нём не обнаружили и в регистратуре госпиталя не было указано конкретного имени.

* * *

За последние двое суток Лист был вынужден общаться только с Ракешем, и ему внезапно захотелось выговориться. Желательно человеку постороннему, который не будет в курсе событий.

Ноги сами привели его к аптеке, где утром он познакомился с симпатичной девушкой. Познакомился — это громко сказано, она просто дала ему визитку.

Посетителей не было, девушка всё так же сидела за стойкой. Она сразу узнала Манфреда, и на её лице появилась улыбка.

— Добрый вечер. Нашли лабораторию?

— Да, спасибо. Вы очень мне помогли, и я хотел бы… Вы не откажетесь со мной поужинать?

— Я заканчиваю через полчаса. Если вы подождёте, то я поужинаю с вами.

— Могу пока заказать столик. Не подскажете, какой-нибудь приличный ресторан есть поблизости?

— "Кабуки", тут недалеко. На Кайзерштрассе. Если вы не возражаете против восточной кухни.

Манфред не возражал, хотя не имел ни малейшего представления, о чём идёт речь. Они договорились встретиться в ресторане, и он вышел на улицу.


Пролистав меню, Манфред растерялся — названия всех без исключения блюд были для него незнакомы. Он попросил чашку кофе и сказал плосколицему официанту, что ждёт даму и сделает заказ, как только она придёт.

Всё в этом заведении казалось ему необычным, начиная с меню и заканчивая обслуживанием. Повара работали непосредственно за каждым столиком, причём посетители сами принимали участие в приготовлениях. Это больше походило на клуб, чем на ресторан.

Низкорослые официанты и повара постоянно улыбались, отчего напоминали кукол с раз и навсегда отпечатанной эмоцией на лицах. Посетители ловко орудовали тонкими палочками вместо обычных приборов. Глядя по сторонам, Манфред почувствовал себя чужаком. Представил, каким дикарём он покажется девушке. Впрочем, наверняка уже показался — Лист вспомнил, что даже не представился и не спросил её имени.

Наконец его знакомая вошла в зал, Манфред поднялся из-за столика, помахал ей рукой.

— Заказали уже?

Девушка слегка замялась и покраснела.

— Манфред, — представился Лист и протянул руку.

— Марта.

— Очень приятно… Простите, там, в аптеке, я здорово растерялся…

Девушка махнула рукой, мол, ничего страшного, и села за столик. Манфред расположился напротив, раздумывая, с чего начать разговор. Уж не с обсуждения меню, это точно. Официант появился как раз вовремя, прервав паузу. Девушка указала пальцем на одну из строчек меню и вопросительно кивнула Манфреду.

— Мне то же самое.

Марта улыбнулась.

— Никак не могу запомнить эти названия, хотя очень люблю японскую кухню.

Манфред кисло улыбнулся и кивнул. Мол, как я вас понимаю! Одновременно с этим он лихорадочно искал тему для предстоящей беседы. О чём он мог с ней говорить? Пока Лист раздумывал, Марта заговорила первой.

— Похоже, вы не местный. Это так?

— Ну, не совсем. Скажем, я долгое время жил за границей.

Сказав это, Манфред представил себя лежащим на глубине нескольких метров под землёй в течение последних сорока лет. Это было и забавно, и одновременно мрачновато.

— Где, если не секрет? — спросила Марта, и Манфред еле сдержался, чтобы не рассмеяться.

— Вы очень красивы.

Лист произнёс эту фразу на русском. Единственном знакомом ему языке, не считая немецкого. Девушка задумалась на секунду, вспоминая что-то, а затем сказала:

— Вы из России, верно?

Манфред кивнул, радуясь тому, что так легко выкрутился. Язык он знал, а вот названия страны — нет. Из обрывочных воспоминаний он помнил и про Восточный фронт, и про русских. Но страна называлась иначе, а вот как именно, он вспомнить не мог. Нужно было взять передышку и собраться с мыслями, и Манфред решил продолжить выбранную тему, но теперь уже расспросить Марту.

— А вы местная?

— Я родилась в Малаге, переехала сюда и осталась после университета. Вы бывали в Андалусии?

— Нет, расскажите.

Пока Марта рассказывала о своей родине, Манфред поймал себя на мысли, что хочет навсегда забыть о Ракеше и о своих преследователях. О тайнах своего прошлого, о непонятной войне, о могиле на Хауптфридхоф и о завтрашнем отъезде во Францию. Ему хотелось остаться здесь — в этом городе, с этой милой девушкой…

Тем временем за столиком появился раскосый повар с косой до самого пояса, который умело разбирался с разложенными на подносе продуктами. Марта активно участвовала в приготовлении, продолжая рассказывать про Испанию, про родительский дом, про море…

Небольшой телефон Марты несколько раз подавал признаки жизни. Она прижимала его плечом, разговаривала, продолжая копошиться в морепродуктах и овощах. При этом она всё время мешала узкоглазому шефу, который только улыбался. В такие минуты Лист оглядывался по сторонам, рассматривал посетителей.

Большинство из них так же, как и Марта, участвовали в процессе — шинковали, смешивали… Смаковали небольшие порции, громко разговаривали, часто звонили, пользуясь мобильными. Особенно не засиживались, публика сменялась быстро. Манфред мог с уверенностью сказать, что сам он никогда не жил в подобном ритме. Это было слишком необычно для него. Впрочем, всего несколько часов назад он познакомился с ещё более необычными вещами. Вспомнил о визите на кладбище, о погоне. Как ни странно, приключение это его особо не расстроило. Он сидит в заполненном посетителями зале, чувствует запахи и слышит звуки. Общается, его слышат и понимают. Не укладывались у него в голове ни собственная смерть, ни война, ни прошлая жизнь.

На фоне того, что происходило сейчас перед его глазами и конкретно с ним, все предыдущее казалось Манфреду вымыслом. Чьей-то глупой шуткой.


Небольшие рулетики оказались приятными на вкус. Манфред признался, что никогда не ел ничего подобного. Это позволило ему на какое-то время избежать разговоров о России. Стране, о которой он имел довольно смутное представление. Да и то, что он знал, относилось к событиям полувековой давности. Правда, ему пришлось выслушать пространный рассказ о пользе японской кухни.

Они пили тёплое пиво из небольших чашек. Манфреду казалось, что размеры столика уменьшились чуть ли не вполовину, так близко было от него лицо девушки. Разговаривали вполголоса, постоянно путаясь и называя друг друга то на "ты", то на "вы".

— К тому же это сейчас ещё и модно, — закончила Марта свою пространную речь. — Редко бывает, что полезное модно, ты не находишь?

— Нахожу, — согласился Лист, запихивая в рот очередной ролл.

— А что, в России не едят суши?

Манфред пожал плечами. Не хотелось ему бросать тень на страну, с которой его, по всей видимости, немало связывало. Он попытался выкрутиться, как мог.

— Я был на Кавказе. В горах почти всё время. Работал… Какие там могут быть суши?

— Вы горный инженер?

— Ты, — поправил Лист.

— Да, правильно, — ты.

— Ну, что-то вроде. Я альпинист… В прошлом.

Глаза Марты округлились.

— Никогда не понимала, что заставляет людей лазить по отвесным скалам. Но всегда втайне завидовала. Расскажете?

Перед глазами Манфреда появилось перекошенное от боли лицо егеря, из перебитого горла струилась кровь, окрашивая лежавший вокруг снег в розовый цвет. Фред хватает автомат и выпускает три короткие очереди в сторону горного отеля.

— Рассказать об этом невозможно. Когда ты оказываешься на вершине, то прикасаешься к вечности. Всё остальное кажется мелким, как эти роллы. Спускаешься вниз, и всё становится на свои места. Жизнь превращается в ожидание новой вершины. Как-то так… Мне хотелось бы ещё встретиться с вами, Марта.

Последнюю фразу Манфред прилепил к своим высокопарным словам как бы в продолжение темы, стараясь не делать на ней акцента. Марта чуть заметно улыбнулась и стала разглядывать свои руки. Видимо, хотела услышать это ещё раз. И Лист повторил вопрос.

— Мы могли бы встретиться?

— Я оставлю вам номер мобильного. Позвоните, и мы встретимся. Нет, наберите прямо сейчас, я сохраню номер.

Марта взяла со столика телефон и вопросительно посмотрела на Манфреда. Тот пожал плечами.

— Что?

— У меня нет мобильного.

— Как это?

— Да вот так. Нет, и всё. И суши я никогда не ел. И вообще я довольно дремучий тип.

Марта рассмеялась.

— Так не бывает. Вы меня обманываете, Фредди.

— Нет, это чистая правда. Скажите, вот вы всё время ходите с телефоном. Практически не расстаётесь с ним. Считаете, это нормально?

— А что в этом такого?

— Не знаю. Вас всегда можно найти, в самый… Ну, неподходящий момент. Разве это удобно? А если вам…

— Тебе, — поправила его Марта.

— Да, тебе просто хочется побыть одной?

— Можно отключить…

— Это не то.

— Ну почему?

— Потому что это не то. Это ненормально, понимаете? Человек имеет право на личное, на то, что принадлежит только ему и никому другому.

— Вы меня интригуете, Фредди. Я почти согласна с вами…

— Что значит почти?

— Согласна…

Марта стушевалась и тут же начала рассказывать про университет, про свою совершенно неинтересную работу и про то, что она хочет получить от жизни. Ещё полгода, и она станет ассистентом, а пока вынуждена работать ещё и фармацевтом.


Сегодня вечером Манфред наконец расслабился впервые за два последних дня. Было тепло и уютно, словно он оказался дома. Если бы ещё знать, где он, этот самый дом.

Откинувшись на спинку стула, Лист обвёл взглядом зал. В самом дальнем углу он увидел молодого мужчину, который пристально наблюдал за их столиком, даже не утруждая себя тем, чтобы остаться незамеченным. Фреду показалось, что это тот самый парень, с которым он несколько часов назад столкнулся в переходе. Он отметил его пронизывающий взгляд. Подозрительным было и то, что перед посетителем был совершенно пустой столик. Официанты сновали, не обращая на него никакого внимания. Видимо, он сразу отказался от заказа и теперь сидел, готовый в любую минуту подняться и выйти из ресторана. Парню было от силы лет двадцать пять, даже небольшая бородка не делала его старше.

— Фред, вы меня не слушаете.

— Что? Да нет, Марта. Слушаю, конечно.

— Не слушаете…

— Я просто устал сегодня. Вчера только приехал, а завтра…

— Что завтра?

Манфреду не хотелось распространяться относительно поездки в Страсбург, и он соврал:

— Важная встреча. Давайте я провожу вас домой.

Глава 12

СССР, Северный Кавказ, Эльбрус. Август 1942 года.


Нельзя сказать, был ли это сон, или он всё время находился без сознания. Если сон, то уж очень тяжёлый. Весь мир казался белым, как будто был затянут плотным туманом. Лист попытался встать. Острая боль в спине заставила его отказаться от этой затеи.

— Лежите, обер-лейтенант. Ранение не опасно, но вам лучше не двигаться какое-то время.

Голос принадлежал полковому медику, который находился в комнате. Он поднялся с табурета и подошёл к постели. Снял с лица Фреда марлевый компресс, и Лист зажмурился. Молочный туман вмиг рассеялся, уступив место мрачному полусвету.

Врач открыл небольшую металлическую коробочку, взял на палец мазь, обработал щёки, нос и подбородок Фреда.

— Небольшое обморожение, — пояснил он, — верёвка была перерезана, и вас долго не могли найти. В десяти шагах ничего не было видно.

Из окна пробивался слабый свет, видимо, погода так и не наладилась. Значит, он был без сознания не так долго. Впрочем, не исключено, что буран продолжается уже несколько дней. Такое тоже может быть, невзирая на то, что сейчас конец лета.

Невыносимый груз предчувствия придавил Фреда, по спине, будто змея, пополз скользкий страх.

— Пулю я удалил, застряла в мышце, так что органы не задеты. Передатчик погасил скорость, повезло вам.

— Повезло… — повторил Лист. — Что произошло, Зигфрид? Что за пальба вдруг?

— Вам лучше отдохнуть.

— И все-таки! Неужели русские?

— Нет. Не уверен.

— Тогда что, чёрт бы вас побрал!

— Я сам почти ничего не знаю. Вернее, не могу объяснить.

— Что это значит? Что за бред?

— Я имею в виду, что с научной точки зрения это не поддаётся объяснению.

— Да что вы несёте?! Можете толком сказать?

— Я позову гауптмана. Не поднимайтесь только.

— Хорошо, — заверил его Лист.

Медик исчез за дверью, оставив Фреда наедине со своими страхами, к которым теперь примешивалось чувство усталости и нервного перенапряжения. Последнее по причине предстоящего вынужденного ничегонеделания. Теперь он будет привязан к постели, и о восхождении можно забыть. Бездеятельность была чревата наплывом дурных мыслей. Мало того, эти мысли уже завладели Фредом настолько, что неотвратимая, фатальная развязка ощущалась почти физически. И дело тут не в ранении. Эта досадная неприятность не была причиной его страхов. Должно произойти ещё что-то. И совсем скоро.

С той минуты, как Зигфрид покинул комнату, прошло не меньше получаса. Лист уже хотел подняться с постели, найти командира и обо всём расспросить, но в этот момент появился Хаймс Гроот. Он был растерян и даже напуган, хотя изо всех сил старался поглубже запрятать эмоции. Скрестил на груди руки, но этим только выдал своё волнение.

— Как себя чувствуете? — холодно, почти формально спросил гауптман.

— Всё в порядке, капитан. Если буран утихнет, я смогу подняться на Эльбрус. Рана пустяковая.

— Не думаю, что это хорошая мысль, лейтенант. Вам сейчас лучше отлежаться, и дело тут даже не в ранении. Сознание вы потеряли, скорее всего, от переутомления. Кислородное голодание на такой высоте… Сами знаете.

Гауптман замолчал. Фред видел, что ему есть о чём рассказать, но было заметно, что Гроот просто-напросто подбирает слова. Лист воспользовался паузой и начал излагать свою версию случившегося.

— Не понимаю, как такое могло произойти. Мы уже возвращались, и тут — на тебе! Я ничего не успел понять, когда по нам открыли огонь. Сначала подумал, что русские захватили отель, но потом…

Хаймс не дал договорить Фреду.

— У нас двое погибших, лейтенант. Два егеря из группы Отто Шнайдера… Чёрт!

Командир запнулся на полуслове и задумался. Видимо, произошло нечто, чему гауптман не мог найти точное определение. Отсюда и потерянный вид, и скрещённые на груди руки. Хорошо зная командира, Лист не стал торопить события, предоставив Грооту время для того, чтобы тот смог сформулировать свою мысль.

— Отто вышел на связь в шестнадцать ноль пять, через три минуты — вы. Шнайдер с группой как раз был на середине своего периметра. В пять он на связь не вышел, и вы тоже. А через десять минут Отто сообщил, что двое из его группы пропали. Как сквозь землю провалились. Верёвки не были обрезаны или разорваны, иначе можно было бы предположить, что они сорвались. Но там достаточно пологий склон.

— Возможно, трещина.

Хаймс покачал головой.

— Верёвка даже не натянулась, рывка не было, хотя все в связке шли. На снегу была кровь, это Шнайдер мне уже потом рассказал. С вашей группой связи не было, я понял, что вас уже нет в живых. Думал — русские, от них можно всего ожидать. Поэтому приказал стрелять при появлении кого бы то ни было рядом с отелем… Моя вина.

— Я пытался связаться со Штроссом, но он не слышал меня. Только в последний момент…

— Я знаю, лейтенант.

— Тела так и не нашли?

Хаймс сел на табурет рядом с постелью Листа и закрыл лицо ладонями. Молчал какое-то время, затем опустил руки и выпрямился.

— В том-то и дело, что нашли. Примерно час назад, когда буран немного утих… Они сейчас на леднике, в пристройке. Зрелище, скажу я вам, не для слабонервных. Два обглоданных до костей трупа. Настоящие мумии.

— Я не понимаю, капитан. Вы уверены, что это они?

— Ха! Если бы не был уверен, то меня бы не трясло сейчас, как паралитика.

Хаймс встал с табурета и подошёл к окну.

— Всё обмундирование, оружие, передатчики. Всё при них, только в таком состоянии, словно они пролежали там не два часа, а два года как минимум. Одежда выцвела и почти сгнила — просто лохмотья. Металл поржавел…

Фред с трудом верил в то, что рассказал Гроот. Услышать такое, да ещё от гауптмана — материалиста и практика до мозга костей! Наверняка этому есть какое-то простое объяснение.

Командир всё так же мрачно смотрел в окно.

— Тут что-то происходит, лейтенант. Что-то странное и необъяснимое. Дьявол! Как я ненавижу это слово. Всё в этом мире поддаётся простой логике… Всё можно объяснить, всё! Я предчувствовал, что будут сложности, когда узнал о причастности к операции Аненербе, но чтоб такое!

Хаймс несколько раз тяжело вздохнул, пытаясь привести в порядок мысли и чувства, избавиться от волнения.

— Я связался с генералом Ланцем и доложил об инциденте. Он требует завтра штурмовать Эльбрус. При любой погоде. Вы, конечно, останетесь тут, в отеле. Я хочу вас предупредить насчёт передатчика. Личный приказ Зиверса — ни при каких обстоятельствах не снимать его с пояса. Ну, у вас он должен быть где-то рядом.

Гауптман вышел, и Манфред попытался отыскать более-менее правдоподобное объяснение произошедшему. Ничего не получалось — диких животных, способных обглодать за пару часов два трупа, тут отродясь не было и быть не могло. Если это дело русских, то смахивает скорее на какой-то ритуал, нежели на боевые действия. Да и какие могут быть русские в такую погоду? Они бы просто не смогли подняться по склону. Конечно, неплохо бы ещё и на трупы взглянуть. Но мысль о том, что Хаймс Гроот может преувеличивать, Лист отогнал сразу.

Поиск объяснений забрал остаток сил, Манфред закрыл глаза и проспал до конца дня.


В три часа утра двадцатого августа ветер стих и буран закончился. На смену ему спустился туман. Несмотря на отвратительную видимость, Гроот собрал группу из шестнадцати егерей, и они начали восхождение на западную вершину Эльбруса. В отеле остались восемнадцать альпийских стрелков под командованием Штросса. Теперь никто из них не удалялся от "Приюта одиннадцати" больше чем на двадцать шагов.

Манфред попробовал подняться с постели. Как ни странно, боль в спине почти утихла, и рана не доставляла ему беспокойства. Он встал и подошёл к окну. На западе на всю ширину неба было заметно свечение. Ничего хорошего это не предвещало — скорее всего, погода снова испортится, и если Гроот забрался не так далеко, ему придётся вернуться.

К одиннадцати часам прогноз оправдался: начался сильный снегопад. Манфред оделся, вышел в коридор и направился к лестнице, которая вела на третий этаж, в лабораторию. С первого дня там работали переводчики и горный инженер. Они листали записи дневников, изучали научные и рабочие документы — всё, что русские оставили при отступлении.

Манфред догадывался, что работа в лаборатории является частью их операции, хотя Хаймс особо об этом не распространялся. Скорее всего, документы штудировались по заказу одного из отделов института фон Зиверса, который Гроот называл не иначе как "колдовским притоном". Прикомандированные работники СС из Аненербе безнадёжно отстали вместе с обозом, и Лист понял, что гауптман получил указание начать сбор информации немедленно по прибытии в отель. Видимо, в штабе боялись ответного штурма русских. Когда здесь появятся подопечные Зиверса, лабораторию наверняка закроют от посторонних.

"Неужели всё это настолько важно? — думал Манфред, поднимаясь на третий этаж отеля, — и насколько необходимо устраивать это показное восхождение с установкой штандартов?"

В экспедиции принимали участие два оператора, почти все действия группы снимались на камеру. Конечно, флаги рейха на вершине Кавказа — это сильный пропагандистский ход. Кадры наверняка будут крутить в еженедельной кинохронике.


Манфред подошёл к столу, на котором были разложены исписанные листы бумаги. В дневниках рылся один из переводчиков.

— Есть что-то интересное, Клаус?

Тот неопределённо пожал плечами. Вся информация была конфиденциальна, и Гроот настаивал на её статусе, даже при всём его неуважении к деятельности Аненербе. С другой стороны, Клаус знал Листа ещё с Польской кампании, и причин не доверять командиру у него не было. Он колебался не более минуты.

— Есть кое-что, обер-лейтенант. Вы, наверное, уже в курсе вчерашних событий?

Манфред кивнул и присел на стул — всё-таки рана давала о себе знать, и долго стоять на ногах было тяжело. Клаус взял со стола один из документов.

— Я нашёл несколько записей в дневниках. Здесь есть сноска на показания одного из сотрудников, датированная тридцать седьмым. Тот рассказывает, что годом раньше пропали несколько альпинистов на восточном склоне. Как пропали? Нашлись два дня спустя, сами вышли к приюту. По их словам, они пробыли в горах более двух недель. Один из альпинистов даже вёл записи каждый день. Пишут, что голодали, вид был измождённый. Продовольствия при них не было, несмотря на то, что запас был рассчитан на пять дней пути.

Клаус порылся в бумагах и достал тетрадь. Полистал и открыл на одной из страниц.

— Вот ещё… Вёл начальник метеорологической службы, некто Красиков. Пишет, что сам наблюдал в бинокль… Сейчас… Ага, вот. "Трое в связке на пике Калицкого. Небольшой гребень на северном склоне. Они пропали из зоны видимости. На прохождение за гребнем необходимо минут двадцать-двадцать пять. Больше я их не видел. Два дня поисков не дали результатов, хотя с той стороны склона нет ни трещин, ни обрывов. На месте предполагаемой стоянки не обнаружено никаких следов".

Клаус положил тетрадь сверху, на одну из стопок.

— Понятно, что информация ничем не подкреплена, кроме свидетельства очевидцев. Но после вчерашнего я готов поверить во что угодно.

— Вы их видели? — спросил Манфред.

Клаус кивнул.

— Гауптман распорядился закрыть ледник, чтобы избежать паники среди солдат. Практически никто не в курсе, кроме нескольких офицеров. Ну, и я помогал перетащить трупы. Я всякое повидал, но это — ужасное зрелище.

— Капитан сказал, что тела обглоданы.

— Скорей всего они просто сгнили, обер-лейтенант. Запах такой, что…

— Сгнили? За пару часов?

— Нам с погодой повезло. Если бы не мороз, то к пристройке и на выстрел нельзя было бы подойти.


Ну что же, если это можно назвать фактами, то они в какой-то степени могут объяснить вчерашнюю трагедию. Объяснить не в реальном свете, но хотя бы с точки зрения оккультных теорий Аненербе. Ведь они не зря сунулись в эту дыру.

Как альпинист, Манфред не мог не вспомнить об экспедиции доктора Эрнста Шиффера на Эверест в тридцать седьмом. И финансировал эту затею всё тот же военный институт. Видимо, то, что они искали в горах Тибета, теперь пытаются найти здесь, на Кавказе. Поэтому гауптмана с самого начала не вдохновляло участие в экспедиции, здесь он чувствовал себя не в своей тарелке. Его стихия там, где ведется стрельба, льется кровь и пахнет порохом. Чтобы вернуться к боевым действиям, он рвался поскорее завершить задание, воткнув по флагштоку на каждой из вершин, хотя прекрасно понимал, что на этом их миссия на Эльбрусе не закончится. И как только сотрудники СС окажутся на месте, вот тут начнётся самая жара.

Манфреду хотелось взглянуть на погибших, но он не рискнул выходить из отеля, решив, что на сегодня с него достаточно мистики.


К часу дня участники экспедиции вернулись к "Приюту одиннадцати". Измотанные и раздражённые. Поднявшись на высоту пять тысяч метров, Хаймс решил отложить восхождение из-за возобновившейся метели. Установить флагштоки не удалось. Снег не прекращался до вечера, но Гроот не терял надежды. Он сообщил офицерам, что завтра предпримет ещё одну попытку.

Глава 13

СССР, Ярославская область, пос. Переборы. Июнь 1942 года.


Рукописи, оставшиеся в наследство от прабабки, дали Павлу необходимый толчок, закрутили маховик сознания и указали направление, в котором следовало идти. Дальше он сам вынужден был развивать способности, искать свой путь, трудный и сумрачный, где на каждом шагу подстерегала опасность.

Да и было ради чего. Находиться в лагере, где он постоянно подвергался давлению конвойных и зеков, стало просто невыносимо. А если не удаётся изменить реальность, нужно попробовать изменить своё отношение к ней. Для начала.

Паша начал с самого простого — попробовал воздействовать на свою психику. На это ушло больше двух месяцев ежедневных занятий. В итоге Завьялов научился почти мгновенно нагонять на себя страху без всякой на то причины, а затем быстро переходить в состояние агрессии или полной отстранённости. Точно так же ему удавалось выводить себя из любого состояния, которое навязывалось ему извне. Когда он понял, что теперь в совершенстве может управлять собой и своими эмоциями, Паша попробовал применить эти хитрости на соседях по бараку. Для начала — на самых слабых, а затем на матёрых зеках и охранниках.

Он стал присматриваться к поведению окружавших его людей, анализировал их слова и поступки, старался предугадать действия, шаг за шагом. Постоянно ставил себя на место других, пока не научился присоединяться к ним на своей, известной только ему волне — как будто мёртвой хваткой цеплялся и уже не отпускал.

Распознать мысли и угадать действия представителя лагерного общества гораздо проще, чем свободного человека. Тут всё просто, почти на уровне инстинктов. Причём те, кто охраняет, более предсказуемы, нежели те, что сидят. У них имеется неоспоримое преимущество, которое делает их характеры прямыми как палка, — чувство безнаказанности. В этом их сила и слабость одновременно. Зеки вынуждены больше играть, быть скользкими, уметь извернуться. Если нужно — прикинуться босотой. А при случае забыковать. Особняком стояло только лагерное начальство. Эти себе на уме. И конвой, и зеки для них — что насекомые. Влез сапогом в муравейник и дальше почапал, только подошву обтёр. Но и на них управу найти можно, если нужда будет.

Завьялов определил: основные мотивы, влияющие на поведение людей в зоне, разнообразием не отличаются. Неповиновение — раздражение — боль. Голод — обман — боль. Слабость — страх — боль. Радость — неприятие — боль. Боль присутствовала везде и всегда. Она была и отправной точкой, и результатом, причиной и следствием. Поэтому всегда ожидаема. Предсказуема до этой самой боли. До зуда.

Когда Пашка понял, что может влезть в сознание практически любого человека, он попробовал управлять их эмоциями и заставить действовать так, как ему нужно. С неуравновешенными вертухаями было проще, нежели с блатными.

Вскоре Завьялов мог напугать, ввести в транс или в ярость кого угодно. При этом уходило колоссальное количество сил, но самым тяжёлым было лишить человека воли. Для этого требовались особая концентрация и максимальный покой. А какой покой может быть в бараке? Он практиковался, используя любую свободную минуту.

Пошатываясь после сна, зеки выстроились в две шеренги на улице. Пашка стоял в первом ряду, возле старого еврея Германа Гольца, того ещё доходяги. Отощавший, с ввалившимися глазами, еврей был лёгкой добычей, не сопротивлялся. Завьялов перекинулся с ним парой слов, зацепился, настроился, вжился в его состояние. Постепенно ввёл Германа в глубокий транс. Плечи у него опустились, руки плетьми повисли. Глаза помутнели, голова склонилась, упёрлась подбородком в грудь. Скис еврей, только что слюни не пускает. Ткни пальцем — упадёт.

Когда назвали его фамилию, он и ухом не повёл.

— Гольц! Гольц, сучий сын!

Дежурный увидел Германа в первом ряду и, ясное дело, взбесился. Решил, что тот уснул. Подобные выходки карались особо сурово, вплоть до недельного карцера. Особенно после майского побега. Тогда много голов слетело, вертухаи до сих пор ходили перепуганные. Не приведи господи на перекличке не прокукарекать — сразу в пердельник загремишь на полную катушку.

Конвойный тяжело шагал в их сторону, видно было, что руки у него чешутся. Не отпуская еврейчика, Пашка и вертухая зацепил. Герман шатался, вот-вот завалится. Завьялов и сам почти падал от усталости, ухватился за рукав стоявшего рядом Старостина. Тот перепугался, дернулся как параличный, увидев остекленевший Пашин взгляд. Зашептал.

— Паря, ты что? Слышь, Завьялов…

Конвойный подошёл вплотную к шеренге зеков, остановился в шаге от Гольца, замахнулся, чтоб залепить доходяге промеж рогов. Да внезапно обмяк, расплылся, словно коровье говно, ноги в коленках складываться начали. Не соображая, что происходит, дежурный опустил занесённую руку. Пустым взглядом обвёл строй, развернулся и пошёл на место.

Впервые Паше удалось подавить чужую волю.

* * *

План побега вызревал, обрастая новыми, на первый взгляд малозначительными, но очень важными деталями. Время приезда машины к дому Осипчука, частая смена сопровождавших Пашу вертухаев, ужесточённый последнее время в зоне режим — всё это подвергалось тщательному анализу. Да ещё и Маша шла на поправку.

Время сейчас играло против Завьялова. Скрыть положение на фронте было уже невозможно, начались бомбардировки. Эвакуировали людей и целые предприятия. Поговаривали даже, что по Ярославской области рыщут истребительные батальоны, отлавливают диверсантов, разведчиков и дезертиров. Нервничал начальник лагеря, зверели конвойные, затаились зеки. Линия фронта медленно, но уверенно ползла на восток. Немецкие танки были в пятидесяти километрах от границы Ярославской области, выходили к Волге. Медлить с побегом дальше было некуда, и Завьялов решил рвануть до конца лета.

Основное препятствие — постоянное присутствие двух вертухаев во дворе дома Осипчука. Если Паша решит эту проблему, остальное будет не так сложно. Со всеми проволочками до Пятигорска он надеялся добраться меньше чем за неделю-полторы. Чтобы пересечь линию фронта, особой горной подготовки не нужно — минимум продуктов, верёвка, ледоруб и с десяток крючьев. Всё это он найдёт в сарае — осталось от дядьки. Неплохо было бы разжиться какими-никакими документами. А если удастся раздобыть военную форму, будет вообще отлично.

Вопросом, почему именно Кавказ, Завьялов уже не мучился. Достаточно того, что путь уже определён, а кем — неважно. И если этот кто-то упорно говорит, что линию фронта нужно перейти именно на Эльбрусе, значит, так тому и быть.

Ещё немного, и Машка окончательно поправится. Родственники успокоились, и совсем скоро отпадёт необходимость в его визитах. И тогда снова лагерь. А оттуда уйти будет крайне сложно, просто сил не хватит. И времени.

* * *

В очередной приезд к Осипчуку Завьялов осмотрел Машу и вышел на веранду. Придал лицу озабоченный вид. Мать девочки заметила, что Паша недоволен, сама побоялась спросить и направила мужа.

— Ну, что там?

— Андрей Михайлович, в общем, Маша справилась, но… Думаю, что это ещё не всё.

— Ты о чём?

— Ну, рубцы и фиброз — это нормально, если останутся. Но очаги ещё… А там бактерии… Если снова будут размножаться, возможен рецидив, дело такое.

— Ну, ты скажи, что нужно, Завьялов. Лекарства какие… Или ещё чего?

— Я не знаю. Вам бы со спецом поговорить, снимки сделать… Я же не врач. Могу посоветовать подышать девчонке. Но мне травы нужны, а их тут нет. Это нужно туда, за водохранилище ехать, — Пашка махнул рукой в сторону плотины.

Завьялов знал, что Коваленко не одобрит подобных поездок. И так уже на Пашку исподлобья смотрит. Сколько он сюда ездит? Месяц, если не больше. Последний раз, провожая из лагеря машину, лично подошёл, заглянул в открытое окно и сказал: "Я смотрю, ты там совсем прижился, Завьялов. Смотри не залечи ребёнка". Пашке без труда удалось навязать Осипчуку чувство тревоги, и Михалыч пообещал, если нужно, переговорить с начальником лагеря.

— Нужно, гражданин начальник. И чем скорее, тем лучше.

— Завтра же и решу, — заверил Осипчук.

На следующий день начальник строительства получил разрешение, и Павла в сопровождении двух конвойных переправили по плотине через Волгу и дальше, на восточный берег водохранилища, к наполовину затопленному Леушинскому монастырю.

Добирались на лагерной полуторке — Пашка с одним из вертухаев в кузове, второй в кабине вместе с водилой. Вместо положенных для подобных случаев энкавэдэшников Коваленко отправил для конвоирования "политического" двух вохровцев. Не таких матёрых, как чекисты. Эти только на объектах торчали, да по периметру шастали. Пашка расценил это не иначе как фарт.

Дорога закончилась задолго до монастыря. Дальше — только непролазная жижа, плавни и ручьи. Водохранилище начали заполнять ещё в сорок первом, и теперь, даже летом, грязи вокруг было столько, сколько обычно случается по весне. Завьялов сидел в кузове напротив лузгающего семечки Глеба Дягилева. Слышал, как в кабине второй вохровец Прохор ругался с водилой.

— Что встал? Двигай поршнями!

— Куда я поеду, очумел? Машина утопнет, кто будет доставать? Ты, что ли?

— А-а! — конвойный махнул рукой и захлопнул дверь.

— Давай его вниз, Глеб. Не проедем дальше. Пешком придётся, едрись твою. Давай, живее! Пашка спрыгнул на землю, за ним Глеб.

— Куда идти, морда? Всю дорогу просидевший в кабине Прохор был недоволен перспективой топать пешком, да ещё по грязи.

— За монастырь. Завьялов показал на деревянный забор и часовню, по цоколь затопленные водой.

— Едрись, это ж километра три! Давай, шагай вперёд, Завьялов. И без фокусов у меня. Подстрелю, как зайца.

Конвойный снял с плеча трёхлинейку и держал теперь её наперевес. Пашка повернулся и зашлёпал по грязи. Из-за вязкого болота под ногами до монастыря добирались больше часа. Всю дорогу Прохор материл Завьялова на чём свет стоит. Наконец вышли на сухое место, прямо перед покосившимся деревянным забором. Паша остановился, осматриваясь по сторонам. Сзади ткнули стволом в плечо.

— Собирай лебеду свою.

Пашка присел, заглядывая чуть ли не под каждую травинку. Взял в руку комок земли, перетёр в ладонях, понюхал.

— Не здесь, Прохор Петрович. Это к лесу нужно идти.

— Я тебе дам — к лесу! Собирай здесь и пошли взад.

Завьялов встал и повернулся к вохровцам. Глянул так, что Петрович сглотнул и приподнял винтовку. Глеб немного отступил и встал чуть позади Прохора. Все трое молчали с минуту. Наконец Прохор чуть слышно прошипел, непонятно к кому обращаясь:

— Ишь, зыркает. Того и гляди позвонки выдёргивать начнёт. У-у, рожа…

— Мне велено Машку вылечить, Петрович. А кости твои мне и даром не нужны. Опусти винтовку. Если девка помрёт, ты же и виноват будешь. Подселят тебя вместо меня в барак, вот там тебе не только позвонки — язык вырвут.

Круглов заговорил в Пашке, не иначе. Он давно уже помогал Завьялову выживать в лагере, с той самой ночи. Видать, была в нём сила внутренняя, как пить дать. Даром что под Днепром ходил. Прохор перепугался не на шутку, но смотрел ястребом, вида старался не показывать. Только винтовкой снова дёрнул, то ли для острастки, то ли со страха.

— Поговори ещё…

Пашка не ответил, развернулся и пошёл к лесу, прислушиваясь к шагам за спиной. У самой опушки остановился и снова присел. Пошуровал руками по молодым побегам, поднялся и двинул в лес. Позади не отставали, Петрович продолжал бухтеть, угрожая подстрелить, "если что". Пашка только усмехнулся, понимая, что оба вохровца уже сидят на крючке, легли на дно и посасывают наживку, как карпы. А трепыхаются больше рефлекторно, чем сознательно.

Правильно, что он решил заманить их сюда, в лес, а не бежать из дома Осипчука. Во-первых, свидетели лишние Пашке ни к чему, да и народу тьма, вместе с домочадцами и Машкой — восемь человек. Совладать с такой толпой вряд ли бы удалось, несмотря на то, что Завьялов стал за последнее время достаточно силён. А с двумя он справится, тем более Глеб и сопротивляться уже не может, бредёт безвольно, словно баран на заклание.

Идущие позади вохровцы не видели, как взгляд Завьялова изменился, стал стеклянным и совершенно отстранённым, а губы чуть заметно зашевелились. Паша пересёк небольшой ручей, остановился и снова повернулся к вохровцам.

— Пришли, что ли? — чуть слышно спросил Прохор, стараясь смотреть мимо Паши, куда-то над его головой. Завьялов понял, что Петрович держится из последних сил. Дягилев и вовсе скис, снял с плеча винтовку и опустился на траву. Завьялов молчал, продолжая наблюдать за конвойными. Глеб сидел в траве, обхватив руками голову, только Петрович пытался бороться, и трёхлинейка плясала в его руке вверх-вниз — сил направить её на Завьялова у Прохора уже не было.

— Брось, — совсем тихо сказал Пашка. Прохор Петрович замотал головой, винтовку не бросил. Пашка сделал несколько шагов к вохровцам и теперь стоял по щиколотку в прохладной воде ручья, не замечая, как намокают его поношенные ботинки и низ шаровар.

— Брось, я сказал. На этот раз Петрович не смог ослушаться, и винтовка, выскользнув из его рук, упала в воду. Паша нагнулся и потянул за ствол. Взялся за него обеими руками и что было силы ударил прикладом Прохора по голове. Тот упал как подкошенный — пытался закричать, но голос сорвался на хрип. Пашка был уверен, что Петрович жив, только заметил, как из пробитой головы вохровца сползла по виску тонкая красная нить, завернула за ухо и побежала к подбородку.

Глеб даже кричать не стал. Принял удар, брызнул из ушей красным, завалился на бок и замер. Завьялов опустился на траву рядом с телами. Сидел не меньше получаса, силы восстанавливал. Снял с Глеба полинявшую гимнастёрку, штаны и сапоги. Оделся и переобулся. Подпоясался ремнём. В нагрудном кармане нашёл удостоверение стрелка военизированной охраны на имя Глеба Степановича Дягилева. Еще раз взглянул на лежащие в траве тела, подобрал обе винтовки и пошёл прямо по воде, вниз по течению ручья. Шагов за сто положил оружие в воду и завалил камнями. Поднялся по склону и зашагал через лес.

Глава 14

Германия, земля Гессен, Франкфурт-на-Майне. 2005 год.


Манфред предложил пройтись пешком, и Марта не стала возражать. Они перешли на противоположную сторону улицы, Лист остановился напротив входа в ресторан. Сделал вид, что хочет сориентироваться, чтобы в другой раз было проще найти заведение. На самом деле он ждал, не появится ли на выходе парень, так внимательно наблюдавший за их столиком.

Из ресторана вышли несколько посетителей. Шумно разговаривая, пересекли улицу и скрылись за углом. Незнакомец так и не появился.

Девушка взяла Фреда под руку, и они направились в сторону набережной. Всю дорогу до дома Марты Лист так и не заметил ничего подозрительного. Но присутствие в ресторане наблюдателя не давало Манфреду покоя. Теперь и встреча в переходе не казалась ему случайной. Марта заметила беспокойство Фреда, пыталась его расспросить, но Лист только отмахнулся и соврал, что никак не может сориентироваться в городе.

Они попрощались возле дома, и он пообещал позвонить, как только закончит свои неотложные дела.


Около полуночи Лист подошел к отелю "Сенатор". На противоположной стороне ярко светились окна кафе. Через стеклянный витраж он заметил Ракеша, сидевшего за угловым столиком. Манфред пересёк улицу и, оставаясь незамеченным, подошёл ближе. Ракеш нервно озирался по сторонам, иногда поглядывая в окна. Ворот его пальто был поднят, руки в карманах, на столике чашечка кофе. Ни дать ни взять шпион — любитель. Фред вспомнил сегодняшнее утро, когда индус с серьёзным видом осматривался перед входом, опасаясь слежки. Теперь он торчал в ярко освещённом зале, на виду у всей улицы, и усиленно боялся. Это было заметно.

Лист вышел на свет, постучал пальцем по стеклу и поманил Ракеша рукой. Тот чуть не расплескал по столику кофе, рассчитался и выскочил на улицу.

Они свернули за угол, в менее освещённый переулок.

— Ну, слава богу. Я уже начал волноваться.

— Я думал, что вас подстрелили. Вы уже были в номере?

Ракеш кивнул и ответил, что, конечно, он был в номере, перед этим долго наблюдал за отелем из подъезда соседнего дома и вот теперь ещё и из кафе. Спросил Листа, как ему удалось скрыться от погони.

— Сначала вы мне расскажите.

— Мне нечего рассказывать. Я увидел, что никого позади нет, вызвал такси и почти сразу приехал сюда.

— Странно. Почему тот, второй, не побежал за вами?

— Вы им нужны, не я.

В процессе разговора Манфред не мог избавиться от ощущения, что Ракеш врёт. Индус это заметил.

— Послушайте, я же пытаюсь вам помочь, и специально повёз на Хауптфридхоф именно этой дорогой. Не к центральному входу, а к боковому. Я так же, как и вы, боюсь, что нас могут выследить.

— Кто вам сказал, что я боюсь? — удивился Манфред.

— Хорошо, вы не боитесь. Я боюсь.

— Скажите тогда, что им нужно.

— Не могу пока. Завтра в Страсбурге…

— С чего вы взяли, что я полечу с вами в Страсбург? — перебил Лист.

— Если хотите докопаться до истины, то вам придётся лететь туда, куда я скажу. Вы, кажется, забыли наш уговор — информация в обмен на доверие.

На этот раз Ракеш говорил решительно, как человек, который знает, что делает. Но Манфред не собирался уступать.

— Что они ищут, Ракеш? Может быть, то же самое нужно и вам, а?

— Завтра во Франции вы сами всё узнаете. Всего один день, Лист. Один день.

— Чёрт с вами! — сдался Лист.

Манфред рассказал о погоне, о драке. Упомянул о том, как петлял по городу и вышел к дому, который его заинтересовал по дороге на кладбище, и о том, что ему удалось вспомнить.

— Меня выслеживали ещё до того… — Фреду не очень хотелось говорить о собственной смерти, поэтому он закончил фразу: — до того события.

— Вот видите, вы здорово продвинулись за эти два дня.

— Значит, это правда?

— Насколько я знаю, за вами уже тогда установили наблюдение.

— А точнее?

— Я же вам говорил, что родился позже.

— Вы меня, мягко говоря, удивляете. Как будто от вас убудет, если вы мне расскажете правду. Этого вы не знаете, это знаете, но не скажете… По непонятной причине.

— Думаете, я не знал, где находилась ваша франкфуртская квартира? — спросил индус.

— Думаю, что знали.

— Если я расскажу вам всё, что мне известно, боюсь, ваше сознание этого просто не вынесет, понимаете? Это одна из причин. Если я вам всё выложу, как вы этого хотите, то вполне возможно, вы потеряете массу важных деталей. Вы сами должны вспомнить… Сами.

Ракеш сделал ударение на последнем слове. Манфред не нашёлся, что ответить, вспомнив состояние шока, которое он испытал на кладбище. Лист решил не говорить Ракешу о молодом человеке из ресторана — не исключено, что просто показалось, ведь последние события могут у кого угодно спровоцировать манию преследования.

Размышляя об этом, он рассеянно слушал последние инструкции Ракеша.

— Завтра в семь утра мы встречаемся в международном аэропорту. Вылет в восемь тридцать. В Страсбурге будем к одиннадцати. От оружия нужно будет избавиться, выбросите его в контейнер.

— А незапланированной встречи утром не будет? Как сегодня на кладбище, например? Пистолет бы не помешал, случись что.

— Это один из самых крупных аэропортов в Европе. Народу — тьма. Имена в паспортах им неизвестны. Так что нас трудно будет отыскать. И ещё… Если уверены, что за вами не было слежки, то завтра они будут ждать вас возле дома на Берлинерштрассе. Возможно, что они уже были там, и вы просто разминулись. Считайте, что вам повезло.

— Значит, про квартиру им тоже известно?

— Самое ужасное, что им известно каждое наше действие. До сегодняшнего вечера мы были на шаг впереди. Не исключено, конечно, что, потеряв ваш след здесь, они уже завтра продолжат поиски в Страсбурге. Но я надеюсь на лучшее.

Понимая, что разговор закончен, Манфред предпринял последнюю попытку.

— И всё-таки, что им нужно? Что они пытались найти в моей квартире?

— Думаю, во Франции вы и сами ответите на этот вопрос. А сейчас вам лучше вернуться в гостиницу и хорошенько выспаться. Завтра будет тяжёлый день.

* * *

Думать о событиях сегодняшнего дня он не хотел: кладбище, погоня, знакомый дом на Берлинерштрассе… Это не те мысли, с которыми стоит засыпать. Единственное светлое пятно за эти дни — Марта. Манфреду вдруг пришло в голову всё бросить, исчезнуть и начать новую жизнь. Но вероятность, что его найдут, была слишком высока. Ведь сумели же его выследить сразу после аварии. Видимо, у тех, кто его преследует, есть свои методы. И, скорее всего, от дальнейших поисков они не откажутся, слишком цена высока.

Как ни старался, Лист не мог избавиться от вопросов, на которые ответов не было: кто преследователи? Что им нужно? Кем является в этой игре Ракеш, другом или предателем? Кто он сам?

Манфред переложил пистолет под подушку, лёг, не раздеваясь, и практически сразу уснул.


Со второй попытки гауптман и его группа добрались до обеих вершин Эльбруса, установили флагштоки и вернулись к "Приюту одиннадцати". Вслед за этим в отеле появились сотрудники Аненербе, несколько дней рылись в дневниках и записях, изучали документы из лаборатории, затем погрузили всё это в ящики и вывезли.

Гроот и большая часть егерей спустились в долину Джилы-Су, где теперь располагался временный аэродром.

"Фокке-Вульф" заходил на посадку ежедневно в одно и то же время. Транспорт освобождали от груза, и "Кондор" снова выруливал на взлётную полосу. Металлические мачты, антенны и оборудование, спрятанное в деревянные ящики, грузили на транспорт и поднимали на небольшую площадку в километре от Джилы-Су. Полёты прекратились только в середине сентября.

Боевые операции не проводились, русских давно уже не было видно, и команда гауптмана была задействована только для охраны "Приюта одиннадцати" и секретной лаборатории Аненербе, которая разворачивалась на высокогорной площадке.

Манфред с отрядом из двадцати стрелков всё это время оставался в горном отеле.


Сколько он здесь? Два месяца, а может, три? Или больше? От бездеятельности и мрачных предчувствий понятие времени перестало восприниматься как нечто стабильное и точное. Невыносимо вытягивалось днём и стремительно сжималось ночью.

С фронта приходили довольно мрачные сводки: шестая армия Паулюса завязла под Сталинградом, прорыв Манштейна закончился полным провалом. Не сегодня-завтра русские начнут наступление на Кавказе. И скорее всего, им придётся уходить, чтобы не оказаться в котле. Фред ловил себя на том, что с радостью покинет отель, оставит эти чужие горы. Эта предательская мысль первое время пугала его, но постепенно он свыкся. Вспомнил слова Гюнтера о России: "Мы оставим там много зубов, лейтенант. А возможно, и все…"


Последний раз Гроот появился в "Приюте одиннадцати" в конце прошлого месяца, и Манфред хорошо запомнил ту встречу. Гауптман был совершенно подавлен. Лист никогда прежде не видел командира в таком состоянии. Он здорово изменился, стал раздражителен, пропала свойственная ему уверенность. Гроот, прежде спокойный и рассудительный, уже не боялся открыто критиковать Аненербе, командование и всю эту затею с экспедицией.

Хаймс рассказал, что полторы недели назад в Джилы-Су прибыл ещё один груз, на этот раз его доставил лёгкий транспортный самолёт.

— Тридцать человек, Лист. Все как на подбор, в каких-то мешках вместо одежды. Как потом оказалось, тибетские монахи. Меня не покидает чувство, что наш Эдди окончательно спятил.

Гауптман оглянулся на дверь и понизил голос.

— Я говорил с одним из офицеров СС. Мой старый школьный товарищ… Аненербе ищет здесь так называемые места силы… Шамбалу. Чёрт! Мне кажется, это уже и не война, Лист. Далеко не война. Я перестал понимать, что мы делаем здесь… Какие-то предсказания…

— Что за предсказания, капитан? Не совсем понимаю, о чём идёт речь.

— Предсказания о дальнейшем ходе войны. Эти ламы увидели в Берлине русские танки, представляете? Русские танки в Берлине! Когда информация дошла до ставки, рейхсфюрер лично отдал приказ немедленно расстрелять тибетцев. Всех до одного.

— Их расстреляли?

— Три дня назад.

Гауптман помрачнел.

— Вчера ночью был какой-то ритуал… Факельное шествие, как в тридцать четвёртом. Сам фон Зиверс прилетел. Хоронили этих самых монахов. Чёрт знает что! Всё это напоминает мне балаган.

Гауптман замолчал. Встал и подошёл к окну.

— У вас все нормально, обер-лейтенант?

Голос Гроота снова стал привычно командным, с металлическими нотками.

— Так точно, капитан. Посты меняются через каждые два часа. Неприятеля замечено не было ни на склонах, ни в долине.

— Вы неважно выглядите, лейтенант. Небриты…

Гроот произнёс это довольно мягко, не так, как обычно. Он всегда был скрупулёзен во всём, начиная с внешнего вида солдат и офицеров. Лист не знал, чем объяснить лояльность гауптмана.

— Вы не замечали ничего странного за последнее время, Лист? Свечение на горизонте? Радиосвязь?

Манфред вспомнил, что три дня назад радиосвязь действительно пропала больше чем на час, и ему пришлось обходить посты с группой егерей. Ещё свежими были воспоминания о трагедии, произошедшей во время снежного бурана. Он доложил об этом гауптману. Тот в свою очередь показал Листу свой хронометр "Зенит" — часы, заказанные вермахтом для офицерского состава.

— Остановились вчера.

Манфред взглянул на секундную стрелку, вынесенную вниз, в положение "шести часов". Стрелка двигалась абсолютно нормально, без сбоев. Лист на мгновение подумал, что гауптман не в себе.

— Они идут, капитан.

— Ха! Конечно, идут, Лист. Они ни разу меня не подводили с тридцать девятого.

— Я не понимаю…

— Они остановились вчера вечером, около семи. А сегодня в полдень, когда мы поднимались по склону, я снова посмотрел… Хотел уточнить время. Забыл, что часы неисправны.

— Ну, и?

— Часы шли, и я попросил Штросса подойти, чтобы сверить показания и подвести стрелки.

Гауптман сделал небольшую паузу, прежде чем закончить мысль. Посмотрел на Манфреда и постучал пальцем по циферблату.

— Оказалось, мой "Зенит" показывает абсолютно точное время. Ни я, ни кто-то другой не могли выставить стрелки — это исключено. Я не снимал их с руки со вчерашнего дня, лейтенант. Ещё немного, и я сам готов буду поверить во всю эту чушь…


Манфред проснулся. Судя по мраку, царившему в номере, была глубокая ночь. Он несколько раз моргнул, чтобы привыкнуть к темноте. Перед глазами всё ещё маячил чёрный циферблат хронометра Хаймса Гроота. Значит, то, что он видел, не было сном, а скорее всего, это опять его воспоминания. Сны тяжело вспомнить, а увиденное было реальным, словно произошло только что. Голова невыносимо гудела, и это подтвердило догадку Листа.

Фред приподнялся на постели и на фоне окна заметил тёмный силуэт, сунул руку под подушку и нащупал рукоятку вальтера. Теперь он держал незваного гостя под прицелом, лихорадочно соображая, что в номере может быть кто-то ещё. В ванной комнате, например, или в холле перед входной дверью. Уж очень спокойно вёл себя незнакомец — увидев пистолет, он даже не шелохнулся, продолжая сидеть в той же позе. Манфред никак не мог разглядеть его лица. Незнакомец заговорил первым.

— Давай без пальбы, приятель. Тебе ведь не нужны разборки с полицией, правда? Так и на самолёт можно опоздать, а до аэропорта минут сорок добираться. Я просто скажу пару слов и уйду, договорились?

— Ты кто?

Манфред тут же перенял предложенный незнакомцем панибратский стиль общения. Да и голос непрошеного гостя показался Листу знакомым.

— Неважно. Слушай, может, уберешь пушку, а? Клянусь, только пара слов. Можешь зажечь свет, если хочешь. Сейчас пять утра. Несколько рановато, но тебе всё равно выходить скоро.

Манфред встал, продолжая держать гостя на прицеле. Щёлкнул выключателем и сразу узнал в незнакомце того самого парня из ресторана. Ещё один игрок? Не многовато ли? Отошёл на пару шагов назад и толкнул дверь в уборную. Пусто. Не сводя глаз с незнакомца, отступил к проёму, ведущему в холл. Никого.

Он мгновенно оказался возле парня, схватил за ворот куртки и рывком поднял со стула.

— Полегче…

Гость не сопротивлялся, наоборот, раскинул руки в стороны, показывая, что не вооружён и нападать не собирается. Лист прижал его к стене и ткнул пистолетом в затылок. Прощупал карманы, развернул лицом к себе.

— Оружие есть?

— Нет, мне оно без надобности.

— Я видел тебя в ресторане. Следишь за мной?

Парень промолчал, ухмыльнулся только. Манфред снял вальтер с предохранителя и прижал дуло к щеке гостя.

— Ба-ба-ах!

Незнакомец сымитировал выстрел и рассмеялся. Манфред был вне себя. Казалось, ещё одна подобная провокация, и он не раздумывая всадит пулю в голову непрошеного гостя. С трудом заставил себя успокоиться.

— Ты из этих?

— Нет, я не из этих.

— С Ракешем?

Гость изобразил на лице скучающую улыбку.

— Я сам по себе.

Вальяжный тон и отсутствие страха в глазах парня завораживали. Чувства опасности его вид и действия тоже не вызывали.

— Какого чёрта тебе нужно?!

— Это хорошо, что ты не рассказал обо мне Ракешу.

Манфред молчал, ждал, что ещё выдаст гость. Тот прокашлялся и заговорил, подражая голосу Манфреда:

— Когда ты оказываешься на вершине, то прикасаешься к вечности. Всё остальное кажется мелким, как эти роллы.

Манфред, как мог, старался не показывать своего раздражения. Тем временем парень продолжал, уже своим голосом:

— Мне понравилась твоя знакомая, Манфред. Хорошая девушка. Ты рассказывал ей о России, она тебе — про Испанию. Это так мило…

— Откуда ты знаешь? Она с тобой заодно?

— Нет. Считай, что я умею читать по губам.

— Ты специально забрался сюда среди ночи, чтобы это сказать?

— Я знаю гораздо больше твоего Ракеша. В одном он прав, тебя нужно в потёмках держать, сразу всё не выкладывать, иначе ещё загнёшься, чего доброго… Раньше времени.

Манфред потерял терпение, рванул парня за воротник куртки и вытолкнул на середину комнаты. Незнакомец споткнулся и уронил стул, на котором только что сидел.

— Эй, эй… Осторожно. Всем нужно одно и то же, чтоб ты знал. И им, и Ракешу твоему — всем. Ты особо-то не доверяй первым встречным, слышишь?

Парень стал медленно пятиться к двери, при этом внимательно рассматривая Манфреда. Взгляд его из насмешливого стал серьёзным и пронзительным. Лист почувствовал, как раздражение испарилось, он стал спокоен и даже опустил пистолет. Сделал несколько шагов в сторону незнакомца, обошёл упавший стул.

— А тебе? Что тебе нужно? — спросил он уже безо всякой злобы в голосе.

— Мне? Мне от тебя лично не нужно ничего. Мне крайне важно, чтобы ты вышел из всей этой передряги живым. И последнее: ни слова о нашей встрече. Никому. Особенно Ракешу. А теперь, если позволишь, я тебя покину.

Когда парень был уже на пороге, Лист его окликнул.

— Эй, мы же виделись раньше… Ну, до сегодняшнего дня?

— Было дело, — ответил незнакомец по-русски.

— Как твоё имя?

Он задержался в дверях и повернулся к Манфреду.

— Павел. Павел Завьялов.


Павел исчез за дверью, оставив Манфреда один на один со своими мыслями. Оказывается, есть ещё одна заинтересованная сторона. И снова его выследили, нашли в номере отеля, хотя зарегистрирован он был под вымышленным именем. Идея скрыться и начать новую жизнь теперь казалась нелепой.

Манфред с минуту постоял у запертой двери, прислушался. Тишина. Вернулся в комнату и замер у входа. Что-то было не так. Он не сразу понял, что стул, который только что лежал посередине номера, теперь стоял у стены.

* * *

Когда рассвело, Манфред вышел из отеля и сел в поджидавшее у входа такси. На заднем сиденье уже расположился Ракеш.

— Выспались?

Манфред пробурчал нечто невнятное и сел рядом. Ракеш был весел и разговорчив как никогда. Он тут же начал разбрасываться оптимистическими прогнозами.

— Думаю, всё пройдёт нормально. Вероятно, наши друзья стерегут вас возле франкфуртской квартиры. Пока они не проработают все варианты, отсюда не двинутся.

Манфред не ответил. Подумал, что, скорее всего, встреча произойдёт как раз во Франции. О ночном госте он решил Ракешу не рассказывать, пока тот сам не будет достаточно откровенным. А может, вообще не расскажет. Ему надоело быть приманкой во всей этой истории. Куда ни плюнь — сплошные заинтересованные лица. Важно одно: пока он один обладает тем, что остальные так желают заполучить. Теперь главное — не делать резких движений и поменьше откровенничать. От этого будет зависеть его жизнь. При этой мысли Манфреду стало интересно, насколько он боится смерти, если боится её вообще? Несколько раз за эти дни его жизнь подвергалась опасности. Было ли ему страшно? Нет, ничего подобного он не испытал, ни малейшего страха, ни даже волнения. Почему его не пугает собственная смерть? Может, оттого, что ему умирать не впервой? Эта мысль заставила его улыбнуться.

Ракеш, внимательно наблюдавший за Листом, спросил, что его так развеселило.

— Так, пустяки. Размышлял о жизни и смерти.

— И что?

— Понял одно — неизвестность не идёт ни в какое сравнение ни с тем, ни с другим. По сути, смерть — явление естественное, неотвратимое и в какой-то степени милосердное. Жизнь более ужасна, полна загадок, неприятностей, нелепых случайностей и прочего дерьма. Но и она неотвратима до поры до времени. Хотя с жизнью и смертью можно сделать всё что угодно, можно вздёрнуться, если уж совсем невмоготу. Таким образом сократив жизнь и приблизив смерть. А вот с неизвестностью что делать?.. Не знаю.

Манфред замолчал. Ему показалось, что это не его мысли и не его слова, как будто говорит кто-то другой, засевший у него внутри. Иначе откуда было взяться этому мрачному скепсису и цинизму?

— Мне кажется, что смерть — это та же самая неизвестность, — ответил Ракеш.

— Нет, — Манфред снова улыбнулся. — Для кого-то другого подобное определение и сгодится, но не для меня уж точно.

Ракеш не стал возражать, и Лист продолжил:

— Это состояние должно быть мне очень хорошо знакомо. И когда-нибудь я вам о нём расскажу. Готов поспорить, что вы удивитесь, Ракеш… Кстати, откуда такое имя? Ведь вы не немец, правда?

— Нет.

— Откуда вы родом?

Ракеш на минуту погрузился в воспоминания, а может, просто раздумывал, стоит ли рассказывать Листу о себе.

— Трудно сказать. Моя мать из Индии, а отец американец. Я родился в Лаосе в шестьдесят шестом, но почти сразу родители уехали в Европу. Там снова началась гражданская война, и отца отозвали из страны. Хотя вряд ли вы что-либо поняли из моего рассказа.

— Кое-что понял, Ракеш. Продолжайте.

— Я закончил Тюбингерский университет, но по специальности почти не работал…

— Какая специальность?

— Медицина. Онкология, если быть совсем точным. Ха! Лечу людей от смертельной болезни и при этом верю в реинкарнацию.

— Во что?

— В бесконечность воплощений, в перерождение.

— А как вы нашли меня? — как бы между прочим спросил Фред.

Ракеш прищурился и посмотрел на Листа. Было ясно — вопрос не застал его врасплох.

— Не думайте, что вам удалось запудрить мне мозги своими философскими экзерсисами. Но я отвечу. Рано или поздно вы всё равно узнаете правду. Мы нашли вас по радиосигналу.

Манфред уставился на индуса. Вот это новость!

— По какому радиосигналу?

— По тому, который выдавал ваш портативный "Фридрих".

В этот момент такси притормозило у входа в аэропорт, Ракеш вышел и кивнул Манфреду.

— Идёмте. Договорим в самолёте.


Ракеш оказался прав — несмотря на ранний час, у аэропорта было полно машин и автобусов, работников аэропорта, пассажиров, встречающих и провожающих… При таком скоплении людей отыскать Ракеша и Манфреда было крайне сложно.

Они пересекли зал в направлении второго терминала. Регистрация прошла довольно быстро. Дальше — короткий коридор, эскалатор и зал ожидания, где можно было, наконец, почувствовать себя в безопасности. За всё это время ни Ракеш, ни Манфред не проронили ни слова.

Глава 15

Франция, Страсбург, Анатомический институт. Ноябрь 1944 года.


Вторая бронетанковая дивизия Леклерка второй день вела бои на улицах города, и Хирт уже не надеялся на операцию в Арденнах, которая должна была начаться со дня на день. Фон Зиверс лично заверил его, что ещё неделя-другая, и ситуация на Западном фронте изменится. Но время шло, а вермахт не предпринимал каких-либо решительных действий против союзников.

Утром двадцать пятого ноября первый вражеский снаряд разорвался перед входом в здание института, и Хирт понял, что медлить больше не имеет смысла. Жаль, конечно, оставлять с таким трудом собранный материал, но что поделать. Сегодня куда важнее его собственная жизнь. Когда французские солдаты попадут в подвалы Анатомического института, Хирта могут просто разорвать на части. Без суда и следствия, руководствуясь одними эмоциями. Нужно постараться спасти самое важное — образцы, над которыми Август трудился последние полгода, и, конечно, записи. Образцами может заняться Рольф. Телефонная связь не работала со вчерашнего вечера, а по селектору Рольф не отвечал.

Август открыл дорожный саквояж и поставил его на стол. Собрал со стола бумаги и, не разбирая, кинул на дно. Открыл сейф и вытащил тетрадь в кожаном переплёте. Снова попробовал связаться с Рольфом по селектору. Бесполезно. В стенах института царил настоящий хаос.

Хирт положил тетрадь в саквояж, ещё раз осмотрел кабинет и выглянул в коридор. У выхода на лестницу он заметил одного из хирургов.

— Уде, стойте! Чёрт бы вас побрал, где Рольф?

Гюнтер заметил Августа и остановился в дверях.

— Не знаю, штурмбаннфюрер… Здесь бог знает что творится…

В этот момент снарядпопал в цоколь здания. Стены содрогнулись, и стекла со звоном осыпались на пол. Слышно было, как в одном из кабинетов этажа кто-то кричит.

— Гюнтер, вы мне нужны.

Хирург уже бежал по коридору, когда в стену здания ударил второй снаряд. Гюнтер споткнулся, не удержался на ногах и упал на колени. С потолка посыпались куски штукатурки. Август прикрыл руками голову, но было уже поздно: он почувствовал острую боль в шее и свалился на пол. Последнее, что мог разобрать — склонившегося над ним Гюнтера Уде. Лицо хирурга, поплывшие стены коридора, осыпающийся потолок, столбы пыли в воздухе — всё это перемешалось, закрутилось в невообразимом водовороте. Хирт закрыл глаза и потерял сознание.

Гюнтер оглянулся по сторонам и заметил в конце коридора Клауса Рольфа.

— Клаус, помогите мне.

Они перетащили Хирта в кабинет и положили на кожаный диван.

— Что с ним? Он ранен? Осколок?

— Нет… Кусок штукатурки. Он жив, просто без сознания.

Гюнтер нащупал пульс штурмбаннфюрера. Утвердительно кивнул: жив. Снова попытался привести Хирта в чувство.

Тем временем Рольф внимательно изучал кабинет. Разбросанные по полу бумаги, выбитые стёкла, сложенные в коробки документы — вселенский погром, который ничем не отличался от такого же точно бардака в его личном кабинете. Больше всего Клауса заинтересовала открытая дверца сейфа и дорожная сумка. Он подошёл к столу, заглянул в сейф, открыл саквояж. Аккуратно достал тетрадь, перелистал и положил обратно.

— Нам нужно убираться отсюда, Гюнтер. И чем скорее мы это сделаем, тем лучше будет для нас.

Уде, который всё это время пытался привести в чувство Хирта, поднялся и удивленно посмотрел на Клауса.

— Мы же не оставим его в таком состоянии, правда?

Клаус равнодушно пожал плечами и взял саквояж. На всякий случай ещё раз осмотрел сейф и повернулся к Гюнтеру. Тот всё ещё стоял рядом с раненым, но теперь сжимал в руке пистолет.

— Я смотрю, вы у себя в подвале совсем рехнулись. Хотите спасти яркого представителя высшей нации?

— Он прежде всего мой коллега…

— Да бросьте!

— Я вам не позволю уйти, Клаус.

— Ты забыл, Гюнтер, кто тебя порекомендовал. Из какой дыры я тебя вытащил. И теперь ты готов убить своего университетского товарища? Да ради чего?! Думаешь, французы одобрят ваши опыты в лаборатории? Пускай Хирт сам отвечает за свою деятельность, а с меня хватит! Возможно, твоя жизнь тебе лично не дорога, но меня ты не сможешь заставить.

Рольф незаметно перешёл на "ты", упомянул университет, но все эти уловки, взывающие к давним дружеским отношениям, не сработали, Гюнтер покачал головой и снял оружие с предохранителя.

— Не делайте из меня идиота, Клаус. Я прекрасно знаю, над чем работал доктор последние несколько лет. Поставьте саквояж и отойдите от стола. Если хотите уйти, уходите. Пусть это останется на вашей совести. Я не буду вас задерживать, идите же, ну.

Дружеский тон не принёс желаемого результата, и Рольф снова сменил тактику. Заговорил развязно и без нажима.

— Хорошо, хорошо, Гюнтер… — он развёл руки в стороны, не выпуская саквояж. — Я предлагаю вам сделку.

Рольф медленно обошёл стол, приближаясь к Уде, который не двинулся с места.

— Это конец, коллега… Смерть Зигфрида! Гибель богов! Думаю, вы и сами это прекрасно понимаете. До конца года великой Германии не станет, а мы можем уйти вместе, прямо сейчас. То, что удалось Хирту… — Рольф запнулся и кивнул на саквояж, — это поможет нам сделать блистательную карьеру. Я уж не говорю о том, какие это огромные деньги…

Гюнтер оставался непроницаем, не реагировал ни на хитрость, ни на уговоры. Клаус сделал ещё один шаг вперёд и наотмашь ударил саквояжем по его руке. Уде успел выстрелить, но пуля ушла по диагонали вниз, задев только ногу Рольфа. Клаус отбросил саквояж и всем телом навалился на хирурга. Они рухнули на пол. Рана кровоточила, и Рольф быстро терял силы.

Во время удара пистолет выпал из руки Гюнтера и скользнул по паркету к стене. Рольф пытался до него дотянуться, чувствуя, как всё больше слабеет. Гюнтер ухватил соперника за волосы, стал бить головой об пол, пока тело Рольфа не перестало содрогаться в конвульсиях.

Очередной снаряд пробил стену в соседнем кабинете, начался пожар. Дальше оставаться в здании института становилось просто опасно. Гюнтер подобрал саквояж, поднял с пола пистолет. Перед уходом бросил быстрый взгляд на кабинет. Ни Хирт, ни лежащий в луже крови Клаус не подавали признаков жизни.

* * *

Стрельба была слышна практически отовсюду. В первую секунду Гюнтер не мог сообразить, в какую сторону бежать. Ориентироваться на солдат вермахта было невозможно — казалось, они двигались во всех направлениях. В городе царил невообразимый хаос. В двух кварталах от института, словно сказочные драконы, вгрызались в асфальт, лязгали металлом, ревели и плевались огнём танки французской дивизии.

Гюнтер двинулся в противоположном направлении. Побежал вдоль стены института и завернул за угол. Остановился, чтобы отдышаться. Слева от него взвыл воздух, вой пронёсся в конец улицы и там затих на секунду, после чего пространство разорвало оглушительным взрывом. На мостовую обрушился град из камней, стёкол и черепицы.

Пятеро автоматчиков в зимних куртках серого полевого цвета с проволочной сеткой на шлемах по диагонали перебегали перекрёсток. Уде два года не был на фронте, и сначала принял их за французских или американских пехотинцев. Он вытащил пистолет, но солдаты даже не посмотрели в его сторону. В ту же секунду снова послышался характерный вой, и прямо по центру улицы, которую пересекали солдаты, разорвался снаряд. Когда пыль и дым рассеялись, Гюнтер смог разглядеть, насколько точным был выстрел.

Из всей группы признаки жизни подавал только один пехотинец, ещё один лежал без движения, остальных просто разорвало на части. Первая мысль: помочь раненому — возникла интуитивно. Он пригнулся и двинулся через улицу, но тут же вернулся, вспомнив о саквояже. Заметил, что к раненому бежит офицер в тёмно-зелёной форме и кепи, на котором красовалась эмблема горнострелковой части.

— Дьявол!

Гюнтеру ничего не оставалось, как помочь офицеру оттащить раненого в безопасное место. Как только они оказались на непростреливаемой стороне улицы и смогли отдышаться, Уде присмотрелся и узнал офицера.

— Фред! Помните меня?

Офицер несколько секунд изучал его лицо, но так и не мог вспомнить.

— Мы встречались в сорок втором в Инсбруке. В пивной… Я Гюнтер. Ну, вспомнили?

— Не припоминаю, простите. Судя по форме СС, вы ведь не полевой медик? Ладно, давайте позже…

Совсем рядом полыхнул столб огня, взрывом тряхнуло мостовую, сверху присыпало землёй и кусками асфальта. Время приостановилось и побежало снова.

— Вот чёрт! Я отвык от передовой, Фред. Совершенно теряюсь в этом аду.

Лист поднялся и помог встать раненому. В отличие от медика он оставался спокоен, и казалось, отлично знал, что нужно делать.

— Дьявол, я ума не приложу, куда бежать! — причитал Гюнтер.

Он не мог сориентироваться, паниковал. Ко всему прочему стал хуже слышать, как будто в уши ему плотно забили вату.

— У вас кровь?

— Что?

— Кровь. Возможно, вас ударило камнем или куском черепицы.

Манфред указал на тонкую красную полоску, петлявшую по виску Гюнтера. Уде провел ладонью по лицу, посмотрел на окровавленные пальцы.

— Ладно, не время сейчас. Вы идти можете? — спросил Фред.

— Могу.

— Помогите мне. Нам нужно двигаться на юго-восток, вот по этой улице. Тут более-менее безопасно…

Они подхватили раненого и двинулись вниз по улице. Несколько раз поворачивали в переулки, чтобы укрыться от яростного огня противника. Союзники наседали, и немцы защищались из последних сил, готовые в любую минуту всё бросить и бежать из города.

К часу дня Фред и Гюнтер добрались до сооружённого на скорую руку полевого госпиталя — торчащие вертикально мачты, маскировочная сетка сверху и ряд столов, сколоченных из необработанной доски. Как и в районе боевых действий, тут царил хаос. Половины персонала уже не было — видимо, они бежали ещё утром. Тяжело раненным пытались оказывать хоть какую-то помощь, а остальных просто грузили на санитарные "Молнии".

Фред решил воспользоваться медицинским транспортом. Оставаться в городе было чистым безумием. Скорее для собственного оправдания, чем для Гюнтера, он сказал:

— Город всё равно сегодня сдадут… Если, конечно, будет кому объявлять капитуляцию. Командование ещё утром бросило всё на самотёк. Я думаю, нам нужно последовать примеру остальных.

Манфред помог подняться на грузовик раненому, стоя в кузове, протянул Гюнтеру руку.

— Забирайтесь. Давайте ваш чемодан, чёрт бы вас побрал! Живее!

— Разве это возможно?

— Перестаньте, Гюнтер. Вы не видите, что в этом чёртовом аду до нас никому нет дела?!

Гюнтер ухватился за руку Манфреда, но саквояж так и не отпустил. Забрался в кузов, и они уселись прямо на полу между носилками. Борт закрыли, и "опель" пополз в гору, постепенно набирая скорость и поднимая клубы дорожной пыли.

— Куда вы теперь? — спросил Гюнтер.

— В Арденны. Искать свою часть.

— Вы же уезжали на Восточный фронт, насколько я помню.

— Точно, было. Сначала Кавказ… — Фред несколько секунд молчал. — Я плохо помню начало кампании. Вернее, не помню совсем ничего. Как будто вырезали полжизни. Вы медик, может, скажете, отчего это?

— Ранение?

— Не знаю, но шрам от пули есть. Но вот когда я его получил, сказать не берусь.

— Контузия могла спровоцировать потерю памяти.

— Возможно, но я и этого не помню, — ответил Лист.

— А дальше? Что было дальше?

— После провала под Сталинградом нас перебросили на помощь к Паулюсу, но было уже слишком поздно. Затем Греция и Югославия. А теперь вот — Западный фронт. А вы?

— Я в Страсбурге всё это время, да…

Гюнтеру не очень хотелось распространяться о своей деятельности в Анатомическом институте. Теперь, когда он снова оказался практически на линии фронта, среди раненых и умирающих, вся эта возня в подвалах Хирта показалась ему совершенно бессмысленной тратой времени. И не такой дешёвой, надо полагать. Интересно, во сколько сотен тысяч рейхсмарок в год обходилось вермахту это удовольствие? Мысли о деньгах заставили Гюнтера плотнее прижать к боку саквояж с тетрадью Августа Хирта.


Шум моторов стал слышен отчётливо, когда предпринимать какие-либо действия было уже поздно. Они даже не успели сообразить, что произошло — с режущим мембраны визгом свинец прошил по диагонали тент грузовика, ударил в пол и противоположный борт. Лежавшие на носилках раненые вздрогнули и замерли. У сидевшего напротив парня с перебинтованной рукой снесло половину головы.

— Дьявол!

Манфред инстинктивно растянулся на полу машины и толкнул Гюнтера. Вероятно, несколько пуль попали в кабину. "Опель" стало подбрасывать на ухабах, он съехал с дороги. Машина быстро теряла скорость, пока совсем не остановилась.

Лист вскочил на ноги, отдёрнул тент и выглянул.

Двухмоторный "Локхид" закончил вираж и заходил для новой атаки. Манфред посмотрел на раненых, встретился с испуганным взглядом Гюнтера Уде. У них было всего несколько секунд, чтобы покинуть автомобиль. Лист спрыгнул на землю и откинул борт.

— Живо из машины! Быстрее, быстрее! Гюнтер, что вы копаетесь…

Раненые просто вываливались из грузовика. Падали на землю, пытались отползти как можно дальше от машины. Несколько особо тяжёлых так и не смогли выбраться.

Гюнтер оказался на земле в числе первых, по-прежнему не выпуская саквояжа из рук. Они с Манфредом обогнули грузовик и побежали в сторону лесополосы. Первые пули застучали по металлической кабине и деревянному борту "Молнии". За спиной послышались крики. Манфред бежал впереди, стараясь двигаться по ломаной траектории. Пули падали совсем рядом, поднимали в воздух комья земли и пыли. Лист услышал, как за спиной чертыхнулся и упал Гюнтер. В этот момент Листа накрыла тень от самолёта. Фред пригнулся и посмотрел вверх, вслед удалявшемуся фюзеляжу "Локхида". Было видно, что он снова шёл на разворот.

Манфред обернулся. Гюнтер лежал всего в паре шагов позади, пробовал подняться на ноги. Наконец он встал на колени, одной рукой опираясь на землю. С правого боку на его серой шинели появилось чёрное пятно. Оно увеличивалось в размерах, и Гюнтер схватился за раненый бок. Убрал руку и взглянул на окровавленную ладонь.

— Фредди, да что же это…

Манфред помог Гюнтеру подняться с колен, тот мёртвой хваткой вцепился в саквояж.

Спасительная полоса леса приближалась невыносимо медленно, раненый еле волочил ноги, и Листу пришлось тащить Гюнтера на себе. Пилот к тому времени развернул машину, постепенно снижая высоту. Лист с облегчением заметил, что пилот сделал выбор в пользу расползавшихся от "опеля" раненых, сместив угол атаки влево.

Фред втащил медика под деревья, проволок ещё несколько метров и упал. Зажал ладонями уши, когда со стороны санитарной машины послышались истошные крики.

Американец сделал ещё один заход, и вскоре шум моторов стал удаляться в направлении Страсбурга. Фред приподнялся на локте, шумно выдохнул, прогоняя усталость, и посмотрел на Гюнтера. Лицо медика было бледным, он часто дышал, ртом шла кровь.

Лист подвинулся к раненому, снял куртку, скрутил и подложил под голову Гюнтера. Тот приоткрыл глаза и, превозмогая боль, приподнялся, озираясь по сторонам.

— Саквояж… Где саквояж?

— Дался вам этот чемодан, Гюнтер… Лежите и не двигайтесь. Я вернусь к машине, посмотрю, может, живые есть. Попытаюсь остановить какой-нибудь транспорт…

Гюнтер не дал ему договорить, схватил за рукав и, притянув к себе, быстро и сбивчиво зашептал в ухо.

— Там, в саквояже, очень… Важные бумаги, Фред. Документы… Дайте мне слово… О них никто не должен узнать. Я вас прошу… Обещайте, что вы спрячете их в надёжном месте, пока я не…

— Прекратите, Гюнтер. Я вас вытащу.

— Со мной всё, Фред… Обещайте…

Дальше Манфред уже ничего не мог разобрать. Гюнтер беззвучно шевелил губами, пока окончательно не затих.


Манфред вышел из леса, пробрался в сторону санитарного грузовика. Живых он так и не нашёл. Раненые пытались отползти от машины в разные стороны и теперь лежали вокруг в самых неестественных позах, перемотанные грязными окровавленными бинтами.

Лист смотрел на эту мрачную картину и думал о том, что скоро всё должно закончиться. Союзники почти вплотную прижали их к линии Зигфрида, а русские уже вытеснили из Болгарии и Югославии.

Он вспомнил, как в марте тридцать восьмого они с Хелен всю ночь добирались в Вену, чтобы не пропустить приезд Рудольфа Гесса. Вспомнил гордость, которую испытал, когда мобилизовался в армию вермахта. Затем европейский блицкриг: Польша, Франция… Казалось, весь мир вращается только благодаря их победным маршам на запад. А теперь вот эта грязь и кровь, и неизвестно, что будет завтра.

Странно, что ему в голову пришла мысль о Хелен. Он даже лица её не мог восстановить в памяти. С тех пор, как их группа покинула высокогорный отель, всю предыдущую жизнь окутывал непроницаемый туман. Сегодняшнее воспоминание было внезапным, как вспышка — размытым и лишённым деталей. Как будто всё это происходило не с ним. Скорее всего, следствие полученной на Кавказе контузии…

Манфред услышал шум автомобиля и вышел на дорогу. Небольшой грузовик притормозил у обочины, водитель сказал, что едет в Шарлеруа. Это было его направление. Фред перебросил саквояж через борт и забрался в кузов.

Глава 16

СССР, Рыбинск — Москва — Малгобек. Лето — осень 1942 года.


Завьялов здорово просчитался, рассчитывая добраться до Пятигорска за две-три недели. Несколько дней в лесу плутал — сразу выйти на трассу побоялся и ушёл севернее, в самую чащу. Так безопаснее показалось. Питался тем, что под ногами было. Чуть с голоду не подох, пока к посёлку вышел.

Какое-то время прятался то в Больших Мхах, то в Васильково. Днём ныкался по заброшенным избам и сараям, и только в сумерки, словно вурдалак, выходил на поиски пропитания. Дальше из района двинуться не спешил, прекрасно знал, что Коваленко будет рыскать в округе ещё неделю, а то и две, это как минимум. Да и по истребительным батальонам наверняка наводку дали, тоже ищут, поди. На дорогах сразу изловят, лучше на месте пересидеть.

Как только Паша понял, что охотиться за ним больше не будут, он вышел на тракт и остановил первую же попутку.

К концу июля Завьялов добрался до Москвы. Немцы всё ещё были под Ржевом и в Вязьме, но последний раз бомбили столицу ещё ранней весной. На вокзале ничего толком сказать не могли — никто не знал, когда будет следующий эшелон на юг, да и будет ли вообще…

Дед в униформе железнодорожника только плечами пожал, когда Пашка его про поезд спросил. Пыхнул вонючей самокруткой, исподлобья зыркнул на Завьялова.

— Дороги разбиты, сынок. Кто ж его знает, будет ли что?

При этом понагнал важности и раздул щёки, как водится в таких случаях. Словно и не отнекивался вовсе, а расписание на год вперёд выдал. Уже в спину Пашка услышал: "Вечером, может… К семи".

Пашка, хоть и в военной форме и при документах был, решил на вокзале не околачиваться, а вернуться сюда, когда стемнеет, ближе к поезду. Уж очень патрулей вокруг много. Мало ли, заинтересуются граждане начальнички, что за надобность вохровцу на перроне торчать. А сочинять на ходу и блеять про перевод и предписание Пашке не хотелось. Отощал нежравши, силы в дороге поубавилось, и убедить патруль будет сложно. А силы беречь надо.

Завьялов вышел на Садовое и посмотрел вверх. На небе, сколько глаз хватало — аэростаты. Город сильно пострадал после бомбёжек, кругом дома покалеченные. Стёкла в окнах косым крестом заклеены, витрины заложены мешками. По стенам и заборам агитки, в рупоры песни про "Вставай, страна…", а в перерывах сводки, суровые и нехорошие.

Народец бродит высохший и полуголодный. Пашка в поезде слышал, что цинга в Москве свирепствует.

Возле столба с рупором несколько человек. Всех разговоров — что да как на фронте. Пашке и самому интересно, но про Кавказ ничего не говорят. Только про Ростов. Там что-то страшное.

Жрать хотелось до смерти, а хлеба не достать, только по карточкам или за сумасшедшие деньги. У Завьялова ни того ни другого. На прилавках Мосторга, в который случайно забрёл, — барометры, щипцы для завивки и фаянс. Кому и на кой ляд всё это нужно сейчас, непонятно.

Проболтавшись до вечера по городу, Завьялов вернулся на вокзал. Переночевал и утром с боем занял место в вагоне поезда, следовавшего на юг.

* * *

В дороге только и говорили, что про эвакуацию и тяжёлые бои на Кавказе. А разве бои бывают легкими? Если только из кремлевского клозета за ними наблюдать. Издали и по чуть-чуть.

С каждой станции — свежие новости. Ставрополь, а теперь уже и Майкоп под немцами. Настроение у новобранцев хуже некуда. Чуют, что на смерть едут. Не все, конечно, тут уж как повезёт.

Завьялов от нечего делать стал определять, кому какая судьба выпадет. Вот этот сопливый переросток, у которого шея толщиной с черенок лопаты, точно под пулю прыгнет. А вон тот живчик проскочит, и, похоже, ему ещё долго лямку жизни тянуть.

Смертников было много, гораздо больше тех, кому ещё пожить отпущено. Испокон веку повелось у нас — народом затыкать там, где тонко. Пусть его рвётся. По живому, до хруста в костях… Не жалко — народу у нас прорва.

Ночью эшелон качнулся и встал. Приказ — освободить вагоны! Не в первый раз уже. Пересадки одна за другой, беготня… И всё время с боем приходится добывать себе место.

Пашка протиснулся в самый угол теплушки, вжался в дощатую перегородку. Следом ввалилось ещё с десяток солдат, наполняя и без того кислый воздух вагона запахом табака, портянок и сапог.

Примостившийся рядом вояка толкнул его в бок.

— Слышь, говорят, уже до Краснодара не поедем. Во как!

— Чего?

— Таво! Каюк, немец там.

Завьялов закрыл глаза и задремал. И часа не прошло, как военный снова пихнул его локтем.

— Слышь, паря, ты сам-то откуда будешь?

Тряский вагон напоминал ад на колёсах: доставучая солдатня была похожа на чертей, остановки и пересадки — на мучительные страдания. Голод, ворчание и смрад… Поверхностный, тесный, как чужая обувь, сон, который не давал отдыха — после него, как после тяжёлой работы, хотелось снова забыться сном. Постоянное чувство голода, которое Пашка глушил кипятком, потому что больше нечем. На какое-то время отпускало, но затем жрать хотелось ещё больше. Он уже потерял счёт дням.

Как-то проснулся среди ночи, словно из черноты в черноту попал. Не попал даже — вывалился. Разве что глаза открыты были, а так — что сон, что нет — не разберешь. У противоположной стены, между двумя солдатиками, примостилась бабуля, ноги от полки до пола не достают. Лица не видно, только на этот раз не воздух колышется, не дым, а просто капюшон на глаза надвинут. А под капюшоном ничего, чернота только. И голос, который до косточек пробирает. Глухой голос, как из-под земли.

— Ты коли забрался так далеко, то уже не вертайся. Чего бы ни было. Да и не сможешь. Разве что отсрочишь немного.

Паша хотел было ответить, что возвращаться не собирается, но бабка руку подняла, остановила.

— Не говори ничего, услышат. А я и так пойму, что сказать хочешь. Знаю, спрашиваешь себя — правильно ли делаешь, не повернуть ли? Ты думай себе, хоть обдумайся. Только голову забьёшь и силы растратишь, понял?

Завьялов кивнул еле заметно.

— Будешь ты, как и я, не в теле и без души. Но не скоро. Вижу всё это. И шанс тебе выпадет вернуться. Но получится или нет, я не знаю. Там черно всё…


Двадцатого прибыли в Малгобек. Оттуда до Пятигорска несколько дней пути, если пешком. Но там уже немцы, а ему нужно на Эльбрус. Пашка снова подумал, какая ему нужда подниматься на вершину Кавказа? Казалось бы, чего проще — перешёл линию фронта и сдался немцам. Да хоть в том же Пятигорске. Но он решил довериться бабкиным словам. Куда поведёт дорожка, туда и пойдёт. Чувствовал, что именно на седловину горы пробираться нужно. До дрожи чувствовал.

Как ни крути, а домой всё равно зайти придётся, там снаряжение от материного брата осталось. Завьялов ещё совсем малый был, когда пропал его дядька на пике Калицкого. Он и ещё двое. Как сквозь землю провалились. Искали их с неделю, но ничего не нашли — ни следов, ни тел.


До Пятигорска Завьялов добрался глубокой ночью уже в начале сентября. Миновал немецкие посты, хотел войти в город со стороны Машука. Собирался было спуститься вниз, но остановился. Услышал музыку и увидел зарево у самого подножия горы.

Подобрался как можно ближе, прячась за камнями. Даже опасность напороться на немецкий патруль не остановила. Хотя и язык знал, и одежду гражданскую раздобыл ещё в Прохладном, когда местное население бежало из города, куда рвались вражеские танки. Лишние встречи были сейчас ни к чему.

То, что он увидел, напоминало военный парад. Поначалу странными показались только место и время. Паша разглядел солдат в чёрной форме, в руках горящие факелы. Сотни факелов. На трибуне — музыканты, исполняющие военный марш. В самом центре Завьялов заметил десятка два людей, одетых в просторные белые балахоны. Присмотрелся. Не иначе монахи тибетские, точно как Рерих описывал. Стало ясно, что это не парад, а скорее всего ритуал.

Павлу на мгновение стало страшно, и одновременно с этим он испытал восторг. Страшно, потому что ведут его, словно безвольное животное, а куда — непонятно. Точно как вохровцы, которые топали за ним от затопленного монастыря.

Павел спустился в город и направился к дому, стараясь идти самыми неприметными и тёмными переулками. На знакомой с детства улице мало что изменилось за три года. Несмотря на поздний час, в окнах завьяловского дома горел свет. Пашка перепрыгнул через невысокую изгородь и пробрался к дому, хоронясь в тени деревьев. Прижимаясь спиной к бревенчатой стене, подошёл к освещённому окну и заглянул внутрь. Матери он не заметил, но за столом сидел немецкий офицер, вероятно, из расквартированных.

Пашка подождал несколько минут, соображая, что делать дальше. Войти в дом он не решился. Конечно, неплохо было бы и с матерью увидеться. С другой стороны, его визит может неизвестно чем закончиться. Слишком много сил он потратил за последние несколько месяцев, и с офицером ему не совладать. Да и матери не поздоровится, если с квартирантом что случится. Нет, не для этого он пробирался сюда столько времени. Нужно собрать всё необходимое, запастись продуктами и двигать в горы. Там отлежаться какое-то время, а потом… Потом ему подскажут, что делать.

Он отошёл от окна, прокрался к сараю. Отыскал мешок, сложил в него верёвку, скатанный в рулон кусок овчины, ледоруб, котелок и крючья. Бросил немного картофеля и лука, переоделся в выменянный дядькой ещё задолго до войны "беркляйдунг" — комплект униформы немецкого горного инженера. Не смог отыскать только зимней куртки. Скорее всего, мать продала или обменяла на хлеб.

Осторожно, чтобы не скрипнула дверь, закрыл сарай. Перекинул мешок через плечо, последний раз посмотрел на дом, перелез через ограду.

Уходил быстрым шагом, не оглядываясь. Был уверен, что никогда сюда не вернётся.


Уже на выходе из города Пашка нарвался на немецкий патруль. Не успел спрятаться, нырнуть в тень, и услышал голос:

— Stop, oder ich schieße!

Завьялов замер на месте, оценил расстояние до патрульных. Решил потянуть время и крикнул в ответ:

— Ich bin dein! Nicht schießen!

Какой, к чёрту, свой? Верёвка, карабины… Скорей на диверсанта похож.

Он сорвался с места и побежал, вслед ему несколько раз бахнули из автомата. Обожгло правый бок, но Завьялов не остановился. Пронёсся вдоль домов, потом через кустарник. Разодрал в кровь руки и лицо. Пулей слетел по балке, сиганул через ручей. Взобрался по крутому склону, и дальше — в лес. Бежал, пока сил хватило, хотя немцы отстали почти сразу. Упал в траву, только когда в глазах потемнело и боль стала совершенно невыносимой.

Отлежался и, задрав свитер, взглянул на ранение. Вроде ничего серьёзного. Кора ивы, сырой картофель и птичий горец — всё, что нужно, чтобы быстро залечить ранение. И вода… Он помнил, что неподалёку от того места, где собирался заночевать, из-под земли бьёт ключ. Хорошо бы ещё мёд и козье молоко, да где их взять?

* * *

Вход в расщелину находился с южной стороны, как раз над обрывом. Чтобы попасть в пещеру, нужно было пройти по узкой полке, расположенной прямо над входом. Далее пещера уходила вглубь и вправо, заканчиваясь неправильной формы кругом. Довольно низкий свод вверху и небольшая каменная площадка, которая вполне могла служить постелью. Разведённого огня снаружи никто не заметит из-за резкого поворота тоннеля. Впервые за несколько последних лет Завьялов чувствовал себя в полной безопасности.

В пещере Пашка более тщательно осмотрел зудевшую рану. Два отверстия, со спины и в боку. Видимо, пуля прошла навылет, особо не потрепав внутренние органы. Завьялов запалил костер, вскипятил воду. Приготовил кашицу из сырого картофеля, смешал с отваром и, обработав рану, перевязал ее оторванным рукавом рубахи. Постелил овечью шкуру на камень и лёг. Нужно было восстановить силы.

Завтра он спустится вниз, чтобы собрать все необходимые травы. Как только будет в состоянии двигаться дальше, покинет пещеру и поднимется к "Приюту одиннадцати", а оттуда на седловину или на пик Калицкого. Он ещё и сам не знает, куда именно. Пашка вспомнил загадочный ритуал, который привлёк его внимание у подножия Машука. Фрицы определённо что-то ищут в Приэльбрусье. Скорее всего, то, что не смогли отыскать на Тибете. Шамбалу.

Завьялов слышал о двух довоенных экспедициях Шеффера на Эверест. Возможно, немцы пытались попасть туда и позже, но наверняка эти экспедиции проходили в режиме строжайшей секретности.


Вечером следующего дня спустился к подножию скалы. Отыскать в темноте всё необходимое было трудно, несколько часов провозился.

Уже глубокой ночью Паша сидел возле костра, помешивая ножом кипящую в котелке гремучую смесь. Первый и единственный раз он готовил её ещё задолго до лагеря. Испугался тогда так, что больше не пытался повторить. Но ведь сбылось же! Всё сбылось, что увидел.

Сейчас, по прошествии времени, страх исчез. Осталось только желание узнать будущее — лишний раз убедиться, что он правильно сделал, забравшись сюда.

Пашка снял котелок с огня и поставил на камень остужаться. Сделал аккуратный надрез на пальце левой руки и выдавил в отвар несколько капель крови. Перемешал и выпил содержимое.


Окровавленные бинты, раненые… Саквояж в его руке. Что-то ещё… Что-то важное, но Паша никак не может понять, что именно. Плен. Солдаты… Похоже, американцы или англичане. Что дальше? Почти отвесный склон. Кто-то сверху тянет за репшнур, ему нужно поторопиться.

— Ты потерял квалификацию, Фредди.

Паша посмотрел наверх, зажмурился на солнце, увидел загорелое улыбающееся лицо. Как его… Фриц! Да, точно, Фриц Закс.

Пашка соглашается. Он действительно потерял квалификацию.

Картинка снова меняется. Город, ему незнакомый. Его квартира. В холле дребезжит телефон. Он снимает трубку, но ничего не слышит.

Какие-то имена. Гюнтер… Кто такой Гюнтер?

Паша держит в руках потёртую тетрадь в кожаном переплёте. Передает сидящему напротив. Тот поправляет очки, читает. Читает долго, кажется, целую вечность.

— Что скажете?

Тетрадь ложится на стол.

— Вы показывали это кому-нибудь ещё?

— Нет.

— Довольно интересно, но абсолютно бесперспективно. Если позволите…

Нет, Фред не позволит. Он вообще не хотел показывать, а передать в руки уж точно не согласится.

Паша видит, как цепкие пальцы врача ухватились за край тетради. Алчные бегающие зрачки…

Бесперспективно? Отчего же тогда такая заинтересованность?

После этой встречи всё и началось. Или закончилось?

Снова горный склон, теперь уже зима. Снег, падающий хлопьями. Расщелина в скале, до которой ему нужно добраться… Успеть…

Откуда-то сверху нарастает гул… Сходит лавина.

В это время года не может быть… Этого просто не может быть.

А потом стало темно, как в могиле…

Снова имена… Август Хирт, Гюнтер… Но это уже было… Всё это было раньше.

Паша пытается забраться дальше, но что-то держит его, не пускает…

Не пускает. Последнее, что он видит — пик Калицкого и непонятное яркое свечение на самой вершине.


Ещё несколько дней, и можно будет выйти. Сначала к седловине, минуя "Приют одиннадцати". Там немцы, а встречаться с ними в его планы не входит. Оттуда на пик Калицкого.

В последние дни страшно похолодало, лето закончилось.

Вчера выпал снег.

Глава 17

Германия, Франкфурт-на-Майне — Франция, Страсбург. 2005 год.


Как только заняли места в самолёте, Манфред повернулся к Ракешу.

— Что ещё за "Фридрих"?

— Передатчик.

— Какой, к чёрту, передатчик?!

— Тот, что нашли возле автобуса сразу после аварии.

— У меня ничего не было, Ракеш. Никакого передатчика.

— Возможно, вы держали его в руке, и он выпал во время удара. Я не знаю, Лист… Это не важно. Знаю только, что вышли на вас, когда получили сигнал, который он посылал. Определённая комбинация в УКВ-диапазоне. На неё были настроены все пеленгаторы ещё с шестьдесят второго. Как раз с момента вашей гибели в Альпах.

Манфред не знал, что ответить на этот фантастический бред. Кто-то пытался найти его сорок с лишним лет! Зачем?! Это основной вопрос, остальное не так важно.

— Кто меня ищет? И с какой целью? Я не выйду из самолёта, пока вы не ответите. Так и знайте, гулять с вами по Страсбургу я не намерен.

— Осталось совсем немного, Манфред…

— Плевать! Я уже устал выслушивать ваши бредни!

Проходившая мимо бортпроводница обернулась, и Лист продолжил, понизив голос до шёпота.

— Вы у меня уже в печёнке сидите, Ракеш… Вместе с вашими тайнами и загадочным выражением на лице…

— Я вас предупреждал, Фредди. Информация должна быть дозирована, и желательно, чтобы она исходила от вас, а не от меня. Стоило мне рассказать вам про передатчик, и вы уже на грани безумия… Поймите, то, что я говорю, не бред сумасшедшего. Всё очень материально, если хотите знать. В этой истории замешаны большие деньги, Лист. Очень большие.

— Вот оно что?! Тогда понятно…

Фред откинулся на спинку кресла.

— А вы думали, что всех интересует только ваша скромная персона? Конечно, как псевдонаучный факт ваше внезапное появление через сорок три года вызвало бы интерес, но никто не поверит. Это вообще невозможно доказать. Другое дело, что существуют реальные вещи и предметы, которые могут повлиять на развитие… Развитие науки, скажем. И медицины в частности.

— Ну так расскажите! Мне тоже интересно. Тем более я имею ко всему этому прямое отношение.

— Скорее, косвенное.

Ракеш замолчал, а Манфред почувствовал, что обрадовался этому. Возникшая пауза дала Листу возможность сосредоточиться и попытаться вспомнить ещё хоть что-нибудь из его прошлой жизни. Как ни странно, это удалось без особого труда и без малейших признаков головной боли. Он закрыл глаза и ощутил внутри неприятный, щекочущий холод, услышал еле различимую трескотню и гул, похожий на завывание ветра.


Довольно долго в наушниках был слышен только шум и треск. Наконец в эфир пробился голос гауптмана.

— Усильте охрану, обер-лейтенант. Выставьте дополнительные посты и обо всем, что покажется вам… — голос гауптмана дрогнул, затем он продолжил, — покажется странным или труднообъяснимым, немедленно докладывайте мне лично. Любые факты, самые незначительные.

— Слушаюсь, капитан…

Манфред постарался придать голосу бодрости и решительности, на самом деле он подумал, что Гроот окончательно спятил. Немудрено, он и сам который месяц находится в пограничном состоянии. Лист провёл ладонью по подбородку, затем запустил пальцы в отросшую за несколько месяцев шевелюру. Если бы гауптман увидел его в таком виде, то, вероятно, отстранил бы от дальнейшего командования.

Какие, к чёрту, факты? Егеря сидят в бездействии уже несколько месяцев, и ничего необычного на склонах не видно, даже русских нет. Конечно, он тут же сообщил бы, произойди хоть что-то!

Затянувшееся затишье не предвещало ничего хорошего. Лист подумал, что, скорее всего, ситуация на фронте скоро изменится. Доходили слухи, что румынскую армию уже перенаправили с Кавказа под Сталинград, значит, и они совсем скоро оставят Эльбрус. Но это были только его мысли, его предчувствия. Что именно решат в ставке, неизвестно.

В наушниках снова треск и опять голос Гроота.

— Будьте готовы к тому, что вам придётся покинуть отель. В любом случае сделайте так, чтобы время на сборы ограничилось часом, не больше.

— Слушаюсь, капитан.

Связь оборвалась, и Манфред передал наушники радисту.

Лист понимал, что командование и само уже не знает, что будет предпринимать завтра. Усиливать посты, наступать или уходить с Кавказа. Эти настроения, по всей видимости, передались и гауптману, который старался скрыть волнение и неуверенность. По радиосвязи это сделать не так сложно, но Манфред до сих пор помнил их последнюю встречу.

А через два дня Хаймс Гроот снова вышел на связь. Сообщил, что его группа завтра будет сопровождать оборудование к пику Калицкого и ему понадобится надёжное прикрытие.

— Вы ближе всех к пику. Возьмите половину ваших стрелков и спуститесь к ледовому озеру по восточному склону. Прямо по центру увидите скалу. Это он и есть. Метров двести-двести пятьдесят над уровнем озера. Смотрите, осторожнее. Вся поверхность хорошо просматривается с гряды. Кроме того, в летнее время есть вероятность подтаивания льда. Там много трещин… До ста-ста пятидесяти метров глубиной, если память мне не изменяет. Мы будем заходить на ледник с юга.

Фред отобрал десять стрелков для спуска к озеру, отдал все необходимые распоряжения и решил привести в порядок свой внешний вид, раз уж завтра предстояла встреча с гауптманом.


Спуск и переход по леднику заняли не больше трёх часов, и к полудню группа обер-лейтенанта была уже на подходе к пику Калицкого. Осталось спуститься по пологому склону к ледовому жёлобу, перейти реку и подняться на ровное плато перед пиком. Оттуда метров двести к подножию.

Манфред ушёл далеко вперёд, когда его окликнул кто-то из егерей.

— Обер-лейтенант, на пике русские!

— Где?

— На пике Калицкого.

Манфред вернулся и взял бинокль из рук стрелка. Отрегулировал фокусировку и заметил на западном склоне фигуру альпиниста в униформе. Форма была не военная, он видел подобную ещё в Альпах. Её носили бергманы — горнорабочие и инженеры. Оружия при альпинисте не было, хотя с такого расстояния мог и не заметить.

— Зигфрид, готовьте снаряжение, — обратился Лист к стоявшему неподалёку егерю, — пойдём вдвоём, вы и я. Снимем этого русского. Возможно, это разведчик.

Егерь указал в сторону небольшого скопления тёмных облаков чуть восточнее пика. Манфред отмахнулся.

— Мы успеем. И захватите мой передатчик, чёрт бы его побрал!


Скорее всего, парень не обладал достаточной горной подготовкой, да и его снаряжение оставляло желать лучшего. Лист и Зигфрид успели форсировать горную реку Бирджилысу и начали восхождение на пик, а русский всё ещё копошился в кулуаре. До выхода на площадку ему оставалось совсем немного, но самый трудный участок начинался как раз выше полки.

Взобравшись на более пологий склон, Манфред предложил разделиться — неизвестно, в какую сторону пойдёт русский, когда поднимется на площадку. Действуя в связке, они только замедляли свой собственный темп. Пик же не представлял сложности для опытного альпиниста, давая возможность забраться на вершину в одиночку.

Манфред стал подниматься с южной стороны, оставив западный склон для Зигфрида. В тот момент, когда Лист зацепился за верхний край площадки, тучи доползли до вершины пика и закрыли солнце. Обходя рампу с левой стороны, Манфред посмотрел наверх, но русского не увидел. Скорее всего, тот уходит от него по полке к западу. Зигфрид, которому достался более труднопроходимый участок, немного отстал, и рассчитывать на его помощь уже не приходилось.

Ещё несколько шагов, и полка резко сужалась. Манфред двинулся вдоль отвесного участка, как можно плотнее прижимаясь к скале. В этот момент небо прорвало, и повалил крупный снег.


Голос Ракеша заставил Манфреда очнуться. Он несколько раз зажмурился, почти мгновенно вернулся к реальности.

Судя по всему, индус даже не заметил, что Лист на время отключился. Трудно сказать, сколько он отсутствовал. Возможно, здесь и там время течёт по-разному, и когда в воспоминаниях проходит несколько дней, то для настоящего мира это всего один миг.

Ракеш заверил Листа, что после Франции все вопросы должны отпасть сами собой. Он рассказал о том, что ему было известно о Нюрнбергском процессе и о показаниях Вольфрама Зиверса в частности. Руководитель Аненербе признался, что был осведомлён о коллекции доктора Хирта в Анатомическом институте Страсбурга. Но кроме всего прочего, обмолвился о работе, которой занимался Август, вернее, о результатах этой работы. Допрос вёл Джонс, представитель обвинения от Великобритании. Как только Вольфрам заикнулся о лечении рака, председатель тут же объявил перерыв.

— Хирту удалось добиться потрясающих результатов! Сначала он проводил опыты на животных, а затем и на людях. Результат был на удивление стабилен — сто процентов из ста.

— Для чего вы мне всё это рассказываете? Я не медик, вы же знаете…

Ракеш был настолько увлечён, что пропустил мимо ушей вопрос Манфреда.

— Хирт использовал давно известную методику лечения, а именно — люминесцентную микроскопию. В своё время некто Роял Райф, американец, пытался таким же образом лечить опухоли.

Манфред с удивлением посмотрел на индуса. Определённо, Ракеша несло. Он был полностью поглощён историческими перипетиями борьбы с раком. Похоже, что Лист и вся связанная с ним история отошли на второй план, стали менее значимыми.

— Причём тут американцы?

— Выслушайте. Прямого отношения к делу это не имеет, но поможет вам осознать всю значимость сегодняшней ситуации…

Ого! Уже теплее. Лист решил больше не перебивать и дослушать рассказ до конца. Вполне возможно, что воодушевлённый индус сболтнет лишнего, а сейчас это только на руку.

— Так и быть, рассказывайте, что там дальше, — Манфред показал полную незаинтересованность, даже зевнул в кулак для убедительности.

— Это было ещё в тридцать четвёртом, в Южной Калифорнии. В госпитале Пасадены. Райф назначил специальный курс лечения онкологическим пациентам с конечной стадией рака. Обречённым больным, чтоб вам было понятней. А через три месяца провели обследование. Почти восемьдесят процентов больных были здоровы. Ещё десять излечились в течение трёх последующих недель. А в тридцать девятом случилось нечто странное. Все те, кто работал в Пасадене, сказали, что знать не знают ни о каком Райфе… И тем более о его методе. Потом начались аресты, один за другим. Райфа обвинили в том, что он работает, не имея лицензии. Клиника была закрыта, потом разграблена. Не осталось ни одного сконструированного Райфом микроскопа. Компанию "Хойленд", которая производила инструменты для Райфа, обанкротили и закрыли ещё до войны. В общем, довольно тёмная история…

— Не понимаю, какое отношение это имеет ко мне?

— Непосредственное!

Воодушевление Ракеша зашкаливало, и на этот раз Лист решил ему подыграть, постарался придать голосу взволнованности.

— Неужели?

— Заинтересовались? — Ракеш радостно посмотрел на Манфреда. — Если вы хотите узнать больше, придётся вам прогуляться со мной по Страсбургу.

— Помогите мне, Ракеш. Скажите, что именно вы ищете, и мы сэкономим время.

Улыбка тут же пропала с лица индуса. Это было опрометчиво, и Манфред слишком поздно понял, что совершил ошибку. Теперь из Ракеша и слова не вытянешь, будет юлить и изворачиваться до самой посадки.

До окончания полёта оставалось чуть меньше часа. Лист закрыл глаза и постарался уснуть.


Снег валил такой, что уже в нескольких шагах ничего не было видно. Если Зигфрид не успел подняться до снегопада, то пересидит в кулуаре. Тем более он прихватил с собой зимнюю куртку.

Фред повернул за небольшой выступ. Дальше площадка расширялась, ступенями уходила вверх. Поднимаясь по камням, он увидел впереди силуэт, еле различимый из-за снегопада. Трудно было определить, кто это — русский альпинист или Зигфрид, который каким-то чудом сумел его обойти.

Манфред ускорил темп и поднялся на ровную поверхность. Тот, кто шёл впереди, поскользнулся и на секунду задержался на полке, прежде чем скрыться за очередным поворотом. Теперь Лист мог с уверенностью сказать, что это был русский. Оказавшись возле выступа, Манфред достал пистолет.

В ту же секунду ударил сноп яркого света, который на секунду ослепил Листа, заставил зажмуриться. Когда он открыл глаза, света уже не было, но появился еле слышный гул. Ему показалось, что хлопья снега замерли, а затем снова стали кружиться в воздухе.

Внезапно вся площадка погрузилась в темноту. Мир качнулся в сторону, Манфред потерял равновесие и облокотился о камни. Из-под ладони брызнул сноп искр. Лист отдёрнул руку, оступился и чуть не сорвался с полки. В полной темноте на ощупь сделал несколько шагов, повернул за выступ и почти сразу наткнулся на русского.

Виден был только силуэт на фоне яркого свечения, лица не разобрать. Русский занёс над головой ледоруб, и Лист выставил руку, заслоняясь от удара…


Лёгкий гул двигателей, еле слышные голоса и больше ничего. Никакого снега, свечения и никаких русских с ледорубами. Никакой войны. Рядом Ракеш смотрит в иллюминатор. Впереди, слева и справа пассажиры. Манфред оглядел проход между креслами. Заметил, как шторка в передней части фюзеляжа чуть отодвинулась в сторону, за ней стоял человек. Кто — было плохо видно, но его присутствие в самолете имело прямое отношение к Листу.

— Что-то увидели?

— Нет. Мне нужно освежиться. Вы не знаете, где тут туалет?

— Туалетные комнаты и там, и там…

Лист направился по проходу. Отдёрнул шторку и лицом к лицу столкнулся с Завьяловым. Тот схватил Манфреда за локоть и потянул в сторону от прохода.

— Чёрт, и вы здесь?!

— Тише! Да, и я здесь. Ладно, времени нет, давай сразу к делу. Ты не слишком-то откровенничай со своим новым другом. Смотри, я тебя предупредил, чтобы ты не болтал лишнего.

— С чего ты взял, что я болтаю?

— Это я так… На будущее.

Павел говорил по-русски и обращался к Манфреду на "ты", как и при первой их встрече.

— А с тобой?

Завьялов пожал плечами.

— А вот со мной можно.

— Уверен?

— Уверен, — Павел криво усмехнулся.

— Сомневаюсь.

— Зря. Я мог придушить тебя подушкой ещё в гостинице. Но я не за этим приходил.

Манфреда раздражала откровенная наглость Завьялова. Уж чего он совершенно не боялся, так это смерти. Наоборот, был уверен, что все его новые знакомые заинтересованы в том, чтобы сохранить ему жизнь.

— Хорошо, что тебе нужно? Ты ведь не просто так полетел этим рейсом?

— В Страсбурге Ракеш сначала поведёт тебя к Анатомическому институту. Потом на окраину города, на трассу, которая ведёт через Рейн в сторону Келя. Даже если ты и вспомнишь что-то, молчи. Это в твоих интересах.

— Что я должен вспомнить?

— Не важно, — отрезал Павел.

— А если я расскажу? Вспомню и расскажу?

— Приговор себе подпишешь.

— Тебе-то что за дело?

— Моя башка тоже слетит. Мы с тобой в одном котле варимся, как две малознакомые курицы.

— Почему это я должен заботиться о твоей голове? — спросил Манфред.

Паша пожал плечами и не ответил. Дружески похлопал Листа по плечу и скрылся за шторкой, которая вела в салон экономкласса.

Манфред заперся в кабинке. Открыл кран, умылся холодной водой, посмотрел в зеркало. Собственное лицо показалось ему незнакомым, как тогда, в клинике Кёльна.

Может быть, он просто устал за последние дни.

Глава 18

СССР, Северный Кавказ, пик Калицкого. Осень 1942 года.


Манфреду удалось отвести удар. Ледоруб скользнул по правому боку, зацепился за ремень. Ответный выпад Листа тоже цели не достиг. Русский отклонился назад и с силой дёрнул рукоятку ледоруба. Манфред не удержался на ногах, поскользнулся и упал на колено, выронив пистолет. Парень потянул Манфреда на себя и, потеряв равновесие, повалился на бок, но так и не отпустил ледоруб.

В доли секунды Лист скинул ремень, передатчик отлетел в сторону. Манфред вскочил первым и ногой выбил оружие из рук противника. Ледоруб закрутился по заснеженной площадке и улетел вниз по склону.

Русский поднялся на ноги, свечение у него за спиной стало настолько ярким, что Лист зажмурился. Воспользовавшись замешательством, альпинист сбил Манфреда с ног. Он упал, парень навалился сверху, схватил лежавший рядом "Фридрих" и ударил Манфреда по голове. Затем ещё и ещё… Лист отвёл пару ударов, но один достиг цели, в глазах сразу потемнело.

Русский вскочил на ноги и, не выпуская передатчика из рук, побежал в сторону свечения. Лист приподнялся, повернулся на бок и, дотянувшись до пистолета, сжал рукоятку.

Светящийся шар сдвинулся с места и теперь полз в их сторону. Лист прицелился и выстрелил в спину альпиниста. В этот момент время начало растягиваться, движения парня замедлились. Манфред наблюдал, как вправо и вверх от его руки в ореоле горячего газа движется отработанная гильза. Выпущенная в спину русского пуля плавно рассекала воздух, который, закручиваясь по спирали, напоминал водоворот.

Лист почувствовал, как уходит из-под него земля. Не имея опоры, он начал проваливаться всё ниже и ниже. Свечение было совсем близко…

Последнее, что он увидел — медленно падающий пистолет. Лист закрыл глаза и потерял сознание.


Сначала он не видел и не слышал ничего вокруг. Тишина и пустота. Даже чернотой это нельзя было назвать. Всё окружающее пространство не имело цвета, запаха и плотности.

Первыми появились звуки. Отдалённые голоса, возня и шелест гравия. Падающие камни… Его имя. Кто-то произнёс его имя — Манфред. Впрочем, не было уверенности, что это имя его. Не было уверенности ни в чём. Затем окружающее приобрело плотность, он увидел небо и аэростат прямо над головой. Смог различить ещё несколько. Он скорее чувствовал их присутствие, не было сил повернуться, чтобы посмотреть.

Аэростат пропал так же внезапно, как и появился. Набежала новая волна образов, и теперь Манфред видел перед собой лицо незнакомого человека. Тот пахнул на него гнилью изо рта и рассмеялся. Это был первый запах, который прорвался к Листу снаружи.

— Смыться хотел, паря?

Незнакомец прижал его локтем к стене, сдавил горло. Стало трудно дышать. Где-то в мозгу всплыло имя человека — Круглов. Он стал бить его ножом в бок. Увидел кровь. Затем вся картинка ушла куда-то в сторону, растаяла…

Через мгновение или вечность появилось лицо старухи. Она сидела верхом на сундуке и хрипло хохотала. Поднялась и подошла совсем близко. Зашептала в ухо…

— Вот, Павлик, принимай теперь то, к чему шёл. Но и это ещё не всё. Заблудился ты.

— Как мне выбраться? — спросил он и удивился собственному голосу, как будто другой человек говорил, не он.

— Не знаю, Павлик. Тут иные силы замешаны, нам с ними тягаться не с руки. Время покажет, что да как.

Бабка отстранилась, он увидел за её спиной очертания скалы. Шёл густой снег, по леднику к вершине поднимался человек. Вскарабкался к расщелине, глубоко опустил руку в трещину, как будто прятал что-то.

Высоко прямо над ним колыхнулся, двинулся снежный наст, начала сходить лавина.

Затем всё исчезло…

* * *

Он открыл глаза и увидел парня в военной форме. Совершенно незнакомого парня, но он был уверен, что знает его имя — Зигфрид. Тот махнул рукой, кого-то подзывая, крикнул в сторону:

— Он очнулся!

Говорили по-немецки. Звуки отзывались в его мозгу многократно повторяющимся эхом. Он поморщился от неприятного ощущения. В голове пульсировала, кусалась острая боль. Он коснулся пальцами лба, почувствовал жжение. Приподнялся на локтях и огляделся. Вокруг сверкающая на солнце гладь ледяного озера. Прямо перед ним двуглавая вершина горы. На небе ни облака.

— Как вы, обер-лейтенант?

Он не ответил. Каждое слово, которое он слышал, приходилось повторять про себя, чтобы понять его смысл.

— Вы были в бреду, что-то говорили, но я не разобрал. Похоже, что по-русски.

Он посмотрел на вершину скалы. Промелькнул образ, короткий и яркий, как всплеск воды в солнечный день.

Свечение прямо перед глазами. Он бежит, ему в спину гремит выстрел… Нет, не так. Пистолет был у него в руке. Так и есть, это он стрелял в русского. Имя. Ему показалось, или кто-то произносил его имя, пока он находился без сознания? Как же его назвали? Фред! Манфред Лист.

Вздохнул облегчённо, но почти сразу им снова овладели сомнения. Было ещё одно имя. Старуха назвала его Павлом. Так кто же он? Нужно попытаться вспомнить больше, возможно, именно там, на глубине и хранится ответ.

Что было перед выстрелом, он помнил смутно. Долгий путь в затхлом вагоне, мерный непрекращающийся перестук колёс, от которого можно сойти с ума. Ещё раньше — аэростаты. Много аэростатов в сером небе. Лагерь, где царили боль, голод и ненависть. Подвал, окровавленное тело. Круглов. Всё — дальше была пустота.

Попробовал мысленно вернуться назад, повторить весь путь сначала, но теперь не мог восстановить в памяти даже этих деталей. Помнил только яркое свечение и выстрел.

— Вы в прядке? — не унимался Зигфрид. — Вероятно, у вас сотрясение.

Он только кивнул, соглашаясь, и не проронил ни слова. Егерь указал в направлении ближайшего горного хребта.

— Я распорядился выставить посты, обер-лейтенант. Два с востока — там есть удобное ущелье, и один с северной стороны.

Хотел ответить, но язык еле слушался. Попробовал подняться. Вышло на удивление легко, как будто тело его не имело веса. Но почти сразу ощутил слабость в ногах и головокружение.

В его сторону бежал один из стрелков. Ещё двое были заняты установкой палаток. Он знал имена всех троих, но мог поклясться, что впервые их видит.

Нужно было что-то ответить. Но что именно, он не знал. Поэтому задал один-единственный вопрос:

— Что произошло?

Язык заплетался, ему больших трудов стоило произнести эту короткую фразу.

Зигфрид пожал плечами и, приподняв кепи, почесал лоб.

— Я не совсем понял, обер-лейтенант. Я нашёл вас на площадке. Услышал выстрел и поднялся на полку. Передатчика при вас не было, а русский как сквозь землю провалился. Мы всё обыскали внизу, у подножия и в расщелинах. Я обследовал пик, но никого не обнаружил. Даже тела не нашли. И ведь деться ему некуда! Прямо как в августе у "Приюта"…

Пропал русский. Значит, его имя всё-таки Манфред, а не Павел.

— А что было у приюта? — спросил Лист и снова зажмурился, так пронзительно звенело в голове.

— Пропали двое наших… — Зигфрид понимающе кивнул егерю, который только что к ним подошел. — Ничего не помнит. Контузия.

— Вы что-нибудь видели? — спросил Манфред и заметил, что голос стал более послушным.

— Нет, обер-лейтенант. Шульц сказал, что наверху появился какой-то свет. Подумал, что молния. Но точно сказать не может. Он не сумел разглядеть из-за метели. Больше ничего необычного.

— Да уж, ничего необычного, — пробормотал Манфред.

— Будут какие-то распоряжения, обер-лейтенант? — спросил Зигфрид.

— Что?

— По поводу выставленных мной постов…

— А что с ними не так?

Зигфрид надул щёки, шумно выпустил воздух и снова почесал лоб. Он находился в полном недоумении.

— Я руководствовался только рельефом местности. Данных разведки у меня нет, и о дислокации русских на сегодняшний день мне неизвестно.

Манфред закрыл лицо руками.

— Всё в порядке, обер-лейтенант?

— Не мешайте мне, Зигфрид.

Листу потребовалось несколько минут, прежде чем он смог мыслить трезво.

— Вы можете связаться с нашим непосредственным командованием? Объясните ситуацию… Скажите, что я ранен, чёрт возьми…

Лист ощутил прилив сил, его мысли и чувства обострились. Неожиданно для самого себя он произнёс уверенно и чётко:

— Для лагеря место выбрано удачно, а вот посты нужно перенести. Освободите кого-то из людей. Нужно будет закрепиться со стороны перевала.

После этого Лист снова почувствовал слабость. С трудом дошел до палатки и забрался внутрь. Заснул. Несколько раз просыпался и снова терзал и терзал свою память. Всё вроде бы выстраивалось в логический ряд. Он даже вспомнил свою жизнь до войны: Хелен, гибель друзей, смерть родителей. Но лица… Он не мог вспомнить ни лицо жены, ни как выглядели его родственники. Бесформенные, аморфные сущности, существующие в реальности или жившие когда-то. Но их невозможно было описать.

Всё это принадлежало Манфреду, было его прошлым.

Был и ещё один поток воспоминаний, который существовал отдельно. Яркий и более реальный. Там были и лица, и краски, и голоса. Это была жизнь Павла. Но в отличие от первых, более тусклых, но цепких, эти вспоминания таяли неумолимо и быстро, словно весенний лёд. К утру Манфред уже не помнил ни имён, ни лиц, ни ощущений. Завьялов навсегда отпустил его.


На следующий день прибыл обоз с оборудованием, и солдаты в серой полевой форме СС начали спешно устанавливать мачты радиосвязи и разбивать палаточный городок. Радиолокационное оборудование разгрузили и занесли под белые брезентовые навесы.

Гауптман Гроот остался на ледовом озере, а Лист со своими людьми вынужден был вернуться в осточертевший "Приют одиннадцати" ещё на четыре месяца.

В начале сорок третьего они без боя оставили Кавказ и в составе первой горнострелковой были переброшены под Сталинград.

Глава 19

Франция, Страсбург, 2005 год.


Они прошлись мимо здания университета, поднялись по Блез Паскаль до пересечения с бульваром. Опасаясь слежки, зашли в книжный магазин. Брали с полок книги и битый час делали вид, что читают, изредка поглядывая в окно. Но Манфред так ничего и не вспомнил.

Снова вышли на улицу, Ракеш свернул на бульвар Виктуар, а оттуда на проспект Женераль де Голль.

— Французские танки зашли в город с юга и юго-запада, немцы отступали вот этими улицами, — индус взмахнул рукой, рассекая мир на юго-запад и северо-восток.

Лист равнодушно разглядывал фасады домов, мостовую. Никаких ассоциаций и тем более воспоминаний это место у него не вызывало, о чём он и сказал Ракешу.

— Может, пройдём южнее? Там есть две улицы — Лондон и Рене Декарт. Сохранилось много старых строений…

Манфред отрицательно покачал головой.

— Мне незнаком этот город, Ракеш. Я никогда тут не был. Впрочем, как и во Франкфурте.

— Постойте, как же так! Вы нашли дом, вспомнили квартиру…

Манфред жестом остановил Ракеша.

— Знаете, я не сказал вам тогда… Забыл или время поджимало. Мои воспоминания о доме очень сильно отличаются от всех остальных. Такое ощущение, что я видел чью-то чужую жизнь, не свою.

— С чего вы так решили?

— Не знаю.

— Попробуйте хотя бы описать ваши мысли.

— То, что я видел до этого, было явным, настоящим, включая и эмоции тоже. Я вспоминал массу деталей уже потом, спустя время, и теперь знаю о себе почти всё, за исключением раннего детства. Но, думаю, и вы не сможете вспомнить себя, когда были мальчишкой. В общем, могу рассказать всё, начиная со смерти Вилли и заканчивая кампанией на Кавказе.

— В сорок втором?

Лист кивнул.

— А дальше?

— Дальше — пустота. Как будто всё закончилось на пике Калицкого.

— Там ведь что-то произошло, правда?

— Не могу сказать. Помню, что получил ранение.

— А дом во Франкфурте? Ведь это было уже после войны.

— Я ничего не могу вспомнить, кроме того эпизода. Как будто меня кто-то не пускает дальше, держит за шиворот, словно воришку, который забрался в чужой сад.

— Припомните всё с самого начала. Возможно, какая-нибудь деталь покажется вам близкой… Важной. Возможно, странной. Своего рода ключом.

Манфред помолчал с минуту.

— Поездка в Грайнау. Вот что меня смутило тогда больше всего.

— А что не так?

— Ха! Я только сейчас понял, что мне ровным счётом нечего там делать.

— В каком смысле?

— Там маршруты только для новичков. Ездить туда опытному альпинисту — это всё равно что заниматься выведением бородавок вместо того, чтобы рак лечить — пустая трата времени.

— Хотите сказать, что это были не вы, там, в шестьдесят втором?

— Хочу сказать, что нам пора вернуться во Франкфурт.

Ракеш предложил всё-таки пересечь Рейн и попробовать поискать ответы на восточном берегу.

— Много времени это не займёт. На такси минут двадцать.


Манфред всю дорогу смотрел из окна машины на проплывающий пейзаж. Танки союзников ему не мерещились, отступающие немцы тоже. Он бросил эту затею и стал думать о Марте. О том, что по возвращении он ей позвонит, и они встретятся. Возможно, уже завтра вечером.

Они выехали из города по Гран Пон, за мостом повернули на юг, и Ракеш попросил водителя сбросить скорость. Снова начал расспрашивать относительно местности. Манфред, который уже устал от однообразных вопросов, молчал и отрицательно покачивал головой. Он ничего не узнаёт. Ни одного места, за которое можно было бы хоть как-то зацепиться. Перед поворотом на Страсбург Ракеш остановил такси, рассчитался, и они вышли из машины.

— Основной трассой из города была вот эта, — индус указал на шоссе, ведущее по направлению к границе. — С северо-запада уже подходили англичане, но они опаздывали, и Леклерк рисковал остаться в котле. Давайте пройдём ещё немного в сторону Келя.

— Послушайте, я уже сказал, что это место мне незнакомо. Плевать я хотел и на Леклерка, и на англичан. Даже если я и был здесь, что с того?! Да за шестьдесят лет тут поменялось всё тысячу раз!

— И всё-таки. Здесь не так важно увидеть, как почувствовать. Вспомните пиковую восьмерку.

— Если в самом городе я ничего не узнал, то почему здесь, — Манфред развёл руки в стороны, — я должен что-то почувствовать?

— Потому что это последний шанс, — ответил Ракеш.

— Для кого?

Вопрос Манфреда застал индуса врасплох. Замешательство длилось недолго, но Лист успел заметить, как отразилась на лице Ракеша внутренняя борьба. В итоге тот нашел единственно правильный ответ: "Для вас", но было уже поздно. Манфред решил, что ничего больше не скажет. Теперь настал его черёд задавать вопросы.

— Сигнал пытались перехватить с шестьдесят второго, так?

— Да.

— Значит, прошло почти сорок пять лет.

— Сорок три. И что?

— Довольно дорогое удовольствие, я думаю. Кто-то ведь это оплачивал? Не хотите мне рассказать, кто именно? И ещё! Мне кажется, что вы неплохой актёр, Ракеш.

— С чего вы взяли?

— Вы же с ними заодно, я прав?

Ракеш замялся и испуганно отвёл глаза.

— Хорошо… Я готов вам всё рассказать. Теперь уже не имеет смысла делать из этого тайну.

— Отлично. Вы можете начинать прямо сейчас.

Манфред остановился и скрестил на груди руки. Жест, который он перенял у Хаймса Гроота ещё в годы войны.

— Давайте найдём подходящее место, — Ракеш посмотрел через плечо Листа, указал рукой. — Там, кажется, есть какая-то забегаловка.

Манфред обернулся, увидел невдалеке автозаправку.


Когда они подошли к заправочной станции, припаркованный на обочине мини-вэн медленно тронулся с места.

Как только Ракеш толкнул стеклянную дверь кафе, Манфред услышал за спиной визг тормозов. Обернулся. Увидел черный мини-вэн, задние двери раскрыты настежь. Всё произошло в считанные секунды. Трое в масках уже спрыгнули на землю, он даже не успел среагировать. Один из нападавших ударил его в лицо. Манфред упал, сверху навалились, и он почувствовал острую боль в шее, похожую на укол. Сразу после этого он выключился.

Его подхватили под руки и потащили к распахнутой дверце машины.

* * *

Комната была абсолютно безликой. Потолок, стены, пол — всё белого цвета. Наверное, поэтому Листу показалось, что в помещении холодно. Окон не было, дверь он отыскал с большим трудом, пришлось осмотреть и прощупать все стены. Нашел только еле заметный шов, обозначивший проём. Стены и пол были мягкими на ощупь.

Лист осмотрел свою одежду. Ну кто бы сомневался! Белая рубашка, похоже, больничная. Широкие белые брюки и тапки. Тоже белые.

В комнате ни стола, ни стульев. Только привинченная к стене полка — вот и весь интерьер. Сколько времени он провёл без сознания? Что с Ракешем? Манфред успел заметить, что того сразу оттеснили в сторону. Больше он ничего не видел. Возможно, его везли в той же машине. Возможно, что Ракеш с ними заодно.

Ну вот он и попался. Как чувствовал, что встреча произойдёт в Страсбурге. Что теперь делать? Молча ждать своей участи или попробовать выломать дверь? Если начнет рваться наружу, поднимется шум, будет ясно, что он уже очухался. Тут же появятся похитители. Но рано или поздно они всё равно придут. Наверняка те, кто запер его в этой шкатулке, следят за ним. А если так, они уже на подходе.

Лист решил выбить дверь. И если затея окажется удачной, попробовать сбежать, чем чёрт не шутит. Он разбежался и ударил в дверь плечом. Бесполезно, она даже не дрогнула. Попробовал ещё и ещё раз. Поняв, что попытки не приносят результата, со злостью приложился по двери ногой. Удары были глухими, как будто тонули в стенах. Манфред замахнулся ещё раз, но колотить больше не стал. Крикнул и не узнал голоса. Мертвый, без эха звук мгновенно пропал.

Он лёг и положил руки за голову. В этот момент рядом с дверью раздался щелчок, и она открылась, пропуская в комнату троих посетителей — женщину и двух мужчин.

Лицо одного из вошедших было Манфреду знакомо. Это был тот самый коротышка, что гонялся за ним по кладбищу и улицам Франкфурта. Женщина показалась ему привлекательной, на вид ей было около сорока, стильно одетая и уверенная в себе. Короткая стрижка, полные губы и красивая, слегка худощавая фигура.

Физиономия второго мужчины Манфреду была незнакома. Впрочем, и так было ясно, что всем здесь заправляет дама. Это было видно по её властной осанке и жёсткому взгляду.

Вошёл ещё один тучный детина, похожий на врача. Наверное, из-за зелёного халата, который был ему явно мал. Толстяк поставил перед женщиной стул и вышел. Дама села, изящно закинув ногу на ногу. Манфреду ничего не оставалось делать, как сесть и спустить ноги с полки. Женщина долго изучала его лицо. Наконец протянула руку и представилась.

— Меня зовут Элизабет Джонсон. Можете называть меня доктор Джонсон.

Манфред привстал, дотянулся до руки дамы и пожал маленькую холодную ладонь. Сел на место и посмотрел на двух стоящих за спиной Элизабет мужчин, оценивая, успеют ли они помешать, если ему вдруг вздумается схватить леди за горло.

— Ну и методы у вас, доктор… Доктор Джонсон.

— Сами бы вы не пришли, правда?

Манфред улыбнулся и кивнул. Мало того, при первой возможности он собирается отсюда сбежать.

— Ракеш, скорее всего, уже ввёл вас в курс дела?

Упоминание о Ракеше больно ударило по самолюбию Листа. Значит, всё было просто подстроено? Все эти бега, угрозы и преследования. С самого начала, с первого дня! А он, тупой идиот, доверился первому встречному. Выходит, Завьялов оказался прав — никому нельзя доверять. Манфред попытался спрятать свою злость за добродушной улыбкой. В конце концов, Ракешу так и не удалось ничего выведать.

— Какого чёрта вам всем от меня нужно?

— Я не стану ходить кругами, Лист. Ведь ваше имя Манфред Лист, правильно?

— Да.

— Мне нужна тетрадь Хирта.

Ну наконец-то! Наконец-то он узнал истинную причину всей этой заварухи. Причём от первого лица. Не было уже этих надоевших и размытых "мы думаем", "нам нужно" и "они хотят". Конкретно поставленный вопрос, и нужно дать такой же чёткий ответ. Что Манфред и сделал.

— У меня её нет.

— С собой вы её не носите, я понимаю…

— А я не понимаю. Мало того, не знаю, о чём вообще идёт речь. В глаза не видел никакой тетради.

Элизабет повернулась и посмотрела на коротышку.

— Это точно он? — спросила женщина.

Мужчина утвердительно кивнул.

— Он. Ракеш вёл его от самого госпиталя. Они были на кладбище и вчера полдня болтались по городу.

Вот как! Вчера. Выходит, он целые сутки провёл в этой комнате. Или по дороге сюда. Манфред подумал, что это не самый плохой поворот событий. По крайней мере, Элизабет настроена решительно и знает, чего хочет. Проблема заключалась в другом — Манфред пока не знал, чем он может помочь. Когда выяснится, что он ничего не знает, его отпустят на все четыре стороны. И тогда можно будет забыть всё как страшный сон и уехать во Франкфурт.

Но была и обратная сторона. Скорее всего, информация, которой он обладает, крайне важна, и живым ему выбраться не удастся. В этом случае будет лучше не болтать лишнего.

Женщина повернулась к Манфреду.

— Вам не был знаком некто по имени Гюнтер Уде?

— Нет.

— Постарайтесь вспомнить. Он тоже из Инсбрука. Наверняка вы встречались.

Манфред отрицательно покачал головой, при этом делая вид, что старается вспомнить. Возможно, стоило ей рассказать о Гюнтере, с которым он виделся в сорок втором. Ведь нельзя же всё подряд отрицать. Возможно, он вообще имеет к этой истории косвенное отношение, а основное действующее лицо и есть этот самый Гюнтер.

Он хлопнул себя ладонью по лбу.

— Вспомнил! Я тогда здорово напился. Жена ушла. Мы сидели в пивной, и он ругался на поставку медикаментов. Это было в сорок втором.

— Вот как? Он был военным медиком? — глаза Элизабет алчно блеснули.

— Да.

— Вы встречались с ним позже? После сорок второго?

Лист развёл руками.

— Н-нет. Точно нет…

Женщина опустила на пол свои красивые ноги, облокотилась на спинку стула.

— Вспомните.

— Говорю же, нет!

— Поверьте, у меня найдутся способы заставить вас стать более разговорчивым.

Вот это новость! Было над чем подумать, и Манфред спрятал лицо в ладони.

Если они станут его пытать, то, скорее всего, он так и подохнет в этой комнате — сказать-то ему нечего. С другой стороны, можно обмануть, придумать правдоподобную историю, чтобы выбраться отсюда. Сказать, что спрятал эту чёртову тетрадь в каком-нибудь труднодоступном месте и что без него они её не найдут. И как только его выведут из этого здания, он сбежит. Вот только времени сочинять истории у Манфреда не было. Можно попробовать самому получить информацию. Таким образом, удастся выиграть это самое время и всё хорошенько обдумать.

Лист убрал ладони от лица и взглянул на Элизабет.

— Доктор Джонсон, я могу вам сказать только то, что знаю сам. Боюсь, этой информации вам будет недостаточно. Поделитесь со мной своей, и быть может, я что-нибудь вспомню. Я знал Гюнтера, возможно, даже встречался с ним позже. Но я не совсем понимаю, причём тут Хирт и его тетрадь?

— Вы же знаете, над чем работал Хирт в Страсбурге? Ракеш вам наверняка говорил.

Манфред кивнул, и Элизабет продолжила.

— Август все свои записи хранил в сейфе. Когда в сорок четвёртом союзники взяли Страсбург, тетрадь исчезла. Я точно знаю, что она попала в руки Гюнтера Уде. А от него к вам.

— Это вы следили за мной по радиомаяку?

— Вы не должны задавать лишних вопросов. Если вам есть что сказать, говорите. Если нет, я буду вынуждена применить к вам более действенный метод. Думаю, он вам не понравится.

— Мне нечего вам сказать.

— В таком случае наш разговор откладывается.

Элизабет встала и вышла из комнаты. Вслед за ней вышли оба охранника, не забыв прихватить с собой стул. Манфред снова остался один, но ненадолго. Через пару минут вошли те двое, что были с Элизабет Джонсон, и ещё один, которого Лист видел в Кёльне. В руках у каждого было по небольшой резиновой дубинке.

Манфред успел только подняться с полки, как тут же на него обрушился град ударов. Он упал на пол, стараясь закрыть лицо. Впрочем, по голове его не били, обрабатывая в основном рёбра, бока, руки и ноги. Несколько раз он попытался встать, но его снова и снова валили на пол. Били до тех пор, пока Манфред не перестал шевелиться.

Внесли здоровенный металлический стул, напоминавший кресло времён инквизиции, усадили на него пленника. Руки намертво пристёгнули к подлокотникам, а ноги — к ножкам кресла. Развернули лицом к двери.

В проёме появился тот самый тучный малый, которого Манфред ещё полчаса назад принял за врача. Он вкатил в комнату небольшой хромированный столик на колёсах и поставил рядом с креслом. Столешница была накрыта плотной белой тканью. Трое мужчин вышли из комнаты, оставив Манфреда наедине с толстяком.

Толстяк чуть откинул ткань, и Манфред заметил на краю стола металлический поддон с блестящими инструментами, о назначении которых он мог только догадываться. Рядом с инструментами — несколько пузырьков и бинты.

В мясистых руках врача лопнула пластиковая упаковка, и Лист увидел, как мужчина набирает жидкость в небольшой шприц. Толстяк выгнал из поршня пузырьки воздуха, посмотрел через шприц на лампу и вплотную подошёл к Манфреду. Лист рванулся из кресла, пытаясь освободиться, ремни врезались в кожу. Затраченные усилия ничего не дали, кроме дикой боли, которая мгновенно расползлась по всему телу — работая дубинками, ребята крепко постарались. Лист поморщился и сдался. По крайней мере, пока дело не дошло до инструментов.

Толстяк перетянул руку Манфреда резиновым жгутом выше локтя, разорвал рукав. Нашёл вену и сделал довольно болезненную инъекцию. Прошло не больше минуты, и Фред перестал чувствовать боль. Вместе с болью пропало ощущение реальности. Воздух наполнился электричеством, стал прозрачным, затем всю комнату заволокло туманом. Линии стали размытыми, стены комнаты пропали из виду. Толстяк помахал рукой перед его лицом. Попросил Манфреда сосчитать до десяти. Происходящее было похоже на игру.

— Один, два, три…

Манфред уткнулся в "восемь" и увидел перед глазами пиковую восьмёрку. Мысленно отбросил её в сторону. Карта кружилась в воздухе, пока не исчезла в тумане.

— Ваше полное имя?

Голос принадлежал уже кому-то другому. Рот толстяка оставался закрытым, когда прозвучал вопрос. Лист оглянулся в поисках того, кто спрашивал его имя. Комната плыла перед глазами, и голова пошла кругом. Он зажмурился, посмотрел прямо перед собой и увидел Элизабет.

— Манфред фон Лист, — ответил, удивляясь дребезжащему тембру собственного голоса.

— Ваше звание?

— Обер-лейтенант первой горнострелковой дивизии вермахта.

— Вы женаты?

— Нет… Да. Я женат, но… Я не разведён.

— Имя вашей жены?

— Хелен.

Перед глазами Манфреда появилось лицо женщины. Лицо, которое он видел ещё задолго до войны. Хелен казалась ему совсем другой. Не той, что встретила его в пустом доме, когда он приехал перед переброской на Кавказ.


— Ты же не пойдёшь с ними?

Ему показалось или Хелен действительно встревожена? Нет, не показалось. Определённо, она переживала за него. Фредди только рассмеялся. Ответил, что это уже решено. Ничего сложного. Это ненадолго. Всего несколько дней, и он вернётся в Инсбрук. Конечно, он будет скучать. Зато на следующий день о нём будет говорить вся Австрия.

Лист взял в ладони её лицо, Хелен закрыла глаза…

Он увидел, что она плачет.


— Когда вы в последний раз видели Гюнтера?

— Дайте вспомнить… Месяца три назад, прямо перед прилётом в Приэльбрусье. Пивная "Элефант" в Инсбруке, это на Рингштрассе. Он ещё ругал Восточный фронт. Ему не нравилось, что у русских за спиной чертова Сибирь и им всегда есть куда отступать.


— Я был на передовой в Польше и во Франции, Фред. Всё работало, как отлаженный механизм. После того, как я попал на Восточный фронт, я больше не узнаю нашу армию. Это не война, это чёрт знает что! Когда представлю, что за плечами русских Сибирь, мне становится не по себе, лейтенант.

Фреду только предстояло познакомиться с неприятелем. Он слабо представлял себе, с чем ему придётся столкнуться на востоке. Но он не переставал думать о Хелен. Он был уже здорово пьян. Сказать ему или не стоит? Нет. Зачем? Это только его проблема и его боль.


— Вы знаете, а ведь он оказался прав. Мы действительно можем потерять зубы в этой самой России.

— Вы виделись с ним позже?

— О чём вы? Я его больше не встречал.

— А в Страсбурге?

— Нет.

— Что вы сделали с тетрадью?

Казалось, вопросы сыпались на него со всех сторон. Лист стал беспорядочно крутить головой. Перед глазами мелькали зелёный халат врача и лиловое платье Хелен… Или Элизабет.

— Вы встречались в конце войны?

Когда для Манфреда наступил конец войны? Он вспомнил "Приют одиннадцати", снежную бурю и Гроота. Пик Калицкого… Дальше не было ничего. Возможно, это и есть конец войны, конец всего.

— Говорю же, я его больше не видел.

— Где вы жили после войны? — услышал Лист следующий вопрос.

— Разве война закончилась?

— Франкфурт, — подсказал голос, и Манфред подхватил мысль, потянулся за ней. Казалось, она вот-вот ускользнёт. Он стал говорить быстро.

— Франкфурт-на-Майне, Берлинерштрассе. Дом не помню. Тринадцать ступеней до лифта. Квартира… Восемь, в торце. Я никогда не был в Грайнау.

— Что?

— Я не был в Грайнау! Никогда!

Манфред почти кричал.

— Тетрадь там, в Грайнау?

— Я не знаю.

— Вы кому-нибудь показывали записи доктора Хирта?

— Я не понимаю. Я не видел никаких записей.

— Как звали вашу вторую жену?

— У меня не было второй жены.

— Как звали вашу собаку?

— Вы шутите? Я терпеть не могу собак…

Манфред рассмеялся. Откуда-то извне он снова услышал голоса.

— Я ничего не понимаю. Он назвал адрес, но не может вспомнить ничего, что было после войны.

— Может, ввести ему дополнительную дозу?

— Не стоит. Он и так уже на пределе. Введите ему ноксирон.

* * *

Элизабет вошла в кабинет. Через панорамное окно бросила взгляд на мегаполис, раскинувшийся внизу, прямо под её ногами. Села за большой дубовый стол, включила монитор на стене и нажала кнопку селектора.

— Флетчер, зайдите ко мне.

Несколько минут доктор Джонсон просматривала видеозапись допроса, перематывала назад, снова смотрела, вслушиваясь в каждое слово.

В кабинет вошел Флетчер. Тот самый толстяк, похожий на врача. Вместо халата на нем теперь были серый костюм и галстук. Он бросил взгляд на экран, поморщился, утонул в мягком кресле. Какое-то время они изучали запись, наконец Элизабет нарушила молчание.

— Что вы об этом думаете?

— Думаю, он не врёт. Это невозможно чисто технически.

— Смешно говорить о технических возможностях, когда мы имеем дело с… Тем, с чем имеем.

— Мне кажется, зря мы всё это затеяли, — Флетчер неопределенно пожал плечами, — ведь сразу было понятно, что это не он. Вы же видели фото.

— А сигнал?

— Возможно, что передатчик попал к нему случайно.

— Не исключено. Но как вы объясните, что он знает адрес своего дома во Франкфурте?

— Вот тут я затрудняюсь ответить, Элизабет. Это логике не поддаётся.

— Тут вообще нет никакой логики, герр доктор. В одном я абсолютно уверена — если он знает адрес, значит, вспомнит и про тетрадь. Вы правы, это не Лист, но он прочно с ним связан. Каким образом, я пока не знаю, но почему-то уверена в этом.

— Если бы ваша мать была порасторопней тогда… В шестьдесят втором, то…

— Я не хочу больше это обсуждать, Флетчер, — в голосе Элизабет зазвучали стальные нотки, — тем более вы тогда тоже сплоховали, не так ли? Записи были практически у вас в руках.

* * *

— Просыпайся, ты уже пять часов дрыхнешь.

Манфреда теребили за плечи, он отмахнулся, подумал сначала, что сон. Чертыхнулся и неохотно открыл глаза.

Колючий голубоватый свет, который пробивался из-под полки, осветил часть комнаты и фигуру человека. Это был Завьялов. Лист поднялся, чтобы размять ноги, но тут же снова опустился на полку, Паша присел рядом.

Голова гудела, и во всём теле чувствовалась слабость. Рёбра, руки, ноги и внутренности выкручивало от боли.

Манфред нисколько не удивился, увидев Завьялова в комнате. Видимо, вся эта свора, включая Ракеша, работает на доктора Джонсон.

Манфред озвучил Паше эту свою последнюю мысль.

— Тщеславие и магия денег — две энергии, удерживающие этот мир от падения в хаос, — ответил Завьялов.

— Довольно цинично.

Паша только пожал плечами и, посмотрев себе под ноги, неожиданно сплюнул прямо на пол. Манфред поморщился. Это не его дом, и оставаться тут надолго он не собирался, но плевок вызвал у него чувство брезгливости. Паша испытующе и в то же время дружески посмотрел на Манфреда.

— Ты ничего им не сказал, — произнёс он скорее утвердительно.

Листу стало смешно. Какого дьявола его здесь держат? Что он может рассказать, если и сам толком ни черта не знает? Да если даже и знал, при таком раскладе он не сказал бы ни слова. Как только правда вскроется, его мгновенно отправят на тот свет. Как раз туда, откуда он появился.

Паша прервал его мысли.

— Тебя в покое не оставят, приятель. Не заговоришь сегодня, заставят завтра.

— Я ничего не знаю.

— Ну-ну.

Завьялов встал и прошёлся по комнате. Остановился напротив Манфреда. Казалось, он хочет что-то сказать, но размышляет, стоит говорить или нет. Наконец решается.

— Тетрадь в Альпах. На северной стороне Эйгера. Скажи им, что она в тайнике и что только ты сможешь туда добраться.

— Что? — Манфреду показалось, что он ослышался.

Павел кивнул многозначительно.

— Она там, ты уж мне поверь. Скажешь, что точно не помнишь, но найдёшь, когда окажешься на месте.

— А она точно там?

— Она там, чёрт бы тебя побрал!

— Хорошо, где искать?

— Возле Бивака смерти. Рядом с тем местом, где последний раз видели Зедльмайера. Ты должен помнить, это в тридцать пятом было.

Манфред кивнул.

— Там есть небольшая расщелина. Чуть правее выхода к рампе. Тетрадь там.

— Откуда ты знаешь?

— Это всё, что тебе необходимо знать. Скажу только, мне это дорогого стоило.

— Не понимаю.

— Тебе и не нужно ничего понимать. Сделай, как я говорю, и выберешься отсюда. И только от тебя будет зависеть, как скоро ты окажешься на свободе.

— Зачем тебе это?

— Просто хочу тебе помочь.

— С чего бы?

— Тебя убьют при любом раскладе — скажешь ты или нет. А я тебе уже говорил при нашей первой встрече и сейчас напомню: хочу, чтобы ты выбрался живым из этой задницы.

Завьялов подошёл к двери, и Манфред только сейчас заметил, что она всё это время была приоткрыта. Лист не поверил ни единому слову, вскочил и кинулся за Павлом. Но дверь захлопнулась прямо перед его носом.

Фред врезал по стене ногой и вернулся к полке. У него внезапно появилось желание вытереть Пашкин плевок. Он снял наволочку и присел. Кафель под полкой оказался абсолютно чистым, никаких следов.

* * *

Как только Манфред рассказал доктору Джонсон о тайнике, она тут же распорядилась принести для Листа тёплую одежду и сказала, что они сегодня же отправятся в Бернские Альпы.

— Вы с ума сошли, сейчас же февраль!

— И что?

— Это самоубийство!

— Боюсь, у вас нет выбора.

Глава 20

Швейцария, Бернские Альпы, Гриндельвальд. 2005 год.


Манфред сидел на заднем сиденье, зажатый двумя охранниками. Ещё в белой комнате ему на голову надели плотный мешок, на запястьях защёлкнули наручники. Провели коридорами здания, усадили в машину и какое-то время кружили по городу. Сняли мешок и дали осмотреться, только когда автомобиль уже летел по трассе.

Он зажмурился от яркого дневного света.

— Прогноз благоприятный на несколько дней, я узнавала, — сказала Элизабет. — Пойдёте в связке с двумя альпинистами. Снаряжение надёжное. Я слышала, что Месснер смог подняться на вершину за десять часов.

— Это невозможно…

— Нет ничего невозможного. Вы ещё вчера уверяли, что не знаете о тетради Хирта, а сегодня всё вспомнили.

— Угу. А вы не боитесь отправлять меня на Эйгер с вашими ребятами? Вдруг я сбегу, что тогда?

— Нет, не боюсь. У них очень серьёзная мотивация.

Манфред вспомнил слова Завьялова. Действительно, мир катится в пропасть. Магия денег — так, кажется, он сказал?


Они стояли на смотровой площадке, обсуждая план завтрашнего подъёма. Почти как в августе тридцать шестого. Отличие состояло в том, что пока наёмники решали, каким маршрутом лучше подниматься, он думал, на каком этапе будет уходить из связки. Видимо, придётся действовать по обстоятельствам.

Его проводили в номер и защёлкнули наручники за металлическую спинку кровати. Обоих охранников оставили сидеть на стульях за дверью. Уже засыпая, он слышал их недовольное бормотание в коридоре.

* * *

Правее и ниже остался вход в Штолленхолл. Прямо над головой — Красное Зеркало. Манфред шёл в связке вторым, между двумя итальянскими альпинистами. Он даже не знал их имён. Первый закрепился и стал выходить на траверс. Фред и второй итальянец заняли место на полке.

Элизабет оказалась права — современное снаряжение позволило пройти за десять минут участок, на который Хинтерштойссеру в своё время понадобилось почти полтора часа.

Манфред ухватился за перильную верёвку и пошёл следом. Если бы у него был нож, он смог бы перерезать её в самом начале траверса и маятником уйти левее, отрезав второго итальянца. Правда, пришлось бы карабкаться по отвесной скале. Можно попробовать перебить верёвку айсбайлем, но сделать это нужно за два, максимум три удара, иначе замыкающий успеет до него добраться. Манфред прошёл несколько метров и остановился, оценивая расстояние до нижнего левого выступа. Длины верёвки должно хватить. Если он ошибся, то останется висеть на скале. Нужно было принимать решение сейчас, на ледовом поле ловить будет уже нечего.

Манфред повернулся к итальянцу вполоборота и перестегнул самостраховку, зацепив её за узел.

Стоящий на полке итальянец что-то ему кричал, недовольный его нерасторопностью. Лист улыбнулся и, отстегнув с пояса ледоруб, ударил по натянутой, как струна, верёвке. Затем ещё и ещё раз, высекая искры из скалы.

Идея сама по себе была абсолютно безумной, но это сыграло ему на руку. Итальянец даже не двинулся с места, наблюдая за действиями Манфреда. После четвёртого или пятого удара верёвка лопнула, и Фред, с силой оттолкнувшись от стены, стал падать вниз. Он почувствовал рывок и стал смещаться влево. Ещё… Ещё…

Оставалось каких-то пять-шесть метров. Лист ухватился за выступ. Выронил айсбайль и вцепился в скалу обеими руками. Зарычал, словно зверь. Из последних сил потянулся всем телом к небольшой площадке. Только почувствовав под ногами твёрдое основание, он смог перевести дыхание.

Эмоциональные итальянцы что-то кричали, и Манфред кричал им в ответ. Скорее всего, от страха и эйфории — и то и другое он испытал только что в полной мере.

Накричавшись вдоволь и выпустив пар, Лист попытался оценить своё положение. У него над головой практически отвесная скала, ему нужно обойти итальянца и первым добраться до ледника.

Манфред понимал, что придётся карабкаться вверх без страховки. У него были молоток и несколько крючьев, но не было ни куска свободной веревки. Оно и к лучшему: забивать крюки и перестёгиваться — значит, потерять время. Он прижался к скале и закрыл глаза, пытаясь сконцентрироваться. Сосчитал до десяти и сделал глубокий вдох. Сердце постепенно успокоилось и вошло в привычный ритм.

Лист ухватился за трещину, отклонился немного назад и посмотрел вверх, оценивая маршрут. Самый тяжёлый участок начинался как раз над его головой. Скала хоть и отвесная, но с множеством трещин и уступов — есть за что зацепиться. Дальше будет легче.

Он начал подъём, останавливаясь только для того, чтобы набросать в голове план дальнейшего пути и отдышаться. Небольшой кулуар… Дальше несколько уступов вверх, затем влево. Справа глубокая трещина, но выше ему придётся забить пару крючьев — скала уж больно гладкая. Манфред ушёл влево и на какое-то время потерял из виду итальянца. Это придало ему дополнительных сил — когда противник скрыт, всегда действуешь на пределе возможностей, соревнуясь только с самим собой и со временем.

Подъём без страховки отнимает уйму сил. Всё время находишься в нервном напряжении. Боишься сорваться или ошибиться в расчётах. В первом случае — смерть мгновенная, во втором — долгая и мучительная. Чтобы отвлечься, Манфред стал думать о том, какую смерть предпочёл бы сам. Как ни странно, размышляя о причине собственного страха, он успокоился. Первую и самую опасную часть подъёма преодолел гораздо быстрее, чем рассчитывал.

Лист в очередной раз остановился и посмотрел вверх. Теперь нужно уходить вправо, почти горизонтально. Над головой небольшая рампа, и напрямую пройти без страховки нереально.

Когда он выбрался на более пологий склон, увидел итальянца. Альпинист шёл почти вровень, немного уходя правее. Но у него впереди выступ, и обойти его негде — придётся бить как минимум два крюка. Можно воспользоваться страховками от предыдущих восхождений, но Манфред этого не делал бы — мало ли что. Крюк мог разболтаться в трещине или просто проржаветь. Всегда надёжнее полагаться на свои собственные крючья. Пока итальянец возился под выступом, Лист уже поднялся на ледник. Сел на лёд и достал из рюкзака кошки.

Он преодолел ледник, ни разу не остановившись. Даже не обернулся в сторону итальянца. Посмотрел назад, только когда вышел на границу со вторым ледовым полем. Итальянец безнадёжно отстал. Скорее всего, испугался идти один и ждал компаньона.

Когда тот пройдёт траверс и они двинут дальше, Манфред будет уже у Бивака смерти. Собственная жизнь посильнее самых серьёзных мотиваций.


Самым трудным оказалось найти тайник, хотя Завьялов подробно описал его местоположение. Манфреду мешало волнение, он провозился не меньше получаса. Рыскал в поисках расщелины и постоянно оглядывался на итальянцев — те были уже на середине первого ледового поля.

Наконец он отыскал тайник, который скрывался за небольшим уступом. Прямо под ним метров на сорок вертикально вниз уходила стена. Манфреду пришлось забить крюк и висеть над обрывом. Он по локоть засунул руку в небольшую трещину и нащупал пластиковый пакет. Вытянул, вскарабкался на площадку и, не распечатывая, бросил в рюкзак.

Времени оставалось всё меньше, а у него впереди ещё Большая рампа и Паук. Дай бог, часа через полтора он доберётся до Выходной трещины, ведущей на вершину. А дальше спуск по западному склону.

* * *

К вечеру Манфред вышел к железной дороге "Юнгфрау". Вернуться на станцию Эйгера он не решился и пошёл вдоль зубчатого полотна. Несколько раз прятался за насыпью, пропуская поезда, идущие в Кляйне-Шайдег. Когда стало совсем темно, он пропустил очередной короткий состав, догнал последний вагон и запрыгнул на подножку.

К ночи добрался до конечной станции в надежде поймать попутку до Люцерна. А если повезёт, то и до Цюриха. Фред спрыгнул на насыпь, как только впереди показались огни вокзала. Обошёл посёлок, чтобы попасть на трассу, ведущую на север.


Из-за поворота блеснул свет фар, и машина, вильнув по заснеженной дороге, поползла в его сторону. Манфред поднял руку. Автомобиль, несколько раз моргнув поворотником, остановился.

Лист дёрнул дверную ручку и заглянул в авто. За рулём сидел Ракеш. Ни слова ни говоря, Манфред протиснулся в салон и коротко ударил Ракеша в переносицу. Индус запрокинул голову, Лист нанёс второй удар в кадык. Ракеш захрипел и ткнулся лицом в рулевое колесо. Лист оглядел салон — кроме Ракеша в машине никого не было. Оставаться на дороге было смерти подобно, тем более теперь, когда в рюкзаке у Манфреда лежала тетрадь Хирта.

Лист перетащил водителя на пассажирское сиденье и сел за руль. Отпустил стояночный тормоз, толкнул рычаг вперёд и с силой надавил на педаль газа. Машина несколько раз дёрнулась и, загребая снег передними колёсами, рванула с места.

— Чёртова техника!

Первую сотню метров он боролся с рычагом переключения скоростей. Ракеш закашлялся и попытался повернуться в сторону Листа. Манфред ударил его наотмашь по лицу, и тот затих, запрокинув голову.

Всякий раз, когда в зеркале заднего вида вспыхивал свет фар, Манфред топил педаль газа в самый пол, рискуя вылететь с трассы. К двум часам ночи повалил снег, и видимость стала ни к чёрту. Лист с остервенением щёлкал тумблерами, пытаясь включить дворники.

— Рычаг справа от руля, — прохрипел Ракеш.

Он наклонился вперёд, шевелил разбитыми губами и сплёвывал сгустки крови себе под ноги. Манфред включил дворники и хотел в очередной раз вырубить Ракеша, но передумал. Тот сидел тихо, перепуганный насмерть.

— Оружие есть? — спросил Лист.

— Я не ношу оружия, — прошепелявил Ракеш и высморкался на коврик. — Ну ты и сукин сын!

Впервые за всё время он обратился к Манфреду на "ты".

Ракеш выпрямился и запрокинул голову, пытаясь остановить кровь. Манфреду приходилось следить за ним, за дорогой, поглядывать в боковые зеркала. Слава богу, на всём протяжении трассы, насколько было видно, он не заметил ни одной машины. В такую погоду только сумасшедший рискнёт сесть за руль.

— Чёрт бы вас побрал, Лист! Вы мне зуб выбили.

— Заткнитесь, Ракеш. Не нравится моя компания, могу высадить прямо здесь. Может, сдохнете за ночь, если приятели вас не подберут.

Ракеш шморгнул носом и потянулся к бардачку. Манфред не раздумывая ударил его по запястьям — машина вильнула и ушла в занос. Ракеш упёрся руками в торпедо, а Манфред вывернул руль, пытаясь вернуть машину на трассу.

— Вы ненормальный! Мне салфетки нужны.

Манфред сбавил скорость, пошарил в бардачке, вытащил пачку салфеток. Швырнул их на колени Ракеша. Индус вытер кровь с лица.

— Ещё раз дёрнешься, и я убью тебя, так и знай! Я не шучу.

— Вы всё неправильно поняли.

Манфред не ответил, продолжая вести машину на максимально возможной скорости.

— Вы напрасно мне не доверяете. Я тут совершенно ни при чём.

— Уже да.

— Что значит — уже да?

— А то и значит! Лимит доверия вы исчерпали. Могу использовать вас как прикрытие, да и то сомнительное. Ваши друзья пожертвуют вами при первом удобном случае.

— Они мне не друзья.

— Коллеги, какая разница?

— Да, я действительно какое-то время работал не Элизабет. Дело в том, что…

— Да-да-да. Хватит пороть чушь! Я не верю больше ни одному вашему слову.

— Дайте хотя бы объяснить…

— Кто она такая, эта сучка?

— Она родственница Хирта. Он после войны скрывался в Шварцвальде. Свою работу продолжать не мог, к тому времени совершенно выжил из ума. У него была приёмная дочь, Ева…

Манфред начал терять терпение. Вся эта история ему была совершенно не интересна.

— Не тяните резину, Ракеш. Мне нет дела ни до сумасшествия Хирта, ни до его детей. Меня интересует только Элизабет. Кто она?

— Элизабет его внучка. Ева узнала про тетрадь ещё при жизни отца. Она жила в Штатах. Училась, потом основала клинику "Онкомедикал" в Атланте. Специализировалась на лечении рака. Открыла несколько филиалов в Европе. Ходили слухи, что Август Хирт покончил с собой сразу после войны, хотя его искали вплоть до шестидесятых. На самом деле он скрывался в одной из клиник дочери под видом больного. Ева Джонсон нашла меня, когда я проходил практику в Эссене. Предложила хорошие условия, и я…

— Давайте конкретнее, доктор. Утомляют меня все эти подробности.

— Хорошо, хорошо. Вы только держите себя в руках.

— Постараюсь.

— Хирт ещё в сорок четвёртом пытался разыскать Гюнтера, он был уверен, что тетрадь у него. Фон Зиверс подключил гестапо, но всё безрезультатно. Уде пропал, как сквозь землю провалился. Мюллер хорошо делал свою работу, но и он в итоге не смог выйти на след. Это уже потом оказалось, что они искали не того. Да было уже и поздно — война закончилась. Американцы после сорок пятого сразу наложили лапу на все работы Аненербе. Я вам рассказывал, что на допросе сказал Зиверс…

Манфред нетерпеливо кивнул.

— Я помню, помню. Дальше давайте.

— Ева была в курсе всех дел. У неё были связи с теми, кого не осудили в Нюрнберге. Они вышли на вас в начале шестьдесят второго.

— На меня? — Манфред недовольно оскалился.

— Хорошо, не на вас. На того, кто жил под вашим именем.

— Я вас попрошу впредь не впутывать меня в историю с этой вашей тетрадкой, дьявол её забери!

— Хорошо. Я постараюсь…

— Да уж постарайтесь. Что там дальше?

— Они вышли на след, обыскивали квартиру. Однажды Флетчер даже видел тетрадь. Держал её в руках, незадолго до гибели Листа. А потом внезапная смерть оборвала и эту последнюю ниточку. Ева так и не смогла выяснить, куда вы… Он спрятал записи. После его смерти в клиниках Гамбурга и в Ганновере были установлены пеленгаторы, настроенные на частоту вашего "Фридриха". Они знали, что на Кавказе один из передатчиков перестал подавать сигналы ещё в конце сорок второго. Институт Аненербе работал там полгода. На Эльбрусе неоднократно пропадали люди, вы в курсе.

Манфред кивнул. Он сам видел записи и дневники в горном отеле. Подумал, что неплохо бы разгадать тайну своего появления здесь и сейчас. Это не его мир, не его время. Он здесь чужой. Понял, что кроме индуса никто не сможет ему помочь, немного успокоился.

— Я помню, — ответил Лист, — происходило много странного, необъяснимого. Пропали два наших стрелка. Хронометры работали со сбоями, с радиосвязью творилось чёрт знает что. Техника не выдерживала, люди были на пределе.

— Я догадываюсь, что произошло. Аненербе искали на Кавказе Шамбалу. Возможно, вам повезло больше, чем Зиверсу. Поэтому вашего появления ждали сорок лет. Для Евы, а потом и для Элизабет это был последний шанс найти записи.

— Я слабо верю во всю эту чушь. Вам самому это не кажется бредом?

— Возможно, для вас, католика, всё услышанное — бред сумасшедшего.

— А для вас?

— У нас религии разные. Буддист не увидит в этом ничего необычного. У каждого своё. Вы же принимаете стигматы и мироточение? Считаете это возможным? Почему же реинкарнация кажется вам необъяснимой?

Ракеш замолчал, давая возможность Манфреду если и не понять причину, то хотя бы свыкнуться с реальностью своего второго рождения. Лист действительно был в замешательстве, не мог до конца поверить в эту чудовищную бредятину, но против фактов не попрёшь. Он жив и вполне здоров, управляет машиной, дерётся, скачет по горам, даже девушка у него есть. Сейчас две тысячи пятый год, и это тоже очевидно. Кроме того, несколько часов назад он вытащил из расщелины эту проклятую тетрадь.

Лист оглянулся на заднее сиденье. Рюкзак лежал там же, куда он его бросил. Ещё один неопровержимый факт.

Всему этому должно быть простое объяснение. Логическое.

Манфред прокручивал в мозгу различные варианты, путался, от этого злился. Скорее всего, он просто потерял память после аварии. Ракеш убедил его в том, чего на самом деле не было, это очевидно. Использовал свои буддистские штучки, не иначе. Им просто нужна эта проклятая тетрадь, вот и всё. Остальное — выдумки. Тогда откуда у него память о войне? Нет, тут как раз всё просто — он наверняка читал об этом, слышал из разговоров… Нет, невозможно. Слишком уж явными были видения. Настоящими. Их можно было потрогать. Почему он ничего не помнит после Кавказа? И в то же время вспомнил номер квартиры, узнал дом. Если он там жил, то ему как минимум должно быть лет восемьдесят, если не больше. Ничего не сходится.

Он нервно стиснул руль. Решил об этом больше не думать. Нужно остановиться возле первого попавшегося отеля и высадить Ракеша. А пока суд да дело, выведать побольше.

— Почему вы не взяли меня ещё в Кёльне? Кому нужен был весь этот цирк? Погони дурацкие…

Ракеш усмехнулся и тут же застонал от боли. Манфред сбавил скорость, посмотрел на его разбитое лицо.

— Вы могли сразу накачать меня вашими препаратами и узнать правду. Вместо этого стали таскать меня по кладбищам. Какой смысл?

— Я же сказал вам, что уже не работаю на Джонсон. Раньше работал… Она всегда считала, что я могу быть ей полезен гораздо больше, чем просто медик. Из-за моего происхождения и некоторых особенностей, скажем так.

— Что за особенности? У вас есть хвост?

— У меня есть способности, которые могут показаться странными и необычными…

— Ага, это я уже понял.

Ракеш отвернулся и уставился в окно. Ему не понравился тон Манфреда. Лист усмехнулся.

— Да ладно вам. Я пошутил. Валяйте дальше, я слушаю.

Ракеш молчал, и Манфред решил оставить его в покое.

Снег постепенно прекратился, начали попадаться встречные машины, осторожно ползущие по заснеженной трассе. Ракеш, не поворачивая головы, неожиданно спросил Манфреда о тетради.

— Она при вас?

— Вы её не получите, Ракеш.

— Она мне не нужна. Честно говоря, последние несколько месяцев я чувствовал: что-то должно произойти. Знал, что вы появитесь…

— Да ну?!

— Вы можете мне не верить, конечно…

— Я и не верю.

Ракеш кивнул и сел ровно, глядя перед собой.

— Будет лучше, если всё вернётся туда, откуда началось. Эта тетрадь… Она, конечно, дорогого стоит. Но всё это не пройдёт безнаказанно. Да и вам тут не жить, Манфред. Время должно идти своим чередом, и события тоже. И то и другое можно обмануть, но ненадолго. Один неверный шаг, одна осечка, и всё полетит в тартарары.

Глава 21

Германия, Франкфурт-на-Майне. 2005 год.


Манфред уходил от пространных, малопонятных разговоров о необратимом течении времени, последовательности событий и о том, что может получиться, если и то и другое изменит свой ход. Философская болтовня начинала его угнетать. Ракеш твердил о последствиях, пророчил Листу ужасающие перспективы, если тот решит остаться в новом качестве.

— Вы будете изгоем. Вы не приспособлены к жизни в нынешних условиях. Это абсурд! Долго вы не протянете.

— Что вы меня пугаете? По крайней мере, я здесь уже почти неделю. Раздобыл тетрадь, даже на Эйгер поднялся. Люди ко всему привыкают.

— Мы говорим о разных вещах. Одно дело привыкнуть к условиям, климату… К притеснениям, к боли, наконец. И совсем другое — оказаться в чужом времени, да ещё с багажом воспоминаний полувековой давности. Последние дни вы находились в стрессе, скрывались, были максимально заняты. А когда станете свободней, ваши мысли просто сведут вас с ума.

По приезде во Франкфурт Манфред снял номер в мотеле на самой окраине города. В одноэтажном гадюшнике с них даже паспортов не потребовали. Достаточно было поставить закорючку в журнале регистрации.

Зачем Лист притащил с собой Ракеша, он не мог объяснить. Манфред вообще находился в некотором тупике. После бурной и насыщенной событиями недели его как будто окатили холодной водой — не было конкретного плана действий, некуда было ехать, да и что делать с тетрадью Хирта, он тоже не знал, нуждался в совете. Закралась мрачная мысль о том, что, возможно, индус прав. Ему и вправду тяжело будет переварить информацию, когда всё окончательно успокоится. Впрочем, о спокойном разрешении проблемы можно было только мечтать. Записи у него в руках, и Элизабет сделает всё, чтобы их получить. Его найдут, это всего лишь вопрос времени. Пока он держит тетрадь при себе, его жизнь будет подвергаться опасности. Об этом же твердил Ракеш.

— Вы даже не догадываетесь о её возможностях. Элизабет из-под земли достанет то, к чему имеет интерес. Она вытащила вас из прошлого, что ей стоит отыскать ваш след здесь, в Германии?

— Испугали! Её наёмники — дилетанты. Включая и вас, кстати.

— Дело даже не в этом. Элизабет, тетрадь… Я не о том. Это всего лишь вершина айсберга. Гораздо опасней то, что скрывается под водой.

— Опять вы за своё.

— Вы становитесь другим, разве сами не видите?

— А что не так?

— Вы совершаете поступки, для вас нехарактерные. Чего только стоит ваша выходка в машине.

— Я вас подозревал. До сих пор подозреваю.

Манфред обманывал себя. Было заметно, как он начинает меняться. Что-то тёмное засело внутри, постоянно прорываясь наружу. Вчера в машине он почувствовал, что ему доставляет удовольствие избивать Ракеша, хотя особой необходимости в этом не было. Утром, когда зашел к нему в комнату, поймал себя на мысли, что может раз и навсегда разделаться с индусом — просто задушить, пока тот спит.

* * *

Манфред вскрыл пакет и вытащил тетрадь. Рассмотрел обложку. На её потрепанной поверхности, как на человеческом лице, время оставило свои шрамы: операционная Хирта, танки союзников, окровавленные бинты, временное забвение в тайнике и второе появление на свет.

Полинявшие страницы, исписанные небрежным размашистым почерком. Невозможно разобрать, о чём писал Хирт. Термины, таблицы и рисунки, понять которые мог только профессионал. Манфред подумал, что Ракеш наверняка смог бы расшифровать эти каракули. Но тетрадь он не получит ни при каких обстоятельствах.

Ему казалось странным, что Ракеш абсолютно перестал интересоваться трудами Хирта. Он спросил о записях только один раз, в машине. С тех пор не задал Манфреду ни одного вопроса, касающегося тетради, — либо всё это игра, и индус продолжает сотрудничать с внучкой Хирта, либо он и вправду помешался на своей восточной философии. Второе казалось Манфреду более правдоподобным. Есть ещё и третий вариант — Ракеш сам хочет воспользоваться работой Хирта, без ненужных компаньонов. Хотя, познакомившись с Элизабет, Манфред мог дать голову на отсечение — этого она Ракешу не позволит.

Не исключено, конечно, что Ракеш говорит правду — он следил за ним и первым подобрал Листа на трассе в Цюрих. В общем, противоречий было столько, что Манфред решил об этом не думать. Первое, что необходимо сделать, так это избавиться от тетради. Сейчас она, как красная тряпка, привлекала внимание всех заинтересованных сторон.


Манфред закрыл тетрадь, бросил в сумку и вошёл в комнату Ракеша. Тот лежал на постели, ощупывая опухшее лицо.

— Мне нужно отлучиться на какое-то время. Я вас закрою. Не вздумайте звонить или бежать.

— И не собираюсь. Я теперь вне закона, как и вы. Элизабет наверняка уже подняла на ноги свою свору. Бежать мне некуда.

— Ваш мобильный.

Ракеш поднялся с постели и развёл руки в стороны, предлагая Манфреду себя обыскать.

— Со вчерашнего дня я не ношу мобильного. Я сказал вам правду, меня ищут. Кстати, вот ваш паспорт.

Ракеш полез в карман пиджака.

— Мне нужны и ваши документы тоже. И наличные.

Ракеш достал бумажник и передал Манфреду паспорта, три кредитные карточки и несколько купюр.

— Это всё, что у меня есть. Онкологический центр наверняка вчера ещё заблокировал "Америкэн экспресс", но на моих личных карточках есть кое-какие сбережения.

— Как ими пользоваться?

* * *

Манфред вышел из отеля и направился к центру города. На пересечении Штайнвег и Росмаркт он увидел Завьялова. Тот переходил улицу, шёл быстро, явно спешил. Лист завернул за угол и побежал в сторону небольшой арки, свернул во двор, перепрыгнул через ограду и попал на параллельную улицу.

Неужели его всё-таки выследили? Завьялов наверняка знает, где находится дом Марты. Значит, и адрес аптеки, где работает девушка, ему тоже известен. Скорее всего, он тогда вёл его от самого ресторана. Ещё одна непонятная, но значимая фигура в этом деле. Уверяет, что ему ничего не нужно, но в курсе всех передвижений Манфреда. Странно было и то, что, зная о тайнике, Завьялов не предпринял попытки забрать тетрадь Хирта раньше.

Лист отыскал на Бёрзенштрассе здание банка "Барклайс" и вошёл в холл.

Процедура заняла не более получаса.

Когда тетрадь легла на дно банковской ячейки, Манфред облегчённо вздохнул. Единственная его гарантия теперь находилась в защищённом месте. Относительно защищённом. Подумав об этом, Лист мрачно усмехнулся. Всё относительно, конечно. Тетрадь пролежала в тайнике на Эйгере несколько десятков лет, и никто не смог её отыскать. Так ли надёжен банк?

Минут десять Манфред стоял в холле, наблюдая за улицей через стеклянные двери. Не заметив Завьялова, вышел из здания и спустился вниз по улице.


В аптеке было полно посетителей, как будто на город обрушилась эпидемия. Манфреду пришлось прождать минут двадцать, пока Марта не освободилась.

— Ваше заведение становится популярным.

— Грипп. Я рада, что ты приехал.

— Я тоже, Марта. Ты свободна вечером?

— Да. После семи.

В аптеку зашли ещё несколько посетителей, и девушка, чмокнув Фреда в щёку, вернулась за стойку. Прошептала почти беззвучно, и Лист прочитал по губам: "Буду ждать".

До закрытия аптеки оставалось чуть больше пяти часов, и Лист отыскал неподалёку небольшой кинотеатр. Пожалуй, лучшего места, чтобы переждать до вечера, не найдёшь. Купил билеты сразу на несколько сеансов: "Авиатор", "Изгоняющий дьявола" и "Револьвер".

Первый фильм его захватил настолько, что Лист совершенно перестал ощущать действительность. Когда в зале зажёгся свет, он ещё долго не мог подняться с кресла. Второй — понагнал страху, а третий ему так и не удалось досмотреть до конца. Кто-то тронул его за плечо. Манфред обернулся и разглядел знакомое лицо. Завьялов был верен себе — всегда появлялся, словно призрак. И так же исчезал.

— Не дёргайся. Они тебя ищут, но до Франкфурта пока не добрались. Всю ночь топтались в Гриндельвальде, и только когда поняли, что Ракеш сбежал вместе с тобой, выехали в Берн.

— Как ты меня нашёл?

— Не важно. Слушай, что я скажу: тебе придётся вступить в переговоры, в покое тебя не оставят.

— Это исключено. Какие могут быть переговоры?

— Не перебивай. Если будешь вести войну, в одиночку не справишься. Тебе нужно сегодня же уехать из Европы. Лучше всего забраться куда-нибудь подальше. В Южную Америку, например. Заляжешь на дно, а потом, когда Элизабет поостынет, предложишь ей сделку.

— Я не собираюсь никуда ехать.

— Тогда тебе придётся преподнести в дар руководству "Онкомедикал" записи Хирта. А после этого ты точно не жилец.

На экране сюжет закручивался в сложную спираль, вёл героев к неминуемому финалу. В этот момент Джейк Грин произносил один из своих многочисленных монологов: "Есть в каждом из нас что-то такое, о чем мы даже не подозреваем. То существование, которое мы будем отрицать до тех самых пор, пока не станет слишком поздно. И это что-то потеряет для нас всякий смысл…"

Сцена навела Манфреда на мысль: а что если Завьялов на самом деле нереален? Возможно, это всего лишь плод его воображения. Он всегда появляется без свидетелей и, исчезая, не оставляет следов. Просит Манфреда о своих посещениях не распространяться. Знал, где искать тетрадь, но молчал до последней минуты. Странный тип.

Манфред вспомнил ночь, когда впервые увидел Павла. Тот неизвестно как проник в номер. Слово в слово повторил то, о чём Манфред говорил с Мартой, хотя находился слишком далеко. Что он ответил тогда? Что умеет читать по губам. Чушь!

— А если не отдам?

— Тебя заставят. Найдут способ, уж поверь.

— Не смеши меня.

— У каждого человека есть слабости, и ты не исключение. Надавить могут там, где ты и не ждёшь.

Манфред подумал о Марте. Если они знают о её существовании, в их руках это сильный козырь. И неважно, какие на сегодняшний день между ними отношения, ставить Марту под удар он не будет.

Казалось, Павел прочитал его мысли.

— Не переживай, про девушку им неизвестно. Пока. Но это дело времени.

Манфред резко развернулся и схватил Завьялова за воротник.

— Попробуй только вякнуть!

— Ты в своём уме! — Павел рывком освободился от хватки и поправил куртку. — Я на твоей стороне, идиот. Ты разве ещё не понял? Забыл, кто сказал тебе о тайнике?

Манфред отвернулся к экрану, стиснул зубы. Задумался. Фильм давно перестал его интересовать, ведь у него имелся сюжетец похлеще. Более запутанной истории он себе и представить не мог. Шамбала, тоннель времени, нацистские записи, буддист, бешеные врачи, готовые убить за тетрадку, и прочие фантастические составляющие. Теперь ещё и русский. Правда, Завьялов до сегодняшнего дня ничем себя не скомпрометировал, но уж очень вызывающе себя ведёт.

Он уже не пытался искать логику в поведении окружающих. Пожалуй, единственный человек, в действиях которого Манфред был уверен на сто процентов, — Элизабет Джонсон. Загадочный русский и мятущийся Ракеш могли в любой момент совершить неожиданный поступок, предательство. Хуже всего то, что непредсказуемость присутствовала в характерах близких к нему людей. Есть ещё Марта. Лист хотел бы верить, что она не имеет к истории никакого отношения.

— Ты говорил, что единственная твоя забота, чтобы я остался жив. Это так? — не оборачиваясь, спросил Лист.

— Да.

— Есть ведь ещё какая-то причина, правда?

— Есть.

— Что за причина?

— Ты сам ещё не понял?

Голос Завьялова прозвучал глухо, как из-под земли. Манфред боролся с желанием повернуться.

— Будет лучше, если ты мне объяснишь.

— Тебе стоит получше разузнать о Манфреде. О том, который погиб в шестьдесят втором.

— А что с ним не так?

Павел не отвечал, и он повторил вопрос. Завьялов продолжал молчать, и Лист обернулся. Никого. Позади ряд совершенно пустых кресел. Манфред вскочил, оглядел зал. Завьялова не было ни между рядами, ни на выходе. Он просто испарился.

* * *

Марта ждала на улице перед аптекой. Лист пробурчал извинения за опоздание, но она только улыбнулась и взяла его под руку. Как будто давняя знакомая или его девушка. А может, и так… Может, она его девушка. Ему хотелось так думать.

— Куда пойдём? Мне показалось, что японская стряпня тебе не понравилась, я права?

— Если ты голодна, можем…

— Да нет, не особенно. Что-то ты весь как на иголках? Случилось что-нибудь?

Манфред пожал плечами. Избавиться от волнения после встречи с Павлом ему так и не удалось. Поравнявшись с неоновой вывеской кинотеатра, кивнул на афишу.

— Посмотрел "Авиатора". Честно говоря, ничего лучше не видел. Дух захватывает. Бр-р-р…

— Мне Ди Каприо не нравится. И вообще, мне все показалось надуманным. Он какой-то ненатуральный. Будто кукла.

— Да что ты! По сравнению с фильмами Фрица Ланга это по-настоящему гениально! Но очень уж быстро, я не успевал следить, путался немного.

— Кто такой Ланг?

— Режиссер. Он в Штаты уехал ещё перед войной.

— В Персидском заливе?

— Не понял…

— Ну, война в Персидском заливе или другая?

— Другая…

Манфред решил больше не обсуждать ни "Авиатора", ни тем более "Изгоняющего дьявола" — боялся попасть впросак. В его время о таком кино можно было только мечтать.

— Какой-то ты странный сегодня.

Марта даже не пыталась скрыть своё любопытство. Фред улыбнулся, подумал, что только женщины не изменились за это время. Всё помнят, всё хотят знать, и ничего не ускользает от их внимания, даже мелочи. Мелочи — особенно. Ему пришло в голову, что девушка может ему помочь.

— Слушай, мне нужно кое-что узнать. Так, ерунда, в общем-то. Кое-какая информация об одном человеке. Это мой… Мой родственник, однофамилец. Он после войны жил во Франкфурте. В общем, у меня есть только адрес и имя. Ты не знаешь, где можно найти о нём хоть что-нибудь?

— Можно в городском архиве, а можно в Интернете. Твой родственник — он вообще кто? Известная личность или как?

— Или как.

— Это сложнее. В архив уже поздно. Если хочешь, можем пойти ко мне и покопаться в Сети.

Интригующее "покопаться в сети" слегка насторожило Манфреда, но желание остаться с Мартой наедине было сильнее. Конечно, он хочет, что за вопрос. И тут Манфред вспомнил про Ракеша.

— Чёрт!

— Что?

— Да понимаешь… У меня в номере голодный индус. С самого утра ничего не ел.

— Твой раб?

Манфред рассмеялся, представив разбитую физиономию Ракеша, чалму, шаровары и опахало из страусовых перьев.

— Нет, не раб. Приятель.

— Если он йог, то может обходиться без пищи несколько дней. Пускай посидит, ему полезно.

Они остановились. Как и тогда, в ресторане, суматоха последних дней исчезла. Лист потянул Марту к себе, и она не сопротивлялась. Они долго целовались, не обращая внимания на прохожих.

* * *

Квартира Марты располагалась на втором этаже, но Манфреду казалось, что они поднимались целую вечность. Он старался вспомнить, как давно у него не было женщины. Год, два… А может быть, шестьдесят лет? Это если верить теории Ракеша. Откуда следует вести отсчёт? С сорок второго? С начала шестидесятых? Или с того момента, когда он оказался в клинике Кёльна?


Манфред наблюдал, как Марта открывает дверь, входит, тянется к выключателю. В коридоре загорается свет. Она сняла пальто, а он так и остался стоять на площадке, не решаясь переступить порог, любуясь её тонким силуэтом.

— Входи, не стесняйся.

— А это удобно?

Спросил, и самому не понравились ни вопрос, ни интонация. К чему это, если он уже пришёл, стоит перед дверью. Уж очень неуверенно он себя ведёт. Совсем не похоже на человека, который недавно рассказывал о покорении горных вершин. Бесстрашный альпинист, чёртов путешественник во времени, стушевался перед девчонкой.

— Если бы это было неудобно, ты не стоял бы сейчас возле моей квартиры. Входи…

Марта схватила Манфреда за руку и потянула через порог. В следующую секунду он почувствовал совсем рядом дыхание девушки. Лист обнял её за плечи, прижал к себе. Влажные губы тронули его щёку, подбородок, шею…

Пространство вокруг стало расширяться, стены, пол и потолок исчезли. Манфред видел только тёмные глаза, в которых блеснули коварные огоньки. Услышал, как где-то далеко за спиной захлопнулась дверь.


На пол полетела куртка, затем свитер… Девушка отступала в спальню, стягивая с него футболку.

Манфред подхватил её на руки, сделал несколько шагов в сторону постели.

— Фредди… Фредди… Подожди.

Манфреда как кипятком ошпарило. Пронеслось воспоминание о Хелен, их последний разговор. "Не называй меня так…" — сказал он тогда. Что она ответила? Ответила: "Хорошо" — и тут же опять назвала его "Фредди".

Лист опустил Марту, и её ноги коснулись пола.

— Что с тобой?

— Не знаю. Всё нормально…

— Я в душ. Не скучай, слышишь…

Марта подхватила с постели пульт. Манфред даже не услышал, а скорее почувствовал, как спальня наполняется аккордами "До минор" Шопена.

Он сел на кровать. Видимо, вид у него был совсем потерянный, и Марта заметила его состояние. Она присела перед ним на корточки.

— Да что с тобой?

— Всё в порядке…

— Точно?

— Точно…

— Ну, смотри. Я быстро.


Марта выскочила из спальни. Манфред лёг на спину, закинул руки за голову и уставился в потолок.

Господи, ну почему "Фредди"? Всё-таки не шестьдесят лет прошло, если ему до сих пор больно вспоминать о Хелен. Марта — полная противоположность. С Хелен всё было по-другому — Манфред почти год ухаживал за ней, прежде чем она позволила себя поцеловать. Совсем невинный поцелуй в щёку, а он был на седьмом небе. Ещё полгода они ходили, держась за руки, пока она не созрела для более серьёзных отношений. А он не торопил. Правда, закончилось всё очень быстро. Война, они почти не виделись, а затем всего пара фраз… "У меня другой мужчина" и что-то ещё про Железный крест и "Тебе не нужно этого знать"… Как плата за долгие ухаживания.

Как будет на этот раз? Уж очень стремительно всё развивается, похоже на сегодняшнее кино. Он в третий раз видит Марту, и уже лежит в её постели. Возможно, Ракеш прав, и он никогда не сможет приспособиться. Всё слишком быстро. Не жизнь, а настоящая гонка.

Марта показалась в дверях спальни, остановилась, давая возможность хорошенько себя рассмотреть. Маленькая грудь, изящные руки, небольшой животик и гладко выбритый лобок. Он опустил глаза, девушка сделала несколько шагов, и теперь Манфред разглядывал миниатюрные пальцы её ног. Так и не нашёл в себе сил поднять глаза. Марта подтолкнула его на постель и легла сверху. Он провел рукой по спине девушки, почувствовал её кожу, наполняясь до краёв густым, как смола, электричеством. Осмелел, разыскал губами её жаркий рот.

Манфред забыл и про Хелен, и про Ракеша, и про несоответствие "тогда" и "сейчас". Он видел только её, хотел только её и надеялся, что в самых интимных сферах всё осталось по-прежнему. Как оказалось, в этом он тоже ошибался.

* * *

Только вопросы остались прежними. Как и шестьдесят лет назад.

— Тебе было хорошо?

— Да, а тебе?

— И мне.

— Кажется, я влюбилась, Фредди.

Он не знал, чему больше удивляться. Тому, что это назойливое "Фредди" теперь его не раздражало, или признанию Марты. "Кажется, влюбилась". В его время это посчитали бы не совсем приличным. Девушка призналась первой, да ещё и после секса. Он захотел ответить ей откровенностью.

— Знаешь, у меня давно никого не было…

— Заметно.

Марта улыбнулась, потянулась к его губам. Он провёл ладонью по её груди, по чуть выпуклому животу, коснулся внутренней стороны бедра, почувствовал, как девушка раздвинула ноги.

— Нет, правда. Я даже не знаю, насколько давно…

— Хочешь ещё?

Спросила без смущения, как будто речь шла о пирожных или о партии в бридж. Да о чём угодно!

— А ты?

— Это не ответ.

Он действительно разучился, отвык от женщин.

— Хочу, — запоздало поправился.

Марта выскользнула из-под его руки и мгновенно оказалась сверху.

— Ты не против орального секса? — спросила игриво.

Он не нашёлся, что ответить, ему примерещилась в вопросе доля иронии. Не дожидаясь ответа, девушка коснулась языком его шеи, груди, опускаясь всё ниже. Подняла голову и посмотрела ему в глаза.

— Слушай, я не хочу тебя обидеть, но ты, по-моему, очень долго сидел в своих пещерах.

— В горах, — поправил он.

— Ну да, в горах.

Манфред почувствовал, как губы девушки касаются его живота. Закрыл глаза.

* * *

— Давай, что там у тебя?

— Манфред фон Лист. Родился семнадцатого марта восемнадцатого года, погиб в шестьдесят втором. Жил во Франкфурте…

— Это не нужно.

Марта напечатала имя в поисковике. У Фреда закружилась голова от сумасшедшей скорости, с которой менялись картинки, фотографии и текст. Он даже не успевал сконцентрироваться, как тут же всплывало новое изображение. Наконец на мониторе появилась статья, заинтересовавшая Марту.

— Ну вот, нашла. Довольно известная личность, между прочим, этот твой Лист. А ты говорил — "да так". Он тоже альпинист, как и ты. Вот, здесь написано, что он совершил восхождение на Эйгер в сорок девятом и шестьдесят втором… Эйгер — это где?

— Это в Альпах, в Швейцарии.

— Тут и фото есть.

Манфред придвинулся ближе и увидел небольшую групповую фотографию, сделанную в Гриндельвальде. Да, так и есть — на переднем плане несколько альпинистов, за ними отель, смотровая площадка, и всё это на фоне Белой Кобры. Вот только лица плохо видно.

— Не могу разобрать, фотография маленькая.

— Можно увеличить.

Марта произвела несложные манипуляции, и фото стало чуть меньше, чем вполовину экрана. Правда, теперь все лица были как в тумане.

— Качество не очень, — сказала девушка.

— Не видно, кто есть кто, — от волнения голос Манфреда перешёл на хрип.

— Ясное дело, фото сорок девятого года.

Марта посмотрела на Листа, провела ладонью по его щеке.

— Ты такой серьёзный. Это всё настолько важно?

Он не ответил, просто кивнул.

— Если хочешь, поищу ещё.

— Если можно, — выдавил Лист.

— Нельзя, — попыталась пошутить, но он даже не улыбнулся. Был сосредоточен, ей даже показалось — напуган.

Марта продолжила поиски, а Манфред, который был уже не в состоянии следить за экраном, облокотился на спинку стула. Сердце защемило, оно на секунду приостановилось, затем рывком качнулось, заколотило с удвоенной силой. Фото ни к чёрту, но даже при плохом качестве снимка себя он бы узнал. Но среди тех пятерых, изображённых на карточке, его не было. И это очевидно. Один из компании показался ему знакомым, напоминал кого-то. Он с ужасом понял, кого именно.

— Вот, нашла! — Марта заёрзала в кресле, казалось, была рада не меньше Листа. — Тут даже подписано, кто есть кто. Штефан Лонг, Гюнтер Нортмайер, Фридрих Мейер, твой Фред Лист и Хельмут Корт…

Он боялся смотреть в экран, спрятался в ладони.

— Ужас какой!

— Что там? — глухо, отчуждённо спросил Манфред.

— Пишут, что из пятерых остался в живых только твой родственник, остальные погибли.

— Фото можно посмотреть? — решился, убрал ладони от лица и придвинулся поближе к монитору.

— Да, вот оно.

Текст скользнул вверх, Манфред увидел фотографию и подпись. Даже не стал читать имён, — сразу узнал альпиниста, стоявшего вторым справа. Гордый, слегка надменный вид, руки скрещены на груди. Широкие плечи и улыбающаяся физиономия Павла Завьялова. Манфред не удержался, вскочил со стула, зашагал по комнате. Он даже не заметил, как испугалась Марта. Вжалась в кресло и запахнула халатик.

— Что-то не так, Фредди?

Манфред сразу не ответил, продолжая мерить комнату шагами. Остановился и взглянул на девушку.

— Всё! Всё не так!

Она решила больше не задавать вопросов, сидела без движения, следила за любовником, испуганно округлив глаза.

Манфред сделал ещё пару шагов, замер напротив окна. Смотрел на городские огни, пробивающиеся через занавеску. Попытался придумать какое-то объяснение, самое простое.

Полная нелепица! Этот чёртов русский и есть Манфред Лист. Вот оно, самое простое объяснение. Нет, самое простое не это. Скорее всего, всё подстроено. Марта тоже работает на фрау Джонсон, и он не случайно оказался сегодня возле экрана, увидел фотографию.

Лист повернулся к девушке. Заметил, что у неё влажные глаза, она напугана, вот-вот расплачется. Нет, этого быть не может, как он вообще мог такое подумать! Должно быть другое объяснение.

Попробовал успокоиться, привести в порядок мысли. Если допустить, что фото на экране настоящее, тогда всё сходится. Охотились не за ним, ведь он ничего не помнит. Ну конечно, это всё объясняет! Значит, им нужен не он, а Павел. Именно ему Гюнтер Уде передал записи Хирта. Это Завьялов жил в доме на Берлинерштрассе после войны, спрятал тетрадь в тайник, и это его могила на городском кладбище Франкфурта.

Стоп! В таком случае кто же тогда он сам? Недоразумение, выпрыгнувшее из сорок второго года и теперь не ведающее, что делать дальше?!

Ракеш прав, он долго тут не протянет, это точно. Он выполнил свою миссию, вытащил на свет божий то, что так долго искали, и теперь с ним можно разделаться. Разыскивать его никто не будет. У него даже имени нет. Ракеш назвал его Манфредом, не оставив выбора. И он согласился, принял это имя как своё.

Лист повернулся и взглянул на Марту. Девушка всё так же сидела в кресле, растерянно следила за Фредом. Она напугана, и в этом его вина. Подумал, что стоит рассказать ей всё как есть, успокоить. Нет, это исключено. Она, чего доброго, примет его за сумасшедшего.

Подошёл и присел рядом, положил голову ей на колени. Почувствовал осторожное прикосновение, маленькую дрожащую ладонь на спине. "На чужой спине", — подумал Манфред. Ему вдруг стало неуютно в этом теле, пакостно.

Он поднялся и прошёл в ванную комнату. Остановился перед зеркалом и долго вглядывался в своё отражение, теперь казавшееся ему совершенно незнакомым, как тогда, в самолёте. Как незадолго до этого — в Кёльне. То, что раньше было смутным ощущением, теперь превратилось в уверенность. Всё, что он видел в зеркале, становилось чужим: изгиб носа, разрез глаз и линия губ. Но было что-то до боли знакомое, еле уловимое. Манфред закрыл глаза и попытался вспомнить, где именно он мог видеть это лицо…


Густой снег валит хлопьями. Перед ним русский альпинист, которого он заметил ещё снизу, разглядывая склон в бинокль. Не видно, не разобрать лица. Мешают метель и яркий огненный шар. Прямо за спиной свет, просто безумный свет.

Русский отбросил его к скале, и в этот момент он смог различить его профиль. Так и есть. Это его лицо, словно он смотрит на себя со стороны…


Выходит, что тот самый русский, исчезнувший в огненном свечении, это он и есть. А настоящий Манфред Лист — там, на фотографии. Значит, это он — Павел Завьялов, загадочный получеловек-полупризрак.

Манфред ещё несколько минут стоял перед зеркалом, изучал отражение, находил всё больше знакомых черт, узнавал своё лицо.

Пивная "Элефант", встреча с Гюнтером, последний инструктаж перед отправкой на Кавказ, бой у "Приюта", схватка на пике Калицкого. Везде он видел своё настоящее лицо — лицо с фотографии.

Он нашёл Марту в спальне. Она лежала под одеялом, свернувшись, как ребенок.

— Марта, я должен тебе объяснить…

Она промолчала, положила голову на его ладонь. Манфред решил рассказать всё с момента аварии, исключив только свои воспоминания о войне, иначе можно и впрямь сойти за идиота. Если она поверит в то, что услышит, остальное он сможет объяснить.

Пока он говорил, девушка не сказала ни слова, ни разу не переспросила. Он давно закончил, а она продолжала молчать.

— Ты мне не веришь, это понятно. Можешь ничего не говорить. Я просто уйду и постараюсь не попадаться тебе на пути. Не хотелось впутывать тебя, правда. Мне нужно было всего-навсего выговориться.

— Скажи, этот твой Завьялов — он реальный человек? — наконец спросила Марта.

— Боюсь, нет. Он всегда появляется без свидетелей. Пропадает неожиданно и не оставляет следов. Он похож на тень, а не на человека. Мне иногда кажется, что он становится частью меня. Я стал говорить, как он, действовать так же.

— А Ракеш? — спросила девушка.

— А что Ракеш?

— Ты не думаешь, что он тебе врёт? Он же обманывал тебя. Или я чего-то не поняла?

— Не знаю. Мне кажется, он с самого начала говорил правду. Предлагает мне ехать на Кавказ. Говорит, что только в этом случае можно всё вернуть на свои места. Что ты думаешь обо всём этом?

Марта молчала. Можно было подумать, что она уснула, но блестели глаза, и дыхание её было неровным. Приподнялась на локте и поцеловала Манфреда в губы, сонно и упоительно долго. Отстранилась, округлила глаза и улыбнулась.

— Значит, я занималась любовью с призраком?

— Выходит, что так.

— Ты уедешь на этот свой Кавказ?

— Не знаю.

Марта опустила голову на подушку.

— А может, послать всё к черту? Отдашь им тетрадку эту. Останешься, мы поедем в Испанию, и я познакомлю тебя с мамой… — девушка зевнула, — она готовит замечательный гаспачо. Тебе нравится гаспачо?

Манфред вспомнил про голодного Ракеша, встал и снял со спинки стула пуловер. Натянул его через голову, с треском освобождая статическое электричество. То ли он сам был настолько наэлектризован, то ли шерстяной свитер.

— Мне нужно вернуться в отель, Марта.

* * *

Войдя в номер, Лист бросил взгляд на часы — было уже около трёх ночи, но Ракеш так и не ложился, был голоден и, видимо, по этой причине зол. А может, потому, что на какое-то время выбыл из игры.

— Чёрт бы вас побрал, Лист! Вас не было больше пятнадцати часов!

Манфред поставил на стол пакет с продуктами, купленными в ночном супермаркете. Сел на постель и стал наблюдать за Ракешем, который жадно набросился на еду.

— Мне сказали, что йоги могут по нескольку дней обходиться без пищи, но теперь я вижу, что это враньё. Вы меня разочаровали, Ракеш.

— Вы издеваетесь?


Когда Ракеш покончил с содержимым пакетов, Манфред спросил, известна ли ему фамилия Завьялов. Ракеш, ни секунды не раздумывая, ответил: "Нет".

— А вы были знакомы с Манфредом… Ну, с тем, что умер в шестьдесят втором?

— Я уже говорил вам, что родился через год после его смерти.

— Я не совсем правильно выразился. Вы фотографии его видели?

— Нет, фото мне не показывали. Элизабет просто рассказала мне о Листе, когда вводила в курс дела. Я знал всю эту историю с самого начала.

— За каким чёртом вы ей понадобились?

— Последнее время меня держали в качестве консультанта. По крайней мере, я мог толком объяснить, что именно произошло на Кавказе…

— Да ну?! Вы и мне-то не смогли рассказать.

Ракеш поморщился и показал на своё разбитое лицо.

— Во-первых, вы ничего не желали слушать. Во-вторых, я лишь в общих чертах имею представление о том, каким образом может произойти подобная… М-м-м, назовём это телепортацией.

— Теле… Что? — переспросил Лист.

— Телепортация. Мгновенное перемещение во времени и в пространстве. Есть несколько нестыковок, согласен. Но вы вполне могли существовать как тогда, так и сейчас. И в том времени, и в этом…

Манфред не дал Ракешу договорить, решил рассказать ему о сегодняшнем малоприятном открытии.

— Сегодня я видел фотографию того самого Манфреда. Из пятидесятых. Что удивительно, никакого сходства со мной. Совершенно другой человек. Как вы это можете объяснить?

Ракеш на несколько минут задумался. Видимо, для него эта новость была так же неожиданна, как и для Листа.

— Вы уверены, что фотография подлинная? Вы где её отыскали?

— В Интернете.

— Впечатляет. Прогрессируете на глазах.

— Мне не до шуток.

— У меня единственное объяснение. Видимо, в тот момент, когда это произошло, на Эльбрусе пропали не только вы. Был ещё кто-то, о ком не знали ни сотрудники Аненербе, ни Элизабет. Возможно, только вы знаете.

Ракеш замолчал, ожидая разъяснений от Манфреда.

Лист рассказал ему о Кавказе. Старался не упустить ничего — о своих предчувствиях, о пропавших егерях, чьи кости они нашли через несколько часов. Даже про остановившийся хрономертр гауптмана вспомнил. Ракеш долго размышлял над словами Листа. Затем встал и прошёлся по комнате.

— Меня больше интересует, что произошло в последние несколько часов. Там, на пике Калицкого, вы не заметили ничего странного, необычного?

— Последнее, что увидел, это как убегал русский. Я выстрелил, но, кажется, промазал. В следующий момент я уже оказался в автобусе… Чёрт!

Манфред с трудом поверил в то, что произнёс. Он постоянно задавался вопросом: реально ли вообще всё, что с ним произошло? Уверял себя, что это сон, что однажды он проснётся в сорок втором. Война пугала Листа гораздо меньше, чем мир, в котором он внезапно оказался.

— Скорее всего, произошло следующее: вы оказались здесь, а русский… Русский…

— Русский остался там, да? И продолжал службу вместо меня в первой горнострелковой? Вы в своём уме, Ракеш?

— Это как раз всё и объясняет. Видимо, он, так же как и вы, полностью потерял память. Или частично…

Манфред вскочил, нервно прошёлся по номеру.

— Так кто же я на самом деле? Уж точно никакой не Манфред. Может быть, я и есть этот самый Павел Завьялов, а?

Ракеш развёл руками. Он и сам был в замешательстве, пытаясь придумать логичное объяснение.

— Думаю, так и есть, Лист. Это, кстати, объясняет и то, что вы так хорошо владеете русским. Ваша физическая оболочка…

— Бред! — оборвал его Манфред. — Вы мне ещё про душу расскажите, или как вы её там называете…

— Вы же не станете отрицать, что наше сознание существует независимо от нас? Произошла замена. Я уж не знаю, как именно. Что-то, видимо, пошло не совсем так. Вы боролись с этим… С Завьяловым. В результате вы здесь. Ваши воспоминания — тоже. Только внешняя оболочка не ваша, вот в чём вся штука. А русский остался там, на Эльбрусе. Уже в вашем теле. Он сохранил свои воспоминания, а может, и нет. Этого теперь никто не узнает. Он мёртв.

Манфред подошёл к зеркалу и ещё раз внимательно посмотрел на своё лицо. Он действительно больше не узнавал себя? Вряд ли. Скорее всего, память стёрла эту деталь. Что-то наподобие посттравматического шока, иначе он бы просто свихнулся, увидев своё отражение в зеркале ещё неделю назад в Кёльне. Тут он вспомнил о шраме.

— А моё ранение? Как вы это можете объяснить?

— Как раз это легко объяснимо. Вполне возможно, что русский тоже получил пулю в своё время.

Несколько минут Ракеш размышлял, а затем повторил Манфреду единственно верное решение — тому нужно вернуться на Кавказ. И как можно быстрее.

— Пройдёт ещё несколько дней, и вы уже не справитесь с собой. В вас всё больше проявляется тот, другой… Русский… Вы и так уже на грани. Свихнуться недолго, когда узнаешь, что живёшь в чужом теле.

— Мне вот интересно, как это вы ни разу не поинтересовались, как на самом деле выглядел Лист? А ведь он — личность известная в определённых кругах, как оказалось.

— Я не интересовался альпинизмом. Вернее, до последнего времени не интересовался. Иначе откуда мне знать про ледовый крюк, Эйгер и прочее. А вот насчёт Листа я полностью положился на Элизабет. Она уверяла, что фотографии вашей нет, а по записям Аненербе было известно о некоторых симптомах пропавших в горах. Потеря памяти, гипоксия…

— У меня последний вопрос, Ракеш, — на кой чёрт вам всё это? Ведь тетрадь Хирта вам не нужна.

— Я уже сказал, что больше не работаю на Элизабет Джонсон. В какой-то момент я понял, что наличие этих записей, вернее, получение их таким путём может привести к необратимым последствиям. Всё должно идти своим чередом, Лист. Если тетради и суждено увидеть свет, пускай это произойдёт естественным образом. Считайте, что это моя позиция… Религиозная или философская — неважно. Я высказал своё мнение — выбор за вами. Думайте. Лично я смертельно устал и хочу спать.

* * *

Завьялов подошёл к постели и наклонился над спящим. Нанёс короткий удар в шею у основания черепа. Ракеш прохрипел и замер, уткнувшись лицом в подушку.

Павел подошёл к столу и развернул небольшой тряпичный свёрток. Разложил на столешнице предметы — тычковый нож с коротким широким лезвием, молоток, чашку и пучок травы. Подошёл к окну, задёрнул шторы. Ритуал требовал мрака, а комната уже начала наполняться тусклым утренним светом.

Вернулся к постели, присел в ногах индуса, закрыл глаза, зашевелил губами. Несколько минут он беззвучно читал по памяти, затем встал и взял со стола нож. Просунул остриё под воротник и распорол рубашку по всей длине. Откинул ткань в стороны, обнажив смуглую спину жертвы. Сделал первый неглубокий надрез по всей длине. Положил нож, взял со стола пучок сухой травы, перетёр его в ладонях. Присыпал надрез от шейных позвонков до копчика. Выверенным ударом воткнул остриё ножа под основание черепа и, с силой надавливая на рукоять, протянул по кровавой бороздке. Ракеш захрипел и вздрогнул всем телом…


— Лист! Лист, вы в своём уме?!

Манфред очнулся. Он стоял у кровати Ракеша, сжимая в руке складной швейцарский нож. В первую секунду он даже и не понял, что произошло. Затем, когда видение сформировалось, обрело плотность, он отбросил нож в сторону и начал пятиться назад.

Индус был так напуган, что его смуглое лицо стало молочно-белым.

— Что с вами, Лист?

— Я… Мне…

Ракеш поднялся, подобрал с пола клинок. Стараясь держаться подальше, обошёл постель таким образом, чтобы между ним и Манфредом было безопасное расстояние.

— Успокойтесь.

— Я успокоился, всё нормально.

— Нормально?! — Ракеша трясло.

— Да, бросьте…

— У вас не все дома, Манфред.

— Мне нельзя оставаться одному. Я не могу уснуть.

Индус сглотнул, поёжился то ли от холода, то ли от страха. Манфред и сам был напуган.

— Этот русский… Он сильнее меня. Наверное, вы правы. Чем скорее я окажусь на Кавказе, тем лучше будет для всех.

Манфред вышел в соседнюю комнату, но Ракеш больше не сомкнул глаз до самого утра.

Глава 22

Россия, Северный Кавказ, пик Калицкого. 2005 год.


Почти ничего не изменилось здесь с сорок второго. Впрочем, горы подвержены только глобальным изменениям, а человеческая жизнь слишком коротка, чтобы их заметить. Даже для Манфреда, который ещё относительно недавно подходил к пику с группой стрелков. Относительно. Шестьдесят три года или несколько дней — для гор это не имело особого значения. Замёрзшее озеро, как и тогда, было сплошь покрыто мерцающим на солнце льдом. Серый пик торчал ровно посредине заледеневшего поля, одинокий и зловещий. Не было только палаток.

Манфред и Ракеш стояли на небольшом гребне восточного склона, и Лист подумал, что вот сейчас его окликнет кто-нибудь из егерей. Он обернётся, увидит Зигфрида или Фрица, и вся эта чудовищная история закончится. А завтра утром подойдёт группа Хаймса Гроота, сопровождающая оборудование из долины Джилы-Су. О своих ощущениях он рассказал индусу.

— Так и будет, Манфред. Вам осталось только пройти ледник и подняться на скалу. После этого всё вернётся на свои места, и завтра вы увидите гауптмана.

— Сомневаюсь.

Ракеш пожал плечами.

— Всё возможно, остаётся только надеяться. То, что внутри вас сидит этот самый Завьялов, хороший шанс для того, чтобы калитка открылась. Не забывайте, что сверхъестественное тоже живёт по своим законам, которые только непосвящённый воспримет как хаос. Для того чтобы всё получилось, нужно свести в одном месте время и все задействованные энергии. В вашем случае дело осталось только за местом.

— Почему?

— Потому что остальные составляющие у вас уже есть. Думаю, ваш Завьялов сильная личность, если, находясь уже сорок лет в земле, сумел фактически вытеснить ваше сознание. Он и вы на сегодняшний день — одно целое. Это что касается энергий. До точного места вам осталось пройти совсем немного. А время… Время — вообще понятие абстрактное. Думаю, вы и сами в этом убедились.

Ракеш был прав. Завьялов настолько им завладел, вжился в него, что Манфред на двое суток отказался от сна, старался избегать одиночества, помня о последнем инциденте с ножом. Ещё немного, и Павел станет появляться, невзирая на присутствие посторонних. Иногда больные шизофренией разговаривают с невидимыми собеседниками. Он боялся, что и с ним произойдёт нечто подобное. По этой причине Манфред отказался от встречи с Мартой. Он позвонил ей с вокзала в Мюнхене ещё вечером. Путано и долго объяснялся, она плакала, просила остаться. Поверила ли она ему? Скорее всего, нет. Наверное, посчитала сумасшедшим.


Из Франкфурта им пришлось бежать, счёт шел на минуты. Ещё немного, и их бы взяли прямо в номере мотеля.

Элизабет задействовала все резервы, догадываясь о планах Ракеша. Они успели покинуть гостиницу в тот момент, когда на стоянку влетел чёрный мини-вэн. В заднее стекло такси Лист видел, как из автобуса выскочили наёмники фрау Элизабет. Машина скрылась за поворотом, когда преследователи вошли в мотель.

До Мюнхена они добирались поездом. Оттуда в Австрию. Ракеш всё предусмотрел, с визами в Россию и Украину проблем не было. У него были заготовлены два авиабилета из Вены в Симферополь с пересадкой в Киеве. Билеты были с открытой датой и оплачены полторы недели назад. Теперь Манфред мог с уверенностью сказать, что индус говорил ему правду. По крайней мере, в последние дни.

— Уж очень кривой маршрут, Ракеш. Я не выдержу столько времени без сна.

— Думаю, во всех крупных аэропортах полно людей Элизабет, и из Германии нам не вырваться. Конечно, удобней всего прямым рейсом из Бонна в Москву, или из Франкфурта, но это самоубийство.

— Она не настолько глупа и догадается, что мы будем путать следы.

— Просчитать все варианты она не сможет. Я надеюсь, что мы не встретим их в России.

Единственное, что смущало Манфреда, — у Ракеша нет горной подготовки. Конечно, Кавказ — не Альпы. Сам переход не так сложен, но будет трудно адаптироваться к высоте.

* * *

Они спустились по склону и ступили на ледовое озеро. Ракеш чувствовал себя неважно, акклиматизация давалась с трудом, и он постоянно останавливался. Его мутило всю дорогу и пару раз вырвало.

— Как вы лазаете по этим горам, Лист? Это чёрт знает что, а не отдых.

— Я же предлагал вам остаться внизу. Сидели бы сейчас на базе, а не блевали по склонам.

— Вы в своём уме? Упустить такую возможность?

Ракеш поскользнулся и в который уже раз растянулся на льду. Манфред, не оборачиваясь и не останавливаясь, шёл вперед, надеясь на встречу с русским. Надежда его с каждым шагом превращалась в уверенность.

— До сих пор не могу понять, почему Завьялов не воспользовался рукописью Хирта? Ведь двадцать лет прошло, — бросил он через плечо.

— Скорей всего, ему, так же как и вам, отшибло память. А если он и узнал о содержании записей, то слишком поздно, вероятно, перед смертью. Возможно, он и погиб в тот день, когда прятал тетрадь на Эйгере. Этого мы уже не узнаем.

Ракеш в очередной раз остановился, чтобы перевести дух. Посмотрел на пик Калицкого.

— Вы знаете, что на тибетских знамёнах вход в Шамбалу изображался как торчащая из воды скала с плоской вершиной?

Лист сбавил темп, равнодушно пожал плечами. Его больше занимал предстоящий поединок с Завьяловым. Ракеш нагнал его и продолжил:

— На Тибете есть нечто похожее. Называется Большой Кайлас, это гора. Если доведется там побывать, можете сравнить.

— Меня вершины интересуют только с точки зрения их неприступности. Ходами и калитками в иные миры я сыт по горло. Если когда-нибудь окажусь в Тибете, буду держаться подальше от этого места, мне хватило. Сегодня воспользуюсь последний раз, если получится.


К десяти часам они подошли к пику Калицкого и разбили палатку.

Путь от подножия Эльбруса к скале они проделали вдвоём. Манфред поднимется на пик, а индуса подберёт группа туристов, следующая на базу в Терскол. Они будут проходить по ледовому озеру через несколько часов.

Манфред встал у подножия западного склона и просчитал маршрут. Восхождением это можно было назвать с большой натяжкой. До вершины всего двести метров местами совершенно пологого склона. Тем более всего "неделю назад" он здесь уже проходил. Небо не предвещало внезапных изменений погоды, хотя всякое могло случиться. Пожалуй, впервые в жизни Манфред смотрел на небо с некоторым сожалением.

— Больно уж чистое.

Ракеш остановился рядом, разглядывая скалу. Услышал слова Манфреда и спросил:

— А что не так?

— Мне казалось, что для подобного мероприятия нужен снежный буран или ещё какие-нибудь катаклизмы.

— Думаю, всё повторится, как и в прошлый раз, — ответил Ракеш. — Что-нибудь необычное уж точно произойдёт, и мне бы очень хотелось это увидеть.

— Увидите.

Индус задумался и внезапно сказал:

— Возможно, мы совершаем ошибку…

Манфред удивлённо посмотрел на Ракеша, криво усмехнулся.

— Не поздновато ли спохватились?

— Я не об этом. Не исключено, что ваше внезапное появление на передовой повлияет на ход войны. Немцы возьмут Москву…

— Да вы свихнулись! Сами агитировали меня! Всё должно идти своим чередом — это ваши доводы, не мои.

В голосе Манфреда чувствовалось раздражение.

— У вас с юмором плоховато стало в последнее время, Манфред. Это завьяловские штучки, скорее всего.

Манфреду и вправду было не до шуток, он достал из рюкзака лист бумаги и карандаш, набросал маршрут, показал индусу. Даже расписал время, за которое он собирается подняться на пик. Пока Ракеш изучал рисунок, Лист вытащил из кармана небольшой конверт, протянул Ракешу.

— Это вам.

— Что это?

— Теперь моё время выдавать вам конверты. Здесь договор и ключ от банковской ячейки. Банк находится на Бёрзенштрассе во Франкфурте. Ячейка оформлена на вас и на меня. Думаю, не имеет смысла говорить, что находится в ящике.

— Тетрадь Хирта?

Манфред кивнул, и Ракеш на минуту задумался.

— Зачем она мне? Я же сказал — единственное, что меня беспокоит…

— Я это уже слышал, причём не один раз. Можете уничтожить записи, если их появление противоречит вашей вере. Меня это уже не касается. Прощайте, Ракеш.

Манфред подхватил верёвку и ледоруб, направился к скале. Оглянулся назад и увидел небольшое тёмное облако — чуть севернее вершины Эльбруса. Он надеялся, что облако превратится в грозовой фронт и принесёт с собой снегопад или град.

Треть пути он преодолел быстро — чуть левее был отвесный склон, а справа пологий ледник. Его можно было пройти, не применяя кошки. Лист ещё внизу выбрал более сложный маршрут, проходивший слева. Он прошёл склон и по кулуару взобрался на полку. Стало темнеть: туча и впрямь увеличилась в размерах и теперь ползла в сторону пика, наливаясь свинцовой тяжестью.

Посмотрел вниз. Ракеш стоял возле палатки и наблюдал за Манфредом в бинокль.

Первые хлопья снега начали падать, когда Лист пошёл по карнизу на север. За выступом полка будет сужаться, затем несколько каменных ступеней вверх, а дальше — широкая площадка.

В этот момент он увидел, как из-за выступа ударил яркий сноп света. Манфред отвернулся, прижался к скале и почувствовал спиной сильный жар. В следующий момент световое облако прошло прямо над его головой и исчезло за поворотом.

* * *

Как только он миновал узкий участок, повалил настолько густой снег, что в двух шагах ничего не было видно. Манфред подумал о Зигфриде — будет он спускаться вниз или останется на скале. Скорее всего, останется. В любом случае с русским Манфреду придётся столкнуться один на один.

Он потянулся к поясу, достал пистолет. Сквозь снегопад он заметил тёмный силуэт. Прибавил темп и вскоре сократил расстояние почти вдвое. Если так и дальше пойдёт, он нагонит русского уже на восточном склоне.

Фред шагнул за выступ и оказался на широкой площадке, которая слева отсекалась пропастью, а впереди и справа уходила вверх отвесной стеной. Дальше пути не было — чтобы добраться до вершины, нужно преодолеть крутой склон. А без снаряжения и в такую погоду совершить подобный трюк было невозможно. Завьялов это понял и теперь возвращался к повороту, из-за которого на полку вышел Лист.

Он увидел Фреда, когда между ними было не больше шести шагов, настолько сильно снег слепил глаза. Ширина полки позволяла вести борьбу. Павел попытался достать его ледорубом, но Лист отклонился в сторону, и удар пришёлся по скале. Манфред ногой выбил ледоруб, который закрутился на льду и скользнул с обрыва.

Противник продолжал наседать, навалился всем телом. Фред упал, ударился головой о камень. В глазах на секунду потемнело. На его счастье Завьялов поскользнулся и теперь лежал на самом краю площадки.

Манфред приподнялся на локте и нащупал в снегу рукоятку пистолета. Русский встал, но поскользнулся на мокром камне. Снова попытался подняться и опять упал. Видимо, силы его были на исходе. Ещё одна попытка, последняя. Когда Павлу удалось встать, он увидел равнодушное чёрное отверстие ствола.

Оставалось одно из двух — либо идти под пулю, либо бежать к скале, попробовать преодолеть её без страховки. Это был выбор обречённого, выбор смертника. Он двинулся вперед, прежде чем Манфред успел выстрелить.

Завьялов шагнул по инерции и упал лицом в снег.

Вместо эпилога

Германия, Франкфурт-на-Майне. 2005 год.


Пасмурным февральским утром Ракеш вошёл в здание банка "Барклайс" на Бёрзенштрассе и предъявил договор долговязому сотруднику, молчаливому и величавому, как Биг-Бен. После улаживания необходимых формальностей индуса проводили в хранилище, и другой сотрудник, менее чопорный, но такой же неразговорчивый, открыл массивную металлическую дверь. Ракеш вошёл в небольшое помещение и, сверившись с номером в договоре, отыскал нужную ячейку.

Он долго стоял, глядя на металлический стеллаж, не решаясь вставить ключ в личинку замка.

* * *

В тот день у пика Калицкого Ракеш не заметил ничего необычного. Не было ни свечения, ни странного гула, о котором рассказывал Лист. Поднялся ветер, верхушка скалы почти исчезла под нависшими над ней тучами. Снизу, с поверхности озера, было видно, что на вершине пика идёт снег или град.

Манфред скрылся за поворотом северо-западного склона и пропал из виду. Ракеш сместился левее, снова посмотрел в бинокль, но безрезультатно. Долго, до рези в глазах шарил вдоль и поперек по склону, но Листа он больше не увидел.

Через час его подобрала группа, следовавшая на базу в Терскол. Вечером того же дня он вылетел в Москву, а оттуда в Германию.

Сотрудники "Онкомедикал" нашли его сразу, как только Ракеш появился во Франкфурте. Не собираясь скрываться и тем более упорствовать, он показал Элизабет Джонсон договор и ключ, которые оставил ему Манфред.

Теперь прямо напротив выхода из банка Ракеша ожидал мини-вэн, мрачный, как катафалк. Наверняка Элизабет не простит ему измены. Возможно, его ждёт смерть. Но так ли она страшна? И существует ли она на самом деле? Ещё вчера он разговаривал с человеком, которого давным-давно нет в живых.

Всё относительно.

* * *

Ракеш провернул в замке ключ, потянул на себя небольшой металлический ящик. Поставил его на стол, снял крышку и еле заметно улыбнулся.

Ящик был пуст.


home | my bookshelf | | Приют Одиннадцати |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения