Book: Маскарад



Маскарад

Джанет Дейли

Маскарад

1

Она потягивала вино и с деланным безразличием наблюдала за непристойной пляской толстого коротышки в костюме Бахуса. На его лысом черепе красовался венок из виноградных листьев, а слишком узкая тога обтягивала большой живот. Партнерша коротышки была в черном вечернем платье, но, отдавая дань карнавалу, украсила волосы множеством ленточек и бантиков и по-клоунски размалевала лицо: положила на веки розовые тени с блестками, а на щеках нарисовала синие полоски. Рядом кружилась другая пара: женщина в высоком напудренном парике, платье, какие носили при дворе Людовика XVI, и с мушкой на щеке танцевала с мужчиной в красном смокинге и с дьявольскими рожками на голове.

Отвернувшись от танцующих, она обвела взглядом знаменитый сад, устроенный на крыше отеля. Его освещали разноцветные фонарики, растения в кадках были увиты гирляндами лампочек, а на каждом столе горели свечи. Маскарад устраивался для избранной публики, в зале собралось не более двухсот человек. Многие были в костюмах, но кое-кто – в том числе и она – ограничился масками. Ее маска из янтарно-желтого бархата, искусно отделанного перьями, была подобрана в тон платью и палантину с меховой оторочкой. Весь вечер она держала маску за ручку, прикрывая лицо, но сейчас маска была опущена. Изящно вылепленные черты ее лица поражали полным равнодушием к зажигательной рок-музыке, которую играл оркестр, к смеху и веселому гомону, лопотанью французов и итальянцев, крикам немцев, голландцев, шведов и англичан, раздававшимся в разных концах зала. Ниццу, общепризнанную королеву Лазурного берега Франции, охватило праздничное безумие. Карнавальная стихия побуждала людей самозабвенно предаваться плотским утехам, надевать маски и нарушать запреты. Скрывать одно и разоблачать другое.

Разоблачать… Наконец она все-таки посмотрела на него, и в груди ее всколыхнулись ярость, обида и горькое разочарование. Он стоял футах в тридцати от нее. Один его глаз был прикрыт пиратской повязкой. Пират – морской разбойник…

«Боже мой, как ему это подходит! – содрогнулась она. – Пират готов разграбить и уничтожить все, что угодно, ибо им движет только одна страсть – алчность. Да-да, ненасытная алчность. Иначе не скажешь».

Она поспешно отпила глоток вина, но не смогла отбить гадкий привкус, оставшийся во рту и в душе от этой мысли. Господи, как омерзительно!.. Пальцы нервно стиснули тонкую ножку бокала. Что она делает на этом сборище? Почему притворяется, будто бы ничего не произошло, прекрасно осознавая, что произошло непоправимое?

Официант что-то сказал ему, он вскинул голову, кивнул и направился к ней. Она попятилась к краю террасы, откуда открывался великолепный вид на парки и Средиземное море. Ей больше не хотелось слушать его объяснения и оправдания.

Однако он шел вовсе не к ней, а к левому боковому выходу, и в его походке чувствовалась решимость. Любопытно, куда он собрался? Она обернулась и испуганно замерла, увидев темноволосого мужчину в деловом костюме. А этот что тут делает? Он же должен быть на другом краю света!

Мужчины поздоровались и отошли в тихий закуток, подальше от толпы. С какой стати он здесь? Что они затевают? Это необходимо выяснить… Настороженно поглядев по сторонам, она подобралась поближе к мужчинам.

– …Ей известно о происшедшем той ночью. Она сопоставила факты и догадалась, что мы сделали и как, – сказал один мужчина.

– Мы? Ты признался, что и я в этом замешан? – сердито воскликнул другой.

– Да говорю тебе, она сама догадалась. Поэтому я и позвонил. Решил тебя предупредить. Но пока она никаких доводов слушать не желает, сколько я ни пытался ей втолковать…

Они говорили о ней! Она набрала в легкие воздуха, собираясь выйти из-за карликовой пальмы и заявить, что они ответят за содеянное, но застыла как вкопанная, услышав:

– Если она не хочет уняться по-хорошему, тебе придется заставить ее замолчать по-плохому. Нельзя позволить ей нас выдать. В таких делах не место сантиментам. Она сама это доказала. Более удобного случая нам не представится. В Европе сейчас постоянно кого-нибудь похищают. Думаю, момент благоприятный.

Во рту пересохло от ужаса. Не может быть, чтобы он согласился!.. Или… может? Нет-нет, он не причинит ей вреда! Кто угодно, только не он!..

По выражению лица, повернутого к ней в профиль и частично скрытого повязкой, ей не удавалось угадать, каким будет ответ.

После долгой, тягостной паузы раздался обреченный вздох.

– Что ж, я не вижу другого выхода.

Нет! Она отшатнулась, молча мотая головой, не веря своим ушам.

– Ты сам все устроишь, или я должен…

Бокал выпал из ее рук и разбился о пол террасы. Мужчины повернули головы и встретились с ней глазами. Она на мгновение замерла, парализованная их грозными взглядами, но быстро опомнилась и бросилась бежать.

– Надо ее остановить! Она все погубит.

Знакомый силуэт метнулся за ней. Она промчалась мимо стройного юноши в пачке балерины, словно сошедшего с картин Дега, и пулей вылетела к лифтам. Потрясение было так велико, что в голове у нее помутилось. Остался только панический страх, который гнал ее вперед, побуждая спасаться бегством.

Двери лифта закрылись у него перед носом. Он торопливо нажал на кнопку, вызывая другой. Его тоже душил страх. Страх, порожденный угрызениями совести и отчаянием. Если она удерет, все пропало. Ну почему, почему она ничего не желает слушать? Зачем затеяла этот переполох? Зачем вынуждает его так с ней поступить?

Выскочив из лифта в вестибюль, он успел заметить, как она выбегает на улицу, и помчался за ней. Стоявшее у подъезда такси уже отъезжало, взяв пассажиров. Он поднял руку, собираясь остановить следующее, но тут опять увидел ее. Лавируя среди пешеходов, она неслась к площади Массена. Неужели ей удастся затеряться в толпе? Нет, он этого не допустит!

Но, увы, толпа ее поглотила.

Куда она подевалась? Черная нашлепка на глазу мешала смотреть, и он неловко вывернул шею, вглядываясь в праздничную толпу, запрудившую площадь Массена. Он стоял спиной к фонтану, струи которого взлетали в воздух футов на сорок. Громкий всплеск, визгливый женский хохот. Он резко обернулся, но, увидев незнакомую брюнетку, решившую поплескаться в воде, равнодушно отвел глаза и возобновил поиски, судорожно сжимая в кулаки дрожащие руки.

Топча конфетти и серпантин, он сделал несколько шагов по направлению к бульвару. По одну сторону от него тянулась сверкающая цепочка казино и шикарных отелей, этих убежищ богачей, где останавливались только сливки общества. По другую же начинался Старый город; там на узких мощеных улочках было множество картинных галерей, кафе под открытым небом и ночных клубов. Дальше темнели воды залива.

Он замер в нерешительности. На него издевательски смотрели ярко освещенные картонные фигуры, достававшие головами до третьего этажа темно-красных дворцовых фасадов в стиле рококо. Он метнулся влево, но тут его поджидал гигантский ухмыляющийся король карнавала, сделанный из папье-маше и восседавший на троне посреди площади.

Злобно сверкнув глазами, «пират» снова впился взглядом в мельтешащих людей. Как она умудрилась так быстро исчезнуть? Он напрягал зрение, пытаясь увидеть ее янтарно-золотистое платье, выгоревшие на солнце каштановые волосы и брошь с топазом. Все было тщетно… У него тревожно засосало под ложечкой.

Почувствовав толчок в спину, он инстинктивно обернулся и поднес руку к внутреннему карману черного смокинга, где лежал бумажник. Ведь не секрет, что на карнавал в Ниццу съезжаются не только туристы, но и карманники. Однако на сей раз предосторожности оказались излишними: белобрысый немец с извиняющейся улыбкой взмахнул початой бутылкой вина и отошел, обнимая за талию свою стройную спутницу.

Мужчина с пиратской повязкой рассеянно стряхнул с рукава капли пролитого вина и, вновь скользнув взглядом по толпе, наконец-то увидел ее. Она стояла на бульваре под деревьями и выжидательно озиралась, готовая в любой момент броситься бежать. Но его пока что не замечала.

Он подкрался к ней сзади и схватил за руку.

– Пойдем со мной! Слышишь?

Она вскинула голову. Их взгляды схлестнулись.

– Значит, ты способен меня похитить? Похитить и убить, да?

Он похолодел.

– До этого можно не доводить… Ты только веди себя разумно. Ведь никто не пострадал! Никто!

– А компания? О ней ты не подумал? – Она бросила на него еще один злобный взгляд, но теперь в нем вдобавок сквозила обида. – Ну конечно, тебе ведь все равно… Все равно, да?

– У меня не было выбора.

– Ах, вот как?

Она попыталась вырваться, но он затащил ее подальше в тень.

– Как ты смеешь? Пусти меня! Кто дал тебе право? Да я с тобой вообще больше не знаюсь! Она смотрела на него с таким отвращением, что мужчина, и без того с трудом сохранявший самообладание, совсем потерял голову. Он схватил ее за плечи и принялся трясти, уже не заботясь о соблюдении приличий.

– Ты понимаешь, что поставлено на карту? Неужели ты меня предашь? Если ты действительно любишь…

– Прекрати! Сейчас же прекрати!

Она хотела оттолкнуть его и нечаянно ударила палочкой, к которой была прикреплена атласная маска, по верхней губе.

Лицо его исказилось от острой боли. Он выпустил ее плечи, торопливо ощупал губу пальцами, провел по ней языком и… почувствовал вкус крови. Мерзавка! Да как она посмела? На кого подняла руку?!

В припадке ярости он наотмашь хлестнул ее по щеке.

Удар был настолько силен, что она отлетела назад и – он не успел даже злорадно усмехнуться, – с размаху стукнувшись головой о ствол дерева, рухнула на землю.

– Боже мой! Нет! – Он бросился к ней, простирая руки. – Я не хотел… Клянусь…

Но она не шевелилась.

– Эй! Что тут происходит? – крикнул кто-то с американским акцентом.

Мужчина в пиратской повязке оглянулся через плечо. В душе его боролись раскаяние и страх. Однако страх победил – «пират» бросился наутек.

Двое двадцатилетних юношей в футболках и спортивных брюках подбежали к беспомощно лежавшей фигурке, в тени деревьев казавшейся янтарным бликом лунного света. Парень в очках склонился над ней и нащупал пульс, а блондин с калифорнийским загаром метнулся было за удиравшим мужчиной.

– Брэд, вернись! – крикнул парень в очках. – Тебе его все равно не поймать. Давай лучше займемся девушкой. Она без сознания.

– Как по-твоему, она в тяжелом состоянии?

– Не знаю. Надо вызвать «Скорую помощь».

– И полицию, – добавил приятель.

2

Темнота… Черный водоворот засасывал ее все глубже и глубже… Свет, маячивший впереди, быстро отдалялся. Она барахталась, из последних сил прорываясь к нему, ибо внутренний голос упорно твердил, что в этом прорыве ее единственная надежда на спасение. Но, Господи, как же ей было больно двигаться!

Чувствуя, что слабеет, она сделала еще один рывок – и вдруг очутилась на свету. Слава Богу, ее усилия были не напрасны!

Она попыталась открыть глаза, но веки словно налились свинцом. Какой яркий свет! Странно… Что-то тут не так… Она растерянно обвела взглядом комнату. Все вокруг чужое, незнакомое: и белоснежные стены, и желтоватые занавески на окнах.

Над ней склонился какой-то мужчина. Сперва она видела лишь расплывчатое пятно вместо лица, но затем зрение сфокусировалось.

– Где…

Слова никак не хотели срываться с одеревеневшего языка, губы пересохли и не слушались. Она облизала их и попробовала вновь задать вопрос:

– Где я?

– Американка, – еле слышно произнес голос с явным французским акцентом.

Она долго не могла сообразить, откуда он доносится, но в конце концов заметила в изножье постели лысоватого пожилого человека в твидовом пиджаке и водолазке. Вид у него был добродушный, глаза серьезные и умные.

– Вы в больнице, мадемуазель, – сказал мужчина, склонившись над ее подушкой.

В больнице? С какой стати? Она нахмурилась. Нет-нет, ей необходимо попасть совсем в другое место!

– Мне надо идти!

Почему-то она была уверена в том, что дело не терпит отлагательств.

– Я пойду!

Но стоило ей приподнять голову, как все тело пронзила острая боль, и черный водоворот снова потянул ее в бездну небытия. Она отчаянно сопротивлялась, цепляясь за слабую ниточку мужского голоса. Голос доносился издалека, слов было не разобрать, но для нее это все равно оказалось спасительной соломинкой. Чернота постепенно рассеялась.

– Лежите спокойно. – Голос звучал теперь гораздо отчетливей. – Не шевелитесь.

Она снова открыла глаза и вгляделась в усталое лицо с правильными, но довольно невыразительными чертами.

– Кто вы?

В облике темноволосого, черноглазого мужчины не было ничего даже отдаленно знакомого.

– Я доктор Жюль Сен-Клер. – Углы его губ дрогнули в чуть заметной улыбке. – А как зовут вас, мадемуазель?

– Меня? Меня зовут…

Она опять нахмурилась, не понимая, что с ней происходит. Но мысли не прояснялись. Виски словно сдавило железным обручем, и сбросить его никак не удавалось.

– Я… я не помню… Не помню своего имени!

Врач изумленно вскинул голову и смерил пациентку задумчивым взглядом. Она чуть не задохнулась от ужаса.

– Что со мной? Эта боль… она не дает мне подумать.

– Вы ударились головой, мадемуазель. У вас сотрясение мозга. Я скажу медсестре, и она сделает вам укол, чтобы вы спокойно уснули.

Она слабо воспротивилась:

– Да, но… как же меня зовут? Я должна вспомнить, как меня зовут!

Однако на самом деле ей хотелось лишь поскорее обрести обещанный покой. Она так устала бороться с болью! Густой туман заволакивал ее мозг, и попытки рассеять его ни к чему не приводили.

– Потерпите, мадемуазель, – сказал врач. – Вы все вспомните, но попозже.

У нее не было сил спорить с ним, веки слипались. Она смутно слышала, как доктор шепотом отдает распоряжения кому-то из подчиненных. Судя по звуку его голоса, он уже отошел от кровати.

Однако открыть глаза и проверить правильность своей догадки она не успела, ее утянуло в темный омут сна.

Доктор Сен-Клер взял медицинскую карту пациентки и принялся делать в ней пометки.

Инспектор Клод Арманд молча наблюдал за его работой.

– Как вы думаете, она действительно не помнит своего имени? Неужели такое возможно? – наконец спросил он.

– Вполне, – откликнулся врач, не отрываясь от записей. – Когда люди, получившие травму головы, приходят в сознание, они обычно не могут сразу сообразить, что с ними стряслось. Многие теряют память. Но, как правило, временно. Потом она восстанавливается.

– Скоро?

– Не могу дать вам однозначного ответа, инспектор. Бывает по-разному: от нескольких часов до нескольких недель.

Врач поставил в истории болезни точку, нажал на кнопку шариковой ручки, убирая стержень, и испытующе посмотрел на полицейского.

– Вы этим интересуетесь, потому что пока никто эту девушку не опознал, так?

– Да.

– Что ж… Лично я, инспектор Арманд, – врач сделал паузу и протянул карту медсестре, – лично я не вижу ничего удивительного в том, что наша таинственная незнакомка не в состоянии припомнить своего имени. Меня поражает другое. Пациентку доставили в клинику больше суток назад, и до сих пор ее никто не хватился. А ведь она редкостная красавица, такую нелегко позабыть. Вам не кажется странным, что ее исчезновение никого не встревожило?

– Пожалуй, – бесстрастно кивнул полицейский, направляясь к двери. – Вы правы.

На самом-то деле инспектора как нельзя более интересовало, что стоит за столь странным невниманием к пострадавшей. Почему никто из родственников или друзей до сих пор не обратился в полицию и не заявил о ее исчезновении? В чем причина?



3

Солнечный свет проникал в больничное окно, и атласная ткань, которую молодая медсестра держала в руках, ярко блестела. Невысокая темноволосая смуглянка-медсестра явно была уроженкой Средиземноморья.

– Вот красота, а? – завистливо вздохнула она и положила ткань на колени пациентки.

– Да, – согласилась та, рассеянно погладив атлас, и с горечью добавила: – Но я никогда не видела этого платья. И уж тем более не носила его.

Медсестра покосилась на лысоватого мужчину, стоявшего у окна. Пиджак был на нем уже другой, вельветовый, а водолазка все та же. На носу блестели очки в золотой оправе. Мужчина посмотрел сквозь очки на медсестру и жестом велел ей убрать платье.

Остались только украшения – старинная брошь с топазом и топазовые серьги, усыпанные мелкими бриллиантами. Но пациентке и они показались незнакомыми. Железный обруч по-прежнему стискивал ее голову. Она легонько помассировала виски. Таблетка, которую недавно дала ей медсестра, лишь немного притупила боль. Однако пациентка не хотела глушить себя лошадиными дозами лекарств. Они затуманивали сознание, а ей сейчас было необходимо собраться с мыслями.

– Неужели это все мое? – пробормотала она, кивая на платье и украшения.

Ей до сих пор с трудом верилось, что стоявший у окна мужчина – инспектор полиции. Слишком уж не вязался его облик с этой профессией. Она скорее приняла бы его за строгого, но справедливого школьного учителя.

– Да, причем больше мы ничего при вас не обнаружили. – Инспектор убрал очки в нагрудный карман пиджака. – Ни удостоверения личности, ни паспорта, ни гостиничной карточки. Даже сумочки – и той не было.

– Может, ее украли? Я не понимаю… что вообще произошло? Медсестры не смогли мне объяснить, но вы-то, наверное, знаете.

– Два молодых американца видели, как вы спорили с каким-то человеком на площади Массена. Они уверяли, будто он вас ударил… Вероятно, так оно и было – во всяком случае, губа у вас разбита… Когда вы упали, один из парней закричал, и мужчина бросился наутек. Вас доставили в больницу, рану на затылке промыли, извлекли из нее кусочки древесной коры. А полиция обнаружила на месте происшествия следы крови и несколько волосков – судя по всему, ваших. Поэтому мы сделали вывод, что вы ударились головой о дерево и сильно ушиблись.

О полученных травмах пациентка уже знала и без инспектора. Врач рассказал ей и о разбитой губе, и о ране, на которую пришлось наложить швы, и о том, что полная потеря памяти из-за сотрясения мозга бывает очень редко, но у нее как раз такой исключительный случай. И вдвойне поразительно то, что потеря памяти оказалась избирательной. Напрочь позабыв подробности своей личной жизни, девушка прекрасно помнила все остальное!

– Я знаю, где находится площадь Массена, – задумчиво произнесла она, – и цветочный базар на Корс-Салейя помню… Это все в Ницце, а Ницца – во Франции. Столица Франции – Париж… – Она осеклась и недоуменно посмотрела на инспектора. – Однако… послушайте, я не совсем понимаю… почему меня вдруг занесло на площадь Массена?

– Наверное, вы приехали на карнавал.

– Карнавал… Да-да, «карнавал» – это от старинного итальянского слова «carnelevare», что значит «прощание с плотью». – Пациентка изумляла инспектора обширностью своих познаний. – Если я не ошибаюсь, обычай праздновать карнавал восходит ко временам язычества, верно? Еще древние греки начали отмечать весной праздник плодородия, а римляне потом опошлили его своими разнузданными оргиями. Христиане переняли обычай у язычников и празднуют карнавал перед Великим постом. А маскарад впервые устроили французы…

– Да, и теперь пойди разберись, кто там под маской: язычник или христианин, каково его истинное лицо, – криво усмехнулся инспектор Арманд.

Пациентка вдруг заволновалась.

– А какое лицо у меня? Как я выгляжу, инспектор?

Инспектор замялся, не зная, что ответить, а до нее внезапно дошло: она даже не представляет себе своей собственной внешности.

– Здесь есть зеркало?

Инспектор кивнул:

– Сейчас принесу.

Он вышел из палаты и возвратился с маленьким зеркальцем.

Нервы девушки были напряжены до предела. Медленно поднеся зеркальце к лицу, она вгляделась в свое отражение. Перво-наперво ей бросились в глаза белая повязка на лбу и бордовый кровоподтек у распухшей нижней губы. Потом она разглядела и все остальное. Каштановые волосы ниспадали на плечи. Лицо в резком больничном освещении показалось ей чересчур бледным. Может, оттого, что она не накрашена? А впрочем, какая разница?

Она с интересом рассматривала свои черты. Красивый овал, ничего не скажешь… И изгиб густых светло-коричневых бровей тоже красив. В орехово-карих глазах пляшут янтарные искорки, а кончики длинных темных ресниц словно обмакнули в расплавленное золото. Рисунок губ тоже неплох: нижняя пухлая, верхняя капризно выгнута. При улыбке на щеках появляются симпатичные ямочки. Вот только синяки под глазами немного портят впечатление. Но в целом она осталась довольна своим лицом. Оно было гордое, бесстрашное, пожалуй, немного дерзкое. Женщину с таким лицом трудно запугать.

Да, но все же… кто она?

Пациентка раздраженно поморщилась и протянула инспектору бесполезное зеркальце. Все без толку! Она даже своего лица и то не помнит.

– Кто я? – в отчаянии вскричала девушка. – Откуда? Чем занимаюсь? У меня есть родственники, друзья? Я лежу в клинике уже двое суток. Почему меня никто не ищет? Может, я приехала в Ниццу одна? И еще… на мне было платье от «Сен-Лорана». Наверное, я богата, да?

– Вероятно, – согласился инспектор. – Хотя, с другой стороны, платье и украшения мог вам подарить и щедрый любовник. Лазурный берег – место отдыха миллионеров. Вокруг которых, естественно, вьются красивые женщины.

– И вы полагаете, я одна из них?

– Почему бы и нет? – без тени смущения сказал инспектор. – Хотя… не знаю… Большинство таких красоток до сих пор подражает Брижит Бардо. Конечно, это лишь жалкая имитация: копна светлых волос, пышные бедра и пухлые розовые губы… А такие, как вы, тут редко встречаются. По вам сразу видно, что вы птица более высокого полета.

– Благодарю. Будем считать это комплиментом, – сухо произнесла пациентка.

Инспектор усмехнулся и продолжал:

– Но даже если красивая женщина и приезжает в Ниццу одна, она недолго остается в одиночестве.

– Выходит, по-вашему, я знала мужчину, который меня ударил?

– Думаю, знали. Это могла быть ссора влюбленных. Или же… он пытался с вами познакомиться, а вы его отвергли.

– Но почему я куда-то пошла ночью одна, не взяв с собой даже сумки? – недоуменно спросила девушка. – Послушайте, а может, этот человек ее украл? Может, он поэтому на меня напал? Тогда понятно, почему он бросился бежать, услышав крики американцев.

– Да, но почему в таком случае он не прихватил и ваши драгоценности?

– Не знаю, – устало вздохнула она.

Неизвестность ее изматывала. Ни на один вопрос не было ответа!

– Господи, неужели никак нельзя выяснить, кто я и откуда приехала? Я же где-то остановилась! Там наверняка лежат мои вещи, косметика, украшения.

– Мы запросили информацию во всех отелях и пансионах Ниццы, – ответил инспектор. – Но не забывайте, сейчас карнавал, и никого не настораживает, если человек не приходит в гостиницу ночевать. Вот когда он отсутствует две ночи подряд, это уже повод для беспокойства. Короче, если нам повезет, к утру что-нибудь выяснится.

– Хорошо бы! Вы должны установить мою личность. И поскорее!

Инспектор с любопытством поглядел на собеседницу.

– Можно подумать, вы куда-то опаздываете, мадемуазель.

– Да, да! – взволнованно воскликнула она и принялась сбивчиво объяснять: – Понимаете, инспектор, у меня такое чувство, что я должна куда-то успеть. И это очень важно. Иначе случится беда. Страшная беда…

– Куда вы должны успеть? – тихо спросил Арманд, стараясь говорить как можно безразличней, чтобы не вспугнуть ее смутные воспоминания.

Но эта тактика не сработала.

– Не знаю, – в отчаянии прошептала она.

Все было бессмысленно! Чем больше она напрягалась, тем сильнее у нее болела голова и тем хуже она соображала. Девушка обессиленно откинулась на подушку и зажмурилась. Господи, ну почему у нее в памяти этот зияющий провал?!

– Я вас утомил. Извините, – спохватился инспектор. – Вам надо отдохнуть. Я вернусь завтра.

Он ушел, а она опять осталась наедине с черной пустотой. И заполнить эту пустоту, похоже, было невозможно.

Повернув голову, девушка уныло уставилась в лазурное небо, в честь которого побережье получило свое романтичное название. Говорят, кто ищет, тот всегда найдет. Но где искать утраченную память?

4

Из больничного коридора доносились приглушенные голоса и шуршание жестких халатов. Затем раздался характерный шелест – так шелестели при ходьбе нейлоновые чулки медсестры-южанки. Пациентка встрепенулась, решив, что сестра направляется в ее палату, однако та прошла мимо.

Незнакомка по-прежнему была никому не нужна. Никто к ней не наведывался и не приносил букетов, чтобы хоть немного оживить казенную обстановку и заглушить ароматом цветов резкие запахи лекарств.

Разнервничавшись, она не находила себе места. Ей осточертели эти стены, пустые, как и ее голова… Она резко откинула одеяло и села, свесив ноги с кровати. Перед глазами поплыли круги. Она вцепилась в матрас, пережидая, пока прекратится это мельтешение, потом медленно встала на ноги. Казенная рубашка сползала с плеч, и по спине девушки пробежал холодок. Она поежилась, но одеться ей было не во что. На стуле лежало только вечернее платье. Тогда она взяла одеяло, завернулась в него на манер индианки и направилась к двери.

Но на полпути остановилась. До нее вдруг дошло, что она подсознательно повинуется внутреннему голосу, который настойчиво ее куда-то зовет. Но куда? Зачем? И к чему такая срочность? Может, ей угрожает опасность? Уж не пытался ли ее убить тот мужчина, который пустился бежать, услышав крики американца? А может, он хотел похитить и увезти ее? Но опять-таки куда? Откуда, от кого исходит опасность и где теперь ее враги?

Ссутулившись под бременем бесчисленных вопросов, девушка застыла у окна, из которого открывался прелестный вид на Ниццу, город цветов и развлечений, солнца, моря и любви. Днем Ницца сонно потягивалась, а ночью бурно веселилась.

Вдалеке искрились синие воды залива, окаймленного частными пляжами. Сотни загорелых тел томно возлежали на белоснежном песке. Ближе располагался Старый город. Краснели черепичные крыши домов и церквей, построенных в итальянском стиле, узенькие мощеные улочки сбегались к маленьким площадям.

Девушка поплотнее завернулась в одеяло, любуясь пейзажем, сошедшим, казалось, с полотен Матисса и Сезанна. Буйный ветер, разгуливающий по долине Роны и выворачивающий деревья из земли, долетев сюда, утихомиривался и ласково шелестел в кронах пальм на Английском бульваре. Да и архитектура была не французской, а итальянской, служа этаким ненавязчивым напоминанием о том, что всего полтора века назад Ницца принадлежала Италии.

А если ее ждут где-то здесь, в Ницце? Эх, знать бы, зачем ее сюда занесло… Хотя… почему это она считает себя приезжей? Возможно, она тут и живет? Инспектор говорит, у нее американский акцент, но ведь она и французским владеет свободно. Платье, заказанное у знаменитого модельера, дорогие украшения – все это вполне может свидетельствовать о том, что она богатая американка, проживающая за границей. Названия здешних улиц ей знакомы, она откуда-то знает и про чудесный чайный магазинчик на улице Сен-Франсуа-де-Поль и про… Впрочем, для этого не обязательно жить в Ницце постоянно, достаточно часто сюда наведываться.

Да, но куда же в таком случае ей нужно успеть?

У пациентки опять заболела голова. Рассеянно массируя виски, она отвернулась от окна и… заметила инспектора Арманда.

Судя по его расслабленной позе, он наблюдал за ней уже довольно давно. Девушка резко вскинула голову и в который раз подумала, что он совершенно не похож на следователя. Блестящая лысина, обрамленная редкими волосами, седина на висках, пухлое добродушное лицо, проницательные голубые глаза… Она даже не услышала, как он вошел. Так учитель незаметно проскальзывает в класс и молча наблюдает за учениками.

– Я вижу, вы уже встаете с постели, – сказал инспектор. – Это хорошо.

Она спросила с замиранием сердца:

– Ну как? Вы выяснили, кто я такая?

– Увы, нет. Проверка отелей ничего не дала. Все постояльцы на месте, брошенных вещей мы тоже не обнаружили. Мелочи, оставленные в нескольких номерах, не в счет: укладывая вещи, люди частенько что-нибудь забывают.

Как она ни старалась сохранить самообладание, видно было, что слова Арманда ее расстроили.

– Ну и что вы теперь намерены делать, инспектор?

– Будем прочесывать весь город, поинтересуемся квартирами, сдающимися внаем, виллами, яхтами…

– Но на это же уйдет уйма времени! – воскликнула девушка, нервно комкая концы одеяла.

– К сожалению, да.

– Но я не могу столько ждать! – Она с трудом заставила себя разжать пальцы, изо всех сил впившиеся в плотную ткань. – Неужели нельзя побыстрее?

– А что вам сказал на обходе доктор Сен-Клер? Может быть, он что-то выяснил?

Девушка криво усмехнулась.

– По его словам, рана заживает хорошо. Больше я ничего нового от него не услышала. Хотя нет… Совсем забыла! Сегодня днем он приведет ко мне специалиста: то ли психиатра, то ли психолога, я толком не помню.

– Будем надеяться, он вам поможет.

– Да, – вздохнула она. – Господи, ну почему я совсем ничего про себя не помню? Ни одной детали!

– Вероятно, вам так удобнее.

– Что вы хотите этим сказать? – возмутилась пациентка и, заметив, как внимательно инспектор следит за ее реакцией, прошептала: – Неужели вы думаете, я притворяюсь? Но зачем? Какая мне от этого выгода?

– Это я и пытаюсь понять.

Она ошеломленно уставилась на следователя.

– Боже, да вы никак считаете меня преступницей? Но тогда почему не взяли у меня отпечатков пальцев?

– Я взял… вы уж не обижайтесь, но так полагается. – Инспектор виновато улыбнулся, и девушке стало ясно, что на самом деле он ее не подозревает.

– Видимо, результат был отрицательный, иначе меня бы уже арестовали.

– Совершенно верно, – кивнул инспектор.

– И все же сомнения у вас остались?

– Пока истина не установлена, нельзя сбрасывать со счетов ни одну возможность. Таковы правила нашей профессии.

– Понимаю. Господи, мне просто необходимо вспомнить! Я так устала от неизвестности! Вопросы, вопросы… миллион вопросов – и ни одного ответа.

– Вся наша жизнь – вопрос, не так ли? И мы до самой смерти ищем на него ответ. – Круглое лицо инспектора расплылось в улыбке и стало похоже на колобок. – Забавная история получается: сколько людей все на свете готовы отдать, лишь бы позабыть свое прошлое, а вы мечтаете его вспомнить.

В этот момент в палату стремительно вошел маленький шустрый человечек с копной волос и кустистыми бровями. Под мышкой он держал папку для бумаг.

– Здравствуйте, я доктор Жерве. Доктор Сен-Клер просил меня… – начал он, но, заметив инспектора, осекся. – О, извините! Я вижу, вы заняты.

– Инспектор Арманд, – представился полицейский и предъявил свое удостоверение.

– Вы… вы пришли побеседовать с пациенткой? – осторожно поинтересовался врач.

– Да. И вы, насколько я понимаю, тоже, – улыбнулся Арманд, но глаза его, как обычно, смотрели серьезно. – Вы не будете возражать, если я здесь посижу?

Доктор на мгновение опешил, но затем пожал плечами и равнодушно произнес:

– Пожалуйста, как вам угодно.

После чего повернулся к девушке и начал разговаривать с ней, уже не обращая внимания на инспектора:

– Насколько я понял из разговора с доктором Сен-Клером, вы ударились головой и частично потеряли память.

– О, это мягко сказано! На самом деле я ничего не помню. Ровным счетом ничего! Ни своего имени, ни адреса, ни родственников… если они, конечно, у меня есть.

– Да что вы говорите? – изумился психиатр, словно пациентка сообщила ему нечто удивительное. – Да вы не стойте. Садитесь поудобнее, расслабьтесь.

– И получайте удовольствие, – хмыкнула она.

Психиатр недоуменно поднял брови, но потом сообразил, что девушка шутит.

– Я вижу, вы сохранили чувство юмора. Это похвально.

Пациентка в ответ невесело усмехнулась и села на стул, краем глаза следя за инспектором, который молча слушал ее разговор с психиатром.

Врач тоже сел, положив ногу на ногу, и открыл папку для бумаг.

– Так-так… Начнем?

Он полчаса задавал вопросы, проверяя ее познания, но почему-то особенно интересовался ее религиозными убеждениями. Потом фантазия его истощилась.

Воспользовавшись паузой, девушка воскликнула:

– Но для чего вы спрашиваете о таких вещах, доктор?

Психиатр посмотрел на нее, как на дурочку.

– Я пытаюсь определить объем сохранившейся памяти. Амнезия бывает обусловлена различными причинами и выражается в разных формах. Она встречается при сенильности и алкоголизме. Лоботомия, острый энцефалит и черепно-мозговые травмы тоже влекут за собой потерю памяти… В особо тяжелых случаях…



Пациентка нетерпеливо перебила его:

– Мне кажется, вы чересчур увлеклись медицинскими терминами, доктор.

– Извините. Так вот, я предполагаю у вас амнезию травматического характера – из-за сотрясения мозга. Это часто бывает при серьезных ушибах головы.

– Ну и когда ко мне вернется память?

– Бог его знает. Может, на днях, а может, и через месяц. – Психиатр откинулся на спинку стула и задумчиво наморщил лоб. – Могу сказать лишь, что скорее всего память будет возвращаться к вам постепенно. Вы вдруг начнете вспоминать отдельные эпизоды своей жизни – или в довольно стройной последовательности, начиная с недавних и мало-помалу углубляясь в прошлое, или вразброс, будто собирая разрозненные части головоломки.

– Но так или иначе память должна вернуться, да?

– Как вам сказать… бывает, что этого и не происходит… но лишь в редчайших случаях, уверяю вас! – Врач немного поколебался и добавил: – Однако событий, в результате которых вы получили черепно-мозговую травму, вам скорее всего вспомнить не удастся.

– Каких событий? Вы думаете, я не вспомню, кто на меня напал?

– Думаю, нет.

– Но почему бы не попробовать меня вылечить! – заволновалась девушка. – Возможно, мне помогут какие-нибудь лекарства или гипноз…

– Гипноз хорошо действует при истерической амнезии, а причина вашей болезни не в психике, а в физической травме мозга.

Пациентка посмотрела на него в упор.

– Вы хотите сказать, я должна просто сидеть и ждать, когда ко мне возвратится память?

– Ну… в принципе да.

– Но я не согласна! А если память не возвратится?.. Неужели ничего нельзя поделать? – Девушка подошла, еле волоча ноги, к окну. – Нет, я не верю, не верю!

– Не терзайте свой несчастный мозг, мадемуазель. Вы не властны над механизмом памяти. От напряжения мало проку. Лучше расслабьтесь, постарайтесь отвлечься, и тогда память вернется к вам сама собой.

– Горькое вы мне лекарство прописываете, доктор, – пробормотала пациентка, не в силах скрыть своего разочарования.

– Но зато эффективное, – возразил врач и, поговорив с ней еще несколько минут, покинул палату.

Девушка же осталась у окна, борясь с подступающими слезами. Ее охватила такая безысходность – впору зарыдать в голос. Но она вовремя вспомнила об инспекторе и, гордо вскинув голову, принялась с преувеличенным вниманием разглядывать разноцветные паруса прогулочных яхт.

– Вы, наверное, тоже не почерпнули почти никакой информации из моей беседы с доктором? – тихо спросила она.

– Да, хотя мне, например, стало ясно, что ваши познания в психиатрии и анатомии весьма ограниченны. А раз так, то вы вряд ли имеете отношение к медицине.

– Да, но какая-то профессия у меня, наверное, есть! Я же не могу не работать.

Раздраженная уклончивыми ответами инспектора, девушка отвернулась от окна и смерила его вызывающим взглядом.

– Вы были в очень дорогом платье, мадемуазель, – мягко заметил инспектор. – Может быть, у вас столько денег, что вам не нужно работать.

– Возможно, но мне трудно себе представить, что я всю жизнь лежу на диване или порхаю с одного модного курорта на другой, интересуясь только развлечениями и благотворительными вечерами. Нет, такая жизнь не для меня! Она слишком бессмысленна.

– А чем, по-вашему, вы могли заниматься?

– Не знаю… – вздохнула девушка.

– Давайте попробуем угадать. Что вам, к примеру, известно о юриспруденции? Называйте подряд все слова, которые приходят на ум.

– Вы хотите использовать метод свободных ассоциаций? – В глазах девушки промелькнуло любопытство.

– Отчего бы и нет?

– Хорошо. Значит, юриспруденция… – Пациентка закрыла глаза и постаралась расслабиться. – Преступления, мошенничество, иск, судебная повестка, арест… – Она наморщила лоб и покачала головой. – Вроде бы все. Давайте попробуем что-нибудь другое.

– Хорошо. Банковское дело.

– Счет в швейцарском банке, депозиты, курс обмена валют, проценты, займы, заклад, чек, сбережения…

И снова ассоциации быстро истощились. Столь же куцыми оказались ее познания в области рекламы, торговли нефтью, дизайна, кино, компьютеров и туристского бизнеса.

Но девушка не сдавалась.

– Спросите меня еще о чем-нибудь.

Инспектор призадумался.

– Вы бегло говорите на двух языках. Может, вы переводчица? Попробуйте синхронно переводить мои слова на английский.

– Хорошо. – Девушка впилась взглядом в его губы. Несмотря на все попытки расслабиться, каждая ее мышца была в напряжении.

Инспектор произнес, стараясь говорить не слишком быстро, но и не очень медленно:

– Я родился в Альпах и вырос в Левансе, есть такое местечко в долине Везувия…

Бойко переведя пару предложений, девушка начала путаться, явно не справляясь с синхронным переводом. Чем дальше, тем ей становилось труднее.

– Все, все! Прошу вас, остановитесь! – Смеясь над своим косноязычием, она подняла руки. – Я сдаюсь.

– Трудно раздваивать внимание, да?

– Да! – горячо воскликнула пациентка, но тут же снова впала в уныние. – Ничего у меня не получается, инспектор… Ничего!

– Вполне может статься, мадемуазель, что это не случайно. Наверное, вас ничему серьезно не обучали.

– Кроме умения держаться в обществе, быть красивой и обходительной, да?

– А вас это раздражает?

– Пожалуй, – кивнула она, но видно было, что мысли ее поглощены сейчас другим. – Послушайте, но если чутье меня не обманывает и я действительно где-то очень нужна, то почему меня никто до сих пор не хватился? Почему мое отсутствие прошло незамеченным?

– Вероятно, когда мы установим вашу личность, нам удастся найти ответ и на этот вопрос, мадемуазель.

– Да, но когда это будет? – нетерпеливо вскричала девушка и, нервно стиснув концы одеяла, накинутого на плечи, опять метнулась к окну. – Сколько еще мне ждать у моря погоды?

Инспектор немного помолчал и осторожно произнес:

– Сегодня к вам придет фотограф. Я договорился с газетой, они опубликуют вашу фотографию в завтрашнем номере. Будем надеяться, кто-нибудь вас узнает и объявится.

– Хотелось бы верить… – уныло откликнулась девушка.

Она машинально попрощалась с инспектором, но даже не удосужилась повернуться к нему лицом.

За окном голубело небо, бескрайнее и бесконечное, как и ее вопросы.

5

– Мы нашли ее! – сказал по телефону мужчина, внимательно изучая зернистую газетную фотографию, на которой была изображена девушка с забинтованной головой и темным кровоподтеком у рта. В глазах, устремленных на него со снимка, не было ни капли раскаяния. Они смотрели настойчиво, решительно, требовательно.

– Где? – резко спросил человек на другом конце провода.

– В клинике Ниццы.

– В клинике?

– Да. Мне только что принесли сегодняшнюю газету, там есть ее фотография.

Мужчина еще раз проглядел заметку, написанную по-французски. В заметке перечислялись особые приметы пострадавшей: рост пять футов четыре с половиной дюйма, вес сто тринадцать фунтов, волосы русые, глаза карие, возраст от двадцати пяти до тридцати. Все это он уже знал. Все, кроме одного многообещающего факта.

– Я не особенно силен во французском, но, насколько понял из статьи, у нее амнезия.

– Амнезия? О Господи! Значит, она ничего не помнит?

– Судя по всему, нет. – Мужчина не смог скрыть своей радости. – В статье ее называют таинственной незнакомкой.

– Потрясающая новость!

– Знаю. Теперь важно поскорее до нее добраться!

– Я тоже так считаю. А то она, не дай Бог, все вспомнит и проболтается. Твоя задача – заставить ее держать язык за зубами. Иначе мне придется самому об этом позаботиться. Я увяз по уши и не могу допустить, чтобы она меня погубила. Жаль, конечно, что так получается, но ничего не поделаешь.

– Не беспокойся. – В трубке раздался щелчок, и разговор прекратился.


Девушка смотрела на черно-белую фотографию. Поразительно, но снимок не вызывал у нее ровно никаких эмоций. Впрочем, так ли уж это странно? Она ведь не помнит своего лица.

Какая досада, что фотограф не подождал еще денек! Сегодня утром доктор Сен-Клер снял с ее головы повязку. Осталась только маленькая квадратная нашлепка, закрывавшая глубокий порез. Да и той под волосами не было видно.

Доктор намекнул, что скоро ее выпишут. Но это лишь породило новые вопросы. Куда она денется? У нее нет ни одежды, ни денег, ни имени. Кроме, конечно, мелодраматического прозвища, которым наградила ее газета. «Таинственная незнакомка»… Хотя могло быть и хуже. Эти борзописцы могли окрестить ее еще банальней. Например, «Мадам Икс»…

Подавив вздох, девушка положила газету на журнальный столик, поднялась со стула и зябко закуталась в одеяло. Ей так хотелось верить, что кто-нибудь увидит снимок и узнает ее! Но надеяться на это не приходилось. Нет, она должна продумать свои первые самостоятельные шаги после выписки из больницы.

Пройдя мимо медицинского поста, пациентка повернула за угол и направилась к кабинету инспектора Арманда. Пусть он рекомендует ей ювелира, который даст хорошую цену за старинную брошь и топазовые сережки… Хорошо, допустим, она получит деньги… Но ведь они рано или поздно кончатся. Может, ей попытаться найти работу в Ницце?.. Вот только какую? Или уехать?.. Но куда?

Услышав раздраженный мужской голос, девушка резко вскинула голову. Прямо напротив нее, неподалеку от входа в палату, стоял высокий мужчина. Он был чем-то раздражен, и медсестра тщетно пыталась его успокоить. Пациентке стало любопытно. Она вгляделась в незнакомца повнимательней.

На нем был пиджак спортивного покроя с узкими лацканами, коричневый шелковый галстук и брюки цвета кофе с молоком. Черты лица резкие, но выразительные. Прямо скажем, не красавец из модного журнала. В их лицах есть обворожительная мягкость, а это лицо свидетельствовало о суровости характера. Такие люди не прощают обид… Девушке даже показалось, что незнакомец ожесточен и циничен, хотя и старается это скрывать. И все же чем-то… наверное, своей явной мужественностью он ее притягивал. Да-да, она не могла этого отрицать!

– Меня не интересует, имеете вы привычку терять пациентов или нет, – сурово заявил мужчина сестре. – Пожалуйста, разыщите женщину, которую я вам описал. И поскорее!

– Хорошо, мсье.

Мужчина повернулся к девушке, которая как раз двинулась ему навстречу, и застыл словно громом пораженный. Серые глаза его вдруг вспыхнули.

– Реми!

При звуках этого низкого, бархатистого голоса у девушки пробежали по спине мурашки.

К кому он обращается? Наверное, к кому-то за ее спиной? Девушка посмотрела назад, но в коридоре никого больше не было. А незнакомец уже подбежал к ней, схватил ее за руки и стиснул в объятиях. Он явно пытался скрыть волнение и радость, но они все равно прорывались наружу. Так вот, значит, кого он разыскивал! Выходит, Реми – это она?

Девушку настолько ошеломило удивительное открытие, что она даже не попыталась высвободиться. Прижавшись щекой к шерстяному пиджаку, вдыхая мускусный аромат мужского одеколона и чувствуя, как по телу незнакомца пробегает дрожь, она словно со стороны оценивала свои впечатления. И больше всего ее поразило ощущение естественности происходящего. Объятия незнакомца не вызвали у девушки ни тени смущения. Она восприняла их как нечто совершенно нормальное, закономерное.

Наслаждаясь этой неожиданной близостью, девушка тесно прижалась к незнакомцу. Его руки привычно скользнули по стройной спине. Он поцеловал ее в макушку.

– Я бы всю больницу вверх дном перевернул, пока не нашел тебя, Реми.

Реми… Второй раз звучит это имя. Значит, ее так зовут? Странно… Она попыталась вспомнить, но опять не смогла пробиться сквозь толщу тумана, окутывавшего ее прошлое.

Неожиданно незнакомец отпрянул и посуровел. Девушка поняла, что он раскаивается в своем внезапном порыве. Однако радостные огоньки в его глазах еще не потухли.

Окинув Реми торопливым взглядом, незнакомец заметил:

– На фотографии у тебя была повязка.

И он ласково прикоснулся двумя пальцами к ее лбу, еще вчера прикрытому бинтами.

Да, судя по всему, она знает этого человека, но не может вспомнить!

– Кто вы? – растерянно спросила девушка.

Мужчина вздрогнул, как от удара, и, опустив руку, невесело усмехнулся.

– Тот, кого ты, видимо, предпочла позабыть.

– И все-таки?

– Это мсье Коул Бьюкенен, – вмешалась в разговор медседстра, протягивая пациентке визитную карточку незнакомца. – Ваша семья владеет международной судовой компанией. Правда, потрясающая новость?

Но девушка не успела рассмотреть визитную карточку. В коридоре послышались шаги, и раздался знакомый голос инспектора Арманда:

– Я вижу, вам уже сообщили приятное известие…

– Известие, – словно эхо, повторила девушка, все еще не до конца понимая смысл происходящего.

– Да. А я-то спешил вас предупредить, что за вами скоро приедет брат.

Стараясь скрыть изумление, девушка внимательно прочитала надпись на визитной карточке.

«Коул Бьюкенен», – было напечатано посередине, а внизу значилось: «Президент».

Но этот человек не может быть ее братом! Девушка внутренне содрогнулась, вспомнив свои ощущения в его объятиях. Нет, ею тогда владели отнюдь не сестринские чувства… Когда Коул провел рукой по ее спине, тело Реми мгновенно откликнулось на его мимолетную ласку. Она страстно захотела поднять голову и припасть к губам, которые так волнующе прикасались к ее волосам.

Реми сделала над собой усилие и прочитала на карточке название компании. «Кресент Лайн». Увы, это тоже был пустой звук. Никаких воспоминаний. Только почему-то стало тревожно… Но почему?

– Что-нибудь не так? – глухо спросил Коул Бьюкенен.

– Нет-нет, все нормально.

Почему она поторопилась с ответом? Наверное, что-то все-таки не в порядке, но что? И отчего она не спросит об этом Коула? Он же ее брат.

– Просто… просто я не помню никакой компании, никаких кораблей.

– Ничего удивительного. Ты не интересовалась нашими делами.

Ей померещилось, будто он произнес это с горечью, но, вглядевшись в лицо Коула, Реми ничего такого не обнаружила. Правда, он был странно напряжен и внимательно следил за каждым ее жестом.

– Ты действительно ничего не помнишь?

– У нее амнезия, – принялся было объяснять инспектор Арманд, но Коул его перебил:

– Я знаю. – Он отчужденно посмотрел на инспектора. – Меня предупреждали о состоянии Реми, но я и не подозревал, что она полностью утратила память.

– Вы говорите, меня зовут Реми, – обратилась к брату девушка. – А вы не могли бы сказать, чем я занимаюсь? Где живу?

– Как где? В Новом Орлеане… – сказал Коул и добавил, сообразив, что она, вероятно, не помнит названия штата: – Это в Луизиане. Ты живешь с родителями в районе Гарден.

В памяти Реми стремительно промелькнули смутные образы. Старые замшелые дубы, изящные цветочные арки, кружевные чугунные решетки. Что это? Ее воспоминания о родном доме или какие-то представления, почерпнутые из книг о старинной жизни?

– Начинаете вспоминать? – спросил инспектор.

– Я не уверена, – покачала головой Реми и, спохватившись, воскликнула: – Ах, да! Вы же не знакомы! Это инспектор Клод Арманд. Он…

Не дослушав, Коул Бьюкенен протянул полицейскому руку.

– Очень рад. Мы все вам очень благодарны, инспектор. Вы приняли в Реми такое участие.

Голос Коула звучал тепло, искренне, любезно, но – отчужденно. Реми это поразило. Брат явно не желал сближаться с инспектором, предпочитая держать его и остальных на почтительном расстоянии. Но почему? Он и ее оттолкнул. Ее, свою сестру! С таким волнением обнял ее при встрече и моментально раскаялся в том, что продемонстрировал свои чувства. Поглощенная этими мыслями, Реми пропустила ответ инспектора и очнулась, только услышав слова Коула:

– …Прошу ее поскорее выписать, инспектор. Мы спешим. Вы же понимаете, родственникам не терпится поскорее увидеть Реми в Новом Орлеане.

В Новом Орлеане… На сей раз, мысленно повторив название города, Реми почувствовала непоколебимую уверенность.

– Да-да! Именно туда я и рвалась все это время. Вот куда мне, оказывается, нужно! В Новый Орлеан! – Она с облегчением рассмеялась, радуясь тому, что у нее камень с души свалился, и тоже обратилась к инспектору: – Значит, первая загадка решена. И ответ оказался элементарным!

– Какая загадка? – насторожился Коул.

– Пока я лежала в больнице, меня не покидало чувство, будто меня ждут в каком-то другом месте… И что это очень важно. Теперь мне наконец стало ясно, куда я рвалась. Но я не помню, – она запнулась и поглядела на Коула, – почему это так важно?

– Понятия не имею, – спокойно ответил Коул. – Ты лучше скажи, тебе много нужно времени на сборы?

– Извините, мсье Бьюкенен, – вмешался инспектор, – но я должен задать вам несколько вопросов.

– Зачем? – вырвалось у Реми.

Неужели он подозревает ее брата?

– Я очень рад, что мы установили вашу личность, – ответил Арманд, – но хочу поподробнее узнать и о нашем собеседнике.

– Вы думаете, – Реми перевела взгляд на Коула Бьюкенена, – это… это он на меня напал?

– Нет! – торопливо воскликнул Бьюкенен. – Это не я. Меня тогда и в Ницце-то не было!

– А откуда вы знаете, когда именно это произошло, мсье? – поднял брови инспектор и, повернув руку ладонью кверху, потребовал: – Покажите ваши документы.

– Сейчас. – Коул с плохо скрываемым раздражением вынул из внутреннего кармана пиджака паспорт и протянул его инспектору. – Вот, пожалуйста, можете убедиться, мои бумаги в порядке, и я не выдаю себя за кого-то другого, инспектор. – Он покосился на сестру. – Не волнуйся, Реми. Это не займет много времени. Ты пока иди переодевайся.

– Мне не во что переодеться, – возразила она, наблюдая за инспектором, внимательно изучавшим паспорт Коула.

– Я так и думал, поэтому купил кое-что для тебя по дороге, – сказал брат.

– Да-да, мы отнесли коробки в вашу палату, – вставила медсестра.

Инспектор кивнул.

– Идите, мадемуазель. Мне хотелось бы побеседовать с мсье Бьюкененом наедине. Такая уж у меня работа – задавать людям вопросы.

– Очередное соблюдение формальностей? – усмехнулась Реми, вспомнив, как инспектор допрашивал ее, пытаясь выяснить, не преступница ли она.

– Ну конечно, – тоже усмехнулся он.

– Ладно, в таком случае я положусь на ваше компетентное мнение. Посоветуете уйти с этим человеком – уйду, скажете «нет» – останусь, – с деланным легкомыслием произнесла Реми, однако на самом деле ей было не до шуток.

Она не помнила Коула и могла верить ему только на слово. Брат он ей или не брат? Кто его разберет? Однако насчет Нового Орлеана сомнений у нее не было. Ей действительно нужно туда! Это она знала наверняка.

Подойдя к палате, Реми обернулась и увидела, что инспектор отдал Коулу паспорт со словами:

– А вы, я смотрю, много путешествуете.

– Я езжу по делам, – сухо ответил Коул.

Конец фразы услышать не удалось: дверь за Реми уже закрылась.

В коробках, о которых говорила медседстра, оказалось два комплекта одежды: кружевное белье, колготки и туфли, коричневый брючный костюм с золотисто-кремовой шелковой блузой и просторный красный свитер с широкой юбкой, подобранной ему в тон.

Подумав о том, что ей предстоит долгий перелет, Реми выбрала брючный костюм. Он сидел на ней идеально, словно был сшит на заказ. Почему-то Реми это удивило. Хотя что тут странного? Кому, как не брату, знать ее размеры и вкусы?

Одевшись, она присела на краешек постели и прислушалась к голосам, доносившимся из коридора. Голос инспектора звучал спокойно. Он тихо задавал Коулу вопросы, а Бьюкенен отвечал отрывисто, нервно, а порой даже агрессивно. Наконец раздался стук в дверь.

– Войдите.

Коул переступил порог и до обидного равнодушно посмотрел на Реми.

– Я вижу, ты готова. Я сейчас вернусь, вот только заплачу за твое содержание в клинике. – Он взглянул через плечо на инспектора и насмешливо добавил: – Разумеется, если мсье инспектор мне позволит.

Коул ушел, и Реми осталась наедине с Армандом.

– Ну вот… Вы нас покидаете и возвращаетесь домой в Новый Орлеан.

Она поняла по его тону, что он удовлетворен ответами Коула Бьюкенена.

– Вам удалось узнать что-нибудь про нападение?

– Увы, нет. Дело остается открытым. – Инспектор подошел к Реми и взял ее за руку. – Если вы что-то вспомните… вернее, когда вы вспомните, свяжитесь, пожалуйста, со мной, хорошо?

– Хорошо. Я вам очень признательна, инспектор. Большое спасибо!

Арманд пожал плечами.

– Не за что. Это моя работа.


Спустя двадцать минут Реми уже выходила из клиники на улицу, ярко освещенную средиземноморским солнцем. Машинально замедлив шаг, она с наслаждением вдохнула свежий воздух, стараясь поскорее очистить легкие, которые за несколько дней ее пребывания в больнице, казалось, доверху наполнились резкими запахами лекарств.

Реми повернулась к Коулу, собираясь заговорить, и чуть не налетела на него. Она и не подозревала, что он идет за ней по пятам. Коул поддержал ее под локоть, не давая упасть, и на мгновение его взгляд впился в ее губы. Это продолжалось всего секунду, но Реми неудержимо захотелось, чтобы Коул ее поцеловал. Господи, что с ней творится? Какие странные, патологические желания! Ведь Коул – ее брат!

– Извини, – пробормотала она, чувствуя, как щеки заливает краска стыда.

– Ничего. Пойдем к машине. Она вон там, видишь? – Коул махнул рукой в сторону сверкающего серебристого «Ситроена».

Дойдя до автомобиля, брат поставил на землю чемодан с одеждой Реми и отпер дверцу. Избегая его прикосновений, она опустилась на пассажирское сиденье и молча глядела в зеркало заднего вида, дожидаясь, пока Коул уложит чемодан в багажник.

Вернувшись к машине, брат снял пиджак и бросил его на заднее сиденье. Реми почудилось в этом жесте облегчение: похоже, Коулу гораздо больше нравится ходить без пиджака и галстука, хотя элегантный костюм сидит на нем великолепно. Она же, как ни странно, чувствовала себя в дорогой, изысканной одежде совершенно естественно. Почему они такие разные? Они же выросли в одной семье!

– Ты готова? – Коул пронзительно посмотрел на нее.

Реми кивнула, втайне сожалея о том, что он скинул пиджак. Лучше бы ей не видеть бугрящихся под рубашкой мускулов. Так накачать мышцы можно только на тяжелой работе, занятия в тренажерном зале подобного эффекта не дадут. С виду Коул холеный, преуспевающий бизнесмен, но она готова поспорить – он пробился наверх ценой упорного труда… И хотя в глазах его притаилась нежность – она вспомнила, с какой бережностью в больнице он прикоснулся кончиками пальцев к ее лбу, – она уверена: порой он может быть жесток. Да, во всем этом есть что-то загадочное… Отчего ее не покидает мысль, что он способен затаиться и ждать, а улучив удобный момент, кинуться на свою жертву с молниеносностью тигра? Сейчас, без сомнения, он как раз выжидает.

Ну и совсем уж непонятно, почему она испытывает такое сильное физическое влечение к своему брату. Реми старалась отвлечься от мыслей, вгонявших ее в краску, но в тесной машине это было невозможно. Ноздри ее щекотал запах мужского одеколона, а при взгляде на загорелые руки, сжимавшие руль, невольно вспоминались недавние объятия. Реми раздраженно тряхнула головой, не в силах унять бешено колотившееся сердце. Что за глупости? Она, наверное, и вправду сошла с ума!

– Коул, сколько тебе лет? – неожиданно спросила Реми.

– Тридцать пять. – Вопрос его явно удивил.

– А мне?

– Двадцать семь.

Ага, значит, он намного старше ее. Вероятно, поэтому она с детства привыкла видеть в нем героя, пример для подражания. Интересно, так всегда было? Говорят, сестры могут испытывать физическое влечение к своим братьям. Тем более что в ее памяти стерлись воспоминания об их родстве… Да, пожалуй, это единственное разумное объяснение происходящего.

– Ты увидел мою фотографию в газете, да? – продолжала расспрашивать брата Реми. – И принялся меня разыскивать?

– Нет, я только вчера приехал в Марсель по делам. У нашей компании в Марселе офис, – сказал Коул. – Я узнал о случившемся от Фрезера. Он мне позвонил.

Реми нахмурилась.

– От Фрезера? А кто это?

– Твой отец.

– Ты зовешь его по имени?

– Да. – Коул вырулил на главную улицу.

– А я тоже? – поинтересовалась Реми.

– Иногда.

– Фрезер… – задумчиво произнесла она незнакомое имя. – А как зовут мою мать?

– Сибилла.

Опять пустой звук… Реми положила голову на подголовник и постаралась расслабиться.

– Ладно, по крайней мере, у меня есть родные… хоть я их и не помню. А мне уже стало казаться, что я сирота – ведь за мной несколько дней никто не приходил. – Реми опять нахмурилась. – Послушай, а почему вы меня так долго не могли найти?

– Никто не подозревал о твоем исчезновении. Спохватились только два дня назад, когда ты не вернулась домой. Сначала думали, ты просто опоздала на самолет и прилетишь другим рейсом. Однако ты не появилась, и тогда они позвонили мне – решили, что у тебя изменились планы и ты вернешься вместе со мной. Но я понятия не имел, где ты, и тут они действительно переполошились. Начались поиски… – Коул немного помолчал, искоса поглядывая на Реми. Губы его искривились в иронической усмешке. – А тут еще выяснилось, что все твои вещи остались в каюте. Не могла же ты отправиться путешествовать совсем налегке!

Теперь понятно, почему проверка гостиниц ничего не дала! Она остановилась на частной яхте.

– Значит, я приехала в Ниццу с родителями?

– Нет, они уехали туда раньше, а ты потом к ним присоединилась. Перед твоим приездом родители неделю отдыхали на яхте, а затем вы все вместе отпраздновали тридцатипятилетие их свадьбы.

– Ты тоже был на юбилее?

– Нет. Я был в это время на другом конце света – в Новом Орлеане.

– Работал, да? – догадалась Реми, в очередной раз изумившись его целеустремленности, его одержимости идеей успеха. – Ты все время работаешь. – Почему-то ей захотелось его упрекнуть. – Работа у тебя на первом месте!

Он сердито сверкнул глазами, но тут же устремил взгляд на дорогу.

– Ты мне уже это говорила.

Голос Коула звучал напряженно. Реми предпочла переменить тему разговора, однако, раз уж речь зашла о работе, у нее возник вполне закономерный вопрос:

– Послушай, а чем я занимаюсь? Ты сказал, я никогда не интересовалась семейным бизнесом. Но мне кажется, я не могла сидеть без дела.

– Ты эксперт краеведческого музея Луизианы. Особенно хорошо ты разбираешься во французском фарфоре семнадцатого и восемнадцатого веков. Это твой конек.

В памяти Реми вдруг промелькнуло изображение старинной вазы, расписанной цветами и купидонами. Золотое на розовом… И тут же всплыло название: «Севрский фарфор, стиль «мадам Помпадур». Может, она и не настоящий эксперт, но знает действительно много, Реми была в этом твердо уверена.

Рассказ Коула о ее приезде в Ниццу звучал весьма логично и убедительно. Но… что-то было не так. Да-да, ведь ее по-прежнему не покидало чувство, что ей срочно нужно домой. А Коул ничего не сказал о том, какие неприятности ждут ее дома.

Реми вздохнула и отвернулась к окну. Перед глазами мелькали незнакомые дома, архитектурные памятники… Наконец она сообразила, что они едут по проспекту Феликса Фора, приближаясь к площади Массена. Реми напряженно вгляделась в даль.

В просветах между раскидистыми платанами и стройными кипарисами показались искристые струи фонтанов и ухмыляющаяся физиономия гигантского короля из папье-маше. Реми всматривалась в каждое дерево, пытаясь определить, о какое она ударилась головой. И изумлялась тому, насколько безмятежно выглядит сейчас пустынная площадь…

Растерянно глядя по сторонам, она машинально отметила, что Коул остановил машину у пешеходного перехода и пропустил женщину с коляской. Потом двинулся дальше. Однако на следующем перекрестке не свернул, как ожидала Реми, а поехал по Верденскому проспекту.

– Надо было повернуть на ту улицу! Здесь мы попадем в пробку, – заволновалась Реми.

– Я знаю. – Он притормозил, выруливая на Английский бульвар. – Но тогда почему ты поехал сюда? – недоуменно спросила Реми. – Ты же говорил, мы должны как можно скорее вернуться в Новый Орлеан.

– Так и будет, но нужно разобраться с твоим паспортом.

– В каком смысле «разобраться»?

– Видишь ли… у тебя его нет… пока. Но я надеюсь, что к нашему приезду в гостиницу он будет готов.

6

Через несколько минут Коул подъехал к отелю «Негреско». Швейцар в шляпе с пером, в синей ливрее с алыми галунами и до блеска начищенных сапогах открыл перед Реми дверцу машины. Опершись на его руку в лайковой перчатке, она вышла и подождала, пока Коул наденет пиджак, искусно маскирующий его могучие бицепсы. От нечего делать Реми вглядывалась в лицо брата, с высокими скулами и волевым квадратным подбородком. На загорелой коже не было ни единой морщинки.

И внезапно ею овладела странная уверенность: он добился столь высокого положения вовсе не из-за семейных связей. Нет, Коул стал президентом компании благодаря профессионализму, напористости, организаторским и лидерским качествам. В памяти Реми всплыла картинка: Коул в рубашке с короткими рукавами, крепкий и энергичный, отдает распоряжения докерам, не уступая им в выносливости и физической силе. Воспоминание возникло без малейших усилий с ее стороны, и с той же легкостью она затем вспомнила другую ситуацию: Коул председательствует на совете директоров, которые нехотя ему подчиняются, ибо ценят его деловые качества. Да, но почему нехотя? С чего она это взяла?

Однако она не успела разобраться в своих впечатлениях, поймав на себе пристальный взгляд Коула. Он смотрел, будто пытался заглянуть ей в душу. Между ними, казалось, даже воздух сгустился. Реми напряглась, стараясь угадать, о чем думает Коул. Что ему нужно?

И тут напряжение как рукой сняло.

– Пойдем? – непринужденно спросил Коул.

– Да, конечно. – Реми резко повернулась и поспешила к отелю, чувствуя на своем затылке горячее дыхание Коула.

Интерьер гостиницы поражал своим великолепием. Вообще-то на Лазурном берегу было много подобных отелей, но «Негреско» считался особенно стильным. Здание было занесено в списки архитектурных памятников. Реми, правда, решила, что его правильнее будет назвать памятником обществу потребления. Во время второй мировой войны в здании гостиницы располагался военный госпиталь. Потом там сделали шикарный ремонт и устроили отель для миллионеров. Стеклянный купол и мраморные полы в так называемой «Королевской гостиной» неискушенному человеку могли показаться всего лишь роскошной бутафорией, однако Реми по достоинству оценила хрустальную люстру и опытным взглядом искусствоведа моментально отметила подлинные старинные гобелены на стенах.

Коул обнял ее за плечи, подводя к администратору, и у Реми на мгновение помутилось в глазах. Ей страстно захотелось дотронуться до него и ощутить ответные прикосновения. Господи, что с ней творится? Наверное, она стосковалась по мужским ласкам…

– У меня есть муж? – неожиданно спросила Реми.

– Нет. – Вероятно, Коула ее вопрос удивил, однако он не подал виду.

– Разведена?

– Нет.

– Но неужели я так и была всегда одна?

– Нет, – покачал головой Коул. – У тебя был жених.

– И что с ним случилось?

– Он утонул, катаясь на лодке по озеру Поншартрен.

У Реми защемило сердце.

– Как его звали?

– Ник Остин, – отрывисто сказал Коул.

В душе Реми шевельнулось смутное воспоминание о чем-то давно прошедшем и позабытом… Она подняла на Коула глаза. Брат смотрел на нее холодно и отчужденно.

– Ты не любил его. – Это прозвучало не как вопрос, а скорее как утверждение.

– Я его не знал.

И опять Реми поразила резкость его тона. Как будто любое упоминание о ее покойном женихе ему неприятно… Но почему? Не может же он ее ревновать! Внезапно ей пришла в голову еще одна мысль.

– Коул, а ты женат?

Он удивленно вскинул на нее глаза, но тут же потупился.

– Нет.

Реми испытала странное облегчение. Нет, она решительно не понимала своих реакций! Чему она радуется? Откуда у нее собственнические инстинкты по отношению к брату?

Коул подошел к конторке администратора, а она осталась сидеть в кресле, пытаясь разобраться в своих чувствах.

– Он еще не привез твой паспорт, – сказал, вернувшись, Коул. – Ладно, ничего страшного. Я договорился, чтобы тебе дали ключи от номера. Не будешь же ты дожидаться его в вестибюле!

Реми задел саркастический тон брата. С чего он взял, будто она считает ниже своего достоинства подождать кого-то в вестибюле? Но возмутиться не успела. Подошел гостиничный служащий, и ссора была на время предотвращена.

Реми молча доехала в лифте до нужного этажа, прошла по коридору и очутилась в роскошно обставленном номере. Подойдя к окну, она сделала вид, будто осматривает окрестности. Она с нетерпением ожидала ухода служащего, но тот долго и упорно расписывал Коулу достоинства «люкса». Наконец дверь за ним закрылась. Реми тут же оторвалась от созерцания красот залива.

Коул, не глядя на нее, запер дверь, ослабил узел на галстуке, расстегнул верхнюю пуговку рубашки и потянулся к телефону, который стоял на секретере из черного эбенового дерева.

– Я закажу кофе. Может, ты хочешь еще что-нибудь?

– Да. Я хочу получить объяснения, почему ты разговаривал со мной в таком издевательском тоне. Или это не издевка, а братская шутка?

– Братская? – Коул недоуменно поднял брови. – Но я не брат тебе, Реми.

У нее от изумления даже рот раскрылся.

– Как?! Я… я думала… в больнице же говорили…

Реми осеклась, пытаясь вспомнить, кто ввел ее в заблуждение.

– Я тебе не брат, Реми, – повторил, усмехаясь, Коул.

– Но… тогда кто ты?

– Я же представился: Коул Бьюкенен, президент «Кресент Лайн».

– Да, но инспектор Арманд сказал, что за мной должен приехать брат, – пролепетала Реми, наконец вспомнив, кто сбил ее с толку. – Где он?

– Гейб вот-вот приедет… с твоим паспортом.

– Хорошо… а кто же тогда я? Как моя фамилия? – воскликнула Реми, даже не пытаясь скрыть своей растерянности и злости.

– Реми Жардин.

Реми вдруг вспомнила, как она ругала себя за то, что ее физически тянет к брату, и вскипела:

– Подонок!

Она хотела влепить ему пощечину, но Коул перехватил ее руку. Реми замахнулась другой рукой, но Бьюкенен и на этот раз оказался проворнее.

– Почему ты не признался в больнице, что ты не мой брат? – прошипела Реми, исподтишка стараясь высвободить руки, но не желая унижаться до открытой борьбы.

– Но я и не выдавал себя за твоего брата. Если у тебя возникла такая фантазия, это твои личные трудности. Я тут ни при чем.

– Но ты позволил мне так думать!

– К сожалению, я не властен над твоими мыслями и умозаключениями. Иначе бы… – Коул оборвал себя на полуслове и, помолчав, сухо произнес: – Короче говоря, я понятия не имел, что ты считаешь меня своим братом, Реми. Хотя, даже если бы догадался, вряд ли стал бы тебя переубеждать. И знаешь почему? У тебя слишком развиты родственные чувства. Ты бы не ушла из больницы с чужим человеком.

– Иными словами, цель оправдывает средства.

Он резко вскинул голову.

– Это уж как тебе нравится, Реми. Ты всегда веришь лишь тому, чему тебе хочется верить.

Подняв на Коула глаза, Реми неожиданно вспомнила, как он ее обнял при встрече и непринужденно назвал по имени… И как она воспламенилась от его прикосновения.

– Мы любовники? – спросила она напрямик.

Коул медленно разжал пальцы и погладил ее побелевшие запястья.

– Да.

– Я должна была догадаться, – пробормотала Реми. – Но почему ты мне не сказал?

– Ты все забыла, а я предпочел не напоминать… Подумал, может, оно и к лучшему.

– Почему? – нахмурилась Реми и, не дожидаясь ответа, добавила: – Мы что, поссорились?

– Ну… в некотором смысле да. – В словах Коула был какой-то непонятный подтекст.

– Из-за чего? – Не в этой ли ссоре крылась причина ее беспокойства и стремления отправиться… неизвестно, правда, куда?

– Какая разница? Ты все равно не помнишь.

Коул отпустил ее руки и подошел к окну, устало массируя шею, заболевшую от напряжения.

– Коул… А я… люблю тебя?

Он прерывисто вздохнул.

– Откуда мне знать?

Реми молчала.

Наконец Коул не выдержал:

– По крайней мере: ты мне говорила, что любишь.

– А ты меня любишь? – спросила Реми, приблизившись к Коулу.

Они смотрели друг на друга всего один миг, но обоим показалось, что прошла целая вечность. Затем Коул привлек ее к себе и поцеловал в губы. У Реми закружилась голова. Она мгновенно вспомнила ощущения, которые ей не раз доводилось испытывать в его объятиях, и поразилась тому, насколько они сильны.

Оторвавшись от ее губ, Коул погладил Реми по щеке.

– Я от тебя без ума. С самой первой встречи. – Его горячее дыхание обдавало ее нежную кожу.

– А когда мы с тобой встретились?

Реми закрыла глаза, наслаждаясь прикосновениями возлюбленного. Коул поцеловал ее в висок, в волосы, в ухо.

– Примерно год назад. Фрезер устроил банкет и пригласил меня. Я в то время как раз был назначен президентом компании.

Коул живо помнил их первую встречу. В тот вечер для него существовала только она; ее глаза то озарялись радостью, то затуманивались… Он любовался стройной фигурой Реми и думал: «Вот истинное украшение этого праздника». Фрезер представил их друг другу, и Коул вежливо пожал ее протянутую руку. Его сразу же потянуло к ней, но он поспешил избавиться от соблазна. В карих глазах Реми зазывно плясали золотые огоньки, однако Коул проявил похвальное благоразумие и не поверил ей… Тогда не поверил…

– И ты начал за мной ухаживать, да? – Реми взъерошила его волосы и ласково дотронулась губами до подбородка.

– Какое там «ухаживать»?! Да я поклялся на пушечный выстрел к тебе не подходить.

Такое решение ему подсказывал элементарный здравый смысл.

– И что случилось потом?

– Мне хватило выдержки на полгода, а потом… Потом все полетело к чертовой матери.

Коул не преувеличивал. Причем неприятности начались у него сразу после сближения с Реми и с тех пор неуклонно росли, словно снежный ком. Но, держа ее в объятиях, он забывал про все на свете.

– Вот теперь ты говоришь правду… – прошептала Реми, потянувшись к его губам. – А до этого морочил мне голову.

Она трепетала, как бы впервые переживая близость с Коулом, ведь она не помнила предыдущих свиданий. В том, что они действительно любовники, Реми не сомневалась. И ее тело, и душа знали Коула. Воспоминания о нем изгладились из памяти, но жили где-то в глубинах подсознания. Это был человек, которого она любила.

Однако ощущения, охватившие ее сейчас, были для нее внове. Реми замирала от восторга, чувствуя, как рука Коула спускается по ее спине, и не могла оторваться от его губ. Перебирая пальцами густые каштановые волосы Коула, она удивилась: на вид упругие завитки казались такими мягкими, послушными. Но ведь он и сам такой: мягко стелет, да жестко спать…

Сгорая от желания, Реми еще теснее прижалась к возлюбленному. Ей хотелось раствориться в нем, стать с ним единым целым. Забывшись, она до крови укусила его губу. Коул дернулся, тихонько охнув от боли. Реми поспешила извиниться и, поцеловав больное место, положила ладони на мускулистую грудь Коула, вздымавшуюся при каждом вздохе. Руки Реми жаждали прикоснуться к его обнаженным плечам, но им мешали пиджак и рубашка.

Она потянулась к галстуку, однако Коул предпочел снять его сам. А когда Реми начала стаскивать с него пиджак, повел плечами, и пиджак упал на пол. Впившись в губы Коула жадным поцелуем, Реми принялась расстегивать его рубашку. Первые две пуговицы поддались легко, но третья заупрямилась. Тогда Реми, недолго думая, рванула рубашку, и пуговицы одна за другой попадали на пол. Пальцы Реми свободно заскользили по обнаженной груди Коула. Крепкая, бронзовая от загара, гладкая и горячая, она напоминала на ощупь нагревшееся на солнце железо, обтянутое атласной тканью. А какова его кожа на вкус? Реми припала губами к пульсирующей вене на шее Коула. По его телу пробежала легкая дрожь.

– Когда-нибудь, – глухо произнес он, уткнувшись лицом в волосы Реми и теребя воротник ее жакета, – ты заплатишь за все рубашки, которые ты на мне порвала, дорогая.

Она провела языком по его плечу и, подняв голову, заглянула ему в глаза.

– А ты заставь меня заплатить сейчас! Прямо сейчас, Коул!

Лучистый взгляд старался проникнуть в темную дымку его глаз.

Приняв дерзкий вызов Реми, Коул распахнул ее жакет и сорвал с плеч, не дав ей даже пошевелиться. Потом, словно заразившись ее нетерпением, рванул блузку так, что пуговицы разлетелись в разные стороны. Блузка тоже упала на пол, но он на этом не успокоился, а начал бороться с лифчиком, оголяя золотистые плечи. Не жалея дорогого кружева, Коул разорвал и его. И вот наконец его большие руки накрыли ее маленькие чувствительные груди.

Реми чуть не вскрикнула – настолько острым и неизведанным было это удовольствие, но Коул заглушил ее крик поцелуем. Обвив руками шею Коула, она притянула его к себе и позабыла обо всем на свете, стараясь лишь как можно крепче прижаться к его могучему торсу, почувствовать кожей живое тепло.

Ее ошеломляла собственная чувственность. Это было как извержение вулкана. С первой же минуты, едва Коул появился в клинике, Реми ощутила потаенное желание, и вот теперь оно вырвалось наружу. Она хотела этого мужчину – в этом желании таилась и сила ее, и слабость.

Коул подхватил Реми, как пушинку, и понес ее в спальню. По дороге она сбросила туфли и даже не оглянулась посмотреть, куда они упали.

Дойдя до кровати, Коул остановился, осторожно поставил Реми на пол и принялся расстегивать ремень на ее брюках. Заразившись его нетерпением, она начала стягивать с него рубашку.

Через пару минут вся их одежда лежала на полу, а они сами – на кровати. Наконец-то Реми получила возможность вдоволь налюбоваться телом Коула! Приподнявшись на локте, она провела губами по его подбородку и восхищенно замерла, глядя на широкую грудь и плечи любимого.

Губы Реми припали к его ключице, затем поднялись вверх по могучей шее и осторожно потрогали кадык. Чувствуя, как руки Коула поглаживают, ласкают, подзадоривают ее, Реми прочертила губами влажную полосу на его груди и прикоснулась языком к крошечной пуговке соска. У Коула вырвался одобрительный возглас. Она улыбнулась и потянулась рукой к его плоскому животу, по которому тут же словно пробежала легкая рябь, а затем опустила ладонь еще ниже, к островку курчавых волос…

Коул застонал, поймал ее руки и опрокинул на спину, прижав запястья к матрасу и не давая пошевелиться.

– Нет, – прошептал Коул, легонько покусывая нижнюю губу Реми. – Я слишком долго тебя не видел, Реми, и не хочу, чтобы это кончилось, не успев начаться.

С этими словами он впился в ее губы долгим поцелуем. В груди Реми всколыхнулись чувства, о существовании которых она раньше даже не подозревала. Коул покрыл поцелуями ее лицо, игриво пощекотал губами мочку уха. А когда его губы скользнули вниз по ее шее, Реми затрепетала от восторга.

Он по-прежнему прижимал ее запястья к постели, но Реми даже не пыталась вырваться. Добровольная пленница, она блаженствовала в море новых ощущений. Когда Коул притронулся к ее груди, Реми застонала, смутно сознавая: ведь Коул лишь повторяет то, что она до этого проделывала с ним! И это чудесно… Восхитительно!

Реми выгнула спину, подставляя Коулу грудь. Голова ее металась по подушке, веки были опущены, а губы приоткрылись. Коул не выдержал и, выпустив запястья Реми, обвил руками ее тело.

Какой маленькой и хрупкой она казалась в его объятиях! Но Коул прекрасно знал, сколь обманчиво это впечатление. В изящной оболочке таилась недюжинная сила. Не столько физическая, сколько сила духа, ибо Реми была волевой, бесстрашной и решительной женщиной. И это позволяло ей в любой ситуации оставаться самой собой. Сближение с Реми сулило беду, боль и страдание. Коул убедился в этом на собственном горьком опыте.

Однако сейчас Коул не думал об этом. Он ласкал ее грудь, наслаждаясь страстными вздохами и стонами, срывавшимися с губ Реми.

– Как я могла все это забыть? – с дрожью в голосе спросила она. – Как я могла, Коул?

Он снова потянулся к ее губам, бормоча:

– Какая разница? Разве сейчас это важно?

– Нет! – простонала она и, не размышляя уже ни о чем, попросила: – Люби меня, Коул.

Он ответил поцелуем. Она затрепетала. Ее тело жаждало наивысшего наслаждения. Коул с горечью подумал, что она забыла о дамокловом мече, занесенном над их головами. Ей невдомек, что скорее всего это их последняя любовная встреча. Но он-то не утратил памяти…

Однако сейчас они принадлежали друг другу, а все остальное было зыбким и нереальным. И Коул ухватился за это, как утопающий за соломинку.

Реми шепотом произнесла его имя и укусила в плечо.

– Я больше не могу, Коул! Возьми меня.

И опять, как когда-то давно, Коул не устоял перед искушением. Он лег на Реми и раздвинул ей ноги. Страсть захватила их, словно предчувствие надвигающейся летней грозы, когда солнце невыносимо печет, а ветер вздымается все выше и выше. Затем грянула буря, но они, тесно сплетясь в объятиях, героически выдержали ее яростный натиск.

7

Лежа на плече Коула, Реми потерлась щекой о его грудь. Она поражалась двойственности своих ощущений: ею овладела блаженная истома, но в то же время в глубине ее существа поднимался прилив свежих сил и энергии.

Подняв на Коула глаза, Реми не удержалась и провела пальцем по его квадратному подбородку.

– Нам с тобой всегда так хорошо?

– Нет. – Он улыбнулся с ленивой чувственностью. – Порой бывает еще лучше.

Реми скептически усмехнулась.

– Это невозможно.

Он прижал ее ладошку к губам и лукаво прищурился.

– Пожалуй, ты права.

Она засмеялась. Ей импонировало, что он не похваляется своими мужскими достоинствами.

– Ты поразительный человек.

Коул посерьезнел.

– Постарайся не забывать об этом, милая.

Наступила недолгая пауза. Оба лежали, затаив дыхание и не шевелясь.

Наконец Коул сказал:

– Пора вставать, Реми.

Она тихонько запротестовала:

– Нет-нет, давай еще полежим. Тут так уютно!

Коул погладил ее по плечу в знак согласия. Реми закрыла глаза, вдыхая пряный аромат страсти, до сих пор витавший в воздухе. Ей так хотелось удержать это мгновение! Пусть бы оно длилось вечно! А то ведь придется встать, одеться и… вспомнить… Она нахмурилась. При чем тут воспоминания? Почему она их так боится?

Какая-то мысль пронеслась в усталом мозгу, но ухватить ее Реми не успела. Тревожный сигнал из их общего с Коулом прошлого.

Но сколько Реми ни старалась вспомнить подробности их романа, у нее ничего не вышло. Воспоминания упорно ускользали.

Она снова занервничала.

– Я думаю, нам действительно пора вставать, – заявила Реми, приподнимаясь, но рука Коула безжизненно соскользнула с ее бедра. Он спал как сурок.

Реми улыбнулась и хотела было потрясти его за плечо, но в последний момент раздумала. Резкие черты Коула во сне смягчились, стали безмятежными и по-детски невинными. Она решила не тревожить его и, бесшумно выскользнув из постели, прокралась в ванную.

Быстро приняв душ, Реми накинула махровый халат, заботливо предоставленный в ее распоряжение администрацией гостиницы, и пригладила мокрые волосы. Потом осторожно приоткрыла дверь и выглянула в щелку. Коул лежал в той же самой позе, в какой она его оставила.

Реми подошла к вещам, валявшимся на полу, и принялась перебирать их, с улыбкой вспоминая, как им не терпелось поскорее раздеться. Она разложила одежду на две кучки – «мужскую» и «женскую» – и отправилась в гостиную разыскивать остальные предметы туалета, брошенные впопыхах.

Взгляд ее упал на телефон, стоявший на секретере. Реми поколебалась, покосилась на спальню, но потом все же сняла трубку и заказала кофе. Коул собирался сделать это, как только они пришли в номер, но отвлекся и позабыл. Довольная своей расторопностью, Реми представила себе, как она подаст кофе ему в постель, когда он проснется… Приятно будет его побаловать.

Она не спеша собрала одежду, принесла ее в спальню и положила вещи Коула на стул.

Неожиданно в номер постучали. Реми удивилась. Неужели принесли кофе? Так скоро? Она подбежала босиком к двери и распахнула ее настежь.

На пороге стоял мужчина в синем костюме. В руках он держал серый плащ и черный кожаный портфель. При виде Реми тревога на его лице сменилась облегчением.

– Реми! Ты?! Слава Богу!

Мужчина шагнул через порог, не отрывая от Реми радостного взгляда. Портфель и плащ упали на пол.

Она пристально всмотрелась в лицо незнакомца, и внезапно в памяти всплыла картинка: он добродушно смеется, прищурив карие глаза, а непокорная прядь рыжеватых волос упорно падает ему на лоб.

– Гейб…

И сразу нахлынули воспоминания детства… Брат качает ее на качелях… А вот они на верховой прогулке. Он скачет рядом и немилосердно потешается над ее первым поклонником. Гейб часто смеялся, всегда был безрассудным и беспечным. Сейчас в глазах повзрослевшего брата не плясали лукавые искорки, но лицо, как и прежде, озарялось добродушной улыбкой. Он раскинул руки, и Реми бросилась в его объятия.

– Даже не верится, что это ты, – пробормотала она, вспоминая Гейба мальчиком.

Брат слегка отстранился и заглянул в ее лицо, словно никак не мог наглядеться.

– Я приехал бы раньше, но… Коул улетел на нашем самолете в Марсель, и мне пришлось добираться обычным рейсом. А его задержали из-за технических неполадок и… – Гейб с трудом перевел дух. – Ты не представляешь себе, как я рад тебя видеть, Реми. Никогда больше не исчезай, слышишь? Где мы только тебя не искали.

– Мне и самой не хотелось бы повторять этот опыт.

– Когда я увидел фотографию, я тебя сразу узнал, – продолжал Гейб. – Господи, какой у тебя был жуткий вид: бинты, кровоподтеки… Что стряслось?

– Не знаю… вернее, не помню.

– Так это правда? У тебя действительно амнезия? – Брат вдруг посерьезнел, даже помрачнел и стал совсем не похож на юного улыбчивого Гейба, товарища ее детских игр. – И что, ты совсем ничего не помнишь?

– Ничего и никого, кроме тебя. Между прочим, ты первый, кого мне удалось вспомнить.

Реми взяла брата за руки, думая о том, как они были дружны в детстве, и мысленно сравнивая его тогдашний облик с нынешним.

– А ты здорово изменился, братец. Раньше ты все время смеялся, шутил, проказничал, а теперь повзрослел, стал серьезным и ответственным. – Она иронически улыбнулась и щелкнула пальцами по лацкану синего пиджака. – По-моему, ты даже грешишь консерватизмом.

– Но что поделать, если так сейчас одеваются все уважающие себя адвокаты, – с полуулыбкой принялся оправдываться Гейб.

– А ты адвокат?

– Да. Раз уж мне не суждено было стать актером, я решил податься в адвокаты.

Реми весело рассмеялась.

– Да-да, ты обожал паясничать. – Она припомнила еще одну деталь. – Если я не ошибаюсь, ты специалист по морскому праву…

– Да. И это вполне естественно, раз уж все наше семейство занимается судовым бизнесом. – Гейб помолчал и прочувствованно добавил: – Мы так волновались за тебя, Реми. Папа, тот даже вбил себе в голову, что тебя украли или убили… Короче, ему мерещились всякие ужасы.

– Жаль, но я не могу его вспомнить. – Реми нахмурилась, досадуя на то, что упоминание об отце не вызывает у нее никаких эмоций и образов. – Может, когда мы увидимся, что-нибудь всплывет?.. А почему отец не приехал вместе с тобой?

– Он хотел, но не смог.

– Почему? – снова заволновалась Реми. – Что с ним? Он заболел?

– Нет… просто сейчас неподходящий момент, вот и все. Да и потом, – Гейб улыбнулся, спеша перевести разговор, и обнял Реми за плечи, – к тебе же приехал твой брат-юрист, от которого будет гораздо больше проку, если возникнут какие-нибудь осложнения на таможне или на паспортном контроле. Послушай, а где Коул?

– Спит…

– Я здесь. – Коул показался в дверях спальни и, невозмутимо заправляя новую рубашку в брюки, поинтересовался: – Ну как, Гейб? Все нормально?

– Теперь, слава Богу, да.

Гейб непринужденно улыбнулся, однако Реми почувствовала в его поведении еле уловимую перемену: он разговаривал с Коулом отстраненно, словно с чужим. В чем дело? Гейб недолюбливает Коула или просто недоволен, обнаружив Коула в ее номере?

– Спасибо, что ты забрал Реми из клиники, – добавил Гейб, но и это прозвучало натянуто, формально.

Да, Гейб явно был невысокого мнения о Коуле. Однако проявлять откровенную враждебность остерегался.

Коул бросил на Гейба саркастический взгляд и застегнул манжеты.

– Не стоит благодарности, Гейб. Надеюсь, вы не против, – добавил он, обращаясь к ним обоим, – если я вас ненадолго покину. Надо выяснить, готов ли наш экипаж к отлету.

Едва Коул вышел за порог, Реми с любопытством посмотрела на Гейба.

– Ты его не любишь?

Брат с трудом выдержал ее взгляд и неопределенно махнул рукой.

– Ты даже не представляешь себе, в какое неловкое положение поставила меня твоя болезнь. Я ведь не знаю, помнишь ли ты хоть что-нибудь про Бьюкенена. Ведь… дело в том, что вы с ним… были какое-то время очень близки.

– О, это мне уже известно. – Реми было приятно вспомнить минуты, проведенные с Коулом.

– Боже, как я обрадовался, когда вы наконец расстались!

– А разве мы расстались?

У нее, по вполне естественным причинам, не сложилось такого впечатления.

– Так он тебе не сказал? – прокурорским тоном спросил Гейб.

– Ну… я знаю, что мы поссорились, – осторожно ответила Реми.

Гейб недовольно покачал головой.

– Я всегда говорил – у Бьюкенена просто нет совести! Неудивительно, что он сумел воспользоваться твоей болезнью.

Реми отвела глаза. Всего двадцать минут назад она была уверена, что влюблена в Коула. Влюблена серьезно, по-настоящему. Но может, она испытывала эти чувства когда-то давно, а потом охладела к нему? Гейб же намекает на это! Почему Коул ей солгал?

– Из-за чего мы расстались?

– Ты не объяснила. По крайней мере мне. А я не настаивал. Мне казалось, ты сама все расскажешь, если захочешь. Но я твердо знаю: вы расстались навсегда. Окончательно и бесповоротно.

– А Коул с этим согласился?

– Нет.

Ответ Гейба подтвердил предположения Реми: Коул хотел ее вернуть. Потому-то и поторопился уложить в постель, как только она дала ему понять, что не против. Наверное, счел это лучшим способом помириться… Да, но она-то желает примирения или нет?.. Ах, Господи, откуда ей знать? Она ведь даже не помнит, почему они расстались! Вероятно, он чем-то ее обидел, и она не смогла его простить. Но что он такого сделал? И почему ей по-прежнему кажется необходимым как можно скорее вернуться в Новый Орлеан? Неужели от ее возвращения и вправду зависит нечто очень важное?

– По правде сказать, Реми, – нарушил молчание Гейб, – я с самого начала не одобрял ваш роман. И оказался прав. Родственный инстинкт, он, знаешь ли, не подводит. Я желаю тебе добра, а с Коулом Бьюкененом ты не могла быть счастлива. Я не сомневался, что в конце концов ты в нем разочаруешься. Хотя поверь, не испытал никакого удовольствия, когда мои догадки подтвердились…

– Что ты имеешь в виду? Какие догадки? – резко перебила брата Реми.

Гейб был явно смущен. Повернувшись к сестре спиной, он подошел к окну, расстегнул пиджак и засунул большие пальцы рук под брючный ремень.

– Жаль, что ты не помнишь. Но, с другой стороны… кто-нибудь тебе все равно расскажет… так лучше уж это сделать мне. – Он помолчал и, не отрывая взгляда от окна, продолжил: – У Коула другая система ценностей, иные принципы, отличные от твоих. Это человек не нашего круга, Реми. Конечно, он, как и мы, родился в Новом Орлеане, но на другом берегу реки, в так называемом «Алжире». Трудно себе представить что-то более далекое от фешенебельного Гардена, где росли мы с тобой.

Реми рассеянно кивнула, вспоминая трущобы, заслужившие печальную славу рассадника преступности. «Алжир» располагался прямо напротив Французского квартала, их разделяла Миссисипи. Вид убогих лачуг и грязных крохотных двориков «Алжира» резко контрастировал с улицами Гардена, где старинные особняки с колоннами утопали в зелени роскошных садов.

– Человек, родившийся в трущобах, – продолжал Гейб, – вырастает ожесточенным, безжалостным.

Реми нахмурилась… Коула действительно нельзя было назвать добряком, но она бы не отважилась вменить ему это в вину. Да и вопрос о ценностях решался не столь однозначно.

– Ты ему не доверяешь?

Гейб замялся, но все же ответил:

– Не доверяю.

– Но ведь он президент нашей компании. Если ты о нем такого мнения, то зачем тогда…

– Видишь ли, – Гейб отвернулся от окна и посмотрел на сестру в упор, – мы рассчитывали, что он нам подойдет. Коул – опытный, квалифицированный специалист, у него репутация человека, который способен спасти идущую ко дну судовладельческую компанию. Мы, правда, слышали, что у него нетрадиционный подход к делу, но, насколько нам известно, ни в каких противозаконных действиях он уличен не был. Все эксперты давали ему очень высокую оценку, а ты же понимаешь, как это важно. Вот мы его и наняли.

– И теперь ты подозреваешь Коула в махинациях, – с полувопросительной интонацией сказала Реми.

Брат вздрогнул, явно испугавшись, не сболтнул ли лишнего.

– Мы с тобой уклонились от темы, – поспешно произнес Гейб. – Речь сейчас не о Коуле, а о тебе. Мне не хочется, чтобы твое имя упоминалось рядом с именем человека, на которого падает подозрение. Пусть даже необоснованное. Что же касается нашей компании, то скажу одно: я недоволен контрактом, который мы заключили с Коулом. Может быть, во мне говорит профессиональный юрист, но тем не менее… Этот контракт связывает совет директоров по рукам и ногам, а Коулу, наоборот, дает слишком большую власть. По-моему, Бьюкенен жаждет завладеть компанией и рассчитывает, что роман с тобой поможет ему в осуществлении его замыслов.

Неужели это возможно?.. В принципе, если рассуждать логически, подобный вариант не исключен. Человек, выросший в трущобах и нищете, а затем возвысившийся настолько, что ему удалось занять пост президента крупнейшей судовой компании, по определению должен быть агрессивным и честолюбивым. Войдя во вкус, он, естественно, будет жаждать все большей и большей власти.

У Реми тревожно защемило сердце.

– Но при чем тут наш роман?

– Тебе принадлежит довольно большая доля акций, и потом, ты же входишь в совет директоров, – терпеливо объяснил Гейб, ласково глядя на сестру. – Наше семейство вообще довольно влиятельное.

Реми почему-то подумала, что брат прибедняется, но предпочла не заострять на этом внимание. Лучше поговорить о другом. Восстанавливая по крохам образ своего прошлого, Реми жадно ловила любые сведения, особенно такие, которые могли подсказать, отчего ее не покидает чувство надвигающейся беды.

– Ты обмолвился, что Коул якобы известен своим умением спасать гибнущие компании. Выходит, дела «Кресент Лайн» из рук вон плохи?

Гейб пожал плечами.

– В последние годы компания понесла большие убытки, но не надо драматизировать, ничего катастрофического не происходит. В любом бизнесе бывают перепады.

– Тогда, значит, вы его наняли по другой причине? – Реми машинально провела рукой по уже высохшим волосам.

Она никак не могла свести концы с концами…

– Да. Папа хотел отойти от дел. Он проработал в компании тридцать лет, а от Марка проку никогда не было. Марк не интересуется бизнесом.

– Марк? Кто он такой?

– Марк – папин брат, наш дядя. – Гейб недоуменно вскинул голову, но тут же спохватился: – Ах, да! Я совсем забыл. Ты и его, наверное, не помнишь.

– Не помню.

– Марк на несколько лет моложе папы. У него карие глаза и темные курчавые волосы, слегка тронутые сединой. – Гейб помолчал, не зная, что еще сказать. – После смерти дедушки во главе компании встали Марк с папой. Но Марк всегда только представительствовал, а в финансовые проблемы предпочитал не вникать. Надо отдать ему должное, связи он устанавливает потрясающе. У него феноменальное чутье на людей, Реми. Он со всеми находит общий язык, всех наших служащих знает по именам. Марк может явиться в док, скинуть пиджак, снять галстук и общаться с грузчиками на равных: пить с ними пиво, рассказывать всякие байки. А потом, в тот же вечер, надев смокинг и белый галстук, отправляется в посольство и непринужденно беседует с дипломатами о мировой политике. Его все обожают. И немудрено, Марк – настоящий светский лев.

Однако Реми совсем не помнила дядю. Рассказы Гейба не находили отклика в ее душе.

– Мне очень жаль, но я все позабыла.

– А его сына Ланса помнишь? Он мой ровесник, у нас с ним разница всего в несколько месяцев. Ланс тоже работает в нашей компании, он бухгалтер. – Гейб подождал, не вызовут ли его слова у Реми каких-нибудь ассоциаций, но она смотрела по-прежнему бесстрастно. Тогда он осторожно произнес: – Вообще-то ты его не любишь.

– Почему? – удивилась Реми.

– Ты его называла надутым индюком и говорила, что он презирает женщин.

– А это действительно так?

– Вполне возможно, – кивнул Гейб. – Но меня лично это не удивляет, ведь перед ним ни одна женщина не может устоять. Лансу даже стараться особенно не нужно, достаточно пары взглядов. Когда мы с ним учились в колледже, я ему жутко завидовал. Даже до ненависти доходило. Если Ланс был рядом, на меня ни одна девушка не обращала внимания.

– Судя по твоим рассказам, этот Ланс – писаный красавец.

Гейб тихо рассмеялся.

– К нему больше подходит выражение «дьявольски красив». Темные волосы, черные глаза, взгляд томный, зазывный. Заботливые матери держат своих дочерей подальше от таких красавчиков, а отцы мечтают всадить им пулю в лоб, потому что девчонки сходят по ним с ума.

– Насколько я понимаю, он у нас донжуан, ведет вольную холостую жизнь, да? – В голосе Реми невольно прозвучала неприязнь, однако она не понимала, в чем тут причина. То ли рассказ брата вызвал у нее такие эмоции, то ли у нее есть какие-то личные претензии к Лансу.

– О нет, Ланс не холостяк. Три года назад он женился, у него двухлетний сын, и скоро родится второй ребенок.

– Значит, он женатый плейбой, – хмыкнула Реми.

– Давай будем реалистами. – Гейб поспешил встать на защиту кузена. – Представь себе, что ты пришла на банкет и тебя потчуют разными лакомствами. Неужели ты найдешь в себе силы отказаться? С какой стати? Человек слаб, Реми.

– А Ланс тем более.

Интересно, почему у нее это вырвалось? Реми недоуменно подняла брови, но тут же отмахнулась от этого вопроса. Все равно она не знает на него ответа! Лучше поинтересоваться другим.

– Ты говорил, он бухгалтер? – спросила она.

– Да. Как видишь, ни у меня, ни у Ланса не было опыта да и желания стать во главе компании. Поэтому нам и пришлось искать замену отцу на стороне.

В дверь постучали.

– Наверное, кофе принесли, – сказала Реми.

В комнату вплыл официант, с видом фокусника держащий на ладони тяжелый поднос. Воцарилась гнетущая тишина, но официант и глазом не моргнул, а принялся невозмутимо расставлять посуду на журнальном столике: сначала поставил фарфоровые чашки и блюдца, потом молочник со сливками и сахарницу. А посередине водрузил вазу с цветами.

– Налить вам кофе, мадам? – спросил официант, взяв в руки кофейник из нержавеющей стали.

– Нет, спасибо.

– Хорошо, мадам, – высокомерно фыркнул молодой человек, протягивая Реми счет.

Реми торопливо расписалась и вернула ему бумажку. Официант удалился.

– Выпьешь кофейку? – спросила она брата.

– С удовольствием.

Реми налила в чашки дымящийся кофе и потянулась за сливками.

– Ты любишь, чтобы сливок было много, а сахару чуть-чуть, так ведь?

– Совершенно верно, – усмехнулся Гейб. – Я вижу, память к тебе постепенно возвращается.

– Мне тоже хотелось бы в это верить, – с деланной небрежностью откликнулась Реми.

– Но что с тобой все-таки произошло, Реми? Почему ты потеряла память? Я так до конца и не понял. Это был несчастный случай, да?

– Инспектор полиции говорит, я отбивалась от какого-то типа. – Реми отхлебнула кофе и поморщилась, вспомнив, как саднили опухшие губы. – Он меня ударил. Я упала, стукнулась головой о дерево и потеряла сознание. Очнулась уже в больнице. Мне наложили на рану полдюжины швов. Я ничего не помнила. Кто я, где живу, чем занимаюсь – все тонуло в тумане. Врач сказал, что амнезия – это следствие травмы, ведь у меня было сотрясение мозга.

– А мужчину, который на тебя напал, поймали?

– Нет. Он бросился бежать и исчез в толпе. Полиции даже не удалось получить его детального описания, а я… я не могла им помочь. Мне до сих пор не понятно, был это мой знакомый или какой-то чужой человек. – Реми вздохнула. – Послушай, а что тебе известно про события того вечера, Гейб? Как это я оказалась на площади Массена?

– В тот вечер мы собрались в отеле недалеко от площади, – нерешительно произнес Гейб. – Мы – это ты, я, Марк с тетей Кристиной, Ланс с женой Джули, Диана, Кэти и их мужья. – Гейб перехватил недоуменный взгляд сестры и поспешил пояснить: – Диана и Кэти – дочери Марка, они обе младше Ланса. Хоть это и наши двоюродные сестры, надо признаться, я их недолюбливаю. Они пустые и тщеславные, думают только о том, как бы свести знакомства с «нужными людьми», одеться по последней моде и дать детям «приличное образование»… Но что поделаешь? В тот вечер мы праздновали карнавал, и, естественно, не обошлось без наших милых сестричек. В последний раз я тебя видел в толпе родственников. Потом ты куда-то исчезла. Я решил, что ты вернулась на яхту. Меня это не удивило. В конце концов, все эти празднества нам давно осточертели. Ну а на следующий день, когда тебя не оказалось на борту, никто тоже не насторожился. Ты собиралась уезжать, мы об этом знали. Мне – как, впрочем, и остальным – даже в голову не пришло, что с тобой случилось несчастье. Мы бы не улетели из Ниццы, если бы заподозрили неладное.

– Да, конечно.

Неожиданно в номер вошел Коул. При виде его Реми виновато потупилась. Коул остановился в дверях, пристально глядя на нее, но она старалась не встречаться с ним глазами. Она больше не доверяла ему, но в то же время у нее Бог знает почему было смутное ощущение, будто она совершает предательство.

– Ну что? Экипаж готов? – спросил Гейб.

– Да, летчики уже на пути в аэропорт. Нам надо поторопиться. Теперь все зависит от нас.

– Дайте мне на сборы двадцать минут, – попросила Реми и торопливо вышла из комнаты.

8

Реми видела в иллюминатор заходящее солнце, позолотившее на прощание пляжи и здания Ниццы. Чем выше взмывал самолет над заливом, тем меньше казались элегантные гранд-отели на Английском бульваре. Вот уже и «Касл-Хилл», этакий опознавательный знак города, который заметен практически с любой точки, превратился в расплывчатое пятнышко, а зеленые холмы и далекие горы, наоборот, выросли и нависли над Ниццей. Вскоре город исчез. Реми откинулась на спинку сиденья и закрыла глаза.

Она возвращалась на родину, в Новый Орлеан… Но при этом не испытывала радости. Наоборот, в ее душе прочно поселилась смутная тревога.

– Устала? – спросил Гейб, сидевший по другую сторону прохода.

– Нет, – печально покачала головой Реми.

Уж лучше бы она валилась с ног от усталости! Тогда ей было бы не до размышлений, которые все равно ни к чему не приводят, а только вгоняют ее в уныние.

Реми опять стало не по себе. Отстегнув ремень, она взяла сумку и собралась пойти в туалет, но тут ее взгляд упал на Коула. Он сидел сзади нее, облокотившись о поручень кресла и задумчиво приложив указательный палец ко рту.

Реми не могла определить, что таилось в глубине его серых глаз. Когда Коул хотел, он умел прекрасно скрывать свои чувства. Реми нерешительно замерла, но потом все же зашла в туалет и внимательно вгляделась в свое отражение в зеркале, по ее лицу можно читать, как по открытой книге. Да-да, она даже чересчур откровенно выражает свои эмоции, решила Реми, вспомнив то, что произошло недавно между ней и Коулом.

Она достала косметичку и подкрасила коричневой тушью кончики ресниц, затем нарумянила щеки и намазала губы оранжевой помадой. Подставив запястья под струю холодной воды, она надеялась хоть немного охладить разгоряченную кровь. Но все усилия оказались напрасны. Наконец Реми сдалась и вытерла руки полотенцем, на котором была вышита монограмма компании.

Выйдя из туалета, она увидела Коула. Он стоял на пороге маленькой кухоньки, чуть наклонив голову, чтобы не удариться о потолок, и держал в одной руке кофейник, а в другой чашку. Когда Реми щелкнула задвижкой, отпирая дверь, Коул повернулся на звук и бесстрастно воззрился на нее.

– Хочешь кофе?

Реми кивнула, но тут же спохватилась – после кофе она не уснет. Коул будто прочитал ее мысли и поспешил добавить:

– Он без кофеина.

– Тогда давай. – Она взяла с кухонного столика чашку и протянула Коулу.

Их пальцы случайно соприкоснулись. Реми вскинула на Коула глаза и вдруг явственно вспомнила, как ее взволновали его страстные объятия… Теперь она бы побоялась назвать свои чувства любовью.

Какая-то тень пробежала по лицу Коула. Он горько сжал губы и, резко отвернувшись, взял со столика еще одну чашку. Неужели Коул догадался о ее сомнениях? Что ж, вполне может быть. Почему бы и нет?

– Ты говорил, мы поссорились… Но ведь это была не обычная ссора. Мы решили расстаться навсегда.

Реми взяла горячую чашку в ладони, словно пытаясь согреть вмиг озябшие руки.

На губах Коула заиграла холодная усмешка.

– Я так и думал, что Гейб не будет терять времени даром.

– Почему ты не сказал мне правду? – настаивала Реми. – Ты поступил нечестно!

– Насколько я понимаю, ты уже раскаиваешься в происшедшем. – Коул поднес чашку ко рту.

– Да, раскаиваюсь! – вызывающе заявила Реми, пристально глядя на Бьюкенена.

Но тут же поспешила отвести взгляд от его губ, унимая бешено забившееся сердце. Господи, ее по-прежнему тянет к Коулу! Тянет, несмотря ни на что!

– Жаль, что я так поторопилась. Прежде чем заниматься с тобой сексом, мне надо было вспомнить подоплеку наших отношений. – Реми говорила небрежно, но руки ее судорожно стискивали чашку: еще секунда, и хрупкий фарфор треснет. – Да… очень жаль…

– Мне тоже, – сухо ответил Коул.

Реми изумленно посмотрела на него.

– Ты-то о чем сожалеешь?

В глазах Коула сквозили затаенная тоска и злость. Он злился на себя за то, что не мог совладать со своей тоской.

– Жаль, что я не попросил миссис Франкс дать тебе от ворот поворот. Она бы сказала тебе, что я очень занят – и… ничего бы не было.

– Не понимаю, о чем ты говоришь… – недоуменно пробормотала Реми.

Потом до нее дошло.

– Ты имеешь в виду начало наших отношений? – тихо спросила она.

– Да, – так же тихо ответил Коул.

– Расскажи мне, как это было, – взмолилась Реми. – Я должна вспомнить! Кто такая миссис Франкс?

– Моя секретарша.

Коул смотрел на Реми, а сам слышал тот давний телефонный звонок. И словно со стороны видел себя… Вот он нажимает на кнопку переговорного устройства и рассеянно спрашивает…


– Что там у нас?

Коул сосредоточенно изучал бухгалтерские отчеты за июль.

– Вас хочет видеть мисс Жардин.

– Кто? – Коул оторвался от бумаг.

После короткой паузы секретарша повторила:

– Реми Жардин.

Голос ее звучал немного смущенно и в то же время лукаво.

– Дочь Фрезера? – изумился Коул. – С какой ста… А впрочем, неважно. – Он умолк на полуслове и помолчал, не зная, на что решиться. Однако любопытство взяло вверх. – Ладно, пригласите ее войти.

Дверь открылась. Коул машинально встал: мать в детстве усердно обучала его хорошим манерам, и у него вошло в привычку вставать, приветствуя даму. Реми Жардин превзошла себя и выглядела даже лучше, чем при их первой встрече несколько месяцев назад. Хотя она и тогда показалась ему непревзойденной красавицей. При искусственном освещении волосы ее отливали рыжиной и еще ярче оттеняли бледность лица, на котором был сейчас написан неподдельный интерес.

Услышав тихое шуршание кораллово-красного шелка, Коул повнимательней пригляделся к ее платью. И к тому, что скрывалось под ним. Тонкий полупрозрачный материал красиво облегал изгибы стройного тела.

Реми же внимательно осмотрела кабинет, на отделку которого в свое время вырубили целую рощу, поскольку тогда в моде были настенные панели из красного дерева. Заметив, что дедушкин портрет висит на привычном месте, Реми усмехнулась и подошла к массивному письменному столу. В ее карих глазах, устремленных на Коула, плясали смешливые золотистые огоньки.

Хорошо зная этот тип женщин, Коул ожидал, что она потупится и томно посмотрит на него из-под длинных ресниц. Однако ожидания его не оправдались. Наоборот, Реми проявила удивительное прямодушие.

– Я думала, вы тут все переоборудовали, – сказала она. – А кабинет остался точно таким же, каким был при папе.

– У компании серьезные финансовые трудности, – небрежно бросил Коул и, смерив взглядом широченный стол, решил, что можно не обмениваться рукопожатием – все равно им не дотянуться друг до друга. – Зачем швырять деньги на ветер? Прошу вас, садитесь, мисс Жардин.

Он кивнул на кожаное кресло.

– Спасибо.

– Надеюсь, вы не обидетесь на мои слова, но ваш визит для меня неожиданность, мисс Жардин, – осторожно произнес Коул. – У вас есть ко мне какое-то дело?

– Да. Я хочу пригласить вас на ленч, мистер Бьюкенен, – заявила Реми.

И Коулу сразу стало ясно, что эта богатая молодая женщина привыкла всегда добиваться своего.

Он инстинктивно занял оборонительную позицию, хотя и постарался прикрыть раздражение любезной улыбкой.

– Извините, но я…

– Я уже ознакомилась с вашим расписанием, мистер Бьюкенен, – перебила Коула дочь Фрезера, – и выяснила, что до трех часов вы свободны. Да и потом… я же хочу поговорить с вами по делу.

– Вот как? О чем же?

От Реми пахло гарденией и сандаловым деревом, и этот запах был таким же дерзким и женственным, как и она сама.

– О компании.

– Неужели? Это удивительно. Насколько я понимаю, вы никогда не интересовались бизнесом, а на совете директоров появлялись только по необходимости.

Реми не моргнув глазом снесла издевку, сквозившую в словах Коула, однако тон ее стал более прохладным.

– Вы совершенно правы, мистер Бьюкенен. Я не интересуюсь делами компании, но мне зато интересно, кто ее возглавляет. И поскольку теперь во главе нашей фирмы встали вы, я решила познакомиться с вами поближе.

– А вам не кажется, что разумнее было сделать это до того, как меня назначили директором, мисс Жардин?

Реми улыбнулась, нисколько не смутившись, и Коул невольно залюбовался ямочками на ее щеках.

– Как говорится, лучше поздно, чем никогда, мистер Бьюкенен. Да и потом… меня изумил ваш отказ стать членом клуба, в который вас зазывал мой отец. Если я не ошибаюсь, вы сказали ему: «Плевать мне на то, что этот клуб один из самых элитарных в штате».

Реми широко улыбнулась и немного помолчала, разглядывая Коула с откровенным любопытством.

– Бедный папочка до сих пор не оправился от шока, – лукаво продолжала она после паузы. – Поскольку вы родом из Нового Орлеана, для вас не секрет, что сотни людей готовы выложить кучу денег за членство в этом клубе…

– Я вырос в бедном районе Нового Орлеана, мисс Жардин, и совершенно не рвусь общаться с обитателями богатых кварталов.

– Но вы могли бы завести в этом клубе очень полезные знакомства.

– Очень может быть. Но «полезные знакомства» не пригодились вашему отцу, когда пришлось вытягивать идущую ко дну компанию, не так ли? Иначе с чего бы меня пригласили в совет директоров?

– Да, разумеется, – начала было Реми, но внезапно Коулу позвонила секретарша.

– Да? – Коул заметил, как напряженно звучит его голос, и страшно разозлился. Черт побери, нельзя допустить, чтобы богатая бездельница одержала над ним верх!

– Извините, что беспокою вас, мистер Бьюкенен, – озабоченно сказала миссис Франкс, – но вам принесли какую-то коробку. Посыльный говорит, вы велели доставить ее сюда.

– Да-да, верно. Пусть оставит коробку у вас.

– Но… с одной стороны коробка немного повреждена. Может, не отпускать этого человека, пока вы не вскроете посылку и не посмотрите, все ли там в поряд…

Коул не стал дожидаться, пока она договорит, а вскочил из-за стола и поспешил к двери, бросив Реми через плечо:

– Прошу прощения.

Он выскочил в приемную, где его поджидали худосочная миссис Франкс и посыльный в коричневой униформе. К ножке письменного стола была придвинута картонная коробка. Сосредоточенно нахмурившись, Коул осмотрел ее со всех сторон и достал из кармана брюк перочинный нож.

Аккуратно, стараясь не повредить содержимое коробки, он разрезал картон и достал красивую позолоченную раму, в которую была вставлена гравюра, выполненная в бледно-голубых тонах.

– Ну как? Цела? – с тревогой спросила миссис Франкс.

– Да, только рама слегка поцарапана, – ответил Коул, однако на всякий случай поставил гравюру на диван и тщательно ее осмотрел.

Потом, как бы не доверяя глазам, осторожно провел рукой по поверхности, пытаясь на ощупь определить, нет ли на гравюре царапин. К счастью, все было в порядке, и он наконец смог спокойно полюбоваться своим приобретением.

Но едва Коул погрузился в созерцание картины, как за его спиной раздалось тихое шуршание шелка и появилась Реми Жардин.

– О, какая старина! – восхитилась она, присев рядом с ним на корточки. – Гравюры на спортивные темы приобрели популярность с середины XVIII века и оставались в моде до тех пор, пока их не вытеснили фотографии. – В ее взгляде, устремленном на Коула, сквозило изумление. – В наши дни подобные произведения – и уж тем более так хорошо сохранившиеся – большая редкость.

– Я знаю. – Взгляд Коула скользнул по ее золотистым волосам, распущенным словно нарочно, чтобы мужчине захотелось их погладить.

– Изумительная работа! – с энтузиазмом продолжала Реми Жардин. – Обратите внимание, как тщательно все выписано… Это же верх изящества! Особенно мне нравятся зрители, следящие за поединком боксеров.

– Да, – кивнул Коул. – Англичане считали бокс благородным занятием, вполне достойным джентльменов. А американцы называли его грубым развлечением для людей «дна». Эта гравюра посвящена матчу между американцем Джоном Хинаном и английским чемпионом Томом Сейерсом. Между прочим, в толпе зрителей изображены принц Альберт, Теккерей и знаменитый английский карикатурист Томас Наст.

Коул выпрямился, подхватил Реми под локоть и помог ей встать. Он больше не мог притворяться, будто не замечает ее. В конце концов, она интересная женщина, очень даже интересная, и любой нормальный здоровый мужчина был бы польщен ее вниманием. Хотя… вообще-то Коул надеялся, что у него уже выработался иммунитет против подобных дамочек. Но – увы! Оказалось, что нет.

– Может, предъявим претензии за повреждение рамы при доставке, мистер Бьюкенен? – спросила секретарша.

– Не стоит тратить время на такие пустяки. Распишитесь в получении – и все, – ответил Коул и, взяв гравюру, удалился с ней в кабинет. Реми пошла за ним. Коул приложил картину к стене над столом и небрежно поинтересовался:

– У вас есть ко мне еще какие-нибудь дела, мисс Жардин?

Она усмехнулась.

– Да. Я пригласила вас на ленч, помните?

– Помню. – Выходит, она не забыла и не передумала.

– Не откажетесь же вы от приглашения одного из директоров «Кресент Лайн»!

Коулу как раз очень хотелось отказаться. Чутье подсказывало ему держаться от Реми подальше. Ему ведь уже не двадцать лет, и он прекрасно понимает, что это за штучка. В юности он, конечно, мог клюнуть на такую, но только дураки повторяют свои ошибки.

– И куда мы с вами пойдем? – равнодушно осведомился он, решив поскорее отделаться и позабыть про Реми Жардин.

– В «Галатур». – В улыбке Реми сквозило лукавство. – Но не беспокойтесь, мистер Бьюкенен. Компании за это платить не придется.

Однако у него возникло стойкое предчувствие, что уж он-то расплатится за все сполна.

Они пошли в ресторан, находящийся во Французском квартале. Впрочем, слово «пошли» в данном случае было неуместно. Летом по Новому Орлеану не ходили, а ползали – такая там царила удушливая жара.

Когда они пересекли Кэнал-стрит, отделявшую деловую часть города от узких улочек и тесно стоявших домишек района Вье-Карре, Коул невольно перенесся в прошлое. Затейливые чугунные решетки балконов, двери, ведущие во внутренние дворики, стук лошадиных копыт, старинные экипажи, в которых теперь катали туристов… Внезапно до него донеслись приглушенные звуки саксофона, и он узнал ритмы диксиленда… Низкий, с хрипотцой голос Реми странно волновал его, но Коул старался не думать об этом и сосредоточиться исключительно на смысле того, что она говорила… Старался и, увы, не мог.

За годы, проведенные вдали от Нового Орлеана, он успел позабыть, что в этом городе эротика разлита в воздухе и заряжает все вокруг сексуальной энергией. Причем для того, чтобы зарядиться, вовсе необязательно было идти на Бурбон-стрит, в район «красных фонарей». Там процветала грубая чувственность. А тонкая эротика сквозила в шелесте полупрозрачного платья его спутницы и в знойном воздухе, напоенном ароматом магнолий. Почему он целых полгода после своего возвращения сюда не вспоминал о любви? И почему вспомнил сейчас… рядом с Реми?

К тому моменту как они доплелись до «Галатура», длинная очередь, обычно выстраивавшаяся в обеденное время у входа в ресторан, уже съежилась и почти исчезла. Реми шепнула словечко метрдотелю, и их тут же усадили за столик в просторном светлом зале с зеркальными стенами. Посетители оживленно болтали, а под потолком лениво жужжали вентиляторы.

Окликнув знакомого официанта, Реми поинтересовалась, свежие ли моллюски. Она разговаривала с парнем как с давним приятелем. Коул критически усмехался, слушая их диалог. В фешенебельных кругах, к которым по рождению принадлежала Реми, считалось хорошим тоном поддерживать дружбу с официантами, поскольку это давало возможность быстро попасть в престижные рестораны типа «У Антуана», где имя официанта держалось в секрете и служило своеобразным паролем.

Проконсультировавшись с толстощеким Джозефом, Реми заказала на закуску устрицы, а на второе – жареную баранину. Коул выбрал коктейль из креветок и рыбу.

Когда официант ушел, Реми прошептала:

– Заранее предупреждаю: если вы не хотите, чтобы о чем-то растрезвонили на весь город, никогда не говорите про это в присутствии Джозефа. По меткому выражению нашей Нэтти, рот у него больше, чем Миссисипи.

– А кто такая Нэтти?

– Наша кухарка. Впрочем, она так давно живет с нами, что уже считается членом семьи.

– Понятно.

Коул мгновенно представил себе дородную негритянку, но вовремя удержался от комментариев. Вообще-то ему следовало сразу догадаться: дамы типа Реми Жардин не прочь выставить напоказ дружескую близость с прислугой. Им нравится демонстрировать свой либерализм.

Реми немного помолчала, наблюдая за Коулом, а потом небрежно спросила:

– Вы, я вижу, любите дары моря?

– На самом деле мое самое любимое блюдо – это фасоль с рисом.

Коул рассчитывал шокировать ее своей непритязательностью, но ошибся.

Реми рассмеялась, насмешливо сверкнув глазами.

– Мое тоже, только не говорите Джозефу.

Она отпила глоток сухого розового вина. Коул предпочитал виски с содовой.

– Нэтти изумительно готовит фасоль, – продолжала Реми. – Я такой нигде больше не едала. Вкусная, нежная – пальчики оближешь. Приправ немного. Нэтти выкладывает фасоль на рис и поливает все домашним соусом. Вы должны прийти к нам попробовать.

– Боюсь, у меня слишком много дел, мисс Жардин. Мне некогда вести светскую жизнь.

– Да-да, я слышала. Мой брат даже называет вас трудоголиком.

– Возможно, если бы ваш отец или дядя посвящали делам компании больше времени, мне не пришлось бы теперь засиживаться допоздна на работе, – сухо произнес Коул.

– Что ж, я сама напросилась на резкость, – пробормотала Реми и шутливо подняла бокал, словно собираясь выпить за здоровье Коула. – Между прочим, – небрежно добавила она, – я не обнаружила в бумагах сведений о вашей семье. Но, наверное, у вас все-таки есть родственники?

– Есть. – Он отвечал коротко и сдержанно, вовсе не желая развивать эту тему.

– Братья или сестры?

– Ни тех, ни других, – покачал головой Коул.

– А родители? Где они живут?

– Отец умер, когда мне было восемь. Мама живет здесь, в Новом Орлеане.

– Вот как? И вы часто с ней видитесь или… для этого у вас тоже не находится времени?

Девушка откровенно поддразнивала Коула, но добродушная улыбка смягчала колкость ее слов. Может быть, поэтому он не разозлился, а спокойно ответил:

– Примерно раз в неделю я заезжаю к ней в магазин. А иногда наведываюсь и домой.

– Вот как? А что у нее за магазин?

– Небольшая антикварная лавка.

– Правда? На Ройал-стрит?

Коул еле заметно усмехнулся.

– Нет, на Мэгэзин. Там не такая рафинированная публика.

Джозеф принес закуски. Дождавшись, пока он в очередной раз удалится, Реми поддела вилкой устрицу и осведомилась:

– Значит, ваша мать торгует антиквариатом?

– «Антиквариат» слишком громко звучит, – усмехнулся Коул. – Я бы выразился поскромнее. Там продаются старинные игрушки, кружевные занавеси, безделушки, – короче, всякие мелочи.

– И как называется ее лавка?

– «Лимонное дерево». А почему вы спрашиваете?

– Просто интересуюсь. – Реми пожала плечами, и тонкая ткань на мгновение натянулась на груди, подчеркнув соблазнительные округлости.

Коул отвел взгляд. Он не хотел этого замечать! Но… поделать с собой ничего не мог: Реми Жардин ему нравилась. Его тянуло к ней и когда они медленно брели по улицам, направляясь к ресторану, и еще раньше, как только она переступила порог его кабинета. Да что греха таить! Он уже полгода не может ее позабыть.

Однако Коул поспешно отогнал эти мысли.

– Я полагал, вы пригласили меня на ленч, чтобы обсудить какие-то дела, – чопорно произнес он, уставившись в тарелку.

– О нет! Я ничего такого не говорила! – не растерялась Реми. – Мне просто хотелось узнать вас поближе. – Она принялась за следующую устрицу. – Кстати, где вы раздобыли такую прекрасную гравюру?

Коул ответил после некоторого колебания:

– Месяц назад, когда я был в Лондоне, у меня выдалась пара свободных часов, и я зашел к «Кристи».

– К «Кристи»? А я там проходила практику, когда изучала французский фарфор восемнадцатого века, – обрадовалась Реми. – Интересно, они еще не избавились от Шакала?

– От кого? – недоуменно переспросил Коул.

– Ну… там работал совершенно невыносимый тип… разумеется, француз. Его звали Жак. Он обо всем судил с видом знатока. Обо всем на свете, представляете?! Мы его терпеть не могли и постоянно изводили беднягу. – Реми забавно подмигнула Коулу. – У этого Жака был очень странный смех… казалось, воет шакал. Так вот, мы из кожи вон вылезали, чтобы его рассмешить. Особенно если в салон приходил какой-нибудь важный клиент.

– Представляю, – кивнул Коул.

– Я не сомневалась, что вы меня поймете, – невозмутимо улыбнулась Реми. – А вы, значит, коллекционируете гравюры, посвященные спорту?

Коул вспомнил, как профессионально она оценила гравюру. Он бы легко нашел с ней общий язык, беседуя об искусстве, но… именно поэтому предпочел уклониться от серьезного разговора.

– Вряд ли по вашим меркам пять-шесть гравюр можно считать коллекцией.

– Вот как? А каковы, позвольте поинтересоваться, мои мерки? – Реми, похоже, позабавили его слова.

– Например, я уверен, что вы и ваши друзья коллекционируете не гравюры, а живопись. Я же не могу себе этого позволить.

Реми потупилась.

– Вы не очень высокого мнения о моем семействе и наших друзьях, не правда ли?

Он замялся, но потом решил рубить наотмашь:

– Честно говоря, да.

– Почему? – Реми задумчиво поглядела на Коула.

Доев креветочный коктейль, он отложил вилку и спокойно выдержал ее взгляд.

– Посмотрите, в каком жалком состоянии «Кресент Лайн», и вы найдете ответ на свой вопрос. Ваше семейство высосало из компании все соки, вы получали дивиденды, а фирма разорялась. Вы изымали средства из оборота, потому что пеклись только о себе, стремясь поддерживать привычный уровень жизни. На компанию вам было наплевать… пока не стало ясно, что она вот-вот обанкротится.

– Вы правы, – признала Реми. – Хотя могу сказать в наше оправдание: мы лишь недавно осознали серьезность ситуации.

– О да. Но, если бы вы, Реми, просмотрели финансовые отчеты и задали на совете директоров пару вопросов, вам, вероятно, многое стало бы ясно. Однако вы предпочитали не вникать и послушно ставили свою подпись под всеми подсунутыми вам бумагами.

– Да-да, конечно, – снова кивнула она, нисколько не обидевшись на его слова. – Но ведь я рассчитывала на специалистов. Я же не разбираюсь в экономике.

– Как совладелец компании, мисс Жардин, вы были обязаны вникнуть в ее дела. А вам больше нравилось торчать в музее.

На щеках Реми появились озорные ямочки.

– Между прочим, ваши слова можно расценить как предложение работать на компанию. Хотя, насколько я понимаю, у вас ничего такого и в мыслях не было. Вы же не одобряете, когда людей пристраивают на теплые местечки только потому, что они чьи-то родственники, правда?

Появление официанта избавило Коула от необходимости продолжать неприятный разговор.

– И знаете, что еще меня удивляет? – сказала Реми, когда Джозеф удалился. – Я никак не могу понять, почему вы согласились на этот пост? Дела компании плохи, вы нас не любите. Зачем было становиться директором?

– Все очень просто. Вы – вернее, ваша компания – приняли мои условия.

– Ясно. – Реми немного помолчала, раздумывая. – А условия следующие: вы получаете полный контроль над компанией, ваши решения считаются окончательными, одобрения совета директоров не требуется. Если за три года вам удается вытащить компанию из финансовой дыры, к вам переходят десять процентов акций.

– Значит, вы все-таки изучили мой контракт…

– Если честно, то я его впервые прочла, только узнав от папы, что вы отказались от членства в клубе.

– И не стесняетесь в этом признаться?

Коул был изумлен ее простодушием.

– Да. Я лично предпочитаю знать правду, пусть даже горькую. Ну и, конечно, утешаю себя тем, что, несмотря на прошлые ошибки, мы наконец поступили правильно, заполучив такого ценного специалиста.

– Право, не стоит опускаться до откровенной лести, мисс Жардин. – Коул насмешливо прищурился.

– Как бы это мне убедить вас называть меня Реми?

– А зачем?

– Гм… скажем так: ради установления дружеских отношений между владельцами компании и ее служащими. – А серьезно?

Реми положила вилку на стол и задумчиво подперла подбородок рукой.

– Вам не нравится мое происхождение, да? Но я же не виновата в том, что родилась в богатой семье. И не собираюсь в этом раскаиваться. Или… дело в другом?

– В чем? – нахмурился Коул.

– Похоже, вы предпочитаете блондинок с короткой стрижкой. – Реми сняла с рукава его пиджака волосок и показала Коулу.

– Шерлок Холмс из вас не получится, мисс Жардин. – Коул бросил волосок на пол. – Это кошачья шерсть.

– У вас есть кошка? – изумленно спросила Реми. – Вот уж никогда бы не подумала, что такой человек, как вы, способен завести кошку. По-моему, хозяева кошек – люди совсем иного склада.

– Сразу видно, как плохо вы осведомлены о кошачьих повадках. У кошек вообще не бывает хозяев. Вы можете жить с ними под одной крышей, но, уверяю вас, это ничего не значит.

– И какой породы кошка, с которой вы живете под одной крышей?

– Это не кошка, а самый обыкновенный дворовый кот.

– Но кличка-то у него есть?

Коул поколебался, но все же ответил:

– Есть. Том.

– Вы шутите?! – Реми залилась громким хохотом.

Коул невольно заразился ее весельем.

– Да, признаюсь, это не очень оригинально, но что поделаешь? Ему подходит.

– Я бы на вашем месте этого избегала, – покачала головой Реми.

– Чего? – Коул внезапно осознал, что взгляд девушки его необычайно волнует.

– Как чего? Смеха, – сказала она. – Вам нельзя смеяться. Вы сразу очеловечиваетесь.

Коул хотел было отшутиться, но в последний момент спохватился и произнес с напускной суровостью:

– Хорошо, я это учту.

– Ну а чем вы еще занимаетесь в свободное время? Не с утра же до ночи вы общаетесь с Томом, коллекционируете гравюры и сидите в гостях у мамы. Какое у вас хобби? Может быть, спорт? Вы играете в футбол или в теннис?

– У меня нет времени.

– Да, но тогда как вам удается поддерживать форму? – удивилась Реми, окидывая взглядом широкие плечи и могучую грудную клетку Коула. – Почему-то я не могу себе представить, что вы увлекаетесь тяжелой атлетикой.

– Если пару раз в неделю помахать кулаками в спортзале, это очень помогает держаться в форме.

Реми не сразу поняла, что он имеет в виду.

– Вы… про бокс?

– Да.

Черт побери, зачем он ей все это говорит? Хотя… скорее всего это отвратит от него Реми Жардин. Она наверняка считает, что бокс – занятие для простолюдинов.

Однако Реми вопреки ожиданиям Коула не выразила ни презрения, ни восторга. Слова Коула оставили ее равнодушной.

– Коллекционер-боксер… – задумчиво протянула Реми. – Какое странное сочетание. И давно вы занимаетесь боксом?

– С детства. Я был драчуном, и моя мать, испугавшись, как бы я не примкнул к уличным хулиганам, решила, что лучше мне драться в спортивном зале под наблюдением тренера.

– И ее расчеты, насколько я понимаю, оправдались?

– По большей части да.

– Потрясающе! А какую музыку вы любите?

– Классический джаз. Особенно блюзы. – Коул спохватился, прикусил язык, но было поздно.

Проклятье! Какого черта он отвечает на эти вопросы? Надо все-таки иметь голову на плечах. Эта женщина не для него. Ничего у них не выйдет.

– Тогда вы должны любить Лу Роулса. Вы пойдете на его концерт? Он будет играть в Голубой комнате. В газетах его превозносят до небес.

– Нет. Все билеты проданы. Я опоздал.

– Ах, вот как? – Она одарила его многозначительной улыбкой. – Надо же, а у меня совершенно случайно есть два билета на сегодняшний концерт. Вообще-то я собиралась пойти с Гейбом, но у него назначена на вечер неотложная встреча с ужасно важным клиентом. Так что я готова взять вас с собой.

– Вероятно, тоже в интересах укрепления дружбы между боссом и подчиненным? – иронически спросил Коул и, подозвав знаком официанта, заказал кофе.

– А что плохого вы находите в дружбе?

Подали фирменный кофе с цикорием, который просто необходимо было разбавлять горячим молоком – такой он был крепкий.

Коул выпил его залпом, Реми последовала его примеру.

– Полагаю, – с расстановкой произнес Коул, – вам лучше поискать другого спутника… более подходящего для выпускницы Ньюкомба.

Девушка изумленно подняла брови.

– Откуда вы знаете, что я там училась?

– В вашем кругу это принято. Я не сомневаюсь, что и ваша мать окончила Ньюкомб. И бабушка с прабабушкой тоже.

– А в каком колледже учились вы? – Во всяком случае не в Тьюлейне, – отрезал Коул, которому неприятно было вспоминать, как он чуть было не получил стипендию для учебы в этом колледже, но в последний момент ее отдали другому парню, чьи родители знались с «нужным людьми» и имели солидный счет в банке. – Ваш брат ведь учился в Тьюлейне, не так ли? И получил диплом юриста. Что ж, это залог блестящей карьеры. Особенно если учесть ваши семейные связи.

Реми облокотилась о стол и задумчиво поглядела на Коула.

– Не понимаю вашей логики. При чем здесь это? Мы же говорили о концерте Лу Роулса.

– Про некоторых людей можно заранее сказать: ничего у них вместе не выйдет. У нас с вами именно такой случай, мисс Жардин, и я не вижу смысла начинать то, что не может кончиться добром.

– Но почему вы в этом уверены?

– Все очень просто, мисс Жардин. Не надо связываться с тем, кто вам не ровня.

Коул усвоил сию горькую истину на собственном опыте. Жизнь его жестоко била, когда он пробовал заноситься.

– И вы принимаете такие правила игры? – презрительно хмыкнула Реми.

– Это не игра, а реальность.

– Если бы женщины придерживались вашей точки зрения, мы бы до сих пор торчали на кухне.

– А по-моему, вы на кухню даже не заглядываете. Ну разве что иногда… чтобы предъявить претензии к повару.

– Хотите верьте, хотите нет, но я бываю там очень часто и, представьте, неплохо готовлю. Но это к делу не относится. Вы меня разочаровали, мистер Бьюкенен. Я думала, вы человек азартный.

– Я не играю в заведомо проигрышные игры.

Реми рассмеялась. Коула бросило в жар.

– Браво! Пожалуй, впервые мужчина так со мной откровенен. – Она полезла в сумочку и протянула ему билет. – Вот, держите, мистер Бьюкенен, один билет на концерт. Не бойтесь, я не буду навязываться.

Коул настороженно спросил:

– Зачем вы мне его дарите, мисс Жардин? Что у вас на уме?

– Ничего. Да вы сами посудите, какую каверзу я вам могу подстроить? «Не так страшен черт, как его малюют», – говорит наша старушка Нэтти.

Коул невольно улыбнулся и сунул билет в нагрудный карман…

Вернувшись в кабинет, он много раз доставал этот билет, рассматривал его со всех сторон, словно пытаясь прочесть что-то между строк, и задавал себе вопрос: а не разумнее ли на всякий случай остаться дома?

И все же в конце концов съездил домой, принял душ, переоделся и отправился в отель «Фермонт».

Его провели в Голубую комнату, где находился клуб любителей музыки, и усадили за столик. Столик был на двоих, и пустой стул, казалось, смотрел на Коула с укоризной. Коул почувствовал себя виноватым. Почему, спрашивается, он так упирался? Стоило ему сказать одно лишь слово, и Реми Жардин сейчас сидела бы здесь. Нет, право же, он не выдержит целый вечер в одиночестве… После недолгой внутренней борьбы Коул решил-таки уйти, даже не дождавшись начала концерта.

Но едва он поднялся с места, как в зал вошла Реми, трогательно женственная в шелковом костюме с высоким воротником, отороченным кружевами. Она убрала волосы в прическу, напоминавшую корону. Это придавало ее облику строгость и в то же время смотрелось необычайно соблазнительно.

– Извините за опоздание. Надеюсь, я не слишком долго заставила вас ждать? – сказала Реми. Можно подумать, он дожидался ее прихода! Или… действительно дожидался?

Коул растерянно вскочил.

– Реми!

Все. Слово не воробей. Вот он и назвал ее по имени.

– Что, Коул? – тихо спросила она.

– Ничего. – Коул опустил глаза.

– Ничего? – игриво переспросила она, садясь за столик.

Реми явилась на концерт в белом костюме, однако впечатление этот наряд производил отнюдь не целомудренное, поскольку на спине красовался огромный вырез.

– Неужели вам нечего мне сказать?

– Я вижу, вы переоделись… – напряженно произнес Коул, усаживаясь на свое место.

Чутье подсказывало ему, что надо немедленно встать и уйти, но ноги словно налились свинцом.

– Вам нравится мое платье? – продолжала кокетничать девушка.

– Это не платье. Это оружие, – мрачно ответил Коул.

– Ах, вот как? Надеюсь, смертельное? – соблазнительно улыбнулась Реми.

– Послушайте, что вы во мне нашли? – не выдержал Коул.

Он откинулся на спинку стула, пытаясь хоть чуточку увеличить расстояние между ними. Он упорно не желал признаваться себе, что Реми его волнует, но на самом деле у него мурашки по коже побежали, когда он услышал шелест шелка и представил, как она кладет ногу на ногу.

– Если честно, – лицо Реми вдруг посерьезнело, а взгляд стал задумчивым, – если честно, то вначале – я это уже говорила – мне было любопытно на вас посмотреть. Нечасто встречаешь людей, с легкостью отказывающихся от членства в самом престижном клубе нашего города. Ну а потом я увидела, как вы любовались гравюрой. Не прикидывали в уме, сколько она стоит, не думали о впечатлении, которое она произведет на ваших знакомых, а просто любовались – и все. Вам понравился ее стиль, колорит, понравилась манера художника. Я постоянно имею дело с коллекционерами и уверяю вас, мало кто так относится к произведениям искусства, как вы. Я моментально это почувствовала, потому что сама ощущаю то же самое, когда мне показывают севрский фарфор.

Реми умолкла и пытливо посмотрела на Коула. Затем, словно спохватившись, что разговор принимает чересчур серьезный оборот, улыбнулась, и в ее глазах вновь заплясали озорные огоньки.

– Мне кажется, вы не такой черствый, холодный и циничный, каким пытаетесь предстать передо мной. Человек, способный столь тонко чувствовать кошачью природу, не может быть циником.

Коулу стало не по себе.

– Надеюсь, психоанализ закончен? А то придется попросить администратора раздобыть для меня кушетку.

– Кушетку? Что ж, пожалуй, это мысль! – звонко рассмеялась Реми.

– Вы действительно хотите заняться со мной психоанализом? – нахмурился Коул.

– Нет, по-моему, на кушетке приятнее заниматься другими вещами, – бойко парировала она.

Концерт прошел как во сне. Коул не замечал ничего, кроме ее лица, на котором плясали отблески софитов, и пальцев, самозабвенно отбивавших такт на крышке стола. Обручального кольца на безымянном пальце не было…

После концерта Коул провел Реми по роскошному фойе, декорированному в стиле модерн. Лавируя в медленно рассеивавшейся толпе зрителей, они вышли на улицу.

– Интересно, мне удастся поймать такси? – пробормотала Реми.

– А вы разве приехали не на машине? – удивился Коул.

– Нет. Меня завез Гейб. Он ехал на встречу со своим важным клиентом и согласился подбросить меня до гостиницы, – ответила Реми и с вызовом поглядела на Коула. – Вам, конечно, со мной не по пути, не так ли?

В который раз за этот день она бросала ему вызов, и он опять поймался на удочку. Увы, Коул слишком поздно сообразил, что, подняв воображаемую перчатку, он зашел чуть дальше, чем намеревался. Но главное, черт побери, он вдруг осознал, что ему нравится быть послушной куклой в руках этой избалованной красотки!

– Отчего же? Я могу проехать и мимо вашего дома. – Собственный голос показался Коулу чужим.

– Можете, но не хотите?

Вместо ответа Коул помог Реми сесть в машину. За время недолгого пути от гостиницы до Гардена тонкий аромат духов и шелест шелка, сопровождавший малейшее ее движение, не давали Коулу покоя. Сент-Чарлз-авеню была ярко освещена. Коул отчетливо видел точеный профиль девушки и с тоской думал о том, что отныне призрак Реми будет преследовать его неотступно.

Следуя указаниям девушки, он свернул на боковую улочку, потом сделал еще один поворот и остановился у старинного особняка, который по праву можно было назвать украшением района. Коул вышел из машины и распахнул дверцу перед Реми. Мать воспитала его в традиционном духе, и Коул с несколько старомодной галантностью непременно провожал девушку до дверей ее дома. Он и сейчас не смог отказаться от своей привычки, хотя понимал, что совершает роковую ошибку.

За узорчатой чугунной оградой под сенью раскидистых деревьев стоял роскошный особняк. Колонны призрачно белели в лунном свете. Коул повел Реми к калитке, поддерживая ее под локоть. Тщательно смазанные чугунные петли даже не скрипнули. Да, сразу видно, хозяева этого дома любят порядок.

«Им вообще хочется, чтобы их дела шли как по маслу», – с недоброй усмешкой подумал Коул и в который раз напомнил себе – не следует обольщаться насчет Реми Жардин.

В холле горела лампа, и свет просачивался сквозь дымчатые зеркальные окна, располагавшиеся по обеим сторонам от входа. Дойдя до дубовой двери, возле которой висел медный молоточек, Реми повернулась к Коулу и дала ему ключ. Он молча смерил ее взглядом, раздумывая, стоит ли принимать очередной вызов, но потом все-таки принял.

Коул уповал только на то, что ему удалось сохранить внешнее бесстрастие. Он в жизни не сказал матери грубого слова, но теперь мысленно чертыхнулся. Будь прокляты хрошие манеры! Ну уж нет, целовать Реми на прощание он не собирается! В конце концов, это же не любовное свидание! Вставив ключ в замочную скважину и услышав щелчок, Коул быстро повернул дверную ручку. Дверь распахнулась. Коул облегченно вздохнул и хотел было протянуть Реми ключ, но она, лукаво прищурившись, подставила ладонь. Коул на мгновение замер, а потом с напускным безразличием опустил ключ на розовую ладошку.

Тонкие пальцы моментально сомкнулись, и в тусклом свете слабо блеснули лакированные ноготки.

– Мне было приятно провести вечер в вашем обществе, Коул. – Золотисто-карие глаза дерзко сверкнули. – Спасибо, что подвезли меня до дому.

– Пожалуйста, – машинально ответил Коул.

– Спокойной ночи!

Реми зашла в холл и собралась закрыть за собой дверь. Коул был несказанно изумлен. Неужели ей надоело играть с ним в кошки-мышки?

Однако в самый последний момент девушка остановилась и добавила, словно спохватившись:

– Да, кстати, я сегодня познакомилась с вашей мамой. Она мне очень понравилась.

Коул был настолько потрясен, что инстинктивно придержал дверь рукой, не давая ей захлопнуться. А Реми спокойно повернулась к нему спиной и пошла вперед. Коул, как собачонка, послушно поплелся за ней.

– Вы видели мою мать? Где?

– После ленча я заехала к ней в магазин. – Реми небрежно бросила сумку на журнальный столик и приблизилась к стеклянной двери, которая вела в просторный внутренний двор.

– Послушайте, но для чего вы к ней поехали? – Коул был возмущен столь наглым вторжением в его личную жизнь.

Реми насмешливо посмотрела на него через плечо.

– А вы не догадываетесь?

Она распахнула двустворчатую дверь и ступила на темный двор.

– Я не собираюсь гадать, Реми, а хочу получить четкий ответ.

Коул вышел за ней. Ночь была жаркой и влажной; Коулу показалось, его заворачивают в нагретое махровое полотенце.

– Хорошо. – Реми прислонилась к колонне. – Скажем так: мне было интересно познакомиться с женщиной, которая произвела вас на свет.

Коул вскипел:

– Зачем, черт побери? Какое вам до этого дело?

Он задыхался. Но уже не от летней духоты, а от бешенства.

– Видите ли, когда я дала вам билет на концерт, я не знала, придете вы или нет. И решила познакомиться с вашей матерью. Вдруг, думаю, что-нибудь прояснится? – Реми немного помолчала и добавила: – В глубине души вы наверняка понимали, что я тоже могу появиться в Голубой комнате. Я ведь не давала твердого обещания остаться дома! Поэтому ход моих рассуждений был таков: если вы придете… значит, вы мной заинтересовались. Хоть и не пожелали этого показывать.

– А если бы я не пришел?

Реми пожала плечами.

– Тогда я была бы вынуждена признать, что вы говорили искренне. Но какой смысл сейчас это обсуждать? Вы же пришли.

– Пришел…

И очень в этом раскаивался. Особенно сейчас, оставшись с Реми наедине в знойной, сладострастной ночи.

– Я хочу узнать вас поближе, Коул. – Девушка склонила голову набок. – По-вашему, я слишком напориста, да? Многие считают, что для мужчины это достоинство, а женщина должна быть скромной. Вы относитесь к их числу?

– Нет.

Коул ощущал странное стеснение в груди. Тело его словно налилось свинцом, он не мог оторвать ног от земли.

– Что вам, в конце концов, от меня нужно? – беспомощно пробормотал он. – Неужто вам надоело приличное общество? Хотите поразвлечься, поискать приключений?

– А по-вашему, вы меня способны развлечь, Коул? – Реми грациозно отстранилась от колонны, и они оказались в опасной близости друг от друга. Она подняла голову и заглянула Коулу в лицо. – Почему вы молчите?

Коул прекрасно понимал, что она ждет поцелуя. И еще не взяв ее прелестное лицо в ладони, еще не погладив нежную шею и не ощутив, как под его пальцами бьется ее пульс, знал, что все это ему предстоит. Реми казалась маленькой и хрупкой, словно фарфоровая статуэтка, выставленная в витрине антикварной лавчонки его матери…

Он медленно потянулся к ее губам. Они были мягкими и удивительно теплыми. Коул старался сдерживаться, но это давалось нелегко. Ему хотелось выплеснуть накопившуюся страсть, впиться в губы Реми отчаянным жадным поцелуем, заставляя их разомкнуться и выдохнуть его имя…

В следующее мгновение его мечта сбылась.

У Коула задрожали руки. Все вокруг поплыло. Он отшатнулся, потрясенный тем, как легко Реми сломила его сопротивление. А когда она подалась к нему, положил руки на хрупкие плечи, удерживая девушку на безопасном расстоянии от себя.

Лицо Реми сияло. Она осторожно провела пальцами по его губам.

– Ты всегда так целуешься?

– Не всегда. – Охрипший от волнения голос предательски выдавал его чувства.

Реми негромко рассмеялась.

– Да, теперь я не сомневаюсь: с тобой не соскучишься.


Рассказ Коула взволновал Реми. Она живо представила и свою настойчивость, и его сопротивление.

– И что ты мне ответил? – спросила она, едва Коул умолк.

– Ничего. Насколько я помню, слова нам были тогда не нужны.

– И мы… прямо в тот вечер стали близки? – осторожно спросила Реми.

– Нет. Это было бы слишком рано… и чересчур внезапно.

– Пожалуй, ты прав.

Она заметила, что он смотрит настороженно, с опаской. Как человек, которого когда-то обидели. Реми припомнила его недавний рассказ: похоже, недаром он постоянно отпускал колкости в адрес обитателей богатых кварталов.

– Коул, а почему ты так не доверял нам… ну, моей семье?

Его губы искривились в горькой усмешке.

– Когда, Реми? Тогда или… – Он не договорил и резко отвернулся к кухонному столу. – Хочешь еще кофе?

Самолет неожиданно накренился. Реми ударилась о стол и уронила чашку, но в следующую секунду Коул схватил ее за талию и прижал к стене, не давая упасть. Она почувствовала его всем телом и… тут же куда-то поплыла. Самолет еще некоторое время поболтался в воздушной яме, но затем его движение выровнялось.

Коул отстранился.

– Все нормально?

– Да, – кивнула она, хотя, как и он, не была уверена, что говорит правду. Бедро саднило.

«Наверное, будет синяк», – подумала Реми, однако сейчас ее волновало не это. Близость Коула кружила ей голову…

– Реми, ты где? – окликнул сестру Гейб, появляясь в проходе.

Коул поспешно отодвинулся, сжав на прощание хрупкие плечи Реми.

– Я здесь, – откликнулась она. – Все нормально, не беспокойся.

Но Гейб не поверил ей на слово и подошел поближе, желая удостовериться своими глазами.

Реми добавила, улыбнувшись:

– Да ничего страшного, меня просто немного тряхнуло. Я хотела выпить кофе, но он пролился на пол. Надо найти тряпку и вытереть лужу, пока никто не поскользнулся.

Самолет снова задрожал.

– Я сам все вытру, – сказал Коул. – А ты садись на место и не забудь пристегнуться. Попробуй поспать. Нам еще долго лететь.

Реми села в кресло, но заснуть не могла. Рассказ Коула произвел на нее большое впечатление. Выходит, она откровенно его добивалась, а он не доверял ей. Почему? Быть может, ему уже один раз не повезло с девушкой «не его круга»? Коул казался решительным, сильным и волевым; такого человека никак не назовешь ранимым, и все же… именно это слово пришло ей сейчас в голову. Отчего он так настороженно на нее смотрит? Хорошие отношения невозможны без взаимного доверия. До чего обидно не помнить, какая кошка между ними пробежала! Возможно, ей осточертело постоянно доказывать ему, что она его любит, и выгораживать своих родственников?

И еще одно. Если верить Коулу, финансовое положение фирмы сильно пошатнулось, причем виной тому – ее родные: это они высосали из компании все соки. А Гейб, напротив, упорно твердит, что убытки незначительные. Так кто из двоих говорит правду?..

Ей не узнать этого, пока она не поймет, кому из них выгодно лгать.

9

Когда они пролетали над Атлантическим океаном, Реми задремала. Наконец самолет пошел на посадку.

Коул тронул Реми за плечо:

– Через десять минут приземлимся. Пристегни ремень. За бортом туман и дождь, так что нас может изрядно поболтать в воздухе.

Реми сонно щелкнула застежкой ремня и попыталась встряхнуться. Коул предупредил Гейба, что скоро они будут в аэропорту, и сел на свое место.

В салоне было довольно темно. Реми любовалась в иллюминатор луной и звездами. Город был словно накрыт сверху темным, непроницаемым облачным одеялом. Почему-то снова ей стало тревожно. Она совершенно не радовалась предстоящей встрече с родными.

Посадка, к счастью, прошла без неожиданностей. Самолет нырнул в толщу облаков, и в иллюминаторе стало черным-черно. Реми припомнила вдруг, что аэропорт расположен на болотистом берегу озера Поншартрен. Из темноты вынырнули огоньки взлетно-посадочной полосы.

Выйдя из самолета, Реми поежилась: моросил холодный дождь. Служащий аэропорта раскрыл над головой Реми зонтик и провел ее в здание.

Реми и все остальные быстро прошли паспортный контроль, после чего их впустили в зал прилета. Реми шла между Коулом и Гейбом, а носильщик вез сзади на тележке багаж.

Коул прошептал:

– Какой радушный прием! Тебя приехала встречать вся семья.

Проследив за его взглядом, Реми увидела группу людей. Она остановилась, пристально всматриваясь в их лица. Незнакомцы… Все они для нее незнакомцы. Господи, а ведь она до последней минуты надеялась на чудо! Да-да, ей хотелось верить, что она их вспомнит, как вспомнила Гейба… Но чуда не произошло. При виде родных ничто в душе Реми не шевельнулось, ничто не вспыхнуло в ее памяти.

Однако она не собиралась сдаваться и принялась разглядывать каждого поодиночке. Ближе всех стояла женщина, явно очень взволнованная. Серебристо-голубая шляпа, подобранная в тон плащу, прикрывала короткие светлые волосы. «Крашеные», – машинально отметила Реми. И вспомнила, что в последнее время в моду вошел платиновый оттенок. Женщина судорожно сжимала сумочку в руках, обтянутых перчатками.

Она увидела Реми, и лицо ее озарилось; казалось, вокруг него засиял ореол мягкого света, какой излучают лица на картинах Ренуара.

– Реми, дорогая моя! – Заплакав от счастья, женщина бросилась вперед и прижала Реми к груди. – Наконец-то ты дома! Мы так испугались, когда ты исчезла! Господи, что бы мы без тебя делали?

Она ласково погладила девушку по щеке и с материнской заботой поправила прядь ее волос.

– Как ты себя чувствуешь, милая? Нам сказали, у тебя амнезия. Боже мой! – сама себя перебила женщина, испуганно моргая. – Послушай, но меня-то ты помнишь? А? Меня, свою маму!

– Ты… выращиваешь… розы, – с расстановкой произнесла Реми.

В памяти всплыл образ матери в широкополой соломенной шляпе. Она была в белых перчатках и держала в одной руке корзинку с розами, а в другой – садовые ножницы. Больше Реми ничего не помнила. Впрочем, и это уже неплохо. По крайней мере, она теперь может искренне ответить:

– Я тебя помню.

– Мои розы получают призы на выставках, – с гордостью откликнулась мать.

– А меня, своего доброго старенького папочку, ты помнишь? – тихо спросил какой-то мужчина.

Реми неуверенно посмотрела на него. Карие глаза, темные, почти не тронутые сединой волосы, загорелое лицо.

– Мне… мне хотелось бы сказать «да», но я… не могу, – пробормотала Реми и, чтобы мужчине было не так обидно, поспешила добавить: – Но это не важно. Главное, что у меня есть любящий отец.

Мужчина явно остался доволен таким ответом.

– Как можно не любить такую прекрасную дочь?! – воскликнул он и, заметив припудренный синяк у рта Реми, сочувственно спросил: – Ты помнишь тот злополучный вечер?

– Нет. И, по словам врача, скорее всего я так и не вспомню, кто меня ударил.

– Понятно… – Отец опустил глаза.

– Давай поговорим о чем-нибудь более приятном, Фрезер, – вмешалась мать Реми. – Эту кошмарную историю лучше поскорее позабыть.

– Да-да, разумеется, – не очень уверенно согласился отец.

– Ну а я даже не буду спрашивать, помнишь ты меня или нет, Реми, – подал голос еще один мужчина. – Я просто хочу обнять мою дорогую племянницу.

В отличие от Фрезера, который был напряжен и серьезен, дядя Реми держался непринужденно.

Она повернулась к нему и увидела копию своего отца. Только дядя был выше и плотнее.

– Вы Марк, да?

Ответом послужил поцелуй в щеку. Дядя прижал племянницу к груди, потом отстранился и, держа ее за обе руки, воскликнул:

– Дай-ка мне на тебя взглянуть! – Он внимательно оглядел Реми с ног до головы и лукаво подмигнул: – Ну, руки-ноги на месте. И слава Богу!

Реми улыбнулась.

Марк нежно потрепал ее по плечу и вздохнул.

– Ах, Реми, Реми! Если б ты знала, как мы за тебя волновались!

– А мне казалось, про меня все позабыли, – посетовала она.

– Ну что ты, Реми! – патетично воскликнул Марк. – Мы ни на минуту о тебе не забывали.

– Неужели ты и своего дорогого кузена Ланса не вспомнишь? – саркастически поднял брови молодой человек, стоявший рядом с Марком. – Уж меня-то ты просто не в состоянии позабыть. Ты же меня с детства терпеть не могла, Реми.

Девушка спокойно выдержала поддразнивающий взгляд темных, почти черных глаз и ответила:

– Правда? Это избавляет меня от необходимости выражать восторг по поводу нашей встречи.

Ланс держался развязно и самоуверенно. Его густые волосы были аккуратно зачесаны назад, полные чувственные губы насмешливо улыбались. Гейб не погрешил против истины, сказав, что Ланс «чертовски красив». Реми с первого взгляда поняла: перед ней типичный сердцеед.

– Не понимаю, почему все так за тебя волновались, – усмехнулся Ланс. – Ты вон и память потеряла, а за словом в карман не лезешь.

Ответить ему Реми не успела, потому что в этот момент к ней подскочили три женщины. Одна за другой они поцеловали воздух возле ее щеки и наперебой затараторили, не давая ей вставить ни слова.

– Ты прекрасно выглядишь, Реми! – провозгласила жгучая брюнетка с пламенным взором и заученной улыбкой королевы красоты. – Я ожидала увидеть призрак, бледную, изможденную тень, а ты все та же Реми. И это чудесно!

– Говорят, тебе наложили дюжину швов, – подхватила вторая дочь Марка, заставляя Реми наклонить голову и рассматривая поджившую рану.

– Не дюжину, а полдюжины, – машинально поправила Реми.

– Да неважно! Главное, что они прикрыты твоими длинными волосами и не заметны. А то ходила бы с проплешиной. Представляешь?

– Ничего страшного, Диана. Реми носила бы шляпу, – возразила старшая сестра по имени Кэти.

– Мне даже жалко, что она тебе не понадобится, – вздохнула Диана. – Говорят, шляпы в этом сезоне входят в моду.

– Реми, а ты действительно ничего не помнишь? – наконец умудрилась встрять в разговор тетя Кристина, дородная матрона, которая, судя по всему, давно перестала состязаться в красоте со своими дочерьми.

– Да-да, неужели? – моментально перехватила у нее инициативу Кэти. – Неужели ты совсем ничего не помнишь? А про…

– Сейчас не время докучать Реми расспросами, – прервал дочь Марк. – Она устала от долгого перелета. Надо дать девочке отдохнуть. Потом она нам все расскажет сама.

– Да-да, мы умираем от любопытства! – с завистью и затаенной обидой протянула Кэти. – Боже мой! Амнезия – это такая редкость! Ты, Реми, у нас теперь прямо как героиня телесериала.

– Уверяю тебя, я к этому не стремилась, – с улыбкой возразила Реми, смутно припоминая, что сестры всегда болтают несусветную чушь.

Раньше ее, наверное, раздражала их трескотня, но сегодня, очутившись после гнетущего одиночества в кругу семьи, она на все смотрела с доброй, снисходительной улыбкой.

Неожиданно Реми заметила Коула. Он стоял совсем один чуть в стороне от стайки ее родных. «Он здесь чужой, – подумала Реми, и в ее памяти всплыли обрывки фраз: – Человек не нашего круга… нетрадиционные методы… неотесанный, неподходящий… хитрый, безжалостный»…

Реми вгляделась в волевое, презрительное лицо Коула и признала правоту Гейба: Коул Бьюкенен не принадлежал к избранному новоорлеанскому обществу, где превыше всего ценилось происхождение, считавшееся залогом хороших манер, а о человеке судили по тому, в каком колледже он учился и членом какого клуба состоит. Он был чужаком, и, сколько бы Реми ни внушала себе, что все это чепуха, настороженность не проходила. Подозрения не рассеивались. Кто знает, можно ли верить Коулу? Реми запуталась: ей очень хотелось подбежать к Бьюкенену и разделить с ним радость встречи с родными, и все же она не доверяла своим чувствам. Не доверяла, вероятно, впервые в жизни.

– Она помнит хоть что-нибудь о… – вдруг донесся до нее заговорщический шепот Ланса.

– Нет. Ничего, – быстро сказал Гейб.

Реми обернулась.

– Вы про меня? О чем я не помню?

– Гейб, – ловко вмешался в разговор дядя Марк и, обняв племянника за плечи, сказал: – Насколько я понимаю, мы не успели тебя поблагодарить, а ведь ты слетал на другой конец света и привез сестру домой. Молодец, мальчик!

Реми хотела возразить, что Коул сделал для нее столько же, если не больше, ведь это он обнаружил ее снимок в газете, но увидела, что он уже взял свои вещи и идет к выходу. Реми чуть не заплакала от досады. Надо же! Ушел и даже не попрощался!

– Эй, Спящая красавица! – Ланс щелкнул пальцами перед ее глазами. – Ты что, не только память потеряла, но и слух? Между прочим, я к тебе обращаюсь.

– Извини… я задумалась. – Усилием воли Реми заставила себя отвлечься от грустных мыслей и рассеянно поглядела на родных. – Что ты сказал?

– Это не важно. – Фрезер с тревогой поглядел на дочь. – Марк прав. Ты совершенно измотана и должна отдохнуть. – Он вынул из кармана ключи от автомобиля. – Гейб, подгони машину к выходу, нужно погрузить вещи.

Реми и вправду страшно утомилась. Слишком много событий произошло за один день, слишком много новых лиц и имен… включая ее собственное. У нее опять разболелась голова.

Пожалуй, торопиться действительно не следует. Она еще успеет во всем разобраться. Вот выспится хорошенько – и непременно разберется!

10

Солнце медленно поднималось над горизонтом, и его лучи мало-помалу изгоняли утренний туман, но пока еще было холодновато. Реми поглубже засунула руки в карманы черной шерстяной куртки. Как хорошо, что она додумалась надеть свитер и теплые брюки!

Она проснулась на рассвете. Ее снова охватило странное беспокойство. Сидеть в комнате, дожидаясь, пока все проснутся, Реми не могла. Сперва она решила побродить по дому. Вдруг в привычной обстановке ее память, как и надеялся доктор Жерве, постепенно начнет проясняться? Реми заглянула в гостиную, выдержанную в лиловых тонах, потом вышла в солярий, где на плетеных креслах лежали разноцветные подушки и стояло множество растений в кадках. Однако тревога не проходила. Одиночество и гулкое эхо, раздававшееся в пустых комнатах, действовали Реми на нервы.

Поэтому она вышла во двор. Утренний туман был во дворе гуще, чем на улице, поскольку над бассейном с подогретой водой стояло облако пара. Реми неудержимо тянуло уйти из дома. Ей вдруг опять показалось, что она где-то очень нужна.

Наконец Реми не выдержала, оставила в своей комнате записку и пошла куда глаза глядят. По Сент-Чарлз-авеню проезжал автобус. Реми села в него и доехала до канала, а там пересекла улицу и очутилась во Французском квартале.

Бродя по Вье-Карре, она наслаждалась тишиной и покоем. Город еще не проснулся. Не слышалось дробного стука лошадиных копыт и дребезжанья старинных экипажей, уличные музыканты, мимы и танцовщицы так рано не просыпались, художники тоже любили поспать, и потому чугунная ограда на площади Джексона, где они обычно вешали свои картины, пока не пестрела яркими красками. Любители повеселиться тоже отсыпались после бурно проведенной ночи. Город был в единоличном распоряжении Реми.

Хотя нет… Едва подумав об этом, Реми заметила, что на втором этаже дома мужчина в шортах и футболке отодвинул занавеску и сонно выглянул в окно. Сзади к нему подошла женщина и обняла его. Мужчина лениво усмехнулся, отвернулся от окна и отпустил занавеску. Реми тоже усмехнулась, только немного печально. Ее беспокойство усиливалось, сердце защемило от мрачных предчувствий. Почему-то сейчас, когда она бродила по сонным улицам города, ощущение нависшей угрозы стало еще сильнее.

Реми рассеянно глядела на роскошные оштукатуренные фасады старинных зданий, на ажурные чугунные решетки балконов. Человеку, не посвященному в тонкости местной архитектуры, никогда бы не пришло в голову, что в этих домах есть внутренние дворики. Неужели видимость всегда так обманчива? Взять хотя бы этот район. Называется Французский квартал, а архитектура испанская…

Тишину нарушили нежные, мелодичные звуки кларнета. Реми остановилась, пытаясь определить, откуда они доносятся, и заметила на балконе негра. Он, должно быть, недавно вернулся домой и еще не успел снять черный костюм и белую рубашку. Негр сидел на стуле, положив ноги на перила балкона и подставив лицо первым лучам утреннего солнца. Мелодия, которую он наигрывал, не была типично джазовой. Музыка была нежной, проникновенной и грустной.

Реми подумала, что таков и Новый Орлеан. С виду бурное веселье, суета, сплошные праздники, а копни чуть поглубже – и почувствуешь меланхолию. Недаром здесь родились и джаз, и блюзы. «Эти грустные тропики»… Так, кажется, называли Новый Орлеан французы?

Реми ускорила шаг, ей захотелось убежать от задумчивого кларнета. Как тягостно в тихом, пустынном Французском квартале! Но куда податься?

Неожиданно она вспомнила, в каком уголке города днем и ночью царит оживление, и свернула в переулок между мэрией и собором святого Луки, фасад которого выходил на площадь Джексона. Три его стройных шпиля тянулись к небу. Двери собора были еще закрыты. Когда Реми проходила по площади, с мощеной мостовой вспорхнула стая серебристых голубей.

До девушки донесся запах молотого кофе. Она зашла в кафе «Дю Монд», заплатила за кофе с цикорием и уселась на парапете набережной лицом к величественной Миссисипи. Колокола собора зазвонили, указывая время. По мостовой прогрохотал грузовик. Посмотрев на излучину реки, напоминавшую серп луны, Реми вспомнила, что в старину Новый Орлеан называли Городом Полумесяца.

На реке всегда бурлила жизнь. Тут все было в движении: туда и сюда сновали баржи, торговые корабли, танкеры, прогулочные катера, водные велосипеды. Груженые суда медленно двигались вдоль восточного берега в сторону океана, а порожние баржи вереницей тянулись на запад.

Реми отпила глоток кофе и погрела озябшие руки о пластиковый стаканчик. Ей все тут нравилось: и запахи, и звуки, и пейзаж. Она проводила взглядом танкер. Сильно погрузившись в воду, он плыл вниз по реке. Из машинного отделения доносилось громкое тарахтение. Издалека долетел басистый гудок.

В памяти Реми вдруг пронеслась какая-то картина. Вспыхнула и тут же погасла. Девушка даже не сразу сообразила, что она увидела другой танкер, очертания которого смутно вырисовывались в густом тумане. Реми впилась взглядом в танкер, проплывавший сейчас перед ней, однако видение не повторялось.

Нетерпеливо тряхнув головой, Реми вскочила и пошла по набережной. Вот и причал. Она двинулась дальше, но неожиданно остановилась, увидев на одном из зданий большие буквы К и Л – точно такие, какие были на визитной карточке Коула. Реми ошеломленно застыла. Значит, подсознательно ее все время тянуло к «Кресент Лайн»? Но почему?

Реми внимательно посмотрела на облупленное и грязноватое здание. Но так и не смогла ничего припомнить. Может, ее занесло сюда случайно? Нет, вряд ли. Реми покачала головой и пошла по направлению к доку.

Из трюмов торгового судна большим подъемным краном выгружали какие-то ящики. Реми снова остановилась. Господи, да тут целая симфония звуков и запахов! Лебедка громко визжала, грузоподъемник грохотал, грузчики кричали, резко пахло дизельным топливом, речной водой и еще много чем… Большинство запахов Реми просто не сумела определить.

Раздался зазывный свист, и грубоватый голос игриво запел известную песню «Скоротаем вечерок, моя крошка».

Реми заметила краем глаза мускулистого парня, который нахально разглядывал ее с ног до головы. Парень подмигнул приятелю, явно намереваясь пристать к Реми, но тут откуда-то появился невысокий худощавый мужчина. Он держал в руках папку с бумагами, из нагрудного кармана его белой рубашки торчало несколько ручек и карандашей. Мужчина обратился к парню, пытавшемуся заигрывать с Реми. Она не расслышала слов, но по тону поняла, что мужчина сердится.

Внезапно в мозгу промелькнул новый образ. Реми сосредоточенно нахмурилась: вот еще чуть-чуть – и она вспомнит… Но что? Реми снова перевела взгляд на судно, стоявшее в доке. Чутье подсказывало ей, что воспоминание связано именно с кораблем.

Задумавшись, Реми не заметила, как мужчина в белой рубашке подошел к ней.

– Пожалуйста, извините этого болвана Боско, мисс Жардин. Ослиная башка, он просто не сообразил, кто перед ним. Боско не хотел вас обидеть, мисс Жардин.

– Я не обижаюсь.

– Какая вы сегодня ранняя пташка, мисс Жардин. Что вас сюда привело в такую рань?

– Ничего. Я просто гуляла, – ответила Реми и поинтересовалась: – А как называется это судно?

– «Новоорлеанская Дева», оно только что вернулось из плавания.

И снова перед внутренним взором Реми пронеслась и молниеносно исчезла какая-то картина. Она нахмурилась. Без сомнения, это воспоминание было очень важным. Но увы, оно от нее ускользало.

Реми напрочь позабыла о мужчине, который беспокойно переминался с ноги на ногу, не решаясь уйти.

Наконец он не выдержал:

– Извините, мисс Жардин, но мне нужно бежать. Если вам что-нибудь понадобится, вы попросите ребят позвать Генри, и я тут же приду.

– Спасибо, – машинально ответила Реми, толком не расслышав его слов.

Теперь воспоминания проносились одно за другим. Молниеносная вспышка – и мрак. Раз, второй, третий… Реми застыла как изваяние, стараясь ни о чем не думать, чтобы не отвлекаться. Мужчина ушел, но она этого даже не заметила. Так же, как не замечала, что грузчики, работавшие неподалеку, посматривают на нее с любопытством, перешептываются и смущенно покашливают, остерегаясь, видно, употреблять в ее присутствии крепкие выражения.

Так прошло минут пять, а может, и больше. Реми понятия не имела, сколько времени она простояла, уставившись на корабль. Потом кто-то схватил ее за руку и грубо повернул лицом к себе.

– Какого черта ты здесь делаешь?

Коул был вне себя от ярости. Когда Генри сказал ему, что Реми появилась в доке, он даже не поверил. Но теперь сам в этом убедился.

– Неужели ты не нашла другого занятия, кроме как прогуливаться тут в эдакую рань?

Коул, выросший в новоорлеанских трущобах, знал, что ночью и ранним утром девушкам небезопасно появляться в порту. А Реми, разумеется, об этом и не подозревала.

– Но я уже была здесь однажды! – отрешенно произнесла она, устремив невидящий взор на Коула. – Помнишь, ты привез меня, чтобы показать новый корабль – «Новоорлеанскую Деву»?

Коул потрясенно замер. Он отчетливо помнил тот день, помнил все, вплоть до того, как солнце припекало его спину, а шаловливый ветерок играл в прятки, норовя юркнуть под подол шерстяной юбки Реми…


– Послушай! А где же бутылка шампанского? – лукаво спросила Реми Коула. – Я думала, мы приехали отпраздновать крещение нового корабля. А ты меня так разочаровал!

– Такая церемония устраивается, когда корабль впервые спускают на воду. А «Дева» отправилась в свое первое плавание еще год назад.

Коул, шедший по трапу вслед за Реми, уже в который раз невольно залюбовался ее грациозной манерой слегка покачивать бедрами. От девушки словно исходили токи страсти.

– Жаль… – с притворной досадой вздохнула Реми. – А я-то мечтала разбить бутылку о борт!

– Придется подождать, пока компания разживется еще одним кораблем.

– Но разве мы можем себе это позволить? Ты же говоришь, дела компании пошатнулись?

Коул притворился, будто не замечает вызова, сквозившего в вопросе девушки.

– Гибель «Дракона», как ни странно, пошла нам во благо, – спокойно ответил он. – Когда мы получили страховку, я купил на нее этот корабль.

Реми метнула на Коула быстрый взгляд.

– Так вот на что ты потратил такие деньжищи!

– Не все, а лишь часть.

– Да-да, я помню, папа был очень расстроен, – растерянно пробормотала Реми. – По его мнению, мы должны были получить дивиденды.

– Деньги принадлежат компании, а не твоей семье.

Реми рассмеялась.

– А тебе нравится распоряжаться нашим кошельком, да?

Капитан корабля ринулся им навстречу, и это избавило Коула от необходимости отвечать на скользкий вопрос. Ведь отчасти Реми была права – ощущение власти доставляло Коулу удовольствие. Хотя, с другой стороны, он все больше завязал в силках, которые Реми расставила три месяца назад, и Коула это страшно угнетало. Порой он бы с радостью покончил с… этой историей, да не находил в себе сил.

Они встречались регулярно два-три раза в неделю, обычно у него дома. Иногда ходили в рестораны, на концерты и выставки. А вот с друзьями Реми Коул знакомиться не желал. Когда она пыталась зазвать его к кому-нибудь в гости, он отказывался наотрез.

Постепенно они все больше времени стали проводить в его квартире. Коул надеялся таким образом избавиться от гнетущей зависимости, взять ситуацию в свои руки. Он для Реми просто забава, а значит, ему нельзя относиться к ней серьезно. Но отогнать мысли об этой девушке не удавалось. Не удавалось, хоть тресни! Сколько раз он сидел за письменным столом, уставившись в деловые бумаги, и видел лишь ее гибкое белое тело, раскинувшееся в постели, и большие лучистые глаза, со страстью обращенные к нему.

Однако это не могло продолжаться вечно. Коул прекрасно осознавал, что скоро все кончится. И, как ни удивительно, сознание быстротечности их романа служило ему психологической защитой.

Коул представил Реми капитана корабля Питера ван дер Хорна, краснощекого светловолосого скандинава. Устроив девушке небольшую экскурсию – ей показали в основном кубрик, камбуз и мостик, потому что палуба была завалена грузом, который матросы перетаскивали в трюм, – капитан ненадолго оставил Реми с Коулом на мостике, чтобы она могла получше рассмотреть вблизи подъемные краны, неторопливо переносившие на палубу контейнеры.

Коул не сразу заметил, что девушка странно притихла, поскольку шум вокруг стоял адский: тросы скрипели, рабочие громко кричали. Коул подошел к поручню и, притворившись, будто его внимание приковано к суматохе на палубе, принялся деловито объяснять:

– Эксплуатация «Девы» обходится нам дешевле, чем содержание «Дракона». Во-первых, здесь не нужна такая большая команда, а это уменьшает расходы на заработную плату. И, во-вторых, груз доставляется в контейнерах, поэтому вероятность, что его украдут, сильно снижается. В результате наши страховые выплаты стали существенно меньше. Вдобавок контейнеры легко грузить, и мы тратим теперь на погрузку всего несколько часов. А ведь долгие простои в порту тоже ведут к лишним расходам. Соответственно, теперь у нас высвобождаются средства, которые можно пустить в оборот. Больше рейсов – больше прибылей, – говорил Коул, стремясь заполнить тягостную паузу. – Недаром капитан Хорн считает «Деву»…

– Все, все, хватит! – Реми засмеялась и замахала на него руками. – Ты же знаешь, мне бесполезно объяснять такие вещи, Коул. Я все равно не способна отличить контейнер от танкера.

– Нашла чем хвастаться! – хмыкнул Коул.

– А я не хвастаюсь. Просто так оно и есть. – Реми повернулась спиной к перилам. Ветерок ласково трепал ее волосы. – Другое дело, если бы ты заговорил со мной о фарфоре…

Это она ввернула, чтобы лишний раз напомнить ему о той пропасти, которая их разделяет, решил Коул. Еще бы! Ведь она аристократка, а он грубый плебей…

Впрочем, Коул и без напоминаний не забывал об этом ни на секунду. Его взгляд упал на паром, направлявшийся к противоположному берегу.

– Погляди туда! – Коул указал рукой на район, называемый в народе «Алжиром». – Вон там я родился. В ветхом домишке возле площади Сократа.

Изначально это место называлось Алжирским мысом. Во времена французского и испанского владычества туда привозили рабов из Вест-Индии и Африки, но с тех пор прошло много лет и люди позабыли, с чем связано такое странное название.

– Говорят, «Алжир» – родина блюзов, – задумчиво откликнулась Реми и, повернувшись к Коулу лицом, спросила, как всегда, напрямик: – А ты давно там не был? Между прочим, в «Алжире» теперь ведутся реставрационные работы. Скоро он станет модным районом.

Коул моментально почуял в словах Реми какой-то подтекст.

– Ты хочешь сказать, я тоже войду в моду? – внешне шутливо, а на самом деле настороженно спросила он.

– Не знаю, – беспечно ответила Реми, и уголки ее рта весело приподнялись. – Разве тебя можно реставрировать, дорогой?

– Нет.

Она рассмеялась.

– Я так и думала. И, честно говоря, не представляю тебя другим. Как говорится, «принимай меня таким, какой я есть». Это ведь твое кредо, Коул? – Руки Реми скользнули вверх к его плечам. – Если б ты знал, как я рада, что ты – такой, какой ты есть – теперь мой!

Она хотела было обнять Коула за шею, но он ее остановил:

– А ты подумала, куда это нас заведет, Реми? Твои родные не одобряют нашу… связь. На губах Реми по-прежнему играла еле заметная улыбка, но она поспешила убрать руки и отступила на шаг назад.

– Они что, предъявляли тебе претензии?

Коул покачал головой.

– Пока нет, хотя, честно говоря, и такое возможно. Твой отец в замешательстве, Реми. Как управляющий вашей фирмой я его вполне устраиваю, но фирма – это одно, а дочь – совсем другое. Кровь у меня не та, понимаешь? Красная, а не голубая.

– Ты с ума сошел? Что за чепуха?

В глазах Реми загорелись гневные огоньки, однако Коул сделал вид, будто не замечает их.

– Это правда. Хочешь – признавай ее, хочешь – нет, но дело обстоит именно так.

– А по-моему, правда совсем не в этом, Коул Бьюкенен! – Реми обожгла Коула яростным взглядом. – Да, ты вырос в «Алжире», а я – в Гардене. Ты был беден, а я богата. В то время, как я каталась на яхтах, танцевала и веселилась на карнавалах, ты отчаянно боролся за существование. Ты потом и кровью зарабатывал себе на учебу в колледже, а я без труда поступила в самое престижное и дорогое заведение Нового Орлеана. Ты упорно пробивался наверх, а я пальцем о палец не ударила, на меня всегда все сваливалось с неба. Ну и что? Господи, неужели ты думаешь, что я стану судить о человеке по его происхождению или по его счету в банке?


И вот теперь она повторила то же самое – с прежним пылом и яростью. Надо же! Оказывается, она прекрасно помнит и свои слова, и чувства, которые тогда владели ею!

Коул напряженно замер, понимая: еще чуть-чуть – и Реми прорвет его оборону.

В тот раз Реми возмущенно отвернулась, но он не дал ей убежать, а поймал за руку и повернул лицом к себе – ему хотелось убедиться, что она говорит правду. А потом… потом Коул поцеловал ее на глазах у всего дока. Поцеловал под одобрительные крики и свист грузчиков. И Реми тут же сменила гнев на милость.

Сейчас Коул с радостью повторил бы эту сцену. Тем более что в глазах Реми и теперь полыхала страсть. Но он больше не доверял ей. Нет! Одного раза хватит с лихвой. Он дорого заплатил за свое заблуждение и не собирается повторять ошибок. Да и она кое-чему научилась на горьком опыте.

Огонь желания постепенно померк, поскольку Коул предпочел не распалять его. Глаза девушки мрачно потускнели. Может быть, зря он так боится? Она, наверное, все позабыла… Хотя… родные постараются ей напомнить. Да-да, в этом можно не сомневаться!

Реми первая отвела взгляд.

– Я помню, что было потом, – тихо сказала она. – Потом ты меня поцеловал, да?

– Да, – отрывисто бросил Коул и посмотрел на часы. – Через десять минут я должен быть в офисе. Поедем со мной, а потом я вызову тебе такси.

Реми покачала головой.

– Я лучше пройдусь пешком.

– Нет, здесь не место для прогулок. – Коул взял ее за руку и потянул за собой.

Реми немного поупиралась, но все же пошла.

Они сели в машину, и Коул выехал из порта. Реми сидела молча. Уходя утром из дома, она надеялась что-нибудь вспомнить. И надежды оправдались. В памяти воскресли прекрасные, счастливые минуты ее жизни. Однако… вслед за этим появилось чувство утраты. Почему? Откуда оно взялось?

Реми искоса посмотрела на Коула. Обращенное к ней в профиль, его лицо казалось холодным и грозным. Как он обрушился на нее в порту! Словно терпеть ее не может. Даже не верится, что этот человек еще вчера расточал ей такие бурные ласки. Почему он переменился? В чем она виновата? Или… или дело не в ней, а в нем самом?

Реми наморщила лоб, пытаясь вспомнить, что же все-таки произошло между ними, но в следующую минуту мысленно приказала себе расслабиться. Иначе снова начнутся головные боли. Ведь доктор предупредил, что память будет возвращаться непроизвольно, независимо от ее усилий.

Стараясь отвлечься, Реми повернулась к окну и принялась разглядывать деловой район Нового Орлеана, по которому они сейчас проезжали. Улицы пролегали между высоченными небоскребами и потому были похожи на горные каньоны. В архитектуре царил разнобой: особняки девятнадцатого века соседствовали с современными башнями из стекла и бетона. Реми ожидала, что Коул выедет на Пойдрас-стрит, но он вместо этого остановился перед входом в здание «Интернэшнл Трейд Март».

– Зачем мы сюда приехали? – изумленно спросила Реми, когда Коул открыл дверцу автомобиля и галантно протянул ей руку. – Ты же говорил, тебе надо в офис.

– Правильно. Он здесь и находится. – Коул указал кивком на сооружение в тридцать три этажа.

Реми предпочла выйти из машины без его помощи.

– И давно у нас тут офис? – Она была весьма озадачена.

– С шестидесятых годов. Насколько я понимаю, решение перевести сюда администрацию «Кресент Лайн» принял еще твой дед. – Коул повел Реми к подъезду. – Что ж, в уме ему не откажешь. Ведь в «Марте» окопались двадцать восемь иностранных консульств, здесь куча экспортно-импортных фирм и несколько пароходств.

В другое время Реми не оставила бы без комментариев то, что Коул чуть ли не впервые в жизни одобрительно отозвался о ком-то из ее родных, но сейчас ей было не до этого. Она никак не могла переварить это известие: неужели офис «Кресент Лайн» находится в «Марте»? Спорить с Коулом Реми, естественно, не стала, однако у нее возникло смутное подозрение, что он чего-то не договаривает. Ну и ладно! Еще немного – и она сама догадается, в чем дело.

– А вот и такси, – неожиданно сказал Коул.

Реми попятилась.

– Нет! Я не хочу домой. Покажи мне офис.

Коул раскрыл было рот, собираясь возразить, но передумал и размашистым шагом направился к зданию.

Поднявшись в лифте на пятнадцатый этаж, Реми увидела на двери эмблему компании – две золотые буквы на черном фоне. Приемная была оформлена стандартно: громадная, во всю стену, карта мира – непременное украшение помещений любой судовладельческой компании, модели быстроходных клиперов и изящных современных кораблей.

Реми машинально ответила на приветствие секретарши, но не остановилась вместе с Коулом у ее стола, а взволнованно зашагала по комнате, ища хоть какие-нибудь знакомые приметы.

– Еще не приехали? – спросил Коул, искоса поглядывая на Реми, которая провела рукой по кожаной подушке дивана, стараясь вспомнить, не к ней ли Коул когда-то прислонил гравюру.

Однако туман, окутывавший этот эпизод ее прошлого, упорно не желал рассеиваться.

– Пока нет, мистер Бьюкенен, – ответила худощавая секретарша и добавила: – Я принесла вам на подпись бумаги, они на столе.

Реми рассеянно слушала их разговор, думая о своем. Когда она подошла к кабинету Коула, до нее словно издалека донесся его голос:

– Мисс Жардин скоро уедет. Пожалуйста, позаботьтесь, чтобы внизу ее ждало такси.

– Хорошо, мистер Бьюкенен.

Реми неудержимо захотелось заглянуть в кабинет Коула. Она повернула медную ручку, и дверь услужливо распахнулась. Секунду поколебавшись, Реми вошла внутрь. Ее каблуки гулко стучали по паркету, пока она не ступила на пушистый ковер.

Солнечные лучи, проникавшие в большие окна, золотили стены, придавая особый колорит мебели из красного дерева. Она была словно покрыта легкой паутиной – верный признак того, что мебель старинная, ибо такой эффект достигается по меньшей мере лет через сто. Кожа на диване и стульях тоже повытерлась, а массивный двухтумбовый стол был настоящим произведением искусства. Внимательно осмотрев его, Реми узнала подлинный «шератон».

Не переставая изумляться, Реми оглянулась и увидела Коула. Он наблюдал за ней с порога.

– Я не понимаю, почему тут все такое старое?

– Твой дедушка приказал перевезти сюда всю обстановку, вплоть до паркета, обшивки стен и потолка. – Коул кивнул на подвесной потолок из красного дерева. – Конечно, потребовалась определенная подгонка. Говорят, босс был страшно недоволен, что здесь окна гораздо больше, чем были в старом здании.

– Мне кажется, я подсознательно помню все эти вещи. – Реми покрутила антикварный глобус, пытаясь представить себе, играла ли она с ним в детстве, приходя к отцу в контору. – Но у меня напрочь выветрился из памяти наш переезд сюда.

– Ладно, если ты удовлетворила свое любопытство, то отправляйся домой. У меня много работы, – резко сказал Коул и подошел к столу.

Коулу явно не терпелось от нее избавиться. Только ли из-за обилия дел? Она склонялась к мысли, что не только.

– У меня есть еще один вопрос, – заявила Реми.

– Какой?

Коул посуровел. У Реми сложилось впечатление, что он готов на нее накричать. Как час назад в порту.

– Почему ты вчера ушел не попрощавшись?

– А почему ты не остановила меня?

– Я не знаю, что тебе ответить.

– Что ж, это тоже ответ.

– Возможно.

Внезапно солнечный луч заплясал на чьем-то застекленном портрете. Реми заинтересовалась, присмотрелась внимательней… Перед ее мысленным взором промелькнул образ седовласого человека в пиджаке с широкими лацканами.

– Дедушка! – Она вспомнила его моментально. – Это его портрет, да?

Не дожидаясь ответа Коула, она подошла поближе и… удивленно замерла. Портрет изображал какого-то незнакомца в черном фраке и серебристом атласном жилете. Темно-рыжие волосы, еще не убеленные сединами, коротко подстрижены и расчесаны на косой пробор. В глазах искрится смех, уголки рта, прикрытого густыми усами, тронуты улыбкой. Облик этого человека дышал силой и отвагой. Наверняка он любил рисковать, любил бросать вызов судьбе.

– Кто это? Ты повесил здесь картину из своей коллекции? – выпалила Реми и, побледнев, пробормотала: – По-моему, я тебя уже об этом спрашивала…

Коул кивнул. Он ждал, не вспомнит ли Реми какие-нибудь подробности, но она лишь испуганно прошептала:

– И что ты мне ответил?

– Что это портрет основателя компании. Бог знает, сколько десятилетий картина пылилась на складе, а я нашел ее и принес сюда.

Реми озадаченно посмотрела на портрет.

– Странно! Этот человек совсем не похож на Жардинов.

– А он и не Жардин, – заявил Коул.

– Но это невозможно! Компанией «Кресент Лайн» всегда владели Жардины.

– Не всегда. Вначале она принадлежала другому человеку. Ее основал этот мужчина – Броуди Донован.

– Донован?

Господи, что он несет?! Этого не может быть! Коул ошибается. Но… она ведь ничего не помнит. А вдруг он все-таки прав? Боже милосердный, какие еще семейные тайны скрываются за непроницаемой стеной забвения?

– Если бы справедливость в свое время восторжествовала, Реми, – продолжал Коул, – ты носила бы сейчас фамилию Донован, а не Жардин.

– Не понимаю, о чем ты говоришь? – растерянно пролепетала девушка.

Коул хотел ответить, но осекся, покосившись на дверь, и после короткой паузы сказал с невеселой усмешкой:

– А ты лучше спроси у своего дяди.

Реми обернулась. На пороге стоял Марк Жардин. Взгляд его темных глаз был устремлен на портрет, губы недовольно поджаты. Впрочем, через мгновение лицо разгладилось, вновь стало веселым и добродушным.

– Какой приятный сюрприз! Рад тебя видеть, Реми!

– Доброе утро, дядя Марк!

Реми не сомневалась, что дядя слышал последние слова Коула и нарочито их проигнорировал. Но почему? Потому что Коул сказал правду? Или дядя просто не хочет говорить про Броуди Донована в присутствии чужого человека?

Внутренний голос предупреждал: «Не надо разглашать семейные тайны». Реми вняла его совету и не стала затрагивать скользкую тему.

– Что это вы сегодня так рано пожаловали? – небрежно поинтересовался Коул. – По утрам вы обычно пьете кофе с друзьями в отеле «Поншартрен».

– О да, – согласился дядя. – Но ведь сегодня собрание…

– А какое отношение к нему имеете вы? – От Коула веяло убийственным холодом, Реми даже показалось, будто температура в комнате упала на несколько градусов.

– Ну… я решил, мне необходимо присутствовать, – натянуто улыбнулся Марк Жардин.

– Зря вы так решили, – отрезал Коул.

Дядя покраснел, лицо его подергивалось.

– Зря? Но я же один из директоров компании! Мне принадлежит крупный пакет акций.

– Верно, – кивнул Коул, – но вы, вероятно, позабыли: теперь я веду собрания. Поэтому ваше присутствие необязательно.

– Понятно, – напряженно произнес дядя.

Видя, что ему никак не удается с честью выйти из положения, Реми торопливо попросила:

– Дядя Марк, если вы здесь не особенно нужны, пожалуйста, отвезите меня домой.

Он с благодарностью посмотрел на племянницу.

– С удовольствием, Реми.

И шутливо отвесил ей церемонный поклон. Реми оперлась на его руку, и они направились к выходу.

11

Уютно устроившись на сиденье серого дядиного «Мерседеса», Реми рассеянно смотрела в окно. Дядя что-то рассказывал. Звуки его голоса действовали на нее успокаивающе. Машина ехала по Сент-Чарлз-авеню. Выйдя из конторы, Марк Жардин завел речь о своих детях и внуках и с воодушевлением вспоминал забавные эпизоды, связанные с ребятишками. Реми в нужных местах улыбалась, но слушала вполуха, внимательно разглядывая проспект, по которому они проезжали. Впервые после своего возвращения она видела его так отчетливо, ведь накануне, когда ее везли из аэропорта домой, здания тонули в темноте, а утром были затянуты дымкой белесого тумана.

О карнавальном веселье теперь напоминали лишь гирлянды разноцветных лампочек – участники праздничного парада всегда проходили по Сент-Чарлз-авеню, и потому проспект освещался особенно ярко – да одноразовые стаканы, грудами валявшиеся под живой изгородью из кустов азалии. Розовые бутоны азалии со дня на день должны были расцвести пышным цветом. Реми заметила за домами развевающийся на ветру карнавальный флаг. Он был поднят перед элитарным клубом, который располагался в роскошном здании, надежно отгороженном от мира узорчатой чугунной оградой и раскидистыми магнолиями. Реми вспомнила, что раньше только устроители карнавала из самых респектабельных семейств получали право устанавливать перед своими домами пурпурные, зеленые и золотистые флаги. Это была их привилегия. Пурпурный цвет символизировал правосудие, зеленый – благочестие, а золотой, разумеется, власть.

Казалось бы, вся эта праздничная мишура должна была отвлечь Реми от мыслей о неприятной сцене в кабинете Коула, но получилось ровно наоборот. Она вдруг отчетливо поняла, что дядя Марк нарочно уводит разговор в сторону. Но почему он не хочет объяснить ей, кто такой Броуди Донован? Реми вспомнила, с какой злобой дядя глядел на портрет. Конечно, Марк слышал последние слова Коула. Слышал, как Коул назвал Донована основателем «Кресент Лайн»! И однако же ничего ему не возразил, а теперь не дает ей и рта раскрыть, словно боится расспросов. Но ведь она и сама не настаивает. Странно… Ей словно что-то мешает… Но что?

– Приехали! – провозгласил Марк, и «Мерседес» проплыл меж двух чугунных столбов, служивших опорой для автоматических раздвижных ворот. Некогда на этих столбах висели ажурные кованые ворота, куда въезжали старинные экипажи.

– Вот ты и дома, – ласково улыбнулся Марк. – Слава Богу, что все неприятности позади, верно?

– Если бы ты сказал мне это два дня назад, я бы с радостью согласилась, – ответила Реми. – Но сейчас мне почему-то кажется, что неприятности только начинаются.

Марк промолчал, но его молчание было весьма красноречивым. Особенно по контрасту с тем потоком банальностей, которые он обрушил на племянницу по дороге домой. Судя по всему, она невольно попала в точку.

Марк остановил машину перед бывшим каретным сараем, где теперь был устроен гараж на четыре машины.

В доме, куда они зашли через боковую дверь, витали чудесные запахи. Марк повел носом и воскликнул с преувеличенным восторгом:

– Нэтти, ты с утра колдуешь на кухне!

– Да. А вам давно пора было вернуться.

В холле появилась высокая худая негритянка в белом фартуке. Реми обратила внимание на ее оригинальную прическу: наверху шапка курчавых волос, а виски подстрижены очень коротко. И стильно, и практично, и очень идет скуластому лицу.

Женщина с укором обратилась к Реми:

– У тебя, по-моему, с головой совсем плохо. С какой стати ты ушла из дому ни свет ни заря?

– Вы, наверное, Нэтти, да?

Лицо негритянки было ей незнакомо.

– А кто ж еще? Если я не ошибаюсь, других чернокожих в вашем доме не водится.

Реми удивленно рассмеялась.

– Вы… ты за словом в карман не лезешь.

– От тебя научилась, – не моргнув глазом, парировала негритянка. Вероятно, им не впервой было так пикироваться.

– А где… – начал было Марк.

– Мистер Фрезер и миссис Сибилла пьют кофе в солярии, – предвосхитила его вопрос Нэтти.

– Пойду скажу им, что ты вернулась, – засуетился Марк.

– Они нашли мою записку? – запоздало поинтересовалась Реми.

– Ее нашла я, когда принесла тебе завтрак, – ответила Нэтти. – Твоя мать чуть с ума не сошла. Бедняжка уверена, раз у тебя отшибло память, ты и дорогу домой не найдешь.

– Найду, можете не сомневаться.

– Думаешь, ее легко в этом убедить? – с досадой хмыкнула Нэтти.

Нэтти держалась с Реми совсем по-родственному и даже не попыталась поинтересоваться, куда и зачем ушла спозаранку ее молодая хозяйка. Если верить Коулу, то Нэтти давно стала для них членом семьи, но… видимо, не до такой степени, чтобы хозяева дома отчитывались перед ней в своих действиях.

Нэтти погладила Реми по щеке.

– Я рада, что ты вернулась домой. А то я за тебя волновалась, – грубовато сказала она и поспешила отдернуть руку. – Господи, да что ж я торчу тут, когда у меня столько дел! Скажи папе и маме, завтрак будет на столе через двадцать минут. И спроси у мистера Марка, собирается ли он завтракать с вами.

– Хорошо, – пообещала Реми, но Нэтти, не дождавшись ответа, уже убежала на кухню.

Реми с улыбкой направилась в солярий. Мысли ее опять обратились к Коулу и дяде Марку…

Подойдя к двери, она услышала голоса и машинально замедлила шаг.

– Нет, вы только подумайте! Бьюкенен не разрешил тебе присутствовать на собрании! – донесся до Реми голос отца, в котором звучали неприкрытое раздражение и тревога. – Это серьезно осложняет дело.

– Не просто осложняет, а может все погубить! – воскликнул дядя. – Как мы теперь узнаем, есть ли у страховой компании компрометирующие нас документы? Не выяснив этого, мы не можем выбрать правильную тактику.

– А давайте встретимся частным образом с представителями страховой компании, – предложил Гейб. – Мы объясним, что обеспокоены их претензиями.

– Я думаю, пока этого делать не следует, – возразил Марк Жардин. – Иначе они возомнят, что их обвинения обоснованы.

– Честно говоря, – вставил Фрезер, – меня больше всего беспокоит, как бы страховщики не устроили шумиху в прессе. Не дай Бог газеты начнут писать про гибель «Дракона»… Скандал для нас сейчас очень опасен.

– А по-моему, твои волнения излишни, отец, – снова подал голос Гейб. – Держу пари, страховой компании скандал нужен не больше, чем нам. Дядя Марк прав. Прежде чем приступить к решительным действиям, мы должны выяснить, что эти люди против нас имеют… если разговоры про улики вообще не блеф.

– Это знает Бьюкенен, – пробормотал отец. – Парень чертовски хитер.

Реми воспользовалась кратковременной паузой в их разговоре и появилась в дверях.

– Доброе утро!

Все замерли. Реми сразу почувствовала напряжение родных, их радостные улыбки не могли ее обмануть. Отец сидел в плетеном кресле, мать – за сервировочным столиком. Ложечка, которой она размешивала сливки, испуганно звякнула о стенку чашки и застыла. Гейб стоял, прислонившись плечом к белой оконной раме, а дядя Марк, завидев племянницу, остановился как вкопанный посреди комнаты.

– Меня попросили сказать, что завтрак будет готов через двадцать минут. Ты позавтракаешь с нами, дядя Марк?

И тут ее пронзило странное чувство: собравшиеся в солярии люди совсем для нее чужие. Она их совершенно не знает. Не знает и не помнит, хотя это ее семья. Даже мама и Гейб показались ей сейчас незнакомцами. Да, конечно, она помнила брата подростком, но понятия не имела, каким он стал, повзрослев. А отрывочные воспоминания о том, как мама ухаживала за розами, мало что проясняли в ее характере. Реми заволновалась и поспешила отогнать неприятные мысли.

– Увы, сегодня я не смогу позавтракать с вами. Придется пожертвовать Нэттиными оладьями с черникой. Мне срочно нужно в контору, – вздохнул Марк Жардин, поставив кофейную чашку на сервировочный столик.

– Я случайно слышала обрывок вашего разговора, – выпалила Реми, понимая, что тянуть с объяснением нельзя, поскольку дядя сейчас уйдет. – Вы говорили про страховую компанию… Она предъявляет к нам претензии, верно?

Родственники переглянулись.

Реми нахмурилась.

– Вы от меня что-то скрываете?

– Конечно же, нет, Реми! – с ласковой укоризной воскликнул Марк. – Мы не делаем из этого тайны. Компания должна выплатить нам страховку и, естественно, начинает водить нас за нос. Ты ведь знаешь, какие это пройдохи. Проценты назначают грабительские, а когда им приходится раскошеливаться, начинают придираться к каждой мелочи, лишь бы увильнуть от оплаты. Вот и с нами происходит та же история.

– Да, но вы говорили так серьезно… – не унималась Реми.

– Ах, Боже мой, Реми! – засмеялся дядя, нежно обнимая ее за плечи. – Бизнес – вообще штука серьезная. Помнишь, Фрезер, как мы долго выбирали логотип для «Кресент Лайн»? Сколько было споров, терзаний! Мы целый месяц не могли прийти к общему согласию.

– О да, – поддержала Марка Сибилла Жардин, протягивая Гейбу чашку кофе. – Они так яростно спорили, словно от их решения зависели судьбы мира.

Дядя погладил Реми по плечу.

– Вот видишь, детка? Ну ладно, я побежал. Как только что-нибудь узнаю, сразу же позвоню, Фрезер.

– Договорились.

Реми задумчиво смотрела вслед Марку. Может, и правда ей померещилось, что родные встревожены? Она ведь не разбирается в их делах. И Коул, и Гейб в один голос твердят, что она не интересуется семейным бизнесом. Так отчего же ее не покидает чувство, будто от нее сейчас зависит судьба компании? Она-то вряд ли сумеет воздействовать на страховщиков. Нет, наверное, причина в чем-то другом…

– Реми, хочешь кофе?

Она вздрогнула, словно ее застали врасплох.

– Да, спасибо.

Мать подошла к столику. Проходя мимо мужа, она легонько сжала его плечо, а он рассеянно погладил ее по руке. Эти жесты говорили о взаимной привязанности. Видно, за тридцать пять лет совместной жизни Фрезер и Сибилла сроднились настолько, что не мыслили существования друг без друга.

Реми наблюдала за ними отстраненно, как посторонняя. И пыталась вспомнить, обращала ли она внимание на такие детали раньше или воспринимала их как должное.

Мать взяла серебряный кофейник. Реми машинально отметила, что руки у нее изящные, ногти ухожены, тщательно отполированы и довольно коротко подстрижены. Только вздувшиеся прожилки на руках выдавали возраст Сибиллы.

Переведя взгляд на лицо матери, Реми отметила то же самое: на первый взгляд Сибилла казалась молодой женщиной, однако, присмотревшись повнимательней, нетрудно было увидеть приметы возраста под глазами и возле губ. Впрочем, Сибилла до сих пор могла считаться красавицей. От нее веяло спокойной элегантностью, присущей настоящим светским дамам. А еще… еще Реми почувствовала в матери внутреннюю силу. Стальной женщиной Сибиллу, правда, не назовешь; для этого она слишком мягкая и ласковая, но волевое начало в ее характере выражено достаточно явно.

Реми смотрела на мать и гадала, какие у них взаимоотношения. Восхищается ли она Сибиллой, стараясь стать на нее похожей? Были ли они хоть когда-нибудь близки?

Реми не могла себе представить, что она поверяла этой женщине свои тайны. Впрочем, и ссор между ними, наверное, не возникало.

Но еще большей загадкой оказался для Реми Фрезер Жардин. О нем она не помнила ровным счетом ничего. Реми украдкой посмотрела на отца. Лицо Фрезера было серьезным и задумчивым, в темных глазах притаилась тревога… Тревога или страх?

– Реми! Я налила тебе кофе, – прервала ее размышления мать.

– Давайте пойдем в гостиную, – предложил Гейб. – А то меня разморит на солнце, и я усну.

– Ты устал, да? – Реми сочувственно улыбнулась брату. Вид у него и впрямь был неважный: под глазами мешки, лицо осунулось.

– Не то слово! – хмыкнул Гейб. – У меня веки не поднимаются – хоть распорки ставь.

– Не вздумай! – с шутливой серьезностью возразила Реми. – Это больно.

– Да у меня все тело онемело, я ничего не почувствую. – Гейб обнял Реми и в шутку навалился на нее, изображая полную немощь. – Может, отнесешь меня в гостиную на руках, сестренка?

– Ты такой тяжелый! Я на полдороге рухну.

– Я так и думал, что ты откажешься. – Гейб слегка отстранился, но руку с ее плеча не убрал и повлек Реми за собой в гостиную.

Родители пошли за ними.

– Послушай, я до сих пор не могу понять, откуда у тебя взялись силы на утреннюю прогулку? – продолжал Гейб.

– После моих приключений в Ницце мне теперь море по колено, – шутливо ответила Реми.

Она без труда усвоила легкую, немного ироничную манеру общения с братом. Видимо, так у них повелось с самого детства, и эта привычка была у нее в крови.

– Верно… Меня-то ты теперь запросто за пояс заткнешь, – сокрушенно вздохнул Гейб. – Ну и куда ты отправилась погулять, сестренка?

– Я доехала на автобусе до канала, побродила по Французскому кварталу… Там с утра так тихо! Просто чудо… Потом… потом я выпила в «Монде» кофе, немного погуляла по набережной и неожиданно очутилась на пристани. Там, где находятся доки нашей компании.

– На пристани? – Отец явно был шокирован и недоволен. – Приличные девушки в таких местах не гуляют.

– Коул, когда меня увидел, сказал то же самое, – буркнула Реми, заходя в гостиную, выдержанную в охристых и нежно-голубых тонах.

На овальном столе уже был накрыт завтрак на четыре персоны, на мраморном сервировочном столике Реми заметила высокий графин с только что налитым апельсиновым соком. Рядом стояли четыре бокала. Реми выскользнула из-под руки Гейба и потянулась к графину.

– Ага… А я никак не мог понять, почему ты очутилась сегодня в обществе Бьюкенена, – протянул отец, усаживаясь во главе стола.

Реми налила сок в два бокала: один взяла сама, а другой дала брату.

– Да, мы с Коулом немного постояли на берегу и поехали в офис. Он хотел отправить меня домой на такси, – продолжала Реми, тоже собираясь сесть за стол, – но когда мы добрались…

– Нет-нет, ты не сюда села, Реми! – внезапно перебила ее мать. – Это место Гейба.

Реми, словно обжегшись, отдернула руки от резной спинки стула. Перед глазами промелькнула сцена из далекого прошлого. Ей лет семь-восемь. Мать говорит, чтобы она села на другой стул. «Это место Гейба…» А она возмущенно топает ногой и кричит: «Почему он всегда сидит рядом с папой?»

Реми тупо уставилась на пустой стул по правую руку от отца и прошептала:

– Я забыла…

– Ничего страшного! Садись, если хочешь, – любезно предложил Гейб. – Я не возражаю.

– Нет-нет, не надо. – Реми поспешила занять другое место. – Мне и здесь хорошо.

– Как угодно, – пожал плечами брат.

Отец, похоже, не обратил внимания на это маленькое недоразумение и спокойно продолжал:

– Неужто ты не смогла поймать такси возле «Трейд Марта»? По утрам там всегда много машин.

– И сегодня тоже были, – кивнула Реми, – но мне захотелось посмотреть помещения офиса.

– Зачем? – изумился отец, и его рука, потянувшаяся было к бокалу с апельсиновым соком, который поставила перед ним Сибилла, замерла в воздухе.

Реми предпочла не распространяться о своих чувствах, а просто сказала:

– Мне было любопытно. И потом… я надеялась хоть что-нибудь вспомнить.

– Ну и как? Вспомнила? – спросил Гейб.

– Да. Я вспомнила портрет дедушки. Он всегда висел в кабинете, – ответила Реми, но договорить не успела: дверь, соединявшая столовую с кухней, распахнулась, и вошла Нэтти с подносом.

Фрезер Жардин откинулся на спинку стула, и его мрачноватое лицо озарилось улыбкой.

– А вот и завтрак, – весело сказал он. – Какие восхитительные ароматы, Нэтти!

– Еще бы! – хмыкнула кухарка и поставила перед ним тарелку с фаршированными яйцами, политыми лимонно-желтым соусом и украшенными свежей клубникой, ломтиками ананаса и киви. – Я же первоклассная повариха. И вы это прекрасно знаете, мистер Фрезер.

– Да уж, имея такую повариху, трудно сохранить стройную фигуру, – добродушно усмехнулся отец Реми.

Нэтти засмеялась и подала завтрак его жене.

– Кстати, – сказала Реми, разворачивая салфетку и кладя ее на колени, – кто такой Броуди Донован? Коул говорит, он основал «Кресент Лайн». Это правда?

Лицо Фрезера приняло обиженное и сердитое выражение.

– В строгом смысле слова Бьюкенен, пожалуй, прав. – Отец Реми отрезал ломтик вареного яйца. – Донован нажился на войне между Севером и Югом. Он был контрабандистом, незаконно провозил через кордоны атлас, шелк, виски, вино и прочие товары, которые тогда считались роскошью, а потом продавал их по бешеным ценам. И это в то время, когда на Юге люди страдали от голода и холода, когда у них не было даже лекарств! Да, корабли «Кресент Лайн» вначале принадлежали Доновану, но респектабельной компания стала только при Жардинах.

Нэтти скептически усмехнулась.

Фрезер метнул на нее гневный взгляд.

– Что с тобой, Нэтти?

– Со мной-то ничего, – откликнулась негритянка, ставя перед Реми тарелку, и невозмутимо встретилась глазами с хозяином дома. – А вот с вами, по-моему, не все в порядке.

Фрезер злобно посмотрел на нее, но тут в разговор вмешался Гейб:

– Я точно не помню, кто сказал, что в основе крупных капиталов всегда лежит преступление. По-моему, Бальзак, да?

Фрезер Жардин с негодованием повернулся к сыну, и Нэтти, воспользовавшись паузой, успела уйти на кухню с пустым подносом.

– Это вовсе не смешно, Гейб, – возмущенно прошипел отец.

– Извини. – Гейб покаянно опустил голову, но перед этим украдкой подмигнул Реми.

– Все это в прошлом, которого лучше не ворошить, – отрезал отец. – А на мнение Бьюкенена мне лично наплевать.

– Да, но… – Реми хотела спросить, почему Коул сказал, что она должна была бы носить фамилию Донован, а не Жардин.

– Нам следует беспокоиться о настоящем, – перебил ее отец. – И в частности, о твоей амнезии. Надо решить, как с ней быть.

– Что ты имеешь в виду? – удивилась девушка.

– Когда мне стало известно о твоем состоянии, я позвонил доктору Джону…

– Кому?

– Доктор Джон Себастьян – наш семейный врач. Мы знаем его очень давно. Он лечил еще твоего деда и присутствовал при твоем рождении, – принялся терпеливо объяснять Фрезер. – Пусть ты его не помнишь, но поверь, он прекрасно к тебе относился все эти годы и очень много для тебя сделал. Естественно, узнав о постигшем тебя несчастье, доктор Джон заволновался. Мы с твоей мамой обратились к нему за советом, и он порекомендовал нам одну клинику. Это неподалеку от Хьюстона. У врачей, которые там работают, большой опыт лечения амнезии.

– Доктор Джон говорит, клиника построена в очень живописной местности, – вступила в разговор Сибилла Жардин. – Тихо, спокойно, вокруг ни души – красота, да и только! Каждый… клиент живет в отдельном коттедже, у него есть прислуга, а при желании даже шеф-повар. Это не больница, а санаторий.

– И вы предлагаете мне поехать туда? – Реми не верила своим ушам.

– Доктор Джон уверяет, что лучших условий просто не найти. Он же понимает, как нам важно, чтобы тебе было хорошо. – Отец спокойно отрезал еще один кусочек яйца. – Я думаю, мы отвезем тебя туда завтра. У них есть свой маленький аэродром…

– Нет!

Реми даже саму покоробил ее громкий, сердитый крик.

– Нет?.. Не понимаю, о чем ты?

– Я не поеду, – уже спокойней, но по-прежнему решительно ответила Реми.

– Но почему? – запротестовал отец. – Там за тобой будет отличный уход, врачи постараются поскорее восстановить твою память. Неужели ты этого не хочешь?

– Конечно, хочу!

– Так они же тебе помогут, Реми.

– Они не в состоянии мне помочь, – возразила девушка. – В моем случае не помогают ни таблетки, ни психотерапия, ни гипноз. Поверь, я все перепробовала, пока была в Ницце. Но врач сказал, меня излечит только время. А все остальное как мертвому припарки.

– Мало ли что сказал французский врач? – не унимался Фрезер. – Мы должны выслушать и другое мнение. Тоже мне, великий специалист! Может, он просто не знает про новейшие методы?

– Знает, я проверяла.

Реми ткнула вилкой в ломтик ветчины, залитой голландским соусом. Она почему-то страшно разозлилась. Но на кого? На родителей? Глупости… Они же пекутся лишь о ее благе. Или это осторожная попытка руководить ею, контролировать ее жизнь? Может, они и раньше так поступали? Что ж, тогда ее злость вполне оправданна…

– Если лучшее лекарство для твоей болезни – это время, то в такой клинике тебе создадут идеальные условия, – неожиданно заявила мать. – Ты сможешь отдохнуть, расслабиться, будешь избавлена от стрессов.

– Я и здесь прекрасно отдохну, мама. – Реми отложила вилку в сторону. – Почему вы мечтаете от меня избавиться? Я же только вчера вернулась.

– Да мы просто хотим, чтобы ты поскорее поправилась, Реми! – оскорбленно воскликнула мать. – Поверь, мы рады твоему возвращению. Искренне рады! Но мы думаем не о себе, а о твоем здоровье.

– А мне лучше всего будет дома, – отрезала Реми. – Тем более что в привычной обстановке мне легче вспоминать прошлое. Я ведь уже вспомнила и Гейба, и маму, и…

– Реми права, – неожиданно вступился за сестру Гейб. – Ей лучше с нами не расставаться. Мы будем рядом и, если понадобится, всегда придем на помощь.

– Ну хорошо, – согласился Фрезер, но при этом на лице его читалось глубокое недовольство. – Будь по-вашему. Хотя мне лично до сих пор кажется, что ей лучше лечь в клинику.

– Но я… – снова запротестовала Реми, однако Гейб добродушно подмигнул ей и обнял ее за плечи.

– Позволь мне выступить твоим адвокатом, сестренка. Я как-никак профессиональный юрист.

Реми благодарно улыбнулась и замолчала.

– Во сколько у тебя сегодня собрание, папа? – поинтересовался Гейб.

– В десять. А что? – Я предлагаю тебе доехать вместе до центра и по дороге все спокойно обсудить.

– Да мы, по-моему, уже все обсудили!

– Ну и что? – невозмутимо откликнулся Гейб. – Побеседуем еще раз. А сейчас давай не будем спорами портить себе завтрак.

– Ладно, – нехотя согласился Фрезер.

Больше за столом о клинике не упоминали, однако Реми не покидало ощущение нависшей над ней близкой опасности. Родители, наверное, хотят как лучше, но она не может уехать. Не может – и все!.. По крайней мере, до тех пор, пока не выяснит, что ее тут держит, почему ей так важно остаться в Новом Орлеане…

12

Нэтти унесла грязные тарелки, Гейб и Фрезер Жардины встали из-за стола, а через несколько минут их машина уже отъехала от дома. Девушка осталась в столовой наедине с матерью. Она молча пила кофе, почему-то не решаясь прервать напряженную паузу.

– Реми, – Сибилла старалась говорить непринужденно, но дочь все равно почувствовала в ее голосе фальшь. – Я не хочу, чтобы после разговора о клинике у тебя сложилось неправильное представление о наших намерениях.

– Давай не будем об этом, мама. Я не поеду – и точка.

– Но мы искренне верим, что там тебе будет лучше.

Реми стало стыдно за свою резкость.

– Спасибо за заботу, но…

– Ах, ну причем тут «спасибо», Реми! – ласково улыбнулась мать. – Мы же твои родители! Мы тебя любим.

– Я знаю, – вздохнула Реми, сожалея о своей отчужденности от близких. И родные, и этот дом – все казалось ей незнакомым.

Она машинально посмотрела по сторонам, пытаясь припомнить хоть какую-нибудь вещицу. Взгляд ее упал на чашу, стоявшую на сервировочном столике. Севрский фарфор… на синем фоне, обильно украшенном позолотой, были изображены версальские сады. Внутренний голос привычно подсказал Реми, что это начало девятнадцатого века, золотой век так называемого топографического фарфора; чаша попала к Жардинам в незапамятные времена и с тех пор передается из поколения в поколение как семейная реликвия.

– Это часть сервиза? – спросила Реми у матери.

У нее возникло ощущение, будто она уже пыталась когда-то это выяснить.

– Ты всегда так считала, но, насколько я помню, не смогла найти подтверждения своей догадке, – ответила мать. – Зато года два назад тебе удалось обнаружить подлинный эскиз рисунка. Он где-то здесь, в доме, только я не знаю, где именно. – Сибилла осторожно поставила кофейную чашку на блюдце и с любопытством посмотрела на дочь. – А почему ты спрашиваешь? Ты что-то припоминаешь?

– Нет, – покачала головой Реми. – Но мне показалось, мы с тобой когда-то об этом говорили.

– Ой, совсем забыла! – вдруг спохватилась мать. – Тебе же звонила Паула. Она узнала о твоем возвращении и приглашает тебя сегодня вечером в гости. Просто поразительно, с какой быстротой разносятся по городу новости!

– А кто такая Паула?

– Паула Мичелс. Вернее, это ее девичья фамилия, она ведь вышла за Дэрила Гейлорда. Вы с детства были очень дружны: ты, Паула и Дженни Дантон.

Реми сокрушенно покачала головой.

– Не помню. Никого не помню.

– Не расстраивайся, милая… Со временем память к тебе вернется.

– Надеюсь, что да, – пробормотала Реми, уныло гадая, долго ли придется этого дожидаться. – Наверное, мне нужно перезвонить Пауле?

– Необязательно. Я сказала, что ты не сможешь прийти. Ты… не против?

– Нет, конечно.

– Я надеялась, ты захочешь провести этот вечер с нами, – пояснила Сибилла и встрепенулась, поглядев в окно: – О, нам привезли цветы! Надеюсь, они не такие чахлые, как на прошлой неделе. В тот раз маргаритки моментально поникли, а лепестки лилий почернели по краям. К сожалению, когда пришел посыльный, меня не было дома. Я-то ни за что не согласилась бы принять цветы в таком виде! Представляешь мое положение? До прихода гостей – мы пригласили на ужин Жираров и Дантонов – оставалось меньше двух часов! Что было делать? Пришлось обрезать ножницами темные ободки и обматывать проволокой стебельки маргариток, чтобы составить хоть парочку приличных букетов… И розы в тот раз оказались никудышными – не простояли даже трех дней! Я страшно рассердилась и предупредила Роберта, что, если он снова меня подведет, я возвращу ему цветы и впредь буду заказывать их в другом месте.

Мать убрала с колен льняную салфетку и положила ее рядом с блюдечком.

– Ты извини, Реми, но я должна посмотреть, что нам прислали сегодня.

– Да-да, конечно.

Сибилла торопливо вышла из комнаты. Реми тоже встала из-за стола – сидеть в одиночестве ей не хотелось, кофе она уже допила.

Не зная, чем заняться, она прошла по просторному холлу и очутилась в парадной гостиной.

Как ни странно, эта роскошная комната с высоким расписным потолком не напоминала музейный зал, а была вполне обжитой и уютной. На трюмо эпохи Луи Наполеона была навалена груда журналов, кто-то небрежно бросил белый кашемировый плед на спинку старинного дивана с бордовой обивкой. Рядом стояло несколько стульев из гарнитура викторианской эпохи. На подлокотнике удобного кресла, обтянутого бежевым бархатом, Реми заметила мамины пяльцы и изящную коробочку для рукоделия.

Реми рассеянно провела рукой по крышке секретера, задвинутого в угол у окна. Интересно, не за ним ли она делала уроки?.. На окнах висели светло-коричневые шторы, а пол устилали узорчатые желтоватые половики. В старину такие лежали в доме любого плантатора. Теперь это опять вошло в моду. Взгляд девушки скользнул по камину из черного мрамора, по персидскому ковру, сочные краски которого гармонировали со шторами и мебельной обивкой…

Все казалось ей чужим, хотя она наверняка провела в этой комнате значительную часть своей жизни…

Подавив печальный вздох, Реми вышла в большую прихожую, украшением которой служила изящная лестница из красного дерева. Лепной потолок, изысканная розетка, бронзовая люстра. Голубые обои воспроизводят исторические сцены кисти Дюфура. Кипарисовый паркет покрыт брюссельским ковром.

Что-то вдруг шевельнулось в памяти Реми. Она закрыла глаза… Интерьер был тот же, только на резных перилах лестницы зеленели гирлянды из блестящих листьев магнолии. Из далекого прошлого до Реми донесся веселый смех, и она увидела себя ребенком. Вот она сбегает вниз по ступенькам, спеша обогнать Гейба и первой встретить Санта-Клауса. Когда Реми была маленькой, она называла его на французский манер «Папа́ Ноэль».

Затем из тумана выступило следующее воспоминание… Карнавал. В тот год она впервые, как говорили в старину, «выехала в свет» и блистала на балах. Она спускается по ступенькам… На ней прелестное атласное платье с белоснежными кружевами и бисерной вышивкой. А вот она в другом бальном платье, расшитом жемчугом… К восторгу матери, ее выбрали королевой двух балов. Почти никто не удостаивался столь высокой чести. Это была дань уважения могущественному семейству Жардин.

Реми нахмурилась, пытаясь вспомнить, как она сама отнеслась к своему триумфу. Нравилась ли ей светская кутерьма или она участвовала в балах, банкетах и вечеринках неохотно, считая их пустой тратой времени? Нет, пожалуй, правильнее третье: она относилась к этому как к тяжелой, но необходимой повинности.

«Ты не можешь вести себя как тебе заблагорассудится, ведь ты Реми Жардин!» – прозвучал в памяти строгий голос.

Реми не смогла определить, кому он принадлежит, однако слова застряли у нее в памяти.

Она открыла глаза, и наваждение исчезло. Холл выглядел точно так же, как и пять минут назад. Призраки прошлого растаяли. Поколебавшись, Реми зашла под лестницу и приблизилась к двойной двери, которая вела в кабинет отца.

Стены комнаты были выкрашены зеленой краской. Возле камина из черного каррарского мрамора с красивыми серыми прожилками стояло два стеллажа. Мебель была темной, солидной. Секретер из эбенового дерева, кожаный диван, стулья с высокими спинками – вся обстановка строгая, никаких излишеств. Сразу видно, что хозяин комнаты – мужчина.

Реми подошла к старинному креслу-качалке. Его сиденье и спинка были обтянуты темно-зеленой кожей, прибитой медными обойными гвоздиками. На столе лежала потрепанная «Энеида» Виргилия. Реми погладила обложку и вдруг уловила слабый запах табака. Из-под книги виднелась курительная трубка.

В памяти тут же, как стоп-кадры, замелькали обрывки воспоминаний. Реми крепко зажмурилась, стараясь остановить это суматошное мельтешение. И неожиданно увидела отца! Он сидел, откинувшись, в кресле-качалке. Темные курчавые волосы были аккуратно причесаны, серьезное лицо озарялось гордой, довольной улыбкой. Отец протянул руку и взял из рук Реми трубку с обкусанным мундштуком.

Ту самую, которая лежала сейчас на столе… А слева от нее Реми обнаружила серебряную палочку для трамбовки табака. Она сама в двенадцатилетнем возрасте подарила ее отцу на Рождество. В ушах Реми зазвучал теплый, ласковый отцовский голос. И как в далеком детстве, ее захлестнула волна любви и признательности.

Внезапно в кабинет вошла мать, держа вазу с белыми тюльпанами. Букет был изысканно украшен декоративным папоротником. При виде дочери Сибилла вздрогнула.

– Боже, как ты меня напугала! Я не подозревала, что здесь кто-то есть. – Мать подошла к письменному столу и поставила вазу на уголок. – Правда, великолепные цветы? Роберту стало стыдно за свое фиаско на прошлой неделе, и он решил загладить свою вину. Мне кажется, что букет будет выигрышней всего смотреться на темном фоне. Твоему отцу наверняка понравится.

– Я его вспомнила, мама! – еле слышно выдохнула Реми. Она была слишком взволнована, чтобы обращать внимание на цветы. – Я вспомнила папу!

Да-да, отец больше не был для нее незнакомцем, лицо его перестало казаться чужим, а имя непривычным!

– Он просил меня набивать ему трубку и учил, как это делается. И никого больше к трубке не подпускал, говорил, что я единственная, у кого получается…

К горлу подступил комок. Реми вдруг поняла, что не просто любит – она обожает отца! До этой минуты ее терзали сомнения: насколько у нее доверительные отношения с отцом? Дорога ли она ему? А что, если он по-настоящему любит только Гейба? Теперь наконец можно было вздохнуть свободно…

– Это любимая папина трубка, – счастливо улыбнулась Реми.

– Да… К сожалению. Я столько раз собиралась ее выбросить – она так ужасно пахнет, – но Фрезер и слышать об этом не желает. Понятия не имею почему. Как будто у него других нет! – Сибилла взмахнула рукой, указывая на десятки трубок, лежавших на специальной полке.

– Ты даже не представляешь себе, как я рада! – призналась Реми. – Меня ужасно тревожило, что я совершенно не помню папу.

Сибилла понимающе кивнула.

– Его тоже… Думаю, ты и сама догадалась. Отец очень беспокоился за тебя, Реми, и ругал себя за наш отъезд из Ниццы. Но мы-то считали, ты отправилась путешествовать по Франции! А когда поняли, что с тобой стряслась беда, папа места себе не находил. «Мы должны были сообразить, что Реми не могла уехать, не предупредив нас!» – день и ночь твердил он.

– Папа не виноват.

– Конечно, но он все равно переживал. А тут еще все остальные напасти! – Сибилла заботливо поправила тюльпаны и полюбовалась на букет. – В последние дни у Фрезера нервы на пределе. Потому-то он и был так резок с тобой за завтраком.

– Это когда я отказалась поехать в клинику? – спросила Реми.

Сибилла метнула на нее удивленный взгляд и пробормотала, стараясь скрыть смущение:

– Ну да, и в тот раз тоже.

Реми почти сразу догадалась, что имеет в виду ее мать.

– А-а… Он еще рассердился, когда я спросила про Броуди Донована? Так?

– Так, – помявшись, призналась Сибилла и опять занялась цветами. – Зря ты заговорила об этом человеке с отцом, милая. Хотя, конечно, ты тут ни при чем. Во всем виноват Коул Бьюкенен! Зачем он снял со стены портрет твоего деда и повесил вместо него другой? Реми, я сейчас скажу ужасную вещь, но, поверь, я просто не могу молчать… Так вот, по-моему, тебе нужно навсегда позабыть про Бьюкенена… Я так боялась, не дай Бог, ты совершишь какую-нибудь глупость… – Мать в замешательстве умолкла.

– Например, выйду за него замуж?

Еще бы! Чтобы Сибилла Жардин согласилась на брак своей дочери с плебеем?! Да никогда в жизни! Реми вдруг отчетливо это поняла и содрогнулась.

Мать оторвала взгляд от вазы с тюльпанами.

– Реми, я мечтаю, чтобы ты благополучно вышла замуж за хорошего человека. Что в этом дурного?

У Реми, правда, возникло впечатление, что мать подразумевает не «хорошего», а скорее «подходящего», но она благоразумно воздержалась от комментариев.

– Вряд ли я сумею выйти замуж «благополучно», мама, – вместо этого возразила она. – Ты же знаешь, я вечно нарываюсь на неприятности.

– Не понимаю твоего юмора, Реми. Сам по себе брак еще не может служить залогом счастья. Женщина должна осмотрительно выбирать себе спутника жизни.

– А ты, мама? Ты тоже проявила похвальное благоразумие? – В груди Реми закипела злость.

– У нас с отцом прекрасные отношения. Мы прожили вместе тридцать пять лет, – принялась торопливо оправдываться мать. – И я считаю, мы так хорошо живем прежде всего потому, что у нас много общего. Мы из одной среды, у нас общие друзья…

– И общие взгляды на то, кого считать подходящим женихом, – поморщилась Реми. – Мама, ты меня извини, но мне этот разговор неприятен.

Она бросилась к двери, но мать успела схватить ее за руку:

– Реми, Реми! Прости! Я не хотела тебя обидеть. Честное слово! – На лице Сибиллы было написано искреннее раскаяние. – Ты, наверное, считаешь меня высокомерной, но поверь, я знаю, что такое неравные браки. Я видела, как людям бывает неловко, как они мучаются, как скованно себя чувствуют на светских приемах. И вскоре их отношения разлаживаются. Разлаживаются даже несмотря на то, что в спальне у них по-прежнему все отлично! Пойми, для супружеской жизни это не самое главное, далеко не самое главное! И если за пределами спальни у супругов все идет вкривь и вкось, то брак обречен. Вот почему я так рада, что ты не совершила роковой ошибки – не вышла замуж за Бьюкенена.

Реми напряженно кивнула:

– Понятно.

– Надеюсь, ты действительно меня поняла. – Мать погладила ее по щеке. – Я знаю, вы с ним расстались. Наверно, мне не стоило упоминать про этого человека.

Все вокруг, в том числе и сам Коул, говорили, что они расстались. Но почему тогда, очутившись утром на пристани, она с такой тоской вспоминала свою любовь? И почему ее так бесили намеки на то, что Коул ей не ровня? А еще… еще Реми постоянно вспоминала, как Коул властно притянул ее к себе и поцеловал. И при мысли об этом ее неизменно бросало в жар.

В тот раз, когда осматривали новый корабль, она торжественно поклялась:

– Я всегда буду любить тебя, Коул Бьюкенен! Ничто не поколеблет мою любовь. Ты слышишь? Никто и ничто!

Так что же заставило их расстаться? Этого Реми не помнила. Не помнила, хоть убей!

– У тебя усталый вид, дорогая. Впрочем, неудивительно, ты же встала ни свет ни заря. – Сибилла подхватила дочь под руку и пошла вместе с ней в холл. – По-моему, тебе следует полежать, отдохнуть.

– Да, пожалуй, – согласилась Реми, хотя и не ощущала усталости.

Мать остановилась у подножия резной деревянной лестницы.

– Ты иди, дорогая, а я займусь цветами. Когда ты немного отдохнешь и снова спустишься вниз, наш дом будет похож на оранжерею. Мне хотелось сделать это к твоему приезду, но я не успела, – проворковала Сибилла и исчезла в солярии.

Реми задумчиво посмотрела ей вслед и поднялась по лестнице на второй этаж. Дверь в ее комнату была открыта. Нэтти прибиралась в спальне, напевая:

– Мой Элджин был со мною целых двадцать лет…

– И только-то? – шутливо спросила Реми, входя в комнату. – Всего двадцать?

Потянувшаяся за подушкой негритянка вздрогнула от неожиданности и испуганно отдернула руку, но тут же пришла в себя и дерзко расправила плечи.

– Если хочешь спать, – заявила она, подбоченившись, – ты мне сразу скажи, и я не буду стелить постель. Зачем тратить время попусту?

Реми уныло посмотрела на груду одеял и подушек, валявшихся на полу. Ложиться сейчас спать бессмысленно – все равно не уснешь.

– Пожалуй, я лучше приму душ и переоденусь, – вяло пробормотала она, расстегивая двубортный пиджак.

Нэтти снова склонилась над матрасом и сбросила на пол последнюю подушку.

– Как ты успеваешь и готовить, и прибраться во всех комнатах, Нэтти? – изумилась девушка.

– Я? Да Бог с тобой! Что ты говоришь? – замахала на нее руками негритянка. – Разве можно справиться с этим одной? У вас же не дом, а дворец! Нет, к вам два раза в неделю приходит женщина, которая делает генеральную уборку. А моя обязанность – стелить постели, готовить еду и поддерживать в комнатах порядок.

– Понятно.

Реми сняла пиджак и подошла по зеленовато-золотистому ковру к гардеробной. Зайдя внутрь и сняв с палки вешалку, она озадаченно огляделась.

– А я думала, в старых домах нет специальных гардеробных. – Верно. Раньше тут был альков, но твой прадедушка приказал навесить двери и устроил тут гардеробную, – объяснила Нэтти, деловито заправляя простыню под матрас.

Реми повесила пиджак на плечики и застегнула верхнюю пуговицу, чтобы он не упал.

– А ты давно у нас работаешь, Нэтти?

– Третьего ноября будет двадцать лет.

Служанка аккуратно расстелила на кровати вторую простыню.

– Третьего ноября? Ты даже число помнишь? Это что, такая знаменательная дата?

Реми прислонилась плечом к резному столбику кровати.

– Нет, просто за два дня до этого, в праздник Всех Святых, я потеряла ресторан, – небрежно сказала Нэтти, но ее проворные руки, до того не останавливавшиеся ни на мгновение, вдруг безжизненно замерли.

– У тебя был свой ресторан?

Интересно, она знала об этом раньше?

– Да, целых полгода. Я назвала его «У Натали» – на французский манер. Надеялась, что это произведет хорошее впечатление. – Нэтти помолчала, отрешенно глядя вдаль, а потом горько усмехнулась: – Стыдно признаться, но я тешила себя иллюзиями, что со временем люди будут произносить название моего ресторана с таким же почтением, с каким они говорят «У Антуана» или «У Бреннана». Да, у меня были грандиозные планы…

– И что случилось?

– Я разорилась, вот что! Все пошло псу под хвост. Зря я, как выяснилось, столько лет надрывалась, училась кулинарному искусству – причем не где-нибудь, а во Франции! – работала в шикарных ресторанах и освоила всю эту премудрость лучше самых знаменитых шеф-поваров. Короче, все мои мечты рухнули, – небрежно махнула рукой Нэтти, однако Реми прекрасно понимала, что скрывается за напускным равнодушием служанки.

– Но почему? – воскликнула девушка.

Ей стало так обидно за бедную женщину! Она представила себя на ее месте – и сердце Реми защемило от боли.

– Господи, да все потому же! Почему мужчину называют шеф-поваром, а женщину – кухаркой? А если она вдобавок еще и чернокожая, никто, хоть убей, не верит, что она способна готовить изысканные блюда. В меню негритянского ресторана должны быть куриные потроха, бычьи хвосты и плохо промытый рис, а вовсе не черная икра, не жареная утка с португальским соусом или голубиные грудки. Поэтому приличная публика ко мне не шла. Я по уши залезла в долги, а мне надо было кормить девятилетнюю дочку. Моя бабушка почти сорок лет проработала на твоего деда. И когда все мои замыслы провалились, бабушка устроила меня к вам. С тех пор я тут и вкалываю.

– Мне очень жаль, Нэтти, что все так получилось, – тихо произнесла Реми.

Негритянка опять дернула плечом и накрыла постель клетчатым пледом.

– В жизни всякое бывает.

Реми ошеломленно заморгала.

– Как ты можешь так равнодушно об этом говорить? Неужели тебе не обидно, не горько? Тебя же постигло такое разочарование!

– Конечно, – кивнула Нэтти. – Но я не привыкла показывать своих чувств. Бедняки – люди сдержанные. Наверное, потому, что в нашей жизни слишком много страшного и душераздирающего. И так-то сердце порой не выдерживает, того и гляди разорвется. Это богатые могут рыдать, выплескивать эмоции, показывать характер. Это их привилегия.

Реми немедленно вспомнила Коула, его железную выдержку. Коул порой тоже казался бесчувственным, но Нэтти, сама того не подозревая, открыла Реми глаза на причину этой холодности.

В памяти воскрес рассказ Коула про Броуди Донована. Интересно, а Нэтти знает про этого человека? Она так странно повела себя за завтраком…

– Нэтти, – осторожно произнесла девушка, – по-моему, ты была не согласна с моим папой, когда он говорил за столом про Броуди Донована.

– Да, это ты верно подметила. – Негритянка подняла с пола подушки и водрузила их в изголовье постели.

– А почему?

– Потому что все было не так.

– Откуда ты знаешь? – нахмурилась Реми.

Нэтти многозначительно усмехнулась.

– Люди, которые входят в ваш дом через парадную дверь, видят большие белые колонны, шикарную лестницу и люстру с хрустальными подвесками. А если зайти с черного хода, увидишь мусорные ведра.

Реми растерялась, не зная, как реагировать на меткое замечание негритянки.

– Но почему отец сказал мне неправду? – только и смогла пролепетать она.

– Думаю, из лучших побуждений. – Нэтти набросила плед на подушки. – Когда человеку не хочется во что-то верить, он убаюкивает себя сказками. Так переиначивалось множество родословных, создавались тысячи семейных легенд. Вспомни историю наших первых поселенцев. Мужчинам, которые обосновались на этой земле, нужно было обзаводиться семьями, и французское правительство прислало сюда восемьдесят восемь арестанток из тюрьмы Сальпетриер. В народе их окрестили каторжницами. Потом, семь лет спустя, в 1728 году, власти начали присылать домовитых девушек из среднего сословия. И теперь знатные креольские семейства на голубом глазу уверяют нас, что ведут свое начало от добродетельных мещаночек, а не от закоренелых преступниц. Можно подумать, все «каторжницы» до единой были бесплодны! Этакое чудо природы, а?

– Да уж, – с улыбкой кивнула Реми, но тут же опять посерьезнела. – Скажи, а что ты знаешь о Броуди Доноване? Кто он такой? Он действительно основал «Кресент Лайн»? И если да, то как Жардинам удалось заполучить эту компанию?

Поколебавшись, Нэтти неторопливо начала рассказывать:

– Не знаю, помнишь ли ты историю Нового Орлеана, но в тридцатые годы девятнадцатого века, вскоре после строительства Поншартренской железной дороги, деловые люди решили прорыть канал через болота, чтобы укоротить кораблям путь из Мобила до Миссисипи. Набрать денег на строительство было нетрудно – канал недлинный, всего шесть миль. Куда труднее оказалось найти рабочую силу. Рабский труд они использовать не могли по нескольким причинам. Во-первых, закон запрещал привозить негров из Африки. Можно было, правда, купить рабов здесь, на американской земле, но это обошлось бы очень дорого, ведь требовались тысячи рабочих рук. Особенно если учесть, что множеству рабов предстояло погибнуть.

– Погибнуть? Но почему?

– А ты представь себе тогдашние условия труда: раскаленное пекло, непролазная грязь, рои насекомых. Я уж не говорю о змеях и крокодилах! А еще желтая лихорадка, которая была в те годы истинным бичом Луизианы. Ведь только в двадцатом веке стало известно, что эту заразу разносят москиты. А тогда люди винили во всем гнилостную болотную воду… Короче, использовать на строительстве канала негров было слишком дорогое удовольствие, – продолжала Нэтти. – И какая-то умная голова предложила привозить рабочих из Ирландии. Сказано – сделано. В скором времени в Новый Орлеан начали прибывать корабли с работящими ирландцами.

Броуди Доновану было пятнадцать, когда он приехал сюда вместе с отцом и тремя братьями. Все устроились на строительство канала. Спустя год одного брата Броуди унесла желтая лихорадка, а отец умер от холеры. Люди мерли как мухи. Трупов было столько, что их горами грузили на тачки и сбрасывали в могилы, вырытые на берегу. Смерть ирландца тогда никого не волновала. На место одного тут же заступал другой.

Ну вот… Когда канал был наконец достроен, Броуди Доновану уже стукнуло двадцать лет. Он и два его брата устроились на работу в порт. Моя бабушка уверяла, что мечта иметь собственный корабль зародилась у Броуди Донована еще на пути из Ливерпуля в Новый Орлеан, но мне почему-то кажется, что он начал мечтать об этом позже, работая на пристани. – На губах Нэтти заиграла еле заметная улыбка, а в глазах засветились ностальгические огоньки. – В те дни наш порт был очень живописен. Миссисипи называли главной улицей мира. Причал тянулся миль на пять. Каких только кораблей тут не было! И клиперы, и большие океанские суда, пакетботы и парусные катера, пароходы, плоскодонки… Я думаю, Броуди увидел пароходы, битком набитые тюками с хлопком, узнал от моряков, что у плантаторов огромная потребность в перевозке грузов, и в голове его созрел план.

Примерно через год Броуди и его братья уехали из Нового Орлеана в Байо-Сара. Там они подрядились вырубить участок леса. В уплату за это хозяин дал им бревна, из которых они сделали плоскодонку. Парни нагрузили ее хлопком и приплыли по Миссисипи в Новый Орлеан. Благополучно продав и хлопок, и саму лодку, они вернулись вверх по реке и повторили эту операцию. Три таких путешествия – и у них появился старенький пароходик. Через два года наши предприниматели купили второй корабль, а еще через год – третий. Ну и наконец в 1847 году Броуди приобрел океанскую шхуну. Так была основана «Кресент Лайн».

– Потрясающе! – прошептала Реми. – Классическое осуществление «американской мечты»!

– Да, да! – с воодушевлением закивала Нэтти. – Очень скоро Броуди продал речные суда. К концу года океанских кораблей стало уже четыре. Это был грандиозный успех, ведь пятнадцать лет назад парень ковырялся в грязи.

– И все-таки мне непонятно, как компания перешла к Жардинам. И почему Коул сказал, что я должна была бы носить фамилию Донован?

– Из-за Адриенны.

– А кто такая Адриенна?

– Адриенна Луиза Мария Жардин, – терпеливо объяснила Нэтти. – Темноволосая, черноглазая креольская красавица. О таких пишут романы. Родители Адриенны умерли от желтой лихорадки, когда она была совсем крошкой. Девочку и ее старшего брата Доминика воспитывали дед, Эмиль Гаспар Жардин, и его сестра, старая дева, которую дети звали тетей Зизи. А надо тебе сказать, что Жардины проживали в Новом Орлеане почти с самого его основания и к тому моменту, о котором я говорю, успели нажить очень много добра. У них был городской особняк и большой счет в банке, они владели хлопковой плантацией в Фелисиане, двумя сахарными плантациями в Батон-Руже и еще много чем…

– Короче, были богатыми людьми, – подытожила Реми.

– Ха! – хмыкнула Нэтти. – Да это было чуть ли не самое богатое семейство в городе!

– Ну хорошо. Так, значит, Броуди Донован познакомился с Жардинами…

– О нет, не со всеми… Он познакомился с Адриенной, – поправила девушку Нэтти. – Это случилось в 1852 году…

13

Лес корабельных мачт высился над океанскими судами. Серые паруса были опущены. Грузчики, словно муравьи, сновали по палубам; их темнокожие тела раскачивались, сгибаясь под тяжестью мешков. Капитаны нетерпеливо расхаживали взад и вперед, понукая рабов, которые закатывали тюки с хлопком вверх по трапу и опускали в трюм. Разноязыкая моряцкая братия слонялась по берегу в поисках увеселений, а потом на бровях возвращалась обратно. В порту было шумно. Так шумно, что чуть не лопались барабанные перепонки. Отовсюду раздавались громкие крики, смех и площадная брань, непристойные куплеты и залихватские песни моряков, слышался звон корабельных колоколов и гортанные пароходные гудки.

Ветер разносил этот шум вдоль берега, шаловливо теребил хлопок, наваленный на причале, подбрасывал кверху оторванные волокна. Воздух был напоен запахами патоки и пряностей.

Броуди Донован с довольной улыбкой обозревал окрестности. Он любил эти запахи, любил суету, всегда царящую в порту. В порту он чувствовал себя как дома. И даже лучше, чем дома!

Броуди приветственно помахал рукой капитану «Кресент Глори» и, подхватив под мышку небольшой плоский сверточек, повернулся спиной к воде.

Впереди теснились дома старого города, этого бастиона аристократических креольских семейств. Кэнал-стрит – улица Канала – негласно служила границей, отделявшей старую часть города от новой, американской, – шумного делового центра. Именно там находилась контора «Кресент Лайн», и Броуди каждый день туда наведывался. Но сегодня он отправился во Вье-Карре.

Броуди быстро спустился по набережной, прошел мимо убогих лавчонок, где продавались дешевые товары для моряков, миновал пивные, где спозаранку было полно завсегдатаев, торопливо пробежал мимо лотков с устрицами. Улица была загромождена телегами, на которых лежали различные грузы. По реке в Новый Орлеан доставлялось множество товаров; их выгружали на берег и развозили по городу в запряженных мулами повозках.

Пробираясь между телегами на другую сторону улицы, Броуди здоровался со знакомыми возницами, смеялся и шутил, мгновенно перейдя на простонародный жаргон:

– Эй, О'Шоннесси! Ты чего кемаришь, браток? Небось перепил вчера, да?.. А ты, Майкл, скажи своей женке, что я на днях намерен отведать ее пышек. Конечно, когда тебя не будет дома!.. Ну ты даешь, Долан! Опять схлопотал в глаз! Ты когда научишься драться, малыш?

А в ответ слышалось:

– Фу-ты ну-ты! Какой он теперь важный! Тебя как называть: ваша честь или ваша милость?.. Да вы поглядите на его жилетку! Короли – и те, наверно, так не выряжаются!.. Эй, Донован! Что это ты тащишь под мышкой? Кружевные платочки, носик себе утирать?

В грубоватых шуточках сквозила любовь. Любовь и гордость за человека из простой среды, который выбился наверх, но не забыл своих бывших товарищей. Ведь извозчики, как и Броуди, еще совсем недавно гробили свое здоровье на строительстве канала, прозванного в народе проклятой канавой.

Однако при всей легкости, с которой Броуди поддерживал разговор с простыми людьми, он разительно отличался от них. И не только потому, что носил дорогой черный сюртук и парчовый жилет, а на голове у него была черная шляпа, да и в начищенные ботинки можно было смотреться как в зеркало. Эта разница ощущалась и прежде, когда Донован одевался в лохмотья.

Ирландцы вообще крепко держатся друг за друга, и в этом смысле Броуди был настоящим сыном своего народа. Подобно всем своим соплеменникам, он порою впадал в черную меланхолию, но любил добрую шутку и веселье. Броуди был вольнолюбив, как и полагается ирландцу, однако его тяга к независимости всегда выражалась оригинальным способом, не так, как у соотечественников.

Да, он тоже ползал по непролазной грязи болот, дышал смрадом, видел гниющие трупы, а по ночам обливался потом, рухнув на тощую лежанку. Но в отличие от земляков Броуди не тосковал, вспоминая зеленые ирландские долины и речушки с прозрачной, сверкающей водой. Его дух поддерживало другое – мечта, что когда-нибудь по вырытому каналу поплывут его собственные корабли… такие же, как тот, на котором он прибыл в Америку. Чем больше он размышлял, тем сильнее верил в возможность осуществить свою мечту. Только надо было действовать осмотрительно, шаг за шагом: сначала приобрести плоскодонки, потом речные суда, ну а затем… Затем нацеливаться на покупку большого корабля. Главное – эта цель достижима, пусть и не сразу!

Броуди углубился в кварталы старого города. Взгляд его скользнул по новехоньким шпилям собора святого Луки, построенного на месте полуразрушенной колокольни и сильно изменившего городской ландшафт. А уж когда к панораме города добавился силуэт пресвитерианской церкви и два трехэтажных, совершенно одинаковых особняка в стиле ренессанс, построенных рыжеволосой баронессой Понтальба, – на верхнем этаже этих особняков размещались роскошные апартаменты, – центр изменился до неузнаваемости. Но Броуди считал, что перемены только начинаются. В последнее время ходили упорные слухи о том, будто пляс д'Арм – площадь Оружия – переименуют в площадь Джексона, героя битвы за Новый Орлеан. И Броуди не сомневался – так оно и будет. Янки получили большинство мест в городском совете и настоят на своем, что бы ни кричали проклятые креолы.

Еще несколько шагов – и шпили собора скрылись из виду. Их загородили дома, теснившиеся по обеим сторонам узенькой улочки. Фасады были аккуратно оштукатурены и покрашены в пастельные тона – желтоватые, голубоватые и нежно-розовые. Каждый дом опоясывал большой балкон, огороженный изящной чугунной решеткой. Орнаменты решеток поражали своим разнообразием. Броуди шел в тени, отбрасываемой балконами. Солнце припекало по-весеннему. Зимой в переулках Старого города было сыро и мрачно, но сегодня денек выдался на славу.

Повозки грохотали, проезжая по грязным улицам и забрызгивая шикарные кареты, запряженные прекрасными лошадьми в дорогой, сверкающей сбруе. Броуди увидел впереди белого надсмотрщика с хлыстом. Тот надзирал за рабами в цепях и ошейниках. Бедняги чистили сточные канавы. Скорее всего это были беглые рабы, которых в наказание отправляли на самые тяжелые городские работы.

Броуди прошел по булыжной мостовой мимо симпатичных лавчонок и тюрем с толстыми решетками на окнах. На его пути попадались многочисленные торговки фруктами и цветами, путешественники, с любопытством глазевшие на городские достопримечательности, богато одетые отпрыски аристократических креольских семейств – они либо спешили на уроки фехтования в школы на Эксчейндж-стрит, либо намеревались выпить кофе с приятелями. Броуди обогнал поразительно красивую мулатку с ярким тюрбаном на голове. Она шла, скромно потупив взор. Ее украшения и дорогие наряды, видно, остались дома – для ублажения белого любовника. Завидев юную креолку, Броуди притронулся к полям шляпы и почтительно произнес: «Bonjour» [1]. Дуэнья девушки злобно сверкнула на него глазами, девушка поспешно отвернулась. Послышался испуганный шепот: «Янки!» Броуди насмешливо улыбнулся.

В представлении креолов Луизианы все американцы, независимо от происхождения, подразделялись на две категории. Неграмотных, неотесанных, горластых моряков, рыбаков и портовых рабочих креолы называли кентаками, а богатых, образованных торговцев и плантаторов – янки. К первым креолы относились с ледяным презрением, а вторых вынуждены были терпеть, поскольку янки все больше прибирали к рукам экономику края. Их расплодилось к тому времени великое множество, и креолы уже не брезговали заключать с ними сделки и общаться на светских раутах. Однако в дома к креолам янки по-прежнему были не вхожи. Браки между креолами и янки заключались в редчайших случаях и, по наблюдениям Броуди, всегда в интересах креолов: ради денег или для укрепления важных деловых связей.

Янки и креолы были представителями двух разных культур. За полвека они худо-бедно научились сосуществовать, хотя не обходилось без ссор. Но даже в самые мирные периоды между ними сохранялись тайное соперничество и взаимная неприязнь.

В отличие от большинства янки Броуди дал себе труд выучить креольское наречие; правда, когда ему было выгодно, умел прикинуться, будто не понимает ни слова. А еще Донован усвоил, что в беседе с креолами не надо сразу же переходить к делу. Лениво болтая о том о сем, он дожидался, пока они сами заведут разговор на интересующую его тему. В результате ему удалось завязать множество полезных знакомств во Французском квартале и заключить выгодные контракты с европейскими компаниями.

Впрочем, во Французском квартале Броуди имел дело не только с аристократами.

На углу стоял слепой негр. Он играл на скрипке. Солнце ласково грело его курчавую седую голову, перевернутая потрепанная шляпа лежала на мостовой, черные очки отчасти скрывали уродливые шрамы возле незрячих глаз. Броуди остановился и бросил в шляпу доллар.

– Merci, – кивнул старик, услышав звяканье монеты. Он по звуку определил, что доллар серебряный.

– Как поживаешь, Кадо? – по-французски спросил Броуди.

Старик напряженно прислушался и узнал голос.

– А, мишье Донован, – так он произносил слово «мсье». – Здравствуйте! У старика Кадо все в порядке. Особенно сегодня, когда солнышко пригревает мои старые, усталые косточки.

– Что слышно в городе?

– Говорят, на Ройал-стрит в доме Готье большое горе. Молодой мишье повздорил из-за какого-то пустяка с одним плантатором. Они встретились в сумерках в дубовой роще. Рапира плантатора вонзилась в грудь юноши, и теперь он истекает кровью.

– Бедняге, видно, проткнули легкое, – пробормотал Броуди и поинтересовался: – А что еще?

На лице негра появилась ухмылка.

– Мишье Варнье с плантации Джулиана проиграл за вчерашнюю ночь пятьдесят тысяч долларов. Я думаю, сегодня он сбавит цену на свой хлопок.

Броуди тоже еле заметно усмехнулся.

– Ты прекрасно играешь, Кадо.

Он бросил в шляпу старика еще две монеты.

– Вы тоже, мишье Донован. Вы тоже. Для меня звон монет – это наисладчайшая музыка.

Кадо засмеялся и принялся наигрывать ирландскую жигу.

Броуди отошел от него, пропустил две груженые телеги и, осторожно ступив на грязную мостовую, окликнул возницу, проезжавшего в этот момент мимо него. Возница осадил мулов, обругав их на чистейшем гаэльском наречии, а Броуди вскочил на телегу и достал из кармана бумагу и карандаш.

– Сделай милость, Флэннери, загляни в контору «Кресент Лайн» и передай моему брату Сину эту записку.

Броуди торопливо черкнул пару строк, сложил листочек и протянул его приятелю, не обращая внимания на вопли других возниц, которые потрясали кулаками, возмущаясь вынужденной задержкой.

– Ладно, будет сделано, но учти, за тобой бутылка виски, Броуди Донован, – предупредил рыжий Флэннери.

– Договорились. Если через десять минут записка будет у Сина – бутылка твоя.

– По рукам!

Флэннери с размаху огрел обоих мулов промеж ушей и заорал прохожим:

– Посторонись! Посторонись, а то задену!

Лавируя между телегами, Броуди перебрался на противоположную сторону улицы и подошел к шляпной мастерской мадам Ридье. В витрине красовалась многообещающая табличка: «Последние парижские моды». А доказательство, что это не пустые слова, было под мышкой у Броуди, ибо он нес мадам эскизы новых шляпок. Их доставили из Парижа на борту «Кресент Глори».

Броуди вошел в ателье, прикрыл за собой дверь и привычно пошарил глазами в поисках хозяйки. Неожиданно взгляд его упал на покупательницу, примерявшую шляпку. Вернее, сначала Броуди восхитился сочным рубиновым цветом ее бархатного платья и лишь потом обратил внимание на обладательницу красивого наряда. Девушка стояла к нему спиной и смотрелась в зеркало. У нее была тонкая, осиная талия, изящество которой еще больше подчеркивала пышная юбка, и темно-каштановые волосы, заплетенные в косы, – такую прическу носило в те времена большинство креолок.

Затем Броуди увидел в зеркале ее лицо и остолбенел. Его словно громом поразило: столь изысканные, точеные черты встречаются лишь на старинных камеях. Облик девушки дышал покоем и безмятежностью, но в глазах таился скрытый огонь. Очевидно, в жилах ее текла толика испанской крови. Броуди не мог оторвать от нее глаз. Он сразу же решил выяснить имя прелестной незнакомки, однако не спешил обнаруживать свое присутствие в комнате. Ему хотелось вдоволь налюбоваться ею исподтишка.

Подавив вздох разочарования, Адриенна Жардин отложила в сторону чепец и взяла шелковую шляпку золотисто-жемчужного цвета, украшенную бархатными цветами, листьями и лентами. Адриенна надела шляпку, завязала ленты бантом, повернулась в профиль и… заметила в зеркале отражение мужского лица. На какую-то долю секунды их глаза встретились. Мужчина слегка нахмурил брови и покачал головой, давая понять, что шляпка ей не идет.

Адриенна поспешно отвела взгляд. Ее покоробила дерзость незнакомца. Наверняка это янки! Неужели он всерьез полагает, что ее интересует мнение какого-то плебея?

Впрочем… честно признаться, эта шляпка ей и самой не нравится. Адриенна еще немного повертелась перед зеркалом, задумчиво теребя в руках ленты, поправила темные локоны – пускай незнакомец видит, что она принимает решение самостоятельно. Девушка притворялась, будто не замечает янки, но прекрасно успела его рассмотреть и вынуждена была признать: молодой человек недурен собою. Брови вразлет, нос с горбинкой, волевой подбородок, резко очерченные скулы, мужественный овал лица… Темно-рыжие непокорные кудри выбивались из-под черной шляпы, карие глаза неотступно следили за каждым ее движением. Что и говорить, янки – настоящий красавец! Хотя, конечно, красота у него грубоватая, совсем неаристократическая.

Адриенна взяла в руки белый шелковый чепец с атласными розами и белыми кружевами, но внимание ее было поглощено незнакомцем. Любопытно, что он здесь делает? Зачем явился в мастерскую мадам Симоны? Адриенна слышала скрип отворившейся двери, но не видела, один он пришел или нет. Может, он сопровождает свою жену или сестру? А может… любовницу? Да, пожалуй, последнее наиболее вероятно. Это же янки, от него чего угодно можно ожидать.

Адриенна осторожно огляделась, делая вид, что рассматривает свое отражение в зеркале. Однако рядом уже никого не оказалось… Только тетя Зизи привередничала, выбирая перчатки, а терпеливая продавщица покорно подавала ей одну пару за другой. Тетя так серьезно относилась к покупке перчаток, словно они были залогом красоты. Адриенне стало жаль нелепую старую деву. Ей уже ничто не поможет, ведь тетушка унаследовала от своего отца орлиный нос. И вот незадача: на лице Адриенниного деда он смотрелся очень даже благородно, но тетя… тетя с таким носом была похожа на пугало. Ничего удивительного, что бедняжка давно пристрастилась к абсенту!

И все-таки… что делает янки в ателье мадам Симоны? Он, безусловно, пришел один. Наверное, по делу… Но по какому? Он слишком хорошо одет, коммивояжеры так не одеваются. Да и потом, почему он не попросил позвать хозяйку, которая ненадолго отлучилась из зала?

Сгорая от любопытства, Адриенна неосторожно посмотрелась в зеркало и… вновь встретилась глазами с незнакомцем! Тот опять нахмурился и покачал головой. Белый чепец ему тоже не понравился. Адриенна изо всех сил старалась сохранять невозмутимость. Конечно, проще было бы перейти к другому зеркалу, но ей не хотелось признавать, что его заигрывания ее смущают. Адриенна давно усвоила, что наглых янки надо игнорировать, это самое действенное оружие.

Но тут словно какой-то бесенок толкнул Адриенну в бок, и она – из чистого коварства – нахлобучила на голову уродливую шляпу с огромными полями. Превратившись в чучело, Адриенна лукаво усмехнулась и стрельнула глазками в сторону незнакомца. Тот потупился, но на его губах заиграла веселая улыбка, делавшая лицо удивительно привлекательным. Янки снова покачал головой, но уже не серьезно, а полушутливо.

Скрывая улыбку, Адриенна сняла уродливый чепец и потянулась за шляпкой, которую давно заприметила на прилавке. Изысканного фасона, с черной вуалькой, она смотрелась очень оригинально, как-то драматически эффектно. Адриенна примерила шляпку и пришла в восторг. Она не сомневалась, на этот раз янки одобрит ее выбор! Но… он вдруг куда-то исчез! В зеркале его не было!

Адриенна изумленно оглянулась – никого… Впрочем, в следующую же секунду она спохватилась и торопливо перевела взгляд на свое отражение в зеркале, не понимая, почему исчезновение янки так ее разочаровало. А еще через секунду чуть не упала в обморок, обнаружив незнакомца рядом с зеркалом. Он смотрел на нее в упор, и сердце Адриенны гулко забилось. От ужаса, разумеется. Отчего же еще?

– Шляпка очаровательна. – Незнакомец говорил по-французски с отчетливым американским акцентом. – Но, к сожалению, она закрывает ваши глаза. А вам, я полагаю, не раз говорили, что у вас очень красивые глаза. Они похожи на море в безлунную ночь.

Адриенна не ответила. Впрочем, Броуди от нее этого и не ожидал. Благовоспитанные креолки не разговаривали с незнакомцами. А Адриенна явно была воспитана в лучших креольских традициях. Однако молчание девушки не обезоружило Броуди. Он все понял без слов – по ее выразительному лицу.

Она быстро оправилась от неожиданности и даже не покраснела. Не покраснела, не испугалась, не отошла в сторону, кипя благородным гневом. Почему она осталась стоять на прежнем месте? Из гордости? Из любопытства? Или чтобы досадить ему? Господи, да какая разница! Главное, что она стояла и слушала… хотя и притворялась, будто пропускает его дерзкие слова мимо ушей.

Шляпку с вуалью сменила белая соломенная шляпа с широкими мягкими полями и плоским дном. Скромный букетик цветов набоку, розовые атласные ленточки… Казалось бы, этот головной убор должен был подчеркнуть невинность Адриенны, но почему-то, напротив, сделал ее еще более соблазнительной. Хотя в ее облике не было ни капли кокетства.

Не желая поощрять соперников, Броуди решительно воспротивился этой покупке. Но совсем под другим предлогом.

– Да, я согласен, широкополая шляпа – хорошая защита от палящего солнца, но вы представляете, каково будет вашему спутнику, которому придется вести вас под руку? К вам же нельзя подступиться!

И снова ответом было гробовое молчание. Но Адриенна послушно сняла шляпу и надела другую.

Броуди посмотрел на огромные страусовые перья, свисавшие книзу, и поморщился.

– Нет, они будут щекотать нос вашему спутнику, и вместо нежного шепота вдруг раздастся громкое «апчхи»!

Уголки Адриенниных губ дрогнули. Это был единственный намек на то, что замечание Броуди ее позабавило. Впрочем, он на большее и не претендовал.

Сняв шляпу с перьями, Адриенна машинально пригладила волосы, разделенные на прямой пробор.

– Честно говоря, мадемуазель, – вкрадчиво произнес Броуди, – вам не следовало бы прятать столь роскошные волосы под головным убором. Они подобны темному занавесу, на котором сияет свет полуночных звезд. Право, грешно скрывать такую красоту.

Девушка спокойно водрузила на голову бархатный чепец, в котором пришла в лавку, и, не удостоив Броуди взглядом, скрепила ленты под подбородком маленькой брошкой в виде букетика маргариток.

В глубине комнаты показалась мадам Симона. Едва она заметила Броуди, ее лицо исказилось от ужаса и злости.

– Ради Бога, простите меня, что я задержалась, мадемуазель, – пролепетала она. – Если этот джентльмен побеспокоил вас в мое отсутствие, я…

– Отнюдь нет, мадам Симона, – невозмутимо возразила ей девушка.

Оказывается, она прекрасно говорила по-английски! Голос ее журчал нежно, как ручеек. Броуди мгновенно понял, что она способна вить из мужчин веревки.

– По-моему, это мое присутствие не давало покоя джентльмену.

Броуди улыбнулся, с трудом удерживаясь от громкого, заливистого хохота. О да, она не давала ему покоя ни на минуту. И отныне не даст! Он в этом не сомневался.

– До свидания, мадам Симона, – продолжала Адриенна. – Насколько я понимаю, моя тетушка наконец выбрала подходящие перчатки.

Девушка грациозно повернулась и направилась к выходу. Мадам Симона кинулась вслед за ней, но Броуди схватил ее за руку.

– Представьте меня!

– Боже мой! Вы не понимаете… – задыхаясь от ужаса, прошептала она.

– Представьте меня, мадам, – тихо повторил Броуди и достал из-под мышки сверток. – Иначе эти рисунки окажутся на илистом дне Миссисипи. Кстати, спешу вам сообщить, что «Морская звезда» попала в шторм и была вынуждена причалить в Гаване. Она простоит на ремонте по меньшей мере неделю, так что ваша конкурентка, мадам Трюссар, получит картинки последних мод с существенным запозданием.

– На целую неделю позже меня! – восторженно выдохнула мадам Симона.

– Я хочу познакомиться с этой девушкой.

Хозяйка шляпной мастерской решительно выпрямила спину. Перспектива опередить конкурентку на целую неделю была слишком заманчива. Мадам Симона расплылась в улыбке и подвела Броуди к Адриенне и ее спутнице, женщине неопределенного возраста, которая не имела внешне ничего общего со своей юной родственницей.

– Мсье Донован, позвольте представить вас мадам Жардин и ее племяннице, мадемуазель Адриенне Жардин, – торжественно произнесла хозяйка, а самого Броуди отрекомендовала таким образом: – Это мсье Донован, владелец пароходства «Кресент Лайн».

Мадам Жардин бросила на него злобный взгляд.

– Вы янки?!

– К моему великому прискорбию, да. Я был не в силах повлиять на столь трагическое стечение обстоятельств, мадам. Надеюсь, вы не поставите мне это в вину. – Броуди почтительно наклонил голову, успев заметить одобрительную улыбку Адриенны Жардин и вспыхнувший в ее глазах огонек интереса к своей персоне.

– Я рада познакомиться с вами, мсье Донован, – церемонно ответила Адриенна.

– Я… тоже, – неуверенно сказала ее тетушка. – Прощайте, нам надо идти.

– Не прощайте, а до свидания. Мы еще увидимся, – заявил Броуди, в упор глядя на Адриенну и проклиная креольскую чинность и благовоспитанность. – Жардины… – задумчиво произнес он, когда Адриенна и ее тетка ушли. – Где я слышал эту фамилию?

– Господи, да перед вами же была внучка Эмиля Гаспара Жардина! Того самого, который, по слухам, владеет половиной Вье-Карре и полудюжиной плантаций на берегу Миссисипи! – воскликнула Симона и протянула руку: – Господин Донован, я уступила вашим настояниям, хотя не сомневаюсь, что ничего хорошего из этого не выйдет. Теперь и вы будьте любезны исполнить свое обещание – отдайте пакет.

Броуди протянул ей рисунки.

– А почему вы считаете, что у меня ничего не получится?

– Разве вы не слышали, что сказала эта старая карга? – пожала плечами мадам Симона, разрывая коричневую оберточную бумагу. – Вы янки, а Эмиль Жардин относится к янки с предубеждением.

– Ладно, поживем – увидим, – спокойно ответил Броуди.

Он верил в свою счастливую звезду. И неспроста – ему ведь всегда везло.

Мадам Симона погрузилась в изучение рисунков, а Броуди вышел за порог и долго смотрел вслед экипажу, в котором уехала Адриенна. Внезапно до него донеслась грустная мелодия скрипки. Он подошел к слепому Кадо и тихо спросил:

– Послушай, старик, где обитает Эмиль Жардин?

– Вы интересуетесь этим господином? – От удивления Кадо даже сфальшивил.

– Я интересуюсь его внучкой Адриенной. Узнай про нее все, что сможешь. Ходит ли она на рынок, и если ходит, то когда? Где сидит в театре, в опере? К кому ездит в гости? На каких балах и маскарадах бывает? Мне нужны точные сведения, понимаешь?

– Но такие подробности…

– Известны домашней прислуге, а ее можно разговорить, – решительно продолжил Броуди.

На этот раз в шляпе старика не зазвенела монета. Броуди сунул в карман слепого Кадо пару довольно крупных банкнот.

14

– Как ты понимаешь, Броуди Донован получил исчерпывающую информацию об Адриенне, – лукаво сказала Нэтти и, взяв с дивана халат Реми, небрежно брошенный на спинку, понесла его в гардеробную. – А дальше… дальше начались якобы случайные, а на самом деле тщательно подстроенные встречи. Броуди дважды оказывался у ворот старого Французского рынка в тот самый момент, когда Адриенна отправлялась вместе с тетушкой за продуктами. По воскресеньям он теперь ходил на мессу в собор святого Луки, который исправно посещало семейство Жардин. Как-то Адриенна пошла на примерку к мадам Трюссар, а он поджидал девушку в кафе неподалеку и потом «неожиданно» столкнулся с ней на улице. Тот же самый трюк он проделал и в опере.

В те времена, – пояснила Нэтти, – в нашем театре давали по четыре спектакля в неделю. Броуди выяснил, когда Адриенна должна появиться в опере, и купил билеты в амфитеатр. Моя бабушка рассказывала, что он попадался Адриенне на глаза в антрактах, но, разумеется, далеко не всегда мог с нею заговорить.

– Судя по всему, Адриенна поощряла его ухаживания. По крайней мере, она догадывалась, что эти встречи не случайны, и ничего не имела против, – предположила Реми.

Увлеченная разговором, она обвила руками столбик старинной кровати и опустилась на матрас, смяв покрывало, которое Нэтти так долго и тщательно разглаживала.

– Да, конечно, – кивнула Нэтти. – Броуди ей тоже понравился. И немудрено – он ведь был не чета креольским щеголям, заносчивым бездельникам и дуэлянтам. А в том, что Броуди – янки, была особая пикантность. Запретный плод всегда сладок. – Нэтти проницательно посмотрела на свою собеседницу и как бы невзначай заметила: – Наверное, каждая девушка мечтает встретить отважного красавца, готового ради нее на все. Времена меняются, но наши мечты о любви остаются неизменными. Разве не так?

Реми не могла с нею не согласиться.

– Ну так вот, – продолжала Нэтти, – после нескольких «случайных» встреч Броуди стало известно, что Адриенна собирается на бал в отель «Сент-Луис» – среди креолов он считался самым престижным местом. Янки устраивали балы в отеле «Сент-Чарлз». Я тебе уже говорила, что они и жили, и развлекались отдельно от креолов. Поэтому Броуди Доновану нелегко было получить приглашение на креольский бал, но он постарался и, как обычно, добился успеха. Да, ему пришлось дорого заплатить за возможность попасть на бал, но Броуди был одержим мечтой об Адриенне Жардин. И не жалел ни времени, ни сил, ни денег на достижение заветной цели…


Высокие колонны окружали знаменитую ротонду отеля «Сент-Луис». Желтоватый с розовыми прожилками мраморный пол ярко блестел, высокий сводчатый потолок был украшен затейливым орнаментом. На стенах висели картины, в глубине зала располагалась длинная мраморная стойка бара.

Наряды гостей, в число которых удалось попасть и Броуди Доновану, поражали своей изысканностью. На Броуди был черный фрак, белый жилет и белые перчатки. Он сидел, лениво потягивая бренди, и внимательно рассматривал публику, входившую в зал. При малейшем повороте головы жесткий накрахмаленный воротничок больно врезался ему в шею, но Броуди не обращал на это внимания.

Оркестр заиграл кадриль. Броуди вгляделся в лица танцующих, на мгновение усомнившись: может, он не заметил прихода Адриенны? Но нет, в зале ее не было. Броуди повернулся к колоннаде, по которой прогуливались дамы в шелковых и атласных платьях. Их наряды были украшены цветами, расшиты бисером и отделаны кружевом. Увы, темноволосой, темноглазой Адриенны Жардин не оказалось и среди этих дам.

Броуди отпил глоток бренди и, снова покосившись на вход, увидел семейство знакомого плантатора. А за ними… за ними появилась пожилая женщина в платье болотного цвета. Седые редкие волосы были прикрыты кружевным чепцом с розовыми лентами. Донован моментально узнал желчную и унылую тетку Адриенны.

В следующее мгновение плантатор и его родственники отступили вправо, и Адриенна предстала перед Броуди во всей своей красе: черные волосы уложены в высокую прическу, на корсаже кроваво-красная роза, глубокое декольте подчеркивает прелесть покатых белых плеч…

Ночь сразу расцветилась яркими красками, наполнилась благоуханием. На душе Броуди стало покойно и хорошо.

Он отставил рюмку в сторону и уже собрался отойти от стойки, как вдруг заметил рядом с Адриенной стройного, элегантного юношу. Броуди вздрогнул, но, обнаружив в лице молодого человека отдаленное сходство с Адриенной, облегченно вздохнул. Перед ним был ее брат Доминик Жардин, внук и наследник Эмиля Жардина.

Однако радоваться было рано. Броуди вспомнил предупреждение Кадо: с Домиником Жардином шутки плохи. К двадцати пяти годам тот успел поучаствовать в дюжине дуэлей, и в искусстве владения шпагой ему не было равных. Единственным достойным противником Доминика мог считаться его учитель фехтования. Второе обстоятельство, которое сильно удручало Броуди, состояло в том, что Доминик и Адриенна были очень дружны. Поговаривали, будто они не имеют друг от друга секретов. Доминик гордился красотой сестры и очень пекся о ее репутации.

Броуди задумался. Как же быть? Он-то считал, что на его пути к Адриенне стоит только одно препятствие – строгая тетка, обмануть которую не составляет труда. Весь Французский квартал знал о ее скаредности. Эта женщина могла торговаться часами, выгадывая пару центов, так что Броуди оставалось лишь выждать, пока она застрянет в какой-нибудь лавке, – и путь к Адриенне бывал открыт. По уверениям Кадо, мадам Жардин любила выпить и украдкой покупала на сэкономленные деньги абсент.

Но, к сожалению, Доминик Жардин не грешил тайным пристрастием к спиртному. Нет, это был достойный наследник своего могущественного деда, и, немного поразмыслив, Броуди решил, что с юношей лучше действовать в открытую. Он допил бренди, поставил рюмку на мраморную плиту и медленно направился к Жардинам, всем своим видом показывая, что он вовсе и не искал этой встречи.

Прохаживаясь под руку с братом по залу, Адриенна вежливо раскланивалась со знакомыми: кому-то махала рукой, кому-то кивала. Взгляд ее скользил по толпе, стараясь не пропустить ни одного приветствия. На лице девушки был написан вежливый интерес. В зале раздавались веселые звуки кадрили, слышался радостный гомон и шуршание тафты, шелка и атласа. Юбка Адриенны, напоминавшая колокол, слегка покачивалась, и девушка, казалось, плыла по блестящему мраморному полу. Со всех сторон слышались возгласы, обращенные к ней и к Доминику:

– Ах, Адриенна! Видела бы твоя матушка, какой ты стала красавицей!

– Помнишь, дорогая, как ты заскучала в опере и заснула у нас в ложе? Мне кажется, это было вчера!

– Доминик! Ты не забыл нашу дочь Гизетту?

– А где ваш дедушка? Я так надеялась его сегодня увидеть.

Доминик терпеливо объяснил, что дед отлучился по срочному делу на плантацию, но скоро вернется – буквально через пару дней. И они с сестрой двинулись дальше.

Звуки кадрили стихли, танцующие начали расходиться. Адриенна наблюдала за ними, нервно сжимая ручку сложенного веера. Причем на женщин она не обращала никакого внимания, а вглядывалась лишь в мужские лица. Хотя даже самой себе не признавалась в том, кого она ищет.

Оркестр заиграл вальс, и Доминик поспешил пригласить тетушку Зизи на первый танец.

Она сурово нахмурилась, однако по глазам было видно: ей польстило приглашение племянника.

– Нет, мой милый, я уже стара для того, чтобы крутиться, как веретено. Считай, что ты исполнил свой долг, и больше не заговаривай со мной о таких глупостях.

– Ах, тетушка, зачем вы обижаете своего любимого племянника? – шутливо надул губы Доминик. Он обожал поддразнивать тетку, пользуясь тем, что ему любые шалости сходили с рук.

– Не любимого, а единственного, – парировала тетушка Зизи. – Ничего, ты быстро утешишься, голубчик. Ладно, вы, молодые, танцуйте, веселитесь, я вам мешать не буду. А ежели хочешь проявить любезность, мой дорогой, то принеси мне рюмку абсента.

И тетка присоединилась к матронам, восседавшим на стульях и кушетках у стены. Бедняжке, как обычно, суждено было в течение целого вечера выслушивать свежие сплетни и время от времени вставлять в разговор свои язвительные комментарии. Адриенне стало ее безмерно жаль. Как же она одинока! Несчастной отведена роль служанки, правда, одетой в шелка. Тетя Зизи полностью зависит от своего отца, Эмиля Жардина, и ее унылое одиночество немного скрашивают лишь спиртное да Доминик.

– Ты заметил? Она с трудом удержалась от улыбки, – лукаво заметила Адриенна, любуясь красавцем братом. – Тетушка Зизи тебя боготворит.

– Разве это плохо? – притворно оскорбился Доминик.

– О да. Я боюсь, ты скоро зазнаешься, – засмеялась Адриенна. – Тебя все женщины обожают.

Но Доминик не поддержал ее шутливый тон.

– Нет, сестрица, их привлекают наши семейные связи и капиталы, – серьезно возразил он.

Адриенна тоже притихла, думая о том, что когда-нибудь брату придется взвалить на себя тяжелое бремя обязанностей, лежащее сейчас на плечах деда. Бремя, о котором Доминику начали твердить чуть ли не с рождения. И Адриенна с раннего детства усвоила, что Доминик всегда будет занимать в сердце деда первое место, хотя дедушка никогда не подавал ей повода усомниться в его любви. Да, она для него отрада, но надежды он возлагает на Доминика. Ведь Доминик – наследник. И значит, именно он – залог дедушкиного бессмертия. Доминику суждено продолжить род Жардинов.

Впрочем, Адриенна на это не серчала. Что поделать, если таков порядок вещей? Она преданно любила брата, и в ее сердце не было места зависти.

Любуясь красивым профилем Доминика, Адриенна торжественно произнесла:

– Женщины, которые видят в тебе лишь богатого наследника, недостойны такого человека, как ты.

– Никогда бы не подумал, что моя сестра способна на грубую лесть. – Доминик картинно изобразил удивление. – Интересно, какие еще сюрпризы сулит мне сегодняшний вечер?

– Будем надеяться, приятные. – Адриенна снова повернулась лицом к танцующим парам и… краем глаза заметила темно-рыжую шевелюру Броуди.

Он тоже явился на бал! И стоял совсем рядом, футах в тридцати от нее, занятый вежливой беседой с мсье Руссо. Адриенна на мгновение задержалась взглядом на фигуре Броуди. Почему-то ей стало приятно, что он так элегантно выглядит. Черный фрак красиво облегал широкие плечи… Девушка не смогла сдержать счастливой улыбки и многозначительно добавила:

– Может, сегодня даже произойдет чудо.

Она старалась не смотреть на Броуди, но все равно почувствовала, что он направляется к ней. Прямо к ней! Женщины провожали его любопытными и восхищенными взглядами, а Адриенна упорно делала вид, будто не замечает его приближения.

Когда Броуди подошел совсем близко, она как бы невзначай повернулась, посмотрела ему в глаза и… сразу поняла, что он раскусил ее хитрость.

– Добрый вечер, мсье Донован!

– Добрый вечер, мадемуазель Жардин! – Броуди почтительно наклонил голову, однако задержался взглядом на ее лице чуть дольше, чем позволяли правила приличия.

– Доминик, позволь представить тебе мсье Броуди Донована, – торопливо проговорила Адриенна. – Познакомьтесь, мсье Донован, это мой брат Доминик Жардин.

Брат холодно поздоровался с янки и, как и ожидала Адриенна, попытался осторожно выведать, кто такой Броуди и откуда он знает его сестру. Донован отвечал любезно и сдержанно. О себе он не сказал ничего, о чем Адриенна бы не знала: за последние две недели она украдкой навела о нем справки и выяснила, что Броуди пользуется уважением у крупнейших финансовых воротил Вье-Карре. Они высоко ценили его учтивость, терпение, деловую хватку и неизменно добавляли в конце разговора:

– О, если бы все янки были похожи на этого!

Но Адриенна чувствовала, что душой Броуди как был, так и остался типичным янки. Он разительно отличался от молодых креолов. Донован не расточал женщинам комплиментов, не петушился в надежде обратить на себя внимание, не корчил из себя донжуана. И в то же время от его быстрых лукавых взглядов ее бросало в жар, а томные взоры креольских юношей лишь тоску на нее нагоняли!

Адриенне нравилась прямота Броуди. Янки не скрывал, что она ему нравится и он намерен рано или поздно добиться ее благосклонности.

– Мсье Жардин, вы позволите мне пригласить вашу сестру на танец? – неожиданно спросил Броуди Донован.

Поймав вопросительный взгляд брата, Адриенна чуть заметно кивнула. Ей было невдомек, что ее глаза сияют от счастья. Меж бровей Доминика залегла недоуменная складка, но он все же улыбнулся в знак согласия.

Броуди вывел Адриенну на середину зала. Сильные руки в белых перчатках закружили ее в вихре вальса. Пышная юбка девушки не позволяла Броуди приблизиться, и они вальсировали, держась на расстоянии вытянутой руки. Она завороженно смотрела на его широкие плечи, на мужественный подбородок и манящие губы…

– А вы хорошо танцуете, мсье Донован. – Девушка волновалась, но это было приятное волнение.

– Вы хотите сказать, для янки, да? – усмехнулся Броуди.

Адриенна тихо засмеялась. Господи, сколько же раз он, наверное, слышал эти глупости!

– Не только для янки. Для кого угодно. – Она кокетливо стрельнула глазками.

– Услышать от вас комплимент, прекрасная мадемуазель Жардин, это неслыханная честь, – торжественно произнес Броуди Донован. – Пожалуй, ничто не способно принести мне большую радость… кроме одного.

– Вот как? Чего же вам не хватает? – в тон ему откликнулась Адриенна.

– Вашего поцелуя, мадемуазель.

Взгляд Адриенны невольно устремился на губы Броуди. Всего на мгновение она представила себе…

О нет! Разве можно об этом думать?

– Как вы смеете такое говорить?! – Голос Адриенны дрожал от возмущения.

– А почему вы слушаете? – прошептал Броуди и, крепко сжав ее талию, закружил Адриенну с такой скоростью, что у нее захватило дух.

Ну а потом… потом уже поздно было вспоминать его слова и пытаться на них ответить.

Танец закончился, а дерзкие слова Броуди все не шли у нее из головы.

«Кроме вашего поцелуя, мадемуазель… Поцелуя… Поцелуя…»

И стоило Адриенне в тот вечер взглянуть на Броуди, как она вспоминала эти слова.

Он снова пригласил ее на вальс, и она без колебания согласилась.

– Вы отдаете себе отчет в том, что мы с вами танцуем уже двенадцатый раз, мсье? – спросила Адриенна, ловя на себе любопытные взгляды окружающих.

– А вы считали? – усмехнулся Броуди. – Впрочем, я, признаться, тоже веду счет нашим танцам.

– На нас уже обращают внимание.

– Ну и пусть. Что нам до них? К тому же в своих мыслях они, боюсь, весьма недалеки от истины… – Броуди многозначительно посмотрел на Адриенну и замедлил движения. – По-моему, вы устали, мадемуазель Жардин.

– Почему вы так думаете? – запротестовала она.

– Пойдемте со мной, – вместо ответа сказал Броуди и невозмутимо, словно остановка посреди танца не была грубым нарушением светских приличий, повел Адриенну к выходу на улицу. У Адриенны было чувство, будто она идет сквозь строй, однако она покорно следовала за Броуди и даже позволила ему взять себя под руку. Заговорщически переглянувшись, Броуди и Адриенна выскользнули из отеля и торопливо пошли вдоль длинного ряда модных магазинов. Тетка была бы в шоке, если б узнала, что Адриенна сбежала из-под надзора. Однако девушку это сейчас не беспокоило.

Звуки музыки и гул голосов постепенно стихали. Броуди сжал локоть Адриенны, молча подавая ей знак остановиться. Она заглянула ему в глаза, и у нее захватило дух от ужаса и трепетного ожидания. Они стояли возле входа в какую-то лавку. Адриенна отступила к стене и спрятала руки за спину.

– Зачем вы привели меня сюда? – испуганно пролепетала она.

Броуди уперся рукой в дверную притолоку над ее головой.

– А зачем вы за мной пошли?

– Мне хотелось побыть с вами наедине, – честно призналась Адриенна.

Броуди от восторга лишился дара речи. Затем его губы потянулись к ее губам… Ресницы Адриенны дрогнули и опустились. Первый поцелуй был легким и осторожным. Но уже в следующий миг, не встретив сопротивления, Броуди поцеловал ее по-настоящему.

Когда же он оторвался от губ Адриенны, девушку охватила странная печаль. Она медленно открыла глаза и с удивлением обнаружила, что, целуя, Броуди даже не обнял ее. Казалось, между ними до сих пор существует какая-то невидимая преграда. Адриенна вопросительно посмотрела на своего спутника, пытаясь понять, что их разделяет.

– Адриенна! – задыхаясь, прошептал он и порывисто притянул ее к себе.

У Адриенны промелькнула смутная мысль, что она не давала ему разрешения называть ее по имени, однако этот человек явно не привык испрашивать разрешения. Если ему чего-то хотелось – он этого добивался. Например, захотел ее поцеловать – и поцеловал! Причем Адриенна охотно подарила ему не один, а много поцелуев. Она обвила руками шею Броуди, погрузила пальцы в его густые шелковистые волосы и уже не замечала ничего вокруг, утопая в море новых, необыкновенных ощущений, которые пробудили в ней страстные мужские губы. Еще вчера Адриенна и помыслить об этом не смела, а теперь в ее груди запылал вулкан.

Наконец Броуди отстранился. Адриенна молча смотрела на него, отчетливо слыша громкий стук своего сердца. Руки и ноги ее дрожали, но не от слабости, а от волнения, вызванного поцелуем.

Броуди улыбнулся. Его губы тоже подрагивали.

– Пожалуй, мне пора поговорить с твоим дедушкой.

– Да! – горячо согласилась Адриенна. – Его, правда, сейчас нет, но он скоро вернется. – Она осторожно прикоснулась пальчиком ко рту Броуди, вспоминая вкус его губ. – Ты можешь быть доволен. Ты получил мой поцелуй.

– Но теперь я желаю большего, – усмехнулся Донован и прижал к губам ее пальцы. – Нам пора вернуться, а не то я тебя украду.

Адриенна шла, гордо подняв голову. Ей было очень приятно ощущать себя взрослой, опытной женщиной. Когда они возвратились в бальный зал, Броуди вызвался сходить за шампанским. Адриенна с радостью согласилась – ей хотелось ненадолго остаться одной, чтобы разобраться в своих чувствах. Но стоило ей присесть, как к ней тут же подошел Доминик.

– Ты сияешь от счастья, – с полувопросительной интонацией произнес он, вглядываясь в лицо сестры.

– Да, – призналась он. – Ах, Доминик! Мсье Донован хочет попросить у дедушки позволения ухаживать за мной.

– Ты с ума сошла, Адриенна? – Доминик был потрясен до глубины души. – Он же янки!

– Я знаю.

– Но дедушка…

– Да-да, дедушка будет метать громы и молнии и призывать на помощь всех святых, чтобы они меня вразумили. Но ничего, он немного покипятится и… даст согласие, – убежденно сказала Адриенна.

– Ты уверена? – У Доминика явно имелись на сей счет серьезные сомнения.

– Да ты вспомни, милый братец, – укоризненно улыбнулась Адриенна, – разве дедушка хоть когда-нибудь отказывался выполнить мою просьбу?

– Но ты никогда не просила разрешения встречаться с янки, – резонно возразил Доминик.

15

В доме на Ройал-стрит шум стоял такой, что стены тряслись. Из библиотеки, располагавшейся на втором этаже, доносились громкие разъяренные крики, хрустальные подвески люстры жалобно звенели. Скандал начался после того, как Броуди Доновану недвусмысленно было указано на дверь.

Эмиль Жардин стоял у письменного стола и глядел на внучку с негодованием. В глубоко посаженных глазах старика сейчас не было ни капли любви к Адриенне, которую он всегда называл своей отрадой. Они почернели от гнева. Руки Жардина, обычно тянувшиеся погладить девушку по волосам или по щеке, были сжаты в кулаки. И, разумеется, сейчас деду и в голову не приходило добавлять к каждой фразе ласковое «голубка».

Адриенна знала, что дедушка порой бывает сердит, но таким разгневанным она его в жизни не видела. Он покраснел, как вареный рак; на шее веревками вздулись жилы. Однако Адриенну это не испугало. Она тоже была не робкого десятка.

– Вы бы хоть из вежливости его выслушали!

– С какой стати мне слушать эту чушь? Видите ли, он тобой увлечен! Да я лягу костьми, но не позволю ему трепать твое честное имя! Как он смеет! Негодяй! Двери моего дома отныне навсегда закрыты для этого дикаря! – кричал дед, размахивая руками.

– Вы не имеете права! – тоже возвысила голос Адриенна.

– Нет, имею! Это мой дом.

– И мой тоже.

– Ты моя внучка и должна меня слушаться. А я запрещаю тебе даже здороваться с этим субъектом!

– Но почему? – возмутилась Адриенна. – Просто потому, что он янки? Это же устарелые взгляды, предрассудки. Янки давно живут среди нас, нравится вам это или нет! Между прочим, вы, дедушка, не отказываетесь с ними торговать…

– Это ничего не значит! Мой дед торговал с индейцами, но не пускал их к себе на порог. И я этого наглеца больше не пущу!

– Вы к нему несправедливы.

– Замолчи! Как я сказал – так и будет. Все! Больше никаких обсуждений! Слышишь? Иди в свою комнату.

– Не пойду! Я уже не ребенок, дедушка.

– Не ребенок, а позволила проходимцу вскружить себе голову. Безобразие, что Зизи это проморгала! Форменное безобразие! Я ее никогда не прощу. А ты… ты больше его не увидишь, Адриенна. И дело с концом!

– Вы ошибаетесь.

– Не смей мне перечить! Я не позволю!

Адриенна поняла – спорить с дедом бесполезно. Она слишком зла, чтобы рассуждать логически, а он клокочет от ярости и не желает слышать разумных доводов. Поэтому она повернулась и выбежала из комнаты, с грохотом захлопнув за собой дверь. По коридору разнеслось гулкое эхо. Потом дом погрузился в тишину. Однако атмосфера все равно оставалась зловещей, предгрозовой.

Адриенна замерла в нерешительности.

Что делать?

В конце коридора мелькнула чья-то тень. Адриенна узнала свою чернокожую служанку. Сули Мэй подглядывала за ней из-за угла. Адриенна подобрала юбки и побежала… но не в свою комнату, как приказывал дед, а в прямо противоположном направлении! Негритянка испуганно покосилась на дверь библиотеки. Адриенна схватила ее за руку и повлекла за собой в гостиную, подальше от посторонних взоров.

– Сули Мэй, – горячо прошептала она, убедившись, что их никто не видит, – ты не заметила, куда пошел мсье Донован?

– Заметила, мисс! Он пошел к реке.

Адриенна быстро прикинула в уме, давно ли это было. Нет, пожалуй, недавно. Минут пять назад, от силы десять.

– Побеги за ним, Сули Мэй, и приведи его сюда.

– Сюда? – в страхе попятилась служанка. – Но мсье Жардин сказал…

– Я знаю, что он сказал, – оборвала ее Адриенна. – А ты делай, как я говорю. Приведи мсье Донована сюда. Я буду ждать его в крытом переходе. Беги же! Ну!


Как и во всех прочих домах Вье-Карре, в доме Жардинов имелся внутренний дворик. Войти в дом можно было с парадного крыльца, украшенного полуколоннами, а также через двойные двери, за которыми начинался крытый переход, похожий на туннель. В конце его находились высокие чугунные ворота, которые вели в залитый солнцем зеленый внутренний дворик с фонтаном.

Примерно посередине темного перехода в стене был сделан арочный проем, за которым виднелась деревянная лестница, уходившая на второй этаж. Адриенна притаилась внизу этой лестницы и настороженно прислушивалась к каждому звуку, доносившемуся с улицы.

Наконец темно-зеленая калитка скрипнула, и Сули Мэй бесшумно проскользнула в галерею. Она зябко куталась в шаль; концы платка, повязанного на голове, торчали кверху, словно маленькие рожки. Увидев Адриенну, служанка обернулась, подала знак человеку, стоявшему за воротами, и в проеме появился Броуди Донован. Сули Мэй жестами умоляла его поторопиться, однако Броуди не спешил. Он стоял, гордо выпрямив спину, и было ясно, что ему с трудом удается сдерживать гнев. Адриенна испуганно съежилась под его суровым, ледяным взглядом. Она понимала: дедушка смертельно оскорбил Броуди, презрительно указав ему на дверь. Броуди ему этого не простит.

– Ваша служанка сказала, вы хотели меня видеть. – Голос Донована был холоден, под стать его взгляду.

– Да. – Адриенна посторонилась, пропустив Сули Мэй на второй этаж. – Да… Вы… вы поговорили с дедушкой…

– Он отказал мне от дома.

– Я знаю. А мне запретил даже здороваться с вами. – Адриенна заглянула Броуди в глаза, с тоской вспоминая, как тепло он смотрел на нее когда-то. – Скажите, вы послушаетесь его? Вы… откажетесь от меня?

Глаза Броуди пылали, словно раскаленные уголья. Старик Жардин жестоко уязвил его самолюбие, и Броуди не мог этого пережить.

– Нет, – решительно заявил он. – Никогда!

И в следующую секунду она уже очутилась в его объятиях и доверчиво потянулась к нему, подставляя лицо для поцелуя. Когда их губы соприкоснулись, Адриенна вдруг вспомнила сказку о Спящей красавице. Поцелуй Броуди пробудил ее к жизни, словно заколдованную принцессу, и она все больше и больше укреплялась в мысли, что поступает правильно, ибо именно такими и должны быть отношения мужчины и женщины.

– Надо найти выход, – пробормотал Броуди, уткнувшись губами в ее щеку. – Я верю, мы сможем его найти!

– Я тоже. – Адриенна слегка отстранилась и серьезно посмотрела на Донована. – Мой дедушка, он упрямый, но не злой. Просто ему кажется, будто он действует мне во благо, а я должна ему доказать, что он ошибается, Броуди.

Взгляд Донована потеплел.

– Я и не подозревал, как мелодично может звучать мое имя.

Адриенна тихонько рассмеялась, радуясь тому, что лед между ними растаял.

Внезапно со двора донесся голос тетки. Девушка напряженно замерла.

– Уходи! Уходи, не то она тебя заметит. Я поговорю с дедушкой. Только не сейчас. Надо подождать день-другой, пока он придет в чувство.

Броуди метнулся к калитке, но остановился.

– Ты знаешь слепого скрипача Кадо? Он обычно стоит на углу Ройал и Сент-Филипп-стрит.

– Ты про негра со скрипкой? Да, я его видела, – кивнула Адриенна.

– Если я тебе вдруг срочно понадоблюсь, передай ему записку. Он меня разыщет. – Броуди открыл калитку и, уже выходя, добавил: – А если от тебя долго не будет известий, я появлюсь сам.

– Дай мне неделю, – попросила Адриенна. – За неделю я все улажу.


В небе слышались зловещие раскаты грома, дождь лил как из ведра. Вода переполнила замусоренные сточные канавы, и вся грязь хлынула на улицы. Редкие прохожие жались к стенам зданий, пытаясь укрыться от дождя и хлесткого ветра под балконами. Город словно вымер. Все разбежались по домам и дожидались окончания грозы.

Адриенна, закутанная в длинный плащ с капюшоном, притаилась у входа в крытую галерею. Мимо проехало, разбрызгивая жидкую грязь, несколько экипажей. Ни пассажиры, ни кучеры, ни промокшие до нитки бедолаги, которых гроза застигла врасплох далеко от дома, не замечали, что маленькая калитка приоткрыта, не видели спокойного и решительного лица девушки.

Наконец к калитке подъехала карета, запряженная парой гнедых. Адриенна стрелой метнулась к карете и юркнула в открывшуюся дверь. Кучер еще не успел спрыгнуть на землю, чтобы помочь ей, а она уже сидела внутри.

Кучер подхлестнул лошадей, и экипаж рванулся вперед. Адриенна откинула капюшон и повернулась к Броуди. Ее саму изумляла собственная решимость и полное отсутствие стыда за свой безрассудный поступок. Броуди молчал, с волнением ожидая ее слов.

– Дедушка упорствует. При одном упоминании о тебе он впадает в неистовство.

– Ну и пусть. Все равно это не изменит моих чувств к тебе, – заверил Адриенну Броуди.

– И моих тоже! – воскликнула она.

Броуди невесело усмехнулся.

– В таком случае нам остается одно – бежать. Что ж, это вполне в духе янки.

– Нет! – Адриенна уже успела обдумать и решительно отвергнуть этот вариант. – Побег – всегда позор. Он будет означать, что в наших отношениях есть что-то нехорошее, постыдное. А я вовсе не стыжусь своих чувств.

– Да, ты права, но я не позволю твоему деду разлучить нас. Не позволю! Ты меня слышишь, Адриенна?

– Слышу.

За последние шесть дней Адриенна вообще успела поразмыслить о многом: о Броуди и о себе, о жизни и о том, что для нее важно, а что не очень. Она прекрасно знала, что такое женское одиночество – пример тетки был перед глазами. Знала Адриенна и о том, как несчастны браки по расчету, как горько и обидно притворяться молодым женам, будто бы они не подозревают, что их мужья содержат любовниц, обитающих в хорошеньких домиках на Рэмпарт-стрит. Чуть повзрослев, Адриенна твердо решила: она выйдет замуж только по любви. И даже в мыслях не допускала ничего другого! Ведь она принадлежит к Жардинам, одному из самых влиятельных семейств Нового Орлеана, которым уже не нужно укреплять свое могущество за счет выгодных браков.

Могла ли она предвидеть, что ее избранником станет янки! Могла ли ожидать, что дед так люто их ненавидит!

За последнюю неделю Адриенна дважды пыталась поговорить с Эмилем Жардином, но оба разговора окончились скандалом. Девушка поняла: настаивая на своем, она себе же делает хуже. Слезы и мольбы тоже были бесполезны: дед презирал слабость даже в женщинах.

Доминик сочувствовал сестре, но не пожелал заступаться за нее, а, наоборот, советовал примириться с решением деда, поскольку тому лучше знать, что ей нужно. Рассчитывать на тетю Зизи тем более не приходилось. Дед не прислушивался к мнению женщин, и слово дочери значило для него не больше, чем внучкино.

Но Адриенна не собиралась покоряться! Нет! Это было исключено! Правда, бросить открытый вызов дедушке она тоже не осмеливалась – это грозило полным разрывом отношений. Поэтому у нее оставался только один выход: сделать так, чтобы дедушка сам захотел выдать ее за Броуди Донована.

– Ничего не поделаешь, пока нам с тобой придется видеться урывками, Броуди, – со вздохом сказала Адриенна, погладив Донована по подбородку.

Он раздраженно поморщился.

– Чего нам ждать? Неужели ты надеешься, что он изменит свое решение?

– Со временем, конечно! – уверенно заявила Адриенна.

Броуди немного подумал и, косо усмехнувшись, пробормотал:

– Не понимаю, почему я на это соглашаюсь? Ты меня, наверное, приворожила.

– В таком случае приворотного зелья хватило на двоих, – засмеялась Адриенна и поглядела на него как на несмышленыша.

Броуди поцеловал ладонь девушки и, не отрывая глаз от ее лица, спросил:

– Когда ты должна вернуться домой?

– Скоро, – с сожалением ответила Адриенна, прислушиваясь к стуку дождевых капель. – Дождь скоро кончится, и на улицах опять будет многолюдно.

Она предпочла не добавлять, что ее репутация будет подмочена, если кто-нибудь увидит, как она выходит из чужой кареты. Но Броуди все понял без слов.

– Ты не представляешь, как мне хочется приказать кучеру гнать во весь опор! Будь моя воля, я бы украл тебя, увез отсюда навсегда. Но ты говоришь: «Не надо»… Так хотя бы побудь со мной еще несколько минут, Адриенна!

– Я побуду с тобой несколько часов, только не сегодня. В последнее время я не выезжаю ни на балы, ни в оперу. Поужинаю – и ухожу в свою комнату. Дедушка считает, что я на него дуюсь, а я его не разубеждаю. – Адриенна немного помолчала, не сразу решившись признаться в своем отчаянном замысле. Но потом все же продолжила: – Ночью здесь, на улице, почти никого не бывает, так что, если твоя карета остановится на минутку, никто не заметит. Я буду тебя ждать, и мы… мы сможем побыть вдвоем довольно долго – часа три.

Броуди поразился ее уму, находчивости и выдержке. В семьях креольских аристократов девушки почти никогда не восставали против воли старших. Даже их нынешнее дневное свидание представлялось невероятной дерзостью, а предложить мужчине встретиться ночью, да еще на несколько часов… Броуди стало даже немного не по себе. Особенно когда он вспомнил, как строго воспитывали Адриенну. Пожалуй, она чересчур доверчива. Ну да! Джентльмен ведь, по ее убеждению, не способен на низость. Хотя… неужели она не понимает, что, будь он настоящим джентльменом, он бы с ней уже не встречался?

– Куда мы можем с тобой пойти? – спокойно спросила Адриенна. – Я не знаю такого места.

– Зато я знаю. У меня дома, в трех милях отсюда, мы будем в полной безопасности.

В глазах Адриенны промелькнула нерешительность, но тут же исчезла.

– Хорошо. Мне даже интересно посмотреть, как ты живешь.

– Когда мы встретимся?

– Дня через два. Я пришлю тебе записку.

16

Восковой месяц желтел в ночных небесах и вместе с яркими звездами поглядывал вниз, на изысканные особняки с красивыми лужайками, построенные процветающими американцами на зеленой окраине города, там, где некогда находились владения одного богатого плантатора. Архитектура домов представляла собой смешение разных стилей: коринфские и дорические колонны соседствовали с просторными балконами, огороженными затейливыми чугунными решетками – совсем как у знатных креолов. Потолки высотой в шестнадцать, а то и восемнадцать футов, широкие дверные проемы, большие окна, жалюзи, сквозь которые в дом проникал свежий воздух, – все было приспособлено для жизни в субтропиках.

Броуди Донован стоял у окна гостиной. Его дом, достроенный всего пару месяцев назад, был роскошен, как и полагалось дому преуспевающего судовладельца. Но сейчас, глядя в непроницаемо-черное пространство за окном, Броуди видел перед собой совсем иную картину: изумрудную зелень родных ирландских лугов, глинобитный домишко из двух каморок, скудную пищу, грубо обструганный стол, торфяную печь и вечно голодного мальчишку в старой залатанной одежонке. Стоило ему закрыть глаза, как ноги Броуди будто снова увязали в новоорлеанских болотах и он явственно ощущал, как липкая жижа медленно засыхает на его штанах и коже. Броуди с содроганием вспоминал удушливую жару, назойливый писк москитов, боль натруженных мускулов, а главное, зловонный смрад болот, от которого было некуда деться ни днем ни ночью, ни зимой ни летом.

Он прошел длинный путь с тех пор, но прошлое не оставило его. Оно было с ним всегда.

Если бы Адриенна увидела Броуди Донована в те годы, она бы презрительно поморщилась и отошла в сторону. Поэтому при встречах с ней Броуди избегал разговоров о своей юности. Зато он охотно описывал зелень ирландских долин, суровую красоту скал, безмятежность чистых, прозрачных рек и озер, своеобразие ирландских обычаев. А еще он любил вспоминать, как зародилась его компания, и охотно делился с Адриенной планами на будущее.

Броуди говорил Адриенне правду, но не всю, умалчивая о том, что могло поколебать ее отношение к нему. Порой он, правда, спохватывался и ругал себя за болезненную подозрительность. Неужели она и впрямь разлюбит его, узнав, в какой он вырос нищете? Разве он ее не достоин? А может, он и на эти тайные встречи согласился потому, что не чувствует себя вправе появляться с Адриенной на людях?

Но ведь они живут в Америке! Здесь нет жестких границ между сословиями, здесь человеку гораздо легче пробиться наверх. Да взять хотя бы его самого! Вон какой у него дом, какая обстановка! Ничуть не хуже, чем у родных Адриенны.

Броуди посмотрел на свое мрачное отражение в окне и раздосадованно отвернулся. Что это на него сегодня нашло?

Впрочем, он и без подсказки знал, в чем дело. Адриенна запаздывала. Броуди покосился на каминные часы. Экипаж уехал за девушкой больше часа назад. Почему ее еще нет? Броуди проклинал себя за то, что не поехал за Адриенной сам, а послал слугу.

Он злобно уставился на роскошную мебель, на люстру с хрустальными подвесками, в которых отражалось пламя свечей. Совсем недавно Броуди гордился своей гостиной, но теперь здесь все напоминало ему о любимой. Стоило ему посмотреть на диван, купленный в самом дорогом мебельном магазине Нового Орлеана, как Броуди представлял себе Адриенну, сидящую на этом диване. Когда его никто не видел, он нежно проводил рукой по резному подлокотнику, к которому накануне прикасались ее пальцы. И готов был побиться об заклад, что темно-красная бархатная обивка дивана до сих пор сохраняет аромат ее духов.

С тех пор, как Адриенна впервые появилась в доме Броуди, он не знал покоя. С какой гордостью он показывал ей тогда свой особняк! Теперь же, заходя в просторные комнаты, Донован прежде всего вспоминал: здесь она восторженно ахнула, здесь похвалила красивый камин, а там тактично дала понять, что вкус его немного подвел.

Черт возьми, куда запропастилась его возлюбленная? Броуди снова повернулся к темному окну. Когда, когда она приедет? И заметит ли, что он послушался ее совета и посадил на лужайке перед домом магнолию, а на заднем дворе приказал красиво выложить дорожку камнями?

В гостиной приветливо горело множество свечей. Адриенна тихонько прикрыла за собой входную дверь и пошла на свет. Едва она показалась на пороге, Броуди просиял и кинулся ей навстречу.

– Адриенна! – Он словно не верил своим глазам, опасаясь, что она в любую минуту исчезнет. – Откуда ты появилась? Я не слышал, как ты подъехала.

– А я испугалась, что ты меня уже не ждешь. Ты ведь не вышел меня встречать. – Адриенна быстро развязала тесемки плаща и сбросила его с плеч. – К дедушке неожиданно пожаловали гости, и мне пришлось дожидаться, пока они уйдут, а тетя Зизи удалится в свою комнату.

– Бог с ними со всеми! Главное, ты наконец здесь. – Лицо Броуди впервые за день озарилось улыбкой.

Эта улыбка будто развеяла злые чары. Адриенна подлетела к нему как на крыльях. Броуди обнял ее и поцеловал.

– Я так соскучился по тебе!

Адриенна замерла от восторга, прислушиваясь к его исполненному страсти голосу.

– И я очень скучала, – тихонько проговорила она.

– Не знаю, как я прожил эти два дня… Мне безумно хотелось тебя увидеть, обнять, поцеловать.

– Мне тоже. – Адриенна прижалась щекой к его щеке.

Броуди с усилием отстранился и, взяв лицо девушки в ладони, посмотрел ей в глаза. Адриенну бросило в жар.

– Я весь вечер простоял у окна, мечтая о тебе, а когда ты наконец вошла в комнату, решил, что мне это пригрезилось. Ты мой сладостный сон, Адриенна. О такой девушке, как ты, мечтают многие, но почти никому не удается увидеть ее наяву.

– А ты увидел.

– Да, – неуверенно согласился Броуди. – Но знаешь, о чем я еще думал, Адриенна? Я думал о предначертании человека. Люди тянутся к звездам, но земля их удерживает, не пускает. Однако они все равно устремляются вверх, хотя бы мысленно. Когда ты появилась передо мной сегодня, ты была подобна падающей звезде. Ты озарила ярким светом черную ночь… и всю мою жизнь. – Броуди помолчал и с легкой усмешкой добавил, немного стесняясь своего романтического порыва: – Вот как сильно я тебя люблю, Адриенна Жардин.

У Адриенны почему-то запершило в горле, а к глазам подступили слезы. Но она поспешила улыбнуться и ответила в тон Броуди:

– А как я тебя люблю, Броуди Донован! Ты даже не представляешь…

– Смотри, с любовью не шутят! – притворно нахмурился Броуди.

– А я и не шучу. – Адриенна ласково провела пальчиком по его щеке. – Я правда люблю тебя и хочу, чтобы ты стал моим мужем. Хочу иметь от тебя детей, быть хозяйкой в твоем доме, лежать в твоей постели.

Броуди с такой силой сжал ее пальцы, что они чуть не хрустнули, и притянул Адриенну к себе. Поцелуй его обжигал, он вдруг стал совсем другим – требовательным и властным. Адриенну захлестнула волна неведомых ощущений, но она не испугалась, а затрепетала от восторга, ибо именно этих ощущений давно жаждала.

Донован осыпал поцелуями ее щеки и глаза.

– Я тоже хочу тебя, – горячо выдохнул он. – Безумно хочу.

Он отчаянно пытался удержаться от безрассудного шага, но женское чутье подсказывало Адриенне, что на сей раз ему это не удастся. Броуди слишком долго сдерживался, и теперь затаенная страсть хлынула наружу.

– Слышишь, как бьется мое сердце? – Девушка взяла руку Донована и прижала к нежной шелковистой коже своей груди, приоткрытой вырезом платья. – Это из-за тебя.

Броуди замер, словно окаменев. Только глаза остались живыми.

– Ты не понимаешь, что говоришь, Адриенна.

Адриенна улыбнулась нежно и чуть насмешливо.

– Ты сравнил меня со звездой, но я не согласна, чтобы мной любовались издали. Я земная женщина и мечтаю о мужской любви. О твоей любви, Броуди. Звезды там, за окном. А мы с тобой здесь.

– Да. – Рука Броуди скользнула за ее корсаж. – Мы с тобой здесь.

Он снова впился в ее губы, а потом подхватил Адриенну на руки и понес по винтовой лестнице на второй этаж, где находилась спальня. Мягкий свет ночника падал на широкую постель. Броуди поставил девушку на голубой ковер и, не отрываясь от ее губ, потянулся к застежкам платья.

Вскоре одежда Адриенны очутилась на полу, а сама она осталась в одной сорочке. Броуди отступил на шаг и залюбовался девушкой. О, как же она восхитительна! Маленькая, изящная, он может обхватить ее талию двумя пальцами… Просто поразительно, откуда у хрупкой девушки такая железная воля? А какая страсть сквозит в ее взоре!

– Ты прекрасна, – прошептал Бруди.

Адриенна вынула из прически шпильки, и шелковистые локоны упали на ее мраморно-белые плечи.

– Я в первый раз вижу тебя с распущенными волосами. – Броуди приподнял пальцем ее подбородок. – Если б ты знала, как ты соблазнительна!

Адриенна закрыла глаза, предвушая жгучий поцелуй, но Донован лишь слегка прикусил ее нижнюю губу. По телу Адриенны пробежала дрожь, она тихо застонала от удовольствия.

У девушки закружилась голова, и она прижалась к Броуди, чтобы не упасть. А спустя мгновение обнаружила, что пальцы Броуди уже отпустили ее подбородок и удивительно ловко снимают с нее сорочку. Сорочка соскользнула на пол, но Адриенну не смутила ее нагота. Броуди смотрел на нее с благоговейным восторгом, а для нее сейчас это было самое важное.

Не дожидаясь приглашения, Адриенна обвила руками шею Броуди, притянула его голову к себе и подставила губы для поцелуя. Руки Броуди блуждали по ее спине и бедрам, груди и плечам.

Внезапно Адриенне тоже захотелось прикоснуться к обнаженному телу Броуди, и, просунув руку под тонкую шелковую рубашку, она потрогала его мускулистый живот. А еще через секунду рубашка Донована упала на ворох Адриенниной одежды.

Девушка залюбовалась его бронзовым загаром, стройным торсом, мускулистыми плечами.

– Если хочешь, я погашу лампу, – предложил Донован.

– Не нужно.

Адриенна покраснела, но вовсе не от стыда. Когда Броуди разделся, она восхищенно выдохнула:

– Какой ты красивый…

И, зачарованная открывшимся перед ней зрелищем, как во сне протянула руки к его могучим плечам. Пряный запах мужского тела щекотал ей ноздри, кожа Броуди была теплой и слегка солоноватой на вкус…

Не давая Адриенне опомниться, Донован подхватил ее на руки и понес к кровати, осыпая жадными поцелуями. Но, когда они легли на узкую холостяцкую постель, горячка страсти неожиданно сменилась у обоих желанием доставить другому как можно больше радости и удовольствия. И неудивительно, ведь это была не похоть, а любовь – чувство гораздо более пылкое и сильное.

От Броуди исходил жар, словно от раскаленной печки, и Адриенне казалось, что она вот-вот расплавится. Пламенные поцелуи жгли ее щеки, губы и шею; это тепло проникало внутрь, и там постепенно вздымался огненный вихрь.

Броуди осторожно потрогал губами упругую девичью грудь. Адриенна ахнула и затрепетала. Он понимал, что возлюбленная дрожит не от ужаса, а от восторга, и это вызывало у него странные, противоречивые чувства. Никогда еще Донован не чувствовал себя таким могущественным и в то же время беспомощным, точно новорожденный младенец. Слушая, как Адриенна с замиранием произносит его имя, Броуди наслаждался своей властью. Но все же эта миниатюрная девушка держала сейчас в изящных ручках его сердце. И ради ее счастья он мог поступиться любыми своими желаниями. Тело Броуди ныло от страсти, как от боли, однако он был готов терпеть до бесконечности.

Но внезапно Адриенна прижалась к нему бедрами. Из груди ее вырвался стон, недвусмысленно говоривший о том, что она жаждет близости и умоляет его больше не медлить…

Когда Броуди лег на нее, Адриенна с изумлением обнаружила, что он совсем не такой тяжелый, как ей казалось. Они были созданы друг для друга, созданы волей небес, и, уже теряя всякую способность мыслить, Адриенна успела подумать: их союз предопределен Богом…

После этого все вокруг погрузилось во мрак. Осталась только тяжесть мужского тела и сладость поцелуев, которые увлекали ее в неведомую даль – туда, куда никому, кроме них двоих, не было доступа.

– Тебе не будет больно, Адриенна, – прошептал Броуди. – Не бойся!

Адриенна не сразу ему поверила. Три года назад, напуганная рассказами девочек в монастыре, которые уверяли ее, что в первую брачную ночь женщину ждут поистине адские муки, она спросила об этом тетку. И тетя Зизи объяснила: когда невеста лишается девственности, ей действительно бывает больно, но боль эта быстро проходит и никогда больше не возвращается. Поэтому Адриенна не опасалась близости с Броуди.

Однако боли не было. Совсем! Броуди проникал внутрь ее очень медленно, постепенно и замирал, отстраняясь, если замечал, что хоть немного ее ранит. Потом Адриенна почувствовала мгновенный укол, и тут же на нее обрушился шквал новых, восхитительных ощущений. Со стоном она приникла к нему еще теснее, и, слившись в экстазе, влюбленные обрели новую гармонию.

17

– Так вот откуда здесь магнолии! – Стоя на втором этаже, Реми изумленно посмотрела на высокие деревья с темно-зелеными кожистыми листьями. – Этот дом принадлежал Броуди Доновану! Мне такое даже в голову не приходило… Нет, конечно, я знала, что этот район был основан богатыми янки, но почему-то считала, что Жардины обитали здесь с самого начала. Хотя, естественно, знатные креолы тут поселиться не могли. Они жили во Вье-Карре.

– Да, этот дом принадлежал Доновану, – кивнула седой головой Нэтти.

– Тогда, выходит, мы заполучили не только его компанию, но и дом? Но как это произошло?

– Сейчас расскажу, потерпи немножко. В общем, так… На мой взгляд, Адриенна прекрасно отдавала себе отчет в своих поступках, что она делает, когда легла в постель с Броуди Донованом. Я не хочу сказать, будто она отдалась ему без любви. О нет, но… у нее были и другие мотивы.

– Какие? – Реми была неприятно поражена.

– Не забывай, в старину, если становилось известно, что женщина была с мужчиной наедине, ее репутация могла серьезно пострадать. А Адриенне только этого и надо было! Она мечтала, чтобы дедушка узнал о ее тайных свиданиях с Броуди. И не просто о свиданиях, а о том, что она безнадежно скомпрометирована. Самое лучшее было бы забеременеть. Тогда дед первый принялся бы настаивать на скорой женитьбе. Я думаю, Адриенна уже воочию представляла себе, как они с Донованом будут царить и среди креолов, и среди янки. Ей грезилось, что они купаются в роскоши и пользуются всеобщим почетом…

– Но мечты, судя по всему, не сбылись, – догадалась Реми.

Она подошла к старинной скамеечке из палисандрового дерева и впервые в жизни задумалась о тех, кто преклонял на ней колени. Уж не Адриенна ли возносила здесь к небесам жаркие молитвы?

Девушка повернулась к Нэтти.

– Но почему они не поженились? Что стряслось?

– Адриенна не приняла в расчет своего брата. А он отнесся к ее свиданиям с Броуди совсем не так, как ей хотелось, – вздохнула негритянка. – Она уже целый месяц тайно встречалась с Броуди и, возвращаясь от него, всегда входила в дом через заднюю калитку. Если бы ее увидели, проказница сказала бы, что мучается бессонницей и вышла подышать свежим воздухом…


Адриенна кралась по прохладной, темной галерее к чугунным воротам. Дойдя до ворот, она прислушалась: с улицы доносился стихающий стук лошадиных копыт и дребезжание кареты, уезжавшей по Ройал-стрит. Адриенна немного постояла, переводя дух. Серебряный месяц тускло освещал зеленые листья магнолии и бронзовую статую женщины, украшавшую фонтан. Женщина держала на голове чашу, из которой, мелодично журча, струилась вода. Больше никаких звуков слышно не было. В мужской половине дома окна не горели. В Великий пост светская жизнь замирала, поэтому гостей в доме быть не могло. Вон и у Доминика в окнах нет света – наверняка брат уже видит десятый сон.

Адриенна осторожно открыла створку ворот и проскользнула во внутренний дворик. Откинув капюшон плаща, она не спеша, прогулочным шагом прошла вдоль каменной оградки, за которой журчал фонтан. Ночной воздух был напоен ароматами цветущих кустов и деревьев. Плющ оплетал жимолость, росшую вдоль ограды, в тени высоких олив и фиговых деревьев темнели розовые кусты, а в цветнике соседствовали мирты, гардении и камелии.

Дойдя до лестницы, ведущей на второй этаж, Адриенна вздохнула свободней. Наконец-то можно сбросить маску равнодушия и, вернувшись в мыслях к Броуди, насладиться воспоминаниями о любви!

Как и следовало ожидать, в ее спальне было темно, но почему-то чернокожая служанка Сули Мэй не маячила у стеклянной двери, готовясь впустить хозяйку. Дверь приходилось запирать из предосторожности, поскольку дедушка перед сном обходил оба этажа и лично проверял, все ли комнаты заперты. Адриенна дважды постучала по стеклу и тут же увидела знакомый силуэт пышногрудой негритянки. Сули Мэй отперла замок и распахнула дверь. Адриенна пугливо покосилась на длинную темную галерею, вошла в комнату и развязала тесемки плаща, собираясь сбросить его на руки служанке.

И вдруг из темноты раздался тихий, зловещий голос брата:

– Можешь идти, Сули Мэй.

Адриенна в ужасе замерла, вглядываясь в черные тени. Потом огонек еле чадившей лампы вспыхнул, комната озарилась ярким светом, и девушка увидела Доминика.

– Мсье Доминик… он приказал, чтобы я его впустила, – пролепетала Сули Мэй, и ее глаза округлились от ужаса, когда она поймала грозный взгляд Адриенны.

Виновато втянув голову в плечи, служанка юркнула за дверь. Адриенна независимо вздернула подбородок и нарочито небрежно произнесла:

– Доминик…

– Ты была с янки! Не отпирайся! Не отягчай свою вину ложью!

Адриенна была потрясена. Откуда он знает? Неужели Сули Мэй ее выдала? Однако разбираться в этом было сейчас недосуг…

– Да! Я была с ним! – вызывающе воскликнула девушка. – Я люблю Броуди, Доминик.

– А как же дедушка? – ледяным голосом спросил брат. – Ты посмела обмануть его доверие! Как ты могла навлечь позор на него, на всю нашу семью?!

– В моей любви к Броуди нет ничего позорного, но дедушка не захотел с этим считаться, – возразила Адриенна. – Он не оставил мне выбора.

– А ты не оставляешь выбора мне.

Брат шагнул к Адриенне. Она инстинктивно попятилась. Доминик был сам не свой. Ей даже показалось, будто перед ней стоит незнакомец.

– Что ты хочешь этим сказать? – в смятении пробормотала она. – Неужели ты расскажешь все дедушке?

Доминик прошел мимо нее, как мимо пустого места, но на пороге на мгновение задержался.

– Нет, я в отличие от тебя не способен его ранить. Ни словом, ни делом, – холодно отрезал он и вышел, плотно притворив за собой дверь.

Адриенна облегченно вздохнула. Если ли бы дедушка узнал о ее романе с Броуди от Доминика, все хитроумные планы полетели бы в тартарары. Но, слава Богу, Доминик не собирается рассказывать деду правду! Однако рассчитывать на то, что брат будет долго хранить молчание, тоже не следует… Надо с ним поговорить, объясниться… Но это потом, завтра. Сейчас он кипит негодованием. Видите ли, она опозорила их семью!..

Адриенна уже не первый раз сталкивалась с двойной моралью, требовавшей от женщин строгого соблюдения правил приличия и в то же время весьма снисходительной по отношению к мужчинам, которым дозволялось пить, играть в азартные игры, кутить и развлекаться со смуглыми любовницами в уютных домиках на Рэмпарт-стрит.


Спустившись наутро к завтраку, Адриенна увидела за столом только дедушку и тетю. Стул Доминика оказался пуст. Адриенна поздоровалась с дедом и молча кивнула тетке, которая, как всегда, была с утра не в духе и по малейшему пустяку кричала на слуг.

– Что-то Доминик сегодня припозднился, – заметила Адриенна, садясь на свое место по левую руку от дедушки.

– Напротив, он встал ни свет ни заря, – возразил Эмиль Жардин, поливая десерт клубничным соусом.

– Он ушел? – Адриенна ужасно расстроилась. Когда теперь ей удастся переговорить с братом наедине?

– Уехал. Час назад ему оседлали лошадь, и он куда-то ускакал. Сказал, что у него важная встреча.

– А когда вернется, не говорил?

– Не раньше вечера.

За завтраком Адриенна сосредоточенно обдумывала свои дальнейшие шаги. Накануне они с Броуди договорились, что она приедет к нему через день. Однако теперь лучше было воздержаться от свиданий, пока она не объяснится с Домиником. Да, но как сообщить о случившемся Броуди? Он станет о ней беспокоиться. Посылать записку рискованно – она может попасть в чужие руки.

Вернувшись к себе, Адриенна вызвала Сули Мэй.

– Сходи к старому скрипачу Кадо и скажи ему: «Моя хозяйка просит передать, она сегодня до полудня будет ждать на рынке».

Адриенна намеренно не упомянула имени Броуди, надеясь, что Кадо все поймет без лишних слов. Девушка не сомневалась: ее любимый поспешит на зов, ибо то, что она отважилась встретиться с ним днем, непременно насторожит его.

Негритянка решительно замотала головой.

– Нет, мисс, я не могу! Если мсье Доминик узнает, он скажет мсье Жардину, и тот меня продаст!

Но Адриенна была неумолима.

– Мсье Доминик, может, узнает, а может, и нет. А вот если ты меня не послушаешься, тебя наверняка продадут. Я об этом позабочусь!


Спустя два часа Адриенна уже шла по рынку за своей теткой, внимательно вглядываясь в пеструю толпу. Шум стоял неумолчный: кудахтали куры, посаженные в деревянные ящики, торговцы на все лады расхваливали свой товар, попугаи кричали, покупатели громко здоровались со знакомыми. Но Адриенна почти не замечала этой суеты; она напряженно высматривала Броуди.

Они медленно проходили мимо рыбных рядов. На прилавках лежал утренний улов: груды рыбы с серебристо-голубой чешуей, ярко сверкавшей на солнце, горы раковин, шевелящие щупальцами лангусты, ленивые крабы, серые креветки, наваленные горками высотой в шесть-семь дюймов и дожидавшиеся, пока их сварят в бульоне со специями… Однако тетушку Адриенны вся эта живность не заинтересовала, и, перейдя во фруктовые ряды, она принялась придирчиво рассматривать ананасы. Пока тетя Зизи торговалась с продавцом, Адриенна исподтишка оглядывалась в поисках Броуди. Но его не было и здесь.

Не оказалось Броуди и в мясных рядах, где мясники разделывали громадные туши, и в цветочных. Мало-помалу Адриенна с тетей Зизи добрели до конца рынка, где обычно стояли охотники на черепах и крокодилов. Встревоженная Адриенна, уже не таясь, озиралась по сторонам. Неужели старик Кадо не передал Броуди, что она назначила ему встречу?


Из приоткрытой двери зала доносился звон рапир. Потом звучный голос сказал:

– Хорошо. Давайте еще раз.

И снова послышался звон стали.

Броуди не выдержал, вскочил со стула и подбежал к окну, заложив руки за спину и нервно переплетя пальцы. Неизвестно, сколько он простоял так, прислушиваясь к звуку скрещивающихся клинков.

Наконец занятие закончилось. Донован повернулся к двери в тот самый момент, когда в комнату вошел учитель фехтования, худощавый мужчина приятной наружности. Под мышкой он зажал маску, правой рукой небрежно держал рапиру. Мужчина шел не торопясь, вразвалочку, но во всем его облике была скрытая настороженность. Чувствовалось, что он в любую минуту готов схватиться за шпагу и кинуться в бой.

– Броуди! Рад тебя видеть, друг мой! Извини, что заставил тебя ждать. У меня по утрам редко бывают уроки, но тут, как назло… – Испанец положил на письменный стол маску, перчатки и рапиру. Каждое его движение было исполнено изящества. – Хочешь кофе? Или, может, бокал вина?

– Нет, – покачал головой Броуди и сразу взял быка за рога: – Мне нужен твой совет, Пепе.

Вообще-то учителя фехтования звали Хосе Лулья, но все знали его как Пепе. Испанец Хосе был не похож на других учителей фехтования, обосновавшихся на Эксчейндж-Элли. Те одевались экстравагантно, подражали манерам светских щеголей и пытались втереться в креольское общество. Пепе же вел себя иначе: он копил деньги и потом вкладывал их в мельницу, бакалейную лавку, бойню, пивную. Броуди несколько лет вел с ним дела, прежде чем узнал, что Хосе Лулья – бывший моряк, а теперь лучший учитель фехтования в Новом Орлеане.

– Тебе нужен мой совет? Я польщен, Броуди.

– Меня вызвали на дуэль, – заявил Донован и представил себе холодное лицо Доминика Жардина, который час тому назад встретил его у дверей «Кресент Лайн» и ударил по щеке перчаткой.

При этом обошлось без крика и оскорблений. Все было предельно вежливо, как и полагалось в подобных случаях.

– Тебя вызвали на дуэль? Так это ж прекрасно, mon ami [2]! – просиял учитель фехтования. – Я тебя поздравляю.

– Прекрасно? – возмутился Броуди. – Не понимаю, чему ты радуешься!

– Но как же! – не отступал Пепе. – Это означает, что тебя наконец приняли в светское общество. Ведь вызвать на дуэль можно только равного. Рассказывай, кто твой противник?

– Доминик Жардин.

Маэстро поднял кустистые брови.

– О, это достойный соперник. Он участвовал в десятке дуэлей и всегда выходил победителем. Таким вызовом можно гордиться. Так-так… выбор оружия за тобой. Знаешь что? Пожалуй, тебе следует остановиться на пистолетах.

– Я не собираюсь с ним драться.

Испанец посуровел.

– Ты должен!

– Черт возьми! Я не могу, Пепе. Понимаешь? Не могу! Поэтому я и пришел к тебе. Ты знаешь правила. Неужели нельзя избежать поединка, не нарушив дуэльного кодекса?

– Если мсье Жардин соизволит принять твои извинения, тогда дуэль отменяется и твоя честь не пострадает. Но извинения следует принести заранее. Если вы встретитесь для поединка, будет уже поздно.

– Нет, про извинения можно забыть, – со вздохом сказал Броуди. – Он их не примет.

– Тогда придется с ним драться.

Броуди покачал головой.

– Я не могу.

– Что ж, в таком случае я тебе советую сесть на корабль и уехать отсюда подальше. Твой отказ будет расценен как проявление постыдной трусости, и для господ из Вье-Карре ты будешь конченым человеком. Да и твои партнеры-янки, вероятнее всего, потеряют к тебе доверие.

– Я не собираюсь уезжать.

– Ты пришел ко мне за советом. Я тебе его дал. Раз ты боишься…

– Да не боюсь я его, Пепе! Не будь в этом деле замешана… замешано третье лицо, я бы стрелялся с ним в упор и глазом не моргнул.

В глазах испанца вспыхнуло любопытство.

– Что за третье лицо тут замешано?

– Его сестра Адриенна. Я хочу на ней жениться, Пепе. Теперь ты понимаешь, в какой я попал переплет? Куда ни кинь – всюду клин. Если я откажусь с ним сразиться, меня сочтут трусом. Не знаю, как я переживу такой позор, пусть даже незаслуженный. И Адриенна вряд ли его переживет, хоть я ей и расскажу, что отказался только ради нее. Ты прав, со мной никто не захочет знаться. И с ней тоже, если она выйдет-таки за меня замуж. А с другой стороны, если я приму вызов Доминика, мне тоже не видать Адриенны как своих собственных ушей. Она ведь не согласится стать женой человека, который убил ее родного брата.

– Убил! – весело рассмеялся Пепе Лулья. – Вы, янки, почему-то считаете, что дуэль непременно кончается гибелью одного из участников. А ведь тут главное пустить кровь. Порой бывает довольно пустяковой царапины, и человек уже чувствует себя отмщенным. Взять хотя бы меня. Я участвовал чуть ли не в полсотне дуэлей, но смертельных ран нанес совсем немного. Молва утверждает другое, но ты не верь. Большинство моих соперников до сих пор живы и похваляются своими шрамами. – Пепе добродушно похлопал Броуди по плечу и расплылся в улыбке. – Прими вызов мсье Жардина, постарайся его ранить и моли Бога, чтобы пуля славного юноши не задела у тебя какого-нибудь жизненно важного органа. А потом пускай прекрасная мадемуазель тебя выхаживает и выговаривает тебе за то, что ты такой забияка. Подобные истории очень распаляют женскую страсть.

Бруди немного подумал и кивнул:

– Я знал, что ты найдешь выход.

– Но учти, дело рискованное, – предупредил Пепе.

– Ничего, игра стоит свеч.

– Ты уже выбрал секунданта?

– Нет. Наверно, придется попросить моего брата Сина. Я бы обратился к тебе, Пепе, но, пожалуй, тебе лучше в это не вмешиваться.

– Пожалуй, – спокойно согласился испанец. – А время, место, дистанцию и вид оружия ты определил?

Броуди хмыкнул.

– Пепе, как ты не понимаешь? Я же стремился избежать этой дуэли и, конечно, не думал о подобных вещах.

– Ладно, я тебе советую встретиться с ним сегодня же. Часов в пять или чуть пораньше. В таких делах лучше не медлить.

– Хорошо.

Броуди тоже хотел побыстрее покончить с неприятной историей, пока о ней не узнала Адриенна. А то бедняжка с ума сойдет от волнения…

– На плантации Алларда есть дубовая роща. Это излюбленное место дуэлянтов. – Испанец медленно расхаживал по комнате, обмозговывая последние детали. – Что касается оружия, то у меня есть пара прекрасных револьверов. Ты хоть раз держал в руках револьвер?

– Разумеется, – кивнул Броуди, вспоминая начало своей карьеры. Только дурак плавал в те времена по Миссисипи без оружия.

– Тогда можешь взять мой. Я предлагаю тебе стреляться с тридцати шагов, – изрек Пепе и усмехнулся. – В конце концов, ты же не собираешься убивать своего противника, не так ли?

18

На дворе стояла невыносимая жара. Даже в тени было нечем дышать. Адриенна прогуливалась вдоль ограды, внешне сохраняя полное спокойствие. Она притворялась, что любуется алыми розами, но в действительности напряженно прислушивалась к приглушенным звукам, доносившимся с улицы.

Где Доминик? В доме уже зажгли свечи. Если он еще немного припозднится, ей не удастся с ним поговорить до ужина. И как тогда быть? Опять отложить объяснение? Нет, это не годится. Она не выдержит столь долгого ожидания, у нее нервы и так натянуты до предела.

Адриенна совсем уж было собралась возобновить прогулку, как деревянные ворота распахнулись, и во внутренний дворик ворвался громкий уличный шум. Девушка замерла, но, услышав стук колес, разочарованно вздохнула. Это не Доминик. Брат уехал верхом, а не в карете. Да, но если это не он, то кто же?

Чернокожий грум подбежал к карете и открыл дверцу. Адриенна узнала невысокого, полноватого Виктора Дюмона, ровесника и близкого друга Доминика. Вид у него был какой-то растерзанный: волосы всклокочены, галстук съехал набок, рубашка перепачкана. Заметив Адриенну, Виктор остановился как вкопанный.

– Здравствуй, Виктор! – Правила хорошего тона обязывали Адриенну пригласить гостя в дом. Она вышла из внутреннего дворика и приблизилась к карете. – Как мило с твоей стороны, что ты решил нас навестить! К сожалению, Доминика нет, он уехал утром и до сих пор еще не вернулся.

– Я знаю. – Виктор сделал шаг по направлению к Адриенне и снова застыл.

Адриенне бросилась в глаза его поразительная бледность – в лице не было ни кровинки. А когда Виктор взял ее за руку, у Адриенны уже не осталось сомнений в том, что друг Доминика болен: ладони у него были липкими от пота.

– Я… – начал было Виктор, но осекся и беспомощно посмотрел на второго мужчину, вылезавшего из кареты.

– Доктор Чаррон? – удивилась Адриенна, узнав пожилого врача с седенькой бородкой клинышком.

В отличие от Виктора, доктор выглядел очень опрятно. Высокий цилиндр сидел как влитой на его лысеющей голове, на орлином носу блестели очки. В руках была тросточка, а чемоданчик с инструментами лежал на сиденье. Лицо доктора было угрюмо.

Чаррон не стал тратить время на приветствия, а сразу перешел к делу.

– Где ваш дедушка? – сурово спросил он.

– Дома.

Адриенна недоуменно подняла брови, но доктор, не обращая на нее внимания, торопливо заковылял к лестнице. Она повернулась к другу Доминика. В ее душе впервые шевельнулось подозрение.

– Что случилось, Виктор? В чем дело?

Виктор крепко сжал ее руки.

– Доминик дрался на дуэли.

– Доминик? – ахнула Адриенна, вглядываясь в лицо юноши, по которому разливалась мертвенная бледность, и тут же вспомнила, что ее брат уже не раз просил Виктора быть его секундантом, а доктор Чаррон всегда присутствовал на месте дуэли и оказывал пострадавшему первую помощь.

В глазах Виктора стояли слезы.

– Мужайся, Адриенна.

Из груди Адриенны вырвался сдавленный стон. А в следующий миг кучер и грум вынесли из кареты тело брата. Лицо Доминика было белее снега, особенно по контрасту с иссиня-черными волосами. Девушке вдруг показалось, что все это происходит не наяву, а в кошмарном сне…

– Надо отнести его в дом. Почему доктор не взял чемоданчик? Он же ему понадобится… – пролепетала Адриенна, отчаянно пытаясь прогнать страшные предчувствия.

– Нет. – Виктор держал девушку за руки, не давая ей вырваться. – Доминику уже ничто не поможет. Он… убит, Адриенна.

– Неправда! – гневно воскликнула девушка. – Неправда! Зачем ты это говоришь?

– Я клянусь тебе…

– Не верю! Не может быть…

Она вырвалась и подбежала к брату, которого по-прежнему держали на руках черный кучер в ливрее и пожилой грум. На льняной сорочке не было ни единого кровавого пятнышка. Правда, когда она прикоснулась к щеке Доминика, ее пальцы ощутили неестественный ледяной холод, но все равно, раны-то никакой не было видно!

– Это ошибка! – вскричала Адриенна и попыталась приподнять брата.

И тут рука ее наткнулась на влажное липкое пятно…

Кто-то схватил ее за плечи, оттаскивая от Доминика. Адриенна не сопротивлялась. Она завороженно смотрела на свои пальцы, словно перепачканные красной краской. Да, это была кровь, но не теплая и яркая, как у живых людей, а…

Сзади раздался стон, напоминавший звериный рык. Дедушка стоял на лестнице, судорожно вцепившись в перила, чтобы не упасть. Он состарился прямо на глазах: спина беспомощно сгорбилась, лицо посерело.

Медленно, с трудом переставляя ноги, Эмиль Жардин спустился по ступенькам и подошел к убитому внуку.

– Кто это сделал? – глухо спросил он доктора.

– Янки.

У Адриенны кровь застыла в жилах.

– А точнее? – сверкнул глазами дед.

– Броуди Донован.

– Нет… – прошептала Адриенна. – Нет…

Дедушка вскинул голову.

– Он жив?

Доктор кивнул.

– Да. Он ранен в плечо, но рана несерьезная.

Адриенна не испытала ни радости, ни огорчения. Она словно окаменела и не чувствовала ровным счетом ничего. Ничего… В памяти лишь звучали слова Доминика, сказанные накануне ночью: «А ты не оставила выбора мне». Господи, как она сразу не догадалась, что он имеет в виду? Разве она не знала, что Доминик превыше всего ставит собственную честь и честь близких? О Господи! Она ломала голову, придумывая, как побороть сопротивление деда, и совершенно упустила из виду брата.

– Доминик! – простонал Эмиль Жардин. Склонившись над внуком, он поцеловал его бледную восковую щеку и потерянно пробормотал: – Плоть от плоти моей! Жизнь моя…

Старик затрясся в беззвучных рыданиях. Из груди Адриенны вырвался горестный всхлип. Боже! Всемогущий Боже! Что она наделала?

– Не понимаю! – Реми вскочила с кровати и взволнованно заходила по комнате из угла в угол. – Не понимаю… Броуди же хотел его только ранить! Что произошло? Неужели он вдруг передумал?

– Нет. Просто случилось непредвиденное, – ответила Нэтти. – Пуля попала Доминику в плечо, но отскочила от кости и угодила прямо в сердце. Бедняга умер на месте.

– Значит, это был несчастный случай?

– Да, конечно.

– Но Адриенна-то узнала об этом?

– Узнала. Броуди ей рассказал.

– Выходит, они еще встретились?

Почему-то Реми не сомневалась, что их роман трагически оборвался.

– Да, совсем ненадолго. Броуди пришел на кладбище святого Луки в день похорон Доминика Жардина…


На безоблачном голубом небе ярко сияло солнце. Проникая сквозь кроны старых дубов и магнолий, его лучи освещали белые известняковые склепы, где обрели последнее пристанище целые поколения знатных креолов. Броуди вспомнил дома, теснившиеся на узких улочках Вье-Карре, и подумал: как при жизни, так и после смерти обитатели этих домов предпочитают свой замкнутый круг.

Он рассеянно поправил черную перевязь на левом плече, не отрывая взгляда от Адриенны. Полупрозрачная черная вуаль не скрывала ее лица, казавшегося сейчас высеченным из белого мрамора. Глаза были холодными и безжизненными, во время похорон из них не выкатилось ни слезинки.

Зато тетка Адриенны плакала не переставая. А когда настала пора уходить с кладбища, забилась в истерике. Адриенна и дед подхватили несчастную под руки, иначе она бы упала. Эмиль Жардин тоже не был сейчас похож на сурового патриарха, который чуть больше месяца тому назад указал на дверь Броуди Доновану. В глазах его застыла тоска, он еле волочил ноги.

Броуди молча смотрел на безутешных родственников Доминика. Наконец Эмиль Жардин жестом показал Адриенне, что ее помощь больше не требуется. Девушка отступила назад, и Эмиль повел свою дочь по дорожке. Адриенна хотела было пойти за ними, но не смогла оторвать глаз от надписи «Жардины», высеченной над бронзовыми дверями склепа и обрамленной изображением лавровых листьев. Бог знает, сколько времени она простояла так, но потом все же повернулась и медленно пошла за дедом и теткой, которым многочисленные друзья и знакомые выражали соболезнования.

Этого момента Броуди дожидался давно. Он, собственно говоря, и на похороны пришел в надежде поговорить с Адриенной, хотя понимал, что никакие слова не в силах облегчить ее горе. Но ему необходимо было объясниться с ней, сказать, как глубоко он раскаивается в содеянном. Вся его жизнь пошла прахом после злополучной дуэли.

Когда старик Жардин, обливаясь слезами, прошел мимо склепа, за которым прятался убийца его внука, Броуди вышел на дорожку и повернулся лицом к Адриенне. Она остановилась как вкопанная.

– Я не хотел его убивать, – с трудом произнес Броуди. – Клянусь!

И тут же перед его мысленным взором встали древние, замшелые дубы рощи Алларда. Он старательно прицелился в руку Доминика, нажал на курок и облегченно вздохнул, убедившись, что не промахнулся. В следующую секунду в его плечо тоже вонзилась пуля, и он зашатался, а потому не заметил, как все кинулись к бездыханному телу Доминика, распростертому на ярко-зеленой траве. Потом кто-то крикнул: «Убит!», но он долго не мог в это поверить и все доказывал, что Доминик ранен в руку. А ему объясняли – пуля срикошетила от кости и попала в сердце.

– Мне очень жаль, – напряженно сказал Броуди, отогнав воспоминание.

– Нам обоим есть о чем сожалеть, – промолвила Адриенна, и в глазах ее впервые блеснули слезы. – Все погибло. Все. Ничего не осталось.

И она пошла дальше.

Броуди помертвел, поняв, что они расстаются навсегда. И, подобно Адриенне, почувствовал себя живым трупом.


– А ведь Адриенна тогда еще не знала, в какой она попала переплет, – продолжила Нэтти, примостившаяся на пухлом подлокотнике кресла. – Это ей стало ясно немного позже.

– В какой переплет? Ты о чем?

– Она забеременела. Но поняла это лишь через пару недель после похорон.

Реми медленно опустилась на кушетку. Постепенно все становилось на свои места.

– Но дедушка все равно не разрешил ей выйти за Броуди, да? Так вот почему Коул сказал, что я должна была бы носить фамилию Донован.

– Так, да не совсем. Ни дед, ни тем более Адриенна даже помыслить не могли о свадьбе.

– Но почему? Я думала…

– Как почему? Адриенна чувствовала себя виновной в гибели брата, – напомнила Нэтти. – Она считала, что Броуди в этой печальной истории была уготована роль слепого орудия судьбы, а настоящей виновницей является, конечно, она. Кроме того, с гибелью Доминика роду Жардинов суждено было пресечься, и Адриенна очень тяжело это переживала. А потому, когда поняла, что ждет ребенка, она не только не впала в отчаяние, но даже воспряла духом. Перед ней впервые забрезжил луч надежды. Ничуть не сомневаясь, что рождение внебрачного ребенка неминуемо навлечет на нее позор и всеобщее презрение, Адриенна пошла на это и не согласилась, чтобы дед подыскал ей подходящего жениха.

Реми недоуменно посмотрела на экономку.

– Не понимаю, почему Эмиль Жардин не настоял на своем? Он же так пекся о чести семьи! Как бы он ни мечтал о продолжении рода, вряд ли его обрадовала перспектива появления внебрачного ребенка. Особенно от Броуди Донована. Ведь Эмиль догадался, кто отец ребенка?

– Естественно. Это было несложно.


– Ты зачала этого ублюдка от янки? – В глазах деда сквозили ненависть, презрение и боль. – От того самого, который убил Доминика? Вот почему Доминик вызвал его на дуэль, верно?

– Нет, – спокойно возразила Адриенна.

Ледяное спокойствие служило ей защитной броней, которую дед не мог пробить, даже впадая в неистовство. Она стояла перед ним в темной комнате брата, где все было точно так же, как и в день его гибели: на кровати лежала аккуратно сложенная одежда, в которой он должен был выйти к ужину; слуга до сих пор не убрал с бюро бритвенный прибор Доминика и исправно менял воду в тазике. О трауре напоминали только свечи, горевшие перед распятием. Дед каждый день приходил сюда молиться. Он теперь проводил все время либо на кладбище, либо в комнате внука и ни с кем не желал разделить свое горе. Окружающие почти не слышали его голоса. За столом Эмиль Жардин сидел молча, уставившись в тарелку, и почти не прикасался к еде.

– Доминик знал только, что я тайно встречаюсь с… ним. – Адриенна предпочла не называть Броуди по имени и торопливо добавила, желая положить конец тягостному объяснению: – Право, не важно, кто отец моего ребенка. Но он будет урожденный Жардин и получит соответствующее воспитание. Это дитя продолжит наш род, дедушка.

– Дожили! Род Жардинов будет продолжать бастард, – с убийственным презрением произнес старик.

– Нет, дедушка, – кротко улыбнулась Адриенна. – Этого ребенка нам посылает Господь. Он отнял у нас Доминика, но зато даровал жизнь младенцу. – Адриенна протянула к дедушке руки, но тот резко отстранился. – Никто не сможет заменить нам Доминика. Однако я верю, что мудрый Господь не случайно позволил мне зачать это дитя.

– Да, он хотел наказать тебя за грехи, – с горечью сказал Эмиль.

– О нет, это не Божья кара, а Божий дар, – убежденно возразила Адриенна. – Происхождение моего сына останется тайной. Ваши друзья знают, что у нас есть во Франции родня. В мае мы уедем к ним в гости и пробудем там до ноября. А когда младенец родится, привезем его сюда и скажем всем, что малютка – наш дальний родственник, осиротевший при рождении.

Такова была кара, которую определила себе Адриенна: прожить всю жизнь, не признавшись никому, даже собственному ребенку, в том, что она его мать. Впрочем, иначе и быть не могло, ибо бедняжка до конца своих дней была обречена терзаться мыслями о брате, погибшем по ее вине. Она виновна, хотя курок был спущен не ее рукой!

В комнату постучали.

– Войдите! – раздраженно рявкнул дед.

– Господин, вас хочет видеть мсье Варнье, – испуганно пролепетал негр Грос-Пьер. – Я ему говорил, что вы никого не принимаете, но он просит передать: на плантациях начались беспорядки.

– Пожалуйста, примите его, дедушка, – тихо попросила Адриенна.

Симон Варнье был секретарем и помощником Эмиля Жардина. После гибели Доминика дед полностью отошел от дел, и они не расстроились только благодаря Симону.

– Теперь вам есть ради кого стараться, – продолжала Адриенна. – Поразмыслите над моими словами, и вы убедитесь, что я права.

Она посмотрела деду в глаза и вышла из комнаты.

– Что мне сказать мсье Варнье, хозяин? – спросил чернокожий слуга и робко добавил: – Он чем-то расстроен.

Эмиль Жардин не шелохнулся, словно не слышал. Взгляд его был устремлен куда-то вдаль. Однако через несколько мгновений он встал и, отрешенно кивнув, сказал:

– Да, позови его. Мне нужно с ним поговорить.


– Когда Эмиль Жардин узнал о беременности Адриенны, у него вновь появилась цель в жизни. Но вовсе не та, на которую рассчитывала Адриенна.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Реми, хотя уже и сама угадывала ответ.

– А то, что старик вознамерился уничтожить человека, который отнял у него внука и опозорил внучку.

– Эмиль Жардин решил отобрать у Броуди «Кресент Лайн»? – У Реми душа ушла в пятки. Так вот как Жардины заполучили эту компанию!..

– Совершенно верно, – кивнула Нэтти. – Естественно, подобные вещи за один день не делаются. Да и потом, чтобы разорить такого богача, как Донован, требовались деньги. Много денег. Поэтому дед Адриенны продал свои сахарные и хлопковые плантации. А тем временем Симон Варнье разузнал, с кем Броуди ведет торговлю, откуда привозит грузы, кто на него работает, сколько и у кого он берет взаймы. И через пару месяцев после отъезда Адриенны и тети Зизи во Францию Эмиль начал приводить свой замысел в исполнение.

– И Броуди не смог ему помешать… – не в форме вопроса, а скорее рассуждая вслух, подхватила Реми. – Ну да, ведь Жардин был одним из самых влиятельных людей в городе.

– Поначалу Броуди даже не понял, что происходит. Не забывай, он же любил Адриенну и, потеряв ее, очень горевал. На какое-то время Броуди вообще впал в меланхолию и утратил интерес ко всему на свете, даже к «Кресент Лайн». И когда дела у него разладились – капитаны начали один за другим увольняться, переходя на другие корабли, матросы сходили на берег и больше не возвращались; грузы портились, суда горели, а страховые компании отказывались выплачивать деньги, – Броуди сперва решил, что ему просто не везет. Но через год уже никто не хотел с ним торговать, и он наконец заподозрил подвох. И действительно, было отчего насторожиться…


Над Вье-Карре сгустились тучи. Броуди брел по узкой темной улочке. Вдалеке сверкнула молния, но отзвуки грома потонули в городском шуме. Броуди, поглядев на небо, решил, что гроза начнется часа через три-четыре, не раньше. Духота стояла невыносимая. Дождь пришелся бы сейчас очень кстати.

Подойдя к перекрестку, Броуди невольно замедлил шаг. Он теперь редко бывал во Французском квартале. Ему до сих пор было больно думать об Адриенне, проходить мимо тех мест, где они когда-то встречались, и вспоминать ее улыбку, ее сияющие глаза. Хотя после гибели Доминика прошел год, боль не утихала. Казалось, все случилось вчера.

Слепой скрипач, как обычно, стоял на углу. Броуди замер, не сразу решившись подойти к старику, который столько раз передавал ему записки от любимой. Донован боялся, что не удержится и начнет расспрашивать о ней. Но потом напомнил себе: «Кресент Лайн» грозит беда, и он должен думать прежде всего о ее спасении.

Приблизившись к скрипачу, Бруди бросил в его шляпу серебряный доллар.

– Как поживаешь, Кадо?

Старик узнал его голос и прекратил играть. Раньше он себе такого не позволял. А потом… потом Кадо нагнулся, выудил из шляпы доллар и протянул его Броуди.

– Ваши деньги мне больше не нужны, мишье Донован.

– Ты рехнулся, Кадо? Что ты несешь?

– Возьмите деньги и уходите. Оставьте старого Кадо в покое, – громко заявил старик.

Броуди чуть было не врезал кулаком по надменному лицу негра.

– И ты теперь против меня, Кадо? – с горечью произнес он, выхватил из руки скрипача монетку и бросил ее в канаву.

Но в самый последний момент, уже поворачиваясь к Кадо спиной, вдруг услышал заговорщический шепот:

– Приходите в четыре к сапожнику на Дюмейн.

На улице Дюмейн была только одна сапожная мастерская, да и та больше напоминала крысиную нору. Ровно в четыре Броуди уже стоял на пороге мастерской.

Чернокожий сапожник, сидевший на табурете, поднял голову, опасливо покосился на улицу и кивком указал Броуди на занавеску, прикрывающую дверь в еще одну комнату.

Приблизившись к занавеске, Броуди услышал голос Кадо:

– Мишье Донован, справа от вас лежат ботинки. Притворитесь, будто вы их рассматриваете, и не подавайте виду, что вы меня слышите. За нами следят.

Броуди послушно взял в руки выставленную на прилавке обувь.

– Что происходит, Кадо?

– У вас есть враг, – последовал тихий ответ. – Я ждал, что вы рано или поздно придете к старому Кадо. Поэтому давно навострил уши. Знайте же, по городу разнесся слух: тот, кто будет иметь с вами дело, может поставить на себе крест.

– Кто распространяет такие слухи? – Ногти Броуди впились в мягкую кожу ботинка.

– А вы не догадываетесь?

– Догадываюсь.

– Если ваше подозрение пало на Эмиля Жардина, то вы совершенно правы, – сказал Кадо.

Броуди выругался.

– Нечистого лучше не поминать. И без него дело худо, – продолжал старик. – Поговаривают, будто Жардин скупает ваши долговые расписки и потом предъявит вам громадный счет.

Броуди поник головой. Коли так, его песенка спета.

– А все из-за этой проклятой пули!

– Скажу вам больше, мишье Донован. Старик ненавидит вас не только за убийство внука.

Да, он не может простить ему и тайных свиданий с Адриенной… Броуди похолодел от ужаса, но не подал виду.

Кадо снова заговорил:

– В феврале они привезли из Франции грудного младенца. Говорят, малыш – круглый сирота.

– Да, я слышал, – равнодушно кивнул Броуди.

– А слуги уверяют, что мисс Адриенна любит малютку как собственного сына, – заявил Кадо и, помолчав, прибавил: – Негры говорят, у него рыжие волосы. Темно-рыжие, как у вас, мишье Донован.

Тут уж Броуди не выдержал и, откинув занавеску, схватил слепца за грудки.

– Что ты несешь? Говори прямо: он мой сын?

– Этого никто точно не знает, кроме мисс Адриенны, ее тетки и старого Эмиля. Хотя злые языки утверждают, будто бы мисс Адриенне перед отъездом нездоровилось. Но доподлинно ничего не известно, потому что все рабы, которых они брали с собой во Францию, получили вольную и остались за границей. Говорят, Эмиль распорядился оставить их там во избежание сплетен. Ну и потом… откуда у малыша рыжие волосы? Среди Жардинов рыжих отродясь не было. Значит, это в отца. Так, во всяком случае, кажется старому Кадо.

Броуди выпустил из рук серую рубашку негра. Боже, как ему хотелось поверить, что все это правда!

– Как зовут малыша? – хрипло пробормотал он.

– Жан-Люк Этьен Жардин.

– Жан-Люк. Люк… – Имя ему понравилось.

Но действительно ли Жан-Люк – его сын? Этот вопрос не давал Броуди покоя. Когда он вышел из мастерской, ноги сами понесли его на Ройал-стрит и остановились перед домом Жардинов. В прохладном воздухе уже пахло близким дождем. Броуди приблизился к деревянным воротам, немного поколебался и… вошел в темную галерею, похожую на туннель. Торопливо взбежав по лестнице на второй этаж, он настороженно огляделся.

Из спальни доносились приглушенные звуки женских голосов. Броуди весь обратился в слух. Внезапно раздалось агуканье младенца. Донован встрепенулся и, подойдя к открытым дверям, заглянул внутрь.

В комнате царил полумрак. Через пару минут глаза Броуди привыкли к темноте, и он увидел туалетный столик из палисандрового дерева, на котором лежали серебряные гребни. Донован понял, что попал в женскую спальню… Что это? Радостный детский смех? Броуди обернулся на звук и заметил детскую колыбельку, накрытую тонкой противомоскитной сеткой. Малыш, сидевший в колыбели, громко гулил и пускал пузыри.

Казалось, прошла целая вечность, прежде чем Донован приблизился к колыбели. Его сердце выпрыгивало из груди, в горле застрял комок.

Когда Броуди откинул сетку, малыш изумленно посмотрел на него широко раскрытыми глазами, потом сморщился, словно раздосадованный появлением чужака, и замахал шелковым покрывальцем. Волосы у него были густые и отливали рыжиной.

Броуди погладил младенца пальцем по пухленькой щечке.

– А ты красавчик, Жан-Люк!

Донован хотел убрать руку, но малыш схватил его за палец и восторженно залопотал, пытаясь привстать.

Броуди улыбнулся.

– Ты пока еще маловат, чтобы вставать.

Но все-таки подхватил малыша под мышки и поставил ножками, обутыми в хорошенькие вязаные пинетки, на матрас. А в следующую секунду уже неловко прижимал мальчугана к груди. Длинная льняная рубашонка малыша задралась, и Броуди, поправляя ее, пробормотал:

– Почему никто не скажет твоей маме, что ты в этом наряде похож на девчонку?

Малыш опять весело загулил.

Донован усмехнулся.

– Хотя нет… ты настоящий мужчина, сразу видно!

Жан-Люк завороженно уставился на рот и подбородок Броуди и вдруг схватил его за нижнюю губу. Донован осторожно разжал пальчики сына и пощекотал его коротенькую шейку. Жан-Люк расплылся в улыбке. Броуди чуть не заплакал от счастья. Он прижался губами к виску младенца, от которого пахло свежестью и молоком.

Неожиданно у Донована возникло чувство, что за ним наблюдают. Он обернулся и посмотрел через плечо на дверь. На пороге стояла Адриенна, одетая точно так же, как в тот раз, когда он встретил ее на кладбище. Черный цвет оттенял белизну кожи и был ей очень к лицу.

Броуди долго не находил слов. Взгляд Адриенны, которая незаметно зашла в спальню и видела, как он играл с ребенком, был прикован к лицу Донована.

– Я пришел посмотреть на моего сына, – наконец хрипло произнес он.

Адриенна не промолвила ни слова. Черты ее были по-прежнему бесстрастны, но в глазах блеснули слезы счастья и гордости. Если у Броуди и оставались последние сомнения насчет того, чей это младенец, то теперь они рассеялись окончательно.

В темном небе блеснула молния, а вслед за этим раздался страшный раскат грома, от которого задрожали оконные стекла. Жан-Люк захныкал, испуганно кривя ротик. Когда же громыхнуло еще раз, он заревел в голос и потянулся к матери. Донован неохотно отдал Адриенне ребенка и с завистью глядел, как малыш цепляется за нее, а она ласково его успокаивает.

Хлынул ливень. Резкий ветер подхватывал брызги и заносил их в открытые двери и окна. Броуди понимал, что ему пора уходить, но не мог сдвинуться с места. Сердце его щемило от тоски, несбыточные мечты теснили грудь.

– Адриенна! – В коридоре раздался шелест шелковых юбок. – Почему Жан-Люк плачет? Что случилось?

Адриенна попятилась к дверям и крикнула, оглянувшись:

– Ничего особенного! Его просто гроза напугала, тетя Зизи!

И с мольбой посмотрела на Броуди: дескать, уходи!

Поколебавшись, он погладил Жан-Люка по шелковистым волосам, легонько провел пальцами по нежной, теплой руке Адриенны и… почувствовав, что еще немного – и он не выдержит, бросился к лестнице, которая вела в крытую галерею.

Выбежав на улицу, Броуди прислонился спиной к деревянным воротам и долго стоял под проливным дождем. Мысленно он все еще был в спальне Адриенны, держал на руках младенца и чувствовал, как крошечные пальчики хватают его за губу. Сын… У него есть сын!

Лицо Броуди озарялось улыбкой, а по щекам, сливаясь с каплями дождя, текли слезы.

19

Экипаж проехал по Кэнал-стрит, за которой начиналась часть города, принадлежавшая янки. Эмиль Жардин сидел, гордо выпрямив спину, на кожаном сиденье и напряженно смотрел вдаль. Давно потухшие, мертвые глаза Эмиля оживали, только когда при нем упоминали про Броуди Донована. Сейчас его глаза оживленно блестели.

Эмиль сжал серебряный набалдашник трости.

– Этот адвокат… как бишь его… – Старик раздраженно прищелкнул пальцами, пытаясь вспомнить имя юриста.

– Гораций Тейт, – подсказал секретарь Эмиля Симон Варнье, чья безупречность давно набила окружающим оскомину.

– Вот именно! – Рука вновь опустилась на набалдашник.

Эмиль носил эту трость больше по привычке, чем по необходимости. В юности он не расставался со шпагой. Тогда все аристократы ходили с оружием. Теперь он был для таких забав староват, да и привычка носить оружие вышла из моды, но, сжимая в руках трость, старик чувствовал себя уверенней. Если ему хотелось привлечь к себе внимание, он стучал тростью об пол. Кроме того, он пользовался ею вместо указки, а порой, когда властного старика возмущала нерасторопность слуг, и вместо дубины.

– Этот Тейт не говорил, что он собирается нам сообщить про Донована? – сухо поинтересовался Эмиль.

– Не про Донована, а про «Кресент Лайн», – педантично уточнил Симон. – Он сказал, вас это наверняка заинтересует, но вдаваться в подробности отказался. Заявил, что будет разговаривать только с вами – и больше ни с кем.

– А о чем он хотел меня предупредить?

– Не предупредить, а посоветовать. Мсье Тейт настоятельно вам советует не предпринимать никаких действий против «Кресент Лайн», пока вы не побеседуете с ним. Он дал понять, что после этой беседы вы вполне можете изменить тактику.

– То есть как? – поднял сросшиеся кустистые брови Эмиль Жардин. – Интересно, на что намекает этот прохвост?

Он спросил, не ожидая ответа, а скорее рассуждая вслух, но Симон Варнье не понял этого и пустился в догадки.

– Нам известно, что Донован пытался продать три корабля. Может быть, он наконец нашел покупателя? Или раздобыл денег? Коли так, то требовать погашения векселей сейчас не стоит.

– А что тебе известно про этого Тейта?

– Да почти ничего. Он появился в Новом Орлеане первого марта, около месяца тому назад. Якобы он из Сент-Луиса, но я в этом сомневаюсь. Оттуда до Нового Орлеана обычно добираются на речных пароходиках, а Тейт приплыл на большом судне, принадлежащем Доновану. Корабль делал остановку в Бостоне. Думаю, там Тейт и сел на борт. Если это так, то понятно, почему он посвящен в дела Донована.

– Но как он узнал о моем интересе к «Кресент Лайн»?

– Он не говорит.

– Ничего, ему придется сказать, иначе я развернусь и уйду, – заявил старик, которому очень не понравилось, что какой-то чужак мигом пронюхал, кто намеревается погубить Броуди Донована.

Эмиль мечтал, что это будет медленная, мучительная, позорная гибель, ведь Донован загубил и его жизнь, и жизнь Доминика и Адриенны. Так что уничтожение Донована – не более чем справедливое возмездие. И роль мстителя должен, конечно же, сыграть он, Жардин!

Когда карета остановилась, Эмиль поднял голову и надменно посмотрел на выстроенные наспех домишки, напоминавшие сараи. Он всего пару раз был в районе янки – естественно, не по своей воле, а в силу сложившихся обстоятельств – и всякий раз давал себе зарок никогда больше не соприкасаться с шумными, невоспитанными американцами, которые всегда торопятся, всегда чего-то требуют и думают только о деньгах.

– Если адвокату так хотелось поговорить со мной, почему он не приехал во Вье-Карре? – проворчал старик. – Зачем мы потащились в эту дыру? – Я же вам объяснял, – терпеливо промолвил Симон Варнье, – Гораций Тейт – калека. Он охромел в детстве на правую ногу и теперь почти не способен передвигаться. В карете он не ездит, ему трудно в нее залезать, а пешком до вас просто не дойдет.

– Не понимаю, что он мне такого может сообщить, – проворчал старик, но тем не менее вышел из экипажа и, сурово насупившись, пошел к дому.

Контора Горация Тейта была внутри столь же неприглядна, как и снаружи. На грубо сколоченных полках стояли потрепанные сборники законов. Крышка дубового письменного стола, занимавшего чуть не полкомнаты, была сильно поцарапана. Но Эмиль Жардин по сторонам не смотрел. Его интересовал только мужчина, сидевший за столом. Впрочем, «мужчина» – это было громко сказано: в веснушчатом лице с золотистой челкой, в открытой, наивной улыбке сквозило еще много мальчишеского. Перед Эмилем сидел паренек, совсем недавно достигший совершеннолетия и только-только перебравшийся в город из деревенской глуши; паренек, с детства ходивший за плугом и усвоивший крестьянский образ мыслей. Плохо сшитый костюм и неумело завязанный галстук еще больше усиливали это впечатление.

– Здрас-сьте, мистер Варнье! – Выговор парня тоже свидетельствовал отнюдь не об аристократическом происхождении. – А вы, верно, мистер Жардин, да? Вы уж извините, что я не встаю, это из-за ноги.

Эмиль заметил костыли, прислоненные к стене. Правая нога адвоката безжизненно свисала со стула.

– Да вы садитесь! – радушно улыбнулся Гораций и указал на три стула, поставленные полукругом возле стола.

Эмиль проигнорировал его приглашение. Как только он увидел Горация, у него не осталось ни малейших сомнений в том, что свидание окажется предельно кратким.

– Давайте не будем тратить время попусту, мсье Тейт, – глухо сказал старик.

И вдруг откуда-то сзади послышался голос:

– Что верно, то верно. Время – деньги.

Эмиль резко повернул голову и замер.

Броуди спокойно встретил его взгляд, закурил сигару и, сделав пару затяжек, спросил:

– Вы удивлены?

Эмиль Жардин побагровел.

– Что это значит, господин адвокат? Я не позволю… Это кощунство! – Он стукнул палкой об пол. – Пойдем, Симон. Мы не можем здесь больше оставаться.

Произнеся последнюю фразу, Эмиль вызывающе посмотрел на Броуди, словно предлагая ему: попробуй, останови меня! Но Броуди равнодушно пожал плечами.

– Не хотите – не оставайтесь. Мне лично все равно. Но, думаю, перед уходом вам будет небезынтересно ознакомиться с некоторыми бумагами.

Эмиль сверкнул глазами, но спорить не стал и, обратившись к своему помощнику, проворчал:

– Дай мне взглянуть, что там у них такое.

Гораций Тейт молча подал документы Симону Варнье, который так же без слов протянул их Эмилю Жардину.

– Подставь ему стул, Симон, – усмехнулся Броуди. – Я полагаю, ему захочется сесть.

Не успел Эмиль дочитать первый абзац, как руки у него задрожали, а от лица отхлынула кровь.

– Что это?

Он бессильно опустился на стул, вовремя поданный Симоном.

– Там все написано, – горько улыбнулся Броуди. – Вам ведь не терпится уничтожить «Кресент Лайн»? Вот я и решил поставить вас в известность, что эта компания мне больше не принадлежит.

Старик нервно теребил уголки бумаг.

– Нет… это невозможно… я… я не позволю!

– Дело уже сделано. Все законно, честь по чести: подписи собраны, печати поставлены. Конечно, вы можете и дальше гнуть свою линию, но хотелось бы посмотреть, как вы будете требовать погашения векселей от своего правнука. Ах, пардон! Совсем забыл – вы же выдаете Жан-Люка за своего дальнего родственника. Но в таком случае вам, как его опекуну, следует иметь в виду, что моя компания и дом принадлежат отныне ему. Прочтите до конца, и вы узнаете, что я назначил присутствующего здесь мистера Тейта, отца Мэлона и Адриенну душеприказчиками моего сына, которые будут распоряжаться его собственностью, пока мальчику не исполнится двадцать один год.

– Но как… как… – задыхаясь от волнения, воскликнул старик.

– Как я выяснил, что Жан-Люк – мой сын? – бесстрастно продолжил Броуди. – Народная мудрость гласит: «На чужой роток не накинешь платок». Сколько бы вы ни старались заткнуть рот моим осведомителям, вам не удалось заставить замолчать всех до единого.

– Ты не сможешь доказать, что он твой сын!

– А я и не собираюсь. Достаточно того, что мы с вами это знаем. – Броуди перестал прикидываться равнодушным и посмотрел на Эмиля с ненавистью, явно нарываясь на скандал.

Эмиль сбросил бумаги со стола.

– После того, что ты сделал, негодяй, тебе не жить!

– Возможно. Но моя смерть – от чьей бы руки я ее ни принял – не изменит одного обстоятельства: Жан-Люк, несмотря ни на что, останется моим сыном. И пусть он носит вашу фамилию. В его жилах все равно течет кровь Донованов.

На этом спор прекратился. Эмиль Жардин с трудом поднялся из-за стола и, тяжело опираясь на палку, пошел к двери.


Донесшийся с улицы автомобильный гудок вернул Реми к действительности.

– Значит, Броуди подарил «Кресент Лайн» своему сыну… Но тогда нельзя сказать, что Эмиль Жардин украл у него компанию!

– Формально нельзя, а по сути можно, – заявила Нэтти, вставая с кресла.

– И что потом случилось с Броуди?

– В августе того же года он умер.

Реми содрогнулась, вспомнив угрозу Эмиля.

– От чего? Неужели дедушка Адриенны…

– Это никому не известно, кроме Эмиля и самого Броуди. Ходили слухи, будто бы Броуди свела в могилу желтая лихорадка. Может, оно и так. Летом пятьдесят третьего года в Новом Орлеане разразилась страшная эпидемия, такой больше никогда не было. Кто говорит, погибло пятнадцать тысяч жителей, а кто – и все двадцать. В ту неделю, когда умер Броуди, болезнь выкосила около тысячи шестисот человек. Покойников не успевали хоронить, властям было не до бумажек, поэтому никакого свидетельства, в котором бы указывалась причина смерти Броуди, никто не выдал. К тому моменту в городе уже не хватало могильщиков, и гробы ставили друг на друга, словно ящики на складе. А потом вообще стали сбрасывать трупы в общие могилы. Так что, где похоронен Броуди, до сих пор неизвестно. Да… ужасные были времена.

– А Адриенна осталась жива?

– К счастью, их семейству удалось избежать гибели. Они, как всегда, уехали из города первого мая, до начала эпидемии. Но Адриенна, конечно же, знала, что творится в городе. Тогда вся страна только об этом и говорила. Люди из разных уголков присылали в Новый Орлеан еду и деньги. – Нэтти немного помолчала и продолжила: – Замуж Адриенна так и не вышла. И до самого своего конца носила траур. Люди считали, что по брату, но я думаю, и по Броуди тоже. В день Всех Святых она приносила цветы на братские могилы – бедняжка ведь не знала, в какой именно похоронен Броуди. Старый Эмиль наверняка был недоволен, но Адриенну это уже не заботило. Лихорадка доконала и отца Мэлона. А спустя пять лет Горация Тейта тоже не стало: он решил навестить своих родных в Сент-Луисе, поплыл по Миссисипи на пароходе, а там взорвался котел.

– В результате распоряжаться имуществом сына пришлось Адриенне.

– Да, и Эмиль скрепя сердце взял бразды правления в свои руки. А во время гражданской войны, когда северяне устроили блокаду, старик сколотил на перевозках грузов приличное состояние. Да он за один рейс умудрялся заработать полмиллиона долларов, представляешь? А ведь война продолжалась целых четыре года, и каждый корабль делал по пять или даже по десять рейсов в год! Большинство южан война разорила, а старый Эмиль Жардин разбогател. Верней, не Эмиль, а Жан-Люк, потому что старик толком не успел этим попользоваться. Он умер в семидесятом году, когда Жан-Люку стукнуло восемнадцать.

– Выходит, Жардины нажились на чужом горе… – задумчиво прошептала Реми. – Но как об этом узнал Коул? Наверное, раскопал дарственную Броуди, а может, нашел и какое-нибудь упоминание о его смерти…

Однако это все равно не объясняло, зачем Коул вытащил на свет Божий портрет Донована и повесил его вместо портрета дедушки Эмиля. Он же не мог не понимать, что ее родные – особенно отец – будут расстроены! Чего добивается этот человек? Зачем ему ссориться с Фрезером Жардином?

– Ты по-прежнему хочешь принять душ и переодеться? – спросила Нэтти.

Реми кивнула, думая о своем.

– Тогда я принесу чистые полотенца.

Нэтти отправилась за полотенцами, а Реми, снова охваченная непонятной тревогой, заметалась по комнате. Она распахнула стеклянную дверь и вышла на балкон. Две магнолии, словно часовые, стояли на лужайке перед входом в дом. Эти деревья Броуди посадил когда-то по совету Адриенны…

Реми приблизилась к изящной балконной решетке и рассеянно скользнула взором по лужайке, металлической ограде и тихой улочке, к которой был обращен фасад дома.

У бровки тротуара стоял ярко-синий пикап. За рулем сидел человек необычной внешности.

«Надо же, какое странное сочетание! – подумала девушка. – Волосы черные как смоль, а борода совершенно седая…»

Человек что-то записывал. Наверное, коммивояжер, решила Реми. Неожиданно бородач поднял голову, и Реми поспешно вернулась в комнату, опасаясь, как бы он не принял ее любопытный взгляд за приглашение поддержать коммерцию.

Когда Реми вошла в комнату, ее взор невольно упал на старинную кровать. Наверное, после смерти деда Адриенна и Жан-Люк переселились сюда. Как, должно быть, несчастную женщину тревожил призрак Броуди, если он даже ей, Реми, спустя столько лет не дает покоя!

Неожиданно перед ее носом появилась ярко-розовая ладонь.

– Эй! Очнись! – замахала рукой Нэтти.

Реми оторопело заморгала.

– Прости… Я тебя не заметила.

– Вижу, – сухо сказала негритянка. – В общем, так: полотенца лежат на полочке, а твой халат висит на двери.

– Спасибо, – словно эхо откликнулась Реми.

– Да что с тобой, детка? – изумилась негритянка. – Ты как будто в транс впала.

– Я думала об Адриенне… ведь она так любила светскую жизнь и искренне жалела свою незамужнюю тетю Зизи. И все же повторила ее незавидную судьбу. Откуда только у нее силы взялись?!

– Эх, милая, – мудро и печально улыбнулась Нэтти. – Женщина похожа на чай в пакетике: пока его не опустишь в кипяток, нельзя определить, крепкий он или не очень.

Реми рассмеялась, однако ее так и не покинуло чувство, что рядом, может быть, совсем близко притаилась беда.

20

Музейный комплекс на Джексон-сквер явно не был тем местом, куда подсознательно стремилась Реми. По крайней мере, придя туда, она не почувствовала никакого душевного трепета. Сейчас она стояла у телефона в служебном помещении, куда не допускались посетители музея, и, рассеянно наматывая на палец витой провод, разговаривала с Гейбом.

– Если тебе не хочется ехать в музей, – сказал Гейб, – то оставайся дома. Ты сегодня так рано встала.

– Да я тебе из музея звоню.

– Правда? – Гейб был неприятно удивлен. – А я думал, ты зайдешь за мной в половине третьего и мы поедем вместе…

– Я собиралась к тебе заехать, но…

Реми до полудня бесцельно слонялась по дому и чуть с ума не сошла от скуки. Потом позвонил брат, который спешил ей сообщить, что ему наконец-таки удалось отговорить отца от идеи отправить Реми в психиатрическую клинику. В разговоре она случайно обмолвилась, что хочет сходить в музей, и Гейб вызвался составить ей компанию. Реми не возражала, но, попрощавшись с братом, решила поехать туда одна, чтобы никто не отвлекал ее посторонними разговорами и она могла бы спокойно оглядеться, покопаться в памяти, разобраться в своих впечатлениях.

– Мне не сиделось дома, и я приехала сюда одна, – виновато сказала Реми, не вдаваясь в подробности.

– Тогда ты, наверное, уже все осмотрела и без моей помощи.

– Да. – В голосе Реми прозвучало плохо скрытое разочарование.

– Ты… расстроена? Неужели совсем ничего не удалось вспомнить? – Увы, – вздохнула Реми.

Все, буквально все было ей здесь незнакомо: и экспозиция, и сотрудники. Этакая мертвая зыбь… Реми равнодушно посмотрела на мониторы, показывавшие, что делается в залах музея, и… заметила пожилого мужчину с темными волосами и белой бородой. Точь-в-точь как у того человека, который сидел в машине напротив ее дома! Пожалуй, она ошиблась, приняв его за коммивояжера. Наверное, он турист. Тогда непонятно, отчего он в костюме и при галстуке… туристы так не одеваются, особенно днем. Странно… Да и экспозиция его явно не интересовала. Мужчина оглядывался по сторонам, будто кого-то искал.

– И какие у тебя теперь планы? – спросил Гейб. – Ты еще побудешь в музее или поедешь домой?

– Не знаю. Я…

– Не говори! Я сам догадаюсь, – перебил ее Гейб. – Ты заглянешь в «Кэнал-Плейс» и купишь себе какую-нибудь обновку.

Его голос звучал так уверенно!

– Откуда ты знаешь? – удивилась Реми.

– Потому что, когда у тебя плохое настроение, ты всегда так делаешь.

– Неужели?

– Честное слово! – В тоне Гейба Реми послышалась легкая ирония. – Я бы с удовольствием помог тебе нести покупки, но мне еще нужно просмотреть ворох бумаг. Давай встретимся в «Луизиане»… ну, скажем, в полпятого. Надеюсь, за три часа ты управишься?

– Думаю, да, – согласилась Реми, хотя не чувствовала ни малейшего желания ходить по магазинам.

Гейб, вероятно, уловил ее колебания и сразу насторожился.

– Послушай, Реми… Ты только не вздумай опять потеряться… или отправиться в порт.

– Не волнуйся. Все будет нормально, – улыбнулась Реми.

– Ладно. Значит, договорились. В полпятого.

– До встречи в «Луизиане», – ответила Реми и, услышав короткие гудки, повесила трубку.

По пути в зал ей повстречалась девушка лет двадцати с небольшим, очень коротко стриженная, но с пышной челкой, падавшей на глаза.

Девушка остановилась перед ней и радостно воскликнула:

– Реми! Ты когда вернулась?

– Вчера вечером, – ответила Реми, мучительно гадая, кто это может быть.

– Ну и как тебе на Ривьере? Что-то ты не очень загорела. Я думала, у тебя будет такой шоколадный загар, что мы, бедные рабочие лошадки, позеленеем от зависти, – тараторила девушка, придирчиво разглядывая Реми. – Послушай, да у тебя классный пиджачок! Ты его во Франции отхватила, да?

– Не знаю. Он висел в моем шкафу.

Реми понятия не имела, откуда у нее этот пиджак.

– Эх, мне бы твой шкаф… – мечтательно вздохнула девушка. – Может, выпьем кофейку? У меня в запасе целый час, а потом придется вести экскурсию. Ах, я умираю от любопытства! Скорее рассказывай, как празднуют карнавал в Ницце! Уж, наверно, не так глупо, как здесь…

– Да, от кофе я бы не отка… – начала было Реми, но осеклась и, криво усмехнувшись, пробормотала: – Мне очень неловко, но я тебя не помню. Нет, конечно, мы с тобой знакомы! Я уверена, но… Понимаешь…

Реми замялась, ей не хотелось говорить правду, но что тут можно было придумать?

– В общем, у меня амнезия, потеря памяти… – собравшись с духом, выпалила она.

У девушки даже рот приоткрылся от удивления.

– Шутишь?

– Если бы…

– О Господи! – ахнула ее знакомая. – Послушай, а что с тобой стряслось? Как это получилось? Нет, ты должна мне все рассказать, Реми! Должна, понимаешь? – Она схватила Реми за руку, но тут же опомнилась и покраснела. – Совсем забыла! Ты же меня не помнишь! Я Тина Джианелли. Мы с тобой почти одновременно устроились сюда на работу.

С этими словами девушка снова схватила Реми за руку и почти насильно потащила в кафе для сотрудников.

Реми вкратце поведала Тине свою историю, завершив ее так:

– Я пришла сегодня в музей в надежде хоть что-нибудь вспомнить, но ничего не получилось. Я чувствую себя тут совершенно чужой.

– В некотором смысле так оно и есть. Вернее, было в последнее время, – заявила Тина, энергично приглаживая ладонью темные волосы. – Ты забегала сюда раза два в неделю, и то на пару часов. Конечно, вначале все обстояло иначе, но потом…

– Иначе? Что ты имеешь в виду? – встрепенулась Реми.

– Ты поступила сюда на работу вскоре после того, как твой жених утонул. Наверно, тебе хотелось забыться, и ты выбрала далекое прошлое, потому что в близком тебе слишком многое напоминало о печальной утрате. Я, конечно, не думаю, – поспешила оговориться Тина, – что ты хотела только отвлечься. Работа тебе нравилась. Действительно нравилась! Ты часто проводила экскурсии, а в свободное время ездила к друзьям твоих родителей и уговаривала их пожертвовать что-нибудь для музея. Особенно тебе были по вкусу фарфор середины девятнадцатого века и экспонаты для карнавальной выставки.

– Но в последнее время я потеряла интерес к работе, да?

– Ну… не то чтобы совсем потеряла, но у меня было ощущение, что тебе стало скучно. – Тина помолчала, с печальной улыбкой глядя на подругу. – Не обижайся на мои слова, но… понимаешь, для тебя это все забава, а не дело жизни. Я, наверно, выражаюсь неточно…

– Наоборот, даже точнее, чем выразилась бы я сама, – задумчиво прошептала Реми. – Кто знает? Может, мне и от амнезии будет в конце концов польза? Например, я посмотрю на себя со стороны и решу, чего же мне все-таки хочется добиться в жизни… и что делать со всем остальным.

– По-моему, это было бы здорово! Знаешь, честно говоря, меня всегда удивляло, почему ты не интересуешься вашим семейным бизнесом, но, видно, когда живешь под одной крышей с родителями, не очень-то хочется еще и работать с ними бок о бок, – предположила Тина и, просияв, воскликнула: – У меня идея! Почему бы тебе не пройти вместе с моей группой по музею? А вдруг ты тогда что-нибудь вспомнишь?

Реми с сожалением посмотрела на часы, висевшие на стене.

– Нет, спасибо. Я договорилась встретиться в половине пятого с братом…

– С братом? Это прекрасно! Правда, уму непостижимо, почему родных сплачивает только несчастье, а пока все тихо-мирно, они друг друга не замечают. Каждый из нас погрязает в трясине быта и дальше своего носа ничего не хочет видеть… Прошлым летом, когда моя мама попала в автокатастрофу, брат прилетел домой и мы с ним впервые за долгие годы поговорили. По-настоящему, понимаешь? Я тогда узнала о нем столько нового!

– Эй, Джианелли, – окликнул ее с порога распорядитель, – тебя группа ждет!

– Сейчас иду! – отмахнулась Тина. – Еще есть время! Хотя… ладно, я побегу, а то он все равно не отвяжется. Ты мне позвони, о'кей? И, пожалуйста, не ссылайся на провалы в памяти! Мой номер записан в твоей телефонной книжке.

– Да-да, я тебе обязательно позвоню, – пообещала Реми.

На улице припекало солнышко – большая редкость для февраля, ведь зимой в Новом Орлеане обычно сыро и пасмурно. Но Реми сейчас даже хорошая погода не радовала.

На углу она остановилась, пропуская повозки, запряженные мулами, и, оглянувшись на музей, опять увидела седобородого мужчину. Он выбежал на улицу и высматривал кого-то в толпе. Судя по всему, у него была назначена в музее встреча, а человек не пришел. Реми посочувствовала незнакомцу. Бедняга был ужасно расстроен! Почти так же, как она… Только он знал, что ему нужно, а она – нет.

К этому моменту Реми уже начала опасаться, не подвела ли ее интуиция. С чего она взяла, что кому-то отчаянно требуется ее помощь? Выдумки все это! Чепуха! Попытка заполнить пустоту, придать своей жизни смысл – и ничего больше. Что ж… вполне может быть… вполне…

Но тогда почему на нее напали в Ницце? Кто был нападавший? Свидетели описывали его чересчур расплывчато, под это описание мог подпасть кто угодно. Даже этот бородач!

Реми вдруг сообразила, что она стремительно несется неизвестно куда. Девушка замедлила шаг и огляделась. Надо же! Она уже домчалась до улицы Святой Анны! Штукатурка на старых домах кое-где отвалилась, и видна была кирпичная кладка. У тротуара гуськом стояли машины. Они так загромоздили улицу – двум автомобилям не удалось бы разминуться. Реми подошла к деревянным воротам, которые вели в крытую галерею. Ей вдруг захотелось узнать, сохранился ли тут старинный внутренний дворик.

Перед поцарапанными воротами была навалена груда жестяных банок и мусора в полиэтиленовых пакетах. Грязный мохнатый кот деловито рылся в отбросах. При приближении Реми кот прижался к тротуару, в любую минуту готовый броситься наутек, и подозрительно следил за ней круглыми зелеными глазами. Кот был черный – только на шее белело маленькое пятнышко – и очень крупный, фунтов под двадцать. Кончик его левого уха кто-то отгрыз. Судя по всему, под длинной шерстью скрывалось еще немало боевых ранений и шрамов.

Реми улыбнулась коту и вдруг… узнала его!

– Ты Том, да? Кот Коула?

Она шагнула к нему, но котище прижал уши и тихо зашипел, обнажая клыки. Потом полоснул по воздуху хвостом и запрыгнул на кучу мусора. Реми не без изумления наблюдала за ним: зацепившись за деревянные ворота, кот взобрался наверх с проворством, которому позавидовал бы даже опытный десантник.

Может, это чужой кот? Но ведь Коул живет во Французском квартале… Да-да, он ей об этом говорил… И почему-то в памяти у нее всплывает улица Святой Анны…

Реми задумчиво посмотрела на ворота, за которыми исчез сердитый кот. Возможно ли, чтобы ноги сами принесли ее к дому Коула?

В нескольких футах от ворот находился подъезд. Реми нерешительно подошла к двери и распахнула ее. Сразу же повеяло сквозняком. Напротив входа она увидела стеклянную дверь, зарешеченную для большей надежности, а справа – лестницу на второй этаж.

Еще Реми заметила несколько почтовых ящиков и, вглядевшись в полустертую надпись на первом из них, прочитала: «К. Бьюкенен».

Звонка на двери Реми не обнаружила, зато увидела большой медный молоток в виде львиной головы. Из пасти зверя торчало кольцо. Рука Реми невольно потянулась к львиной пасти и выудила из нее ключ.

«Ничего страшного, если я войду… Я же только посмотрю на его квартиру. Вдруг это послужит толчком, и мне удастся что-нибудь вспомнить?» – уговаривала себя Реми, поворачивая ключ в замке.

Хорошо смазанная дверь бесшумно распахнулась. В гостиной Реми бросилось в глаза нелепое сочетание массивной, солидной стенки, вид которой сразу наводил на мысль о том, что в квартире обитает одинокий деловой мужчина, и пухлых кожаных кресел, которые смотрелись бы гораздо уместнее в комнате томной дамы, привыкшей к роскоши. В интерьере гостиной преобладали коричневые, золотистые и рыжеватые тона.

На стене на уровне глаз висела гравюра. Боксерский матч проходил на фоне прекрасной девственной природы. Хорошо одетые зрители толпились у ринга, на заднем плане чернели мужские котелки и цилиндры. Центральное место на картине занимали фигуры двух аккуратно причесанных боксеров в облегающих бриджах. Они повернулись лицом друг к другу и встали в боксерскую стойку. Реми почему-то не сомневалась, что именно эту гравюру Коулу привезли в тот день, когда она впервые пришла в контору и пригласила его на ленч.

Девушка окинула взглядом другие произведения искусства, украшавшие стены комнаты. Над камином висело изображение охоты на лис. Алые охотничьи камзолы, блестящие плащи всадников… Справа, ближе к коридору, была выставлена целая серия гравюр, посвященных скачкам.

Коридор вел в спальню. В памяти всплыла картинка: желтые латунные шишечки на спинке старинной кровати, полосатое голубое покрывало, мужские вещи, небрежно брошенные на тумбочку… Коул, обнаженный по пояс, откинулся на голубые подушки.

Реми прошла мимо спальни и очутилась еще перед одной дверью. Что за ней? Она легонько толкнула дверь и увидела кухню.

Перед глазами проплыла целая череда воспоминаний, поначалу смутных, затем все более отчетливых. Вот Коул стоит у плиты и помешивает какое-то варево в чугунке, из которого идет пар. А она протягивает ему ложку и говорит:

– Попробуй!

Коул послушно открывает рот:

– М-м-м… Вкусно!

В его голосе звучит удивление. Он облизывается и даже причмокивает от удовольствия.

– Я же тебя предупреждала, что умею готовить, – усмехается Реми.

– Да, – кивает Коул и шутливо чмокает ее в кончик носа. – Ты, я вижу, хорошо усвоила пословицу: «Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок».

Резкий металлический щелчок прервал воспоминания Реми. Вздрогнув, она выскочила из кухни, метнулась к входной двери и замерла. На пороге стоял Коул. При виде Реми он тоже остановился, даже забыл вынуть ключ из замочной скважины. Серые глаза Коула ярко вспыхнули, и осунувшееся, усталое лицо резко помолодело. Но затем он снова отгородился от Реми стеной равнодушия.

– Что ты тут делаешь? – настороженно спросил Коул.

– Я увидела на улице Тома и узнала его, – не менее настороженно ответила Реми. – А потом… потом обнаружила в пасти льва ключ.

– Да, я всегда оставлял его там для тебя. Ты часто заходила сюда после работы. – Коул нервно покусывал губы. – Ты даже не представляешь себе, как я мечтал, чтобы ты опять пришла ко мне… вот так…

Она почувствовала: ему очень больно произносить эти слова.

– Что произошло между нами, Коул? – Реми шагнула к нему, но не подошла вплотную. Почему-то ей хотелось, чтобы между ними осталось хоть небольшое пространство. – Ведь… нас с тобой объединяла не только постель, правда?

– Да, – отрывисто бросил Коул, словно боясь сказать лишнее.

– Расскажи мне про наши отношения, Коул, – попросила Реми. – Я должна вспомнить подробности. Мы много времени проводили у тебя в квартире? А куда ходили? Что делали?

Коул отвернулся от Реми и, вынув ключ, закрыл входную дверь.

– Порой мы готовили что-нибудь вкусное дома. – Коул небрежно бросил пиджак на кожаный диван и снял галстук. – А порой наведывались в ресторан.

– В какой? У нас были любимые рестораны?

Реми не удивилась, услышав, что все их вечерние развлечения, как правило, сводились к походу в ресторан. Новый Орлеан славится отменной кухней, и для большинства местных жителей еда – это священнодействие, а не преамбула к какому-нибудь более интересному занятию.

– Мы любили ходить в «Мистер Би», «Сбайзу», «Лиглс»…

– Да-да, особенно тебе нравилось в «Лиглсе», – припомнила Реми темно-коралловые стены первоклассного ресторанчика, стилизованного под старинную европейскую таверну. – Ты уверял, что обожаешь коктейль из лангустов, но, по-моему, приходил туда любоваться на репродукции старинных гравюр.

Глаза Коула потеплели.

– На самом деле мне нравится и то, и другое.

– А куда мы еще ходили?

– Мы часто ужинали в центре: либо в «Гарден-Рум», либо в «Бристенсе». А если нам хотелось чего-нибудь попроще, например, фасоли с рисом, мы отправлялись в «Мамин ресторан» на улице Пойдрас. И, конечно, несколько раз в месяц наведывались в «Галатур».

– Где обедали первый раз, да? – улыбнулась Реми.

Коул кивнул и продолжил:

– Еще мы с тобой ходили на концерты. Между прочим, стоило тебе один раз услышать Кида Шейка, как ты стала фанатичной поклонницей джаза.

Реми вспомнила Персервейшн-Холл, старое, обшарпанное здание, из открытых дверей которого почти каждый вечер доносились дерзкие звуки трубы. И тут же перед ее мысленным взором предстало лицо Коула, захваченного этой музыкой, не замечающего ничего вокруг. Но, когда она попыталась вспомнить что-то еще, образы моментально потускнели.

Расстроенная тем, что в ее памяти оживают только мимолетные, разрозненные впечатления, Реми забросала Коула новыми вопросами:

– А как мы проводили выходные? Неужели сидели дома? Наверное, у нас все-таки были какие-нибудь другие развлечения?

– Ты обычно таскала меня на блошиный рынок – все надеялась обнаружить среди хлама бесценное сокровище. А если узнавала, что где-то на окраине устраивают аукцион, непременно тащила меня туда. Особенно, когда в списке лотов значился фарфор.

– И часто я что-нибудь покупала?

– Нет. Только однажды ты приобрела по дешевке, всего за пятнадцать долларов, мейсенскую вазу. Но потом тебе стало стыдно, и ты пожертвовала ее на благотворительные цели. Обычно я в таких местах был покупателем, а ты ходила просто чтобы развлечься.

– Помню! Ты купил пластмассовую лошадку, – воскликнула Реми. – Такие раньше давали на карнавалах в качестве призов. Ты мне еще рассказал, что, когда был маленьким, отец взял тебя на карнавал и выиграл в тире игрушечную лошадку. Поэтому тебе и захотелось купить ее подобие, да?

Коул молча кивнул.

Почувствовав, что она вот-вот вспомнит что-то еще, Реми не дала ему вставить ни слова.

– Но, по-моему, мы по выходным не только торчали на аукционах.

– Да. В плохую погоду мы брали в видеотеке пленки и смотрели дома кино.

Реми радостно улыбнулась и сделала шаг навстречу Коулу.

В памяти всплыла еще одна сцена…

Стоял ноябрь. В субботу с утра зарядил дождь. Он барабанил по стеклу, предупреждая, что на улицу соваться не следует. Они с Коулом сидели в обнимку у телевизора, положив ноги на журнальный столик, пили пиво и закусывали воздушной кукурузой.

Потом Коул встал поменять видеокассету и шутливо шлепнул ее по попке. Она не осталась в долгу и, приняв боксерскую стойку, мгновенно вошла в роль уличной шпаны.

– Ты чего лезешь? Я тебя трогала, да? – Реми сделала пару выпадов, но Коул ловко заслонился от них рукой.

– Никудышный из тебя боксер, – усмехнулся он.

– Никудышный? Да я… я могла бы стать чемпионом! – воскликнула Реми и деловито поинтересовалась: – Слушай, а почему боксеры на ринге всегда утирают нос? У них что, хронический насморк?

– А ты как думаешь? Это же у них чуть ли не самое уязвимое место, – откликнулся Коул и щелкнул Реми по кончику носа.

А когда она возмущенно замахнулась, сгреб ее в охапку.

– Иди сюда, глупышка.

Реми притворно сопротивлялась.

– Это нечестно! Входить в клинч не разрешается!

– Отчего же? Это наилучший способ почувствовать противника, – возразил Коул и неожиданно защекотал ее под мышками.

– Ой-ой-ой! Не надо! – Задыхаясь от хохота, Реми упала на ковер.

Коул рухнул рядом с ней, и они покатились по полу. Реми извивалась, брыкалась, визжала, но быстро запросила пощады:

– Все! Все! Я сдаюсь!

Коул сжалился и отпустил ее. Она, еле переводя дух, растянулась на полу. А когда немного пришла в себя, прошептала:

– Я так счастлива! А ты, Коул?

Его глаза вмиг посерьезнели.

– Да… Стоит тебе зайти в комнату, Реми, у меня на сердце становится светло. – Он запнулся, подбирая нужные слова. – Ты… ты для меня отрада.

– А ты для меня. – Она была благодарна ему за то, как удивительно точно он выразил ее чувства. – Скажи, Коул… Кто была та женщина, которая тебя так обидела? Ты ведь боишься, что я окажусь на нее похожа?

Коул вздрогнул и отшатнулся. Почувствовав, что он пытается отгородиться от нее, Реми обняла Коула за шею и почти насильно притянула к себе.

– Ты любил ее?

– Мне было девятнадцать, – пожал плечами Коул. – Много ли я тогда понимал в любви!

За напускной небрежностью скрывалась смертельная обида.

– Расскажи мне о ней, – тихо попросила Реми.

– Да нечего рассказывать. – Коул все-таки отодвинулся и сел, повернувшись к ней спиной.

Реми тоже села, но предпочла не надоедать ему сейчас своими объятиями.

– Как вы встретились?

Коул долго молчал. Она даже решила, что ничего из него не выудит, но потом Коул хрипло произнес:

– Она любила бокс… Мордобой, вид крови и потных парней приводили ее в восторг. Ее вообще возбуждало все первобытное, примитивное. Она увидела меня на ринге и… после матча уже стояла у служебного входа. Это была женщина из высших слоев… я с такими раньше не сталкивался. Меня ослепило ее великолепие.

– И вы начали встречаться, – негромко подсказала Реми.

– Изредка. Я учился в колледже, и мне приходилось работать, чтобы платить за обучение. Да еще бокс отнимал немало времени. Обычно она приходила ко мне на тренировки, а потом мы пили пиво. Вернее, я пил пиво, а она предпочитала вино. Ее не отвращало то, что у меня нет денег на дорогие рестораны типа «У Антуана». Главное, чтобы мы были вместе. По крайней мере, мне тогда так казалось.

– Ну а потом?

– Потом я совершил ошибку – неожиданно заявился к ней домой. Соскучился, дурак, решил навестить. Видела бы ты ее лицо! Она была так шокирована и возмущена! «Как ты смеешь? Ты поставил меня в неловкое положение!» Я покраснел, ушел и больше не возвращался. – Коул запрокинул голову и уставился в потолок. – Удивительно, но больше всего меня мучило, зачем я рассказал ей об отце. Дело в том, что я ни с кем никогда об этом не говорил. Я…

Он умолк и опустил голову.

– Твой отец… – осторожно произнесла Реми – Он умер, когда тебе было восемь лет, да?

– Да. – Коул опять надолго умолк, а затем посмотрел на нее с каким-то новым, ожесточенным выражением. – Наша машина столкнулась в лоб с машиной бывшего сенатора, вашего соседа по кварталу. Он был пьян.

У Реми перехватило дыхание. Она сразу же поняла, кого имеет в виду Коул. Сенатор был близким другом ее дедушки. В результате аварии сенатора парализовало, и его блестящей политической карьере пришел конец. В детстве Реми сто раз слышала эту историю.

– Но я всегда считала… – в замешательстве пробормотала она.

– Что не он, а мой отец был пьян? – подхватил Коул. – Это наглая ложь. Я был там и все видел собственными глазами.

– Ты… сидел в машине?

– Да.

У Реми сжалось сердце. Она моментально вспомнила свои ощущения в тот несчастный день, когда на ее глазах перевернулся катер ее жениха Ника Остина. Онемев от ужаса, Реми молила Бога, чтобы Ник вынырнул на поверхность и помахал ей рукой: не волнуйся, все в порядке. Но он не появился. Лишь спустя четыре часа спасатели нашли его бездыханное тело. Воочию убедившись в изменчивости судьбы, увидев, что жизнь человека эфемерна и может оборваться в любую минуту, Реми долго не могла оправиться от потрясения. Отчасти поэтому она и переехала жить к родителям – родные стены давали ей ощущение защиты. Когда разыгралась эта трагедия, Реми было двадцать четыре. А Коул потерял отца в восемь лет, совсем ребенком! Сколько же горя ему пришлось хлебнуть!

– Коул… – прошептала Реми, и на ее глаза навернулись слезы.

– В тот день он повез меня в зоопарк. Мама работала и не смогла поехать с нами. Мы хорошо погуляли и возвращались домой. Внезапно хлынул дождь… Потом нас ослепил свет фар. Помню, отец что-то крикнул и прижал меня рукой к спинке сиденья. А еще через секунду раздался звон разбитого стекла и металлический грохот… – Коул прерывисто вздохнул. – Когда я очнулся, отец лежал у меня на коленях. Все было залито кровью. Я сразу понял, что папе нужна помощь, но не мог открыть дверь. Пришлось вылезать в окно. Полиция уже подоспела. Я потащил полицейского к нашей машине, но напарник крикнул: «Хадсон! Иди скорее сюда!» Полицейский сунул мне в руку платок и велел бежать к отцу, а сам кинулся ко второй машине. «Господи, да это ж сенатор! – воскликнул он. – Нализался, как свинья». Они начали суетиться вокруг сенатора, а я плакал и прижимал платок к шее отца… но остановить кровотечение не мог… я был слишком мал, а полицейские так и не помогли мне. Они спасали жизнь сенатору.

«А заодно спасли и его репутацию, обвинив в столкновении человека, который уже не мог защититься, не мог ничего доказать», – с горечью подумала Реми.

Но говорить ничего не стала, а просто обняла Коула и крепко прижала его голову к своей груди.


Реми и сейчас не могла вспомнить эту сцену без боли. Захваченная воспоминаниями, она даже не сразу сообразила, что сидит, судорожно вцепившись в спинку дивана. Костяшки ее пальцев побелели от напряжения. Взгляд Реми рассеянно скользнул по выключенному телевизору и… остановился, словно застряв на темном экране.

– Я помню, как-то раз мы с тобой смотрели телевизор, но… не фильм, а… – Реми нахмурилась, напрягая память, и вдруг удивленно воскликнула: – Там показывали тебя! Ты выступал в программе новостей. Только вот почему? Погоди-ка… Вспомнила! Под Рождество ты устроил банкет для сотрудников на борту нашего корабля. Да-да! Палуба была украшена разноцветными лампочками, гирляндами. Получилось так красиво, что этим даже заинтересовалось телевидение.

Реми вспомнила ослепительно красивую мулатку, ведущую телепрограмм.

– Это потрясающе, мистер Бьюкенен! – заявила та, одарив Коула и зрителей белозубой улыбкой. – Скажите, пожалуйста, а как вам пришла в голову идея отпраздновать Рождество на корабле?

Коул, который вообще-то был не особенно щедр на улыбки, просиял.

– В нашем городе такое обилие развлечений, что мы легко упускаем из виду главное: ведь Новый Орлеан – второй по величине порт в стране. Он уступает только Нью-Йорку. Компания «Кресент Лайн», созданная сто пятьдесят лет тому назад, гордится тем, что ее колыбелью был Новый Орлеан. Но, если изо дня в день сидишь в конторе, понемногу начинаешь забывать о воде и кораблях. Я был совершенно потрясен, выяснив недавно, что большинство сотрудников компании – не говоря уж об их семьях – ни разу не ступали на палубу наших судов… Ну и когда мы собрались устраивать рождественский ужин, я решил, что это прекрасный повод изменить ситуацию к лучшему и напомнить всем, чем занимается на деле «Кресент Лайн».

– Примерно три месяца назад «Кресент Лайн» потеряла корабль, – сочувственно сказала мулатка. – Может быть, это тоже повлияло на ваше решение устроить банкет на палубе?

– Да, действительно, один из танкеров попал в шторм. К счастью, обошлось без человеческих жертв. А значит, нам тем более есть что отпраздновать.


На этом интервью закончилось. Что было потом, Реми не помнила, хотя вполне могла догадаться. Однако ее это сейчас не интересовало. Ей хотелось спросить Коула о другом.

– Мы отпраздновали это Рождество вместе?

– Не совсем. Мы были вместе в сочельник, – уклончиво ответил Коул.

– И что мы делали? – Реми подошла к кожаному дивану, на который улегся Коул.

– Поехали на Сент-Джеймскую площадь и смотрели, как на набережной жгут костры.

– Да-да, чтобы осветить путь Санта-Клаусу, – подхватила Реми, вспомнив обычай, принесенный в эти края первыми поселенцами.

В канун Рождества на берегу Миссисипи всегда разводили костры, чтобы Санта-Клаус нашел дорогу к домам людей. Реми улыбнулась, вспомнив семилетнего скептика, который старательно изображал перед взрослыми, что он уже вырос и глупые детские забавы кажутся ему смешными.

– Ты веришь в Санта-Клауса? – спросил его Коул.

– Нет! – гордо ответил малыш.

Коул присел перед ним на корточки и серьезно произнес:

– Ну и ладно. Зато Санта-Клаус в тебя верит. И всегда будет верить!

Когда Коул выпрямился и подошел к Реми, она нарочито громко сказала:

– А ты до сих пор веришь в Санта-Клауса, правда?

– Правда, – без тени улыбки ответил Коул.

И Реми заподозрила, что он не шутит…

Она отвлеклась и прослушала половину рассказа Коула о том сочельнике.

– …Потом мы вернулись ко мне, подарили друг другу подарки и пошли в церковь.

– И что ты мне подарил? – поинтересовалась она.

– Старинную брошь.

Реми почувствовала: это был не простой подарок. Видно, Коулу эта вещица особенно дорога.

– Брошь досталась тебе от мамы?

– Нет, от бабушки.

Реми ахнула и схватилась за горло.

– Брошь с топазом, да?

Та, что была на ее платье в Ницце!

– Коул! Почему мы расстались? Из-за чего поссорились? – Реми так разволновалась, словно от его ответов зависела ее жизнь.

– Да все из-за того же: тебе не понравилось, что я упрекаю твоих родных в непомерной жадности, – помрачнев, ответил Коул. – Вот и сейчас стоит мне об этом упомянуть, как ты начнешь кипятиться.

Коул был прав. Реми взбесили его слова, и она этого не скрывала.

– А чего ты ждал? Это же мои родные.

– Мы опять поссоримся, – сухо предупредил он.

– Но в Ницце, когда мы были в отеле, ты вел себя по-другому, – возразила Реми. – В чем дело? Почему ты так переменился? Сегодня в порту и потом, в офисе, ты упорно отгораживался от меня, словно не хотел иметь со мной ничего общего. Почему?

Коул смерил ее долгим печальным взглядом.

– Вчера в аэропорту, когда ты стояла в окружении родных, я вдруг отчетливо понял: семья для тебя главнее всего на свете, ты всегда будешь отдавать предпочтение родственникам.

– Как ты можешь так говорить? Я же люблю тебя.

– Да, но по-своему.

Реми закрыла ему рот рукой, не желая больше слушать то, что считала вздором.

– Неправда! Я просто люблю тебя, безо всяких «но»!

Однако Коул решительно отвел ее руку.

– Не надо меня мучить, Реми. Мне и без того тяжело. Если б ты знала, как мне хочется тебе поверить!

– Но я не обманываю! – воскликнула Реми. – В тот вечер, когда на меня напали, у меня на платье была твоя брошка. А я бы не надела ее, если бы не хотела с тобой помириться. Неужели не понятно?

У Коула вырвался хриплый стон, и, не в силах больше сдерживаться, он притянул Реми к себе. Поцелуй его был таким же пылким и нежным, как в Ницце. И она мгновенно откликнулась на него.

Коул принес Реми в спальню и принялся раздевать. Она порывалась раздеться сама, но он не позволил. Откинув полосатое покрывало, Коул осторожно положил Реми на кровать и поспешил скинуть свою одежду. Она приподнялась на локте и наблюдала за ним из-под полуопущенных век. Потом откинулась на подушку. Их взгляды встретились, и огонь страсти выплеснулся наружу.

Коул давал себе слово не торопиться, но он слишком стосковался по Реми и мгновенно потерял голову. Его опьянил аромат ее кожи, он осыпал тело любимой быстрыми жадными поцелуями, изнемогая от желания. Когда губы возлюбленного прикоснулись к ее груди, Реми затрепетала и прошептала ему на ухо:

– Люби меня, Коул!

21

Реми надела шелковый блузон с геометрическим рисунком, застегивающийся на одну пуговицу, и посмотрела на Коула, который разметался на голубой простыне. Его голая грудь мерно вздымалась и опадала. Коул безмятежно спал и тихонько похрапывал во сне. Реми улыбнулась, с благодарностью вспоминая минуты любви, присела на краешек кровати и пощекотала мочку его уха.

– Ты опять заснул прямо на мне! – прошептала она, обдавая Коула своим горячим дыханием.

Он сонно погладил ее по спине, но, почувствовав под рукой шелковую ткань, в ту же секунду открыл глаза.

– Что это? – Коул поцеловал Реми в уголок рта. – Зачем ты оделась? Я тебя раздевал не для этого.

– Знаю. Но мне пора, – с сожалением сказала Реми.

– О нет! – лениво прищурился Коул и сомкнул руки в кольцо, не выпуская ее. – Ты останешься здесь… со мной…

– Я бы с удовольствием. – Реми с трудом удерживалась от искушения скинуть одежду и снова юркнуть под одеяло. – Но не могу. У меня на полпятого назначена встреча с Гейбом, а уже четыре.

– Ничего страшного! – Рука Коула переместилась на ее бедро. – Позвони ему и откажись. Сошлись на непредвиденные обстоятельства. Тем более что это правда, – лукаво добавил Коул, указывая глазами на выразительный бугорок, вдруг образовавшийся под простыней, которая прикрывала его бедра.

Реми улыбнулась.

– А ты ненасытный.

– С тобой – да.

Реми понимала его: она и сама никогда бы не смогла им пресытиться. Каждый раз в объятиях друг друга они, казалось, обретали чудесную тайну, которую им, слава Богу, никак не удавалось разгадать.

– Но мне действительно нужно встретиться с Гейбом, – нерешительно возразила Реми.

Серые глаза потеряли игривый блеск и посмотрели на нее с откровенной мольбой.

– Останься со мной, Реми.

– Но… я же только вернулась и должна хоть немного побыть с родителями.

– Ты верна себе, Реми, – вздохнул Коул. – Твоя родня всегда была у тебя на первом месте.

– Давай не будем спорить, – поспешно сказала Реми, предчувствуя назревающую ссору.

– Давай. Тем более что это все равно бесполезно, – сухо ответил Коул и натянуто улыбнулся.

Еще один поцелуй, несколько ласковых слов, сказанных напоследок, – и вот Реми уже выходит из квартиры Коула.

Очутившись на улице, она с наслаждением дышала пьянящим воздухом Французского квартала, напоенным ароматом специй и пряностей. Косые лучи солнца слегка золотили белую штукатурку домов. Денек выдался просто удивительный.

Когда она сворачивала на улицу Бурбонов, кто-то подхватил ее под локоть. Реми среагировала инстинктивно: вместо того, чтобы отшатнуться от того, кого она приняла за уличного грабителя, девушка резко ударила его локтем под ребра. Он ахнул и отпустил ее руку. Реми повернулась к нему: перед ней стоял седобородый господин, которого она в последний раз видела в музее.

– Кто вы? Что вам от меня нужно? Зачем вы за мной ходите? – накинулась на него Реми.

– Если вы не возражаете, мисс Жардин, то вопросы буду задавать я, – спокойно заявил незнакомец.

Под пронзительным взглядом его голубых глаз Реми стало не по себе. Она тут же вспомнила инспектора Арманда.

А незнакомец продолжал:

– Вы ведь Реми Жардин, не так ли? Насколько я понимаю, это вас я видел утром на балконе?

– Вы до сих пор не представились, – сердито сказала Реми.

– Говард Хэнкс. – Мужчина выудил двумя пальцами из нагрудного кармана визитную карточку и протянул ее Реми. Потом раскрыл бумажник и показал удостоверение следователя страховой компании.

Реми тупо смотрела на карточку. Душа у нее ушла в пятки, в ушах звенело. Внутренний голос грозно предупреждал: «Ничего не рассказывай ему! Ничего! Слышишь?»

Это было глупо, ведь она понятия не имела, что от нее нужно Говарду Хэнксу. Да и вообще, почему она должна от него что-то скрывать?

Пытаясь потянуть время, Реми взяла карточку в руки и холодно поинтересовалась:

– Вы всегда нападаете на свои жертвы на улице, мистер Хэнкс?

– Нет, я нападаю только на тех, кто не желает отвечать на мои телефонные звонки и прикидывается больным, когда я прихожу к ним домой. – Он кивнул на ближайший бар. – Вы позволите вас пригласить?

– Но… у меня в полпятого встреча…

– Мы зайдем ненадолго.

– Ну хорошо, – согласилась Реми. Согласилась не под его нажимом, а потому, что ей самой хотелось в конце концов разобраться, чем вызвано это непреходящее чувство близкой опасности.

Низкие каблуки Реми гулко стучали по грязному паркету, затертому тысячей ног. В баре пахло пивом, бурбоном и сигаретными окурками. Заведение не претендовало на элегантность. Почерневшие от копоти стены, круглые деревянные столы, на которых, судя по всему, каждый уважающий себя посетитель считал своим долгом вырезать свои инициалы, дешевые плетеные стулья – все недвусмысленно говорило о том, что в бар ходит непритязательная публика. Стойка бара была, вероятно, из красного дерева, но на ней лежал толстый слой грязи, и точно определить, что под ним, Реми не смогла.

Она подошла к столику у окна и села лицом к улице. Бородатый Говард Хэнкс расположился напротив нее. Сиденье его стула еще хранило тепло предыдущего посетителя.

– Два кофе, – отрывисто бросил Говард бармену.

Реми положила сумочку на столик.

– К вашему сведению, мистер Хэнкс, меня до вчерашнего вечера не было в Америке. Так что я не игнорировала ваши звонки, и вы прекрасно это знаете. Вам наверняка сообщили, что я в отъезде.

Реми благоразумно умолчала о том, что ее не удосужились поставить в известность о звонках Хэнкса. По-видимому, у родителей на радостях от ее возвращения все из головы вылетело. А сегодня утром она, вероятно, была в ванной, когда он позвонил. Почему же родители ей не передали?

– Да, мне сказали, вы уехали во Францию, но не уточнили, куда именно.

Реми могла бы, конечно, объяснить, что родные и сами долгое время не знали, куда она исчезла. Но стоит ли рассказывать следователю про больницу и про потерю памяти?

Бармен принес кофе.

– Вы хотели задать мне несколько вопросов, мистер Хэнкс, – осторожно начала Реми, обхватив обеими руками большую керамическую кружку. – Но я не понимаю о чем…

– Об утонувшем «Драконе».

«Дракон»… Где-то она уже слышала это название… Ах да! Его произнес утром Марк Жардин. Дядя опасался, что страховая компания предаст гласности историю с «Драконом»… А когда она поинтересовалась подробностями, отмахнулся, заявив, что компания пытается увильнуть от выплаты страховки. Но ведь Коул, показывая ей новый корабль, назвал потерю «Дракона» подарком судьбы: на эти деньги он смог приобрести новое судно. Так выплатила компания страховку или не выплатила?

– А что вы хотите узнать про гибель «Дракона»? – Реми отпила маленький глоточек крепчайшего кофе.

– А что вам известно?

– Мне? А почему мне должно быть что-то известно?

– Но вы же один из главных акционеров и директор «Кресент Лайн», мисс Жардин. Так или нет?

– Так.

– Тогда расскажите, что знаете.

– О чем?

Хэнкс бросил на нее снисходительно-насмешливый взгляд.

– Пожалуйста, не прикидывайтесь дурочкой, мисс Жардин. Я ведь знаю, вы с отличием закончили Ньюкомбский колледж.

– Если вы так хорошо осведомлены о моей биографии, мистер Хэнкс, то для вас, должно быть, не секрет, что я лишь номинально являюсь директором компании, а на самом деле совершенно не в курсе ее дел. Я никогда не интересовалась нашим семейным бизнесом.

– Другими словами, вы хотите убедить меня, что ничего не ведаете о «Драконе»? – скептически хмыкнул Говард Хэнкс.

– Ну почему же? Мне известно, что мы потеряли корабль, а страховая компания ставит нам палки в колеса.

– А как бы поступили вы, если бы ваши клиенты потопили судно и потребовали страховку за груз, которого там не было?

Ошеломленная этим обвинением, Реми пролепетала:

– Но… это просто нелепость! С какой стати нам предъявлять такие требования? Для чего?

– Чтобы дважды получить деньги за один и тот же груз.

– Не понимаю, – растерянно помотала головой Реми. – Боюсь, вы меня вконец запутали, мистер Хэнкс. Повторите, пожалуйста, что вы сказали?

– Когда корабль пошел ко дну, его трюмы были пусты, мисс Жардин. Из Нового Орлеана судно вышло груженым, а когда попало в шторм, груза на нем уже не было. Я вполне допускаю, что корабль потопили намеренно, устроив взрыв.

– Но это лишь ваши предположения, не так ли?

Реми вспомнила разговор в солярии. Ее отец, Гейб и Марк собирались разведать, какими уликами располагает страховая компания.

– Мисс Жардин, существует только два надежных способа пустить корабль ко дну: можно открыть люки и накачать внутрь воду – но порой на это уходят целые сутки, а можно начинить судно взрывчаткой и избавиться от него в считанные минуты.

– И вы полагаете, с «Драконом» случилось второе?

Громадным усилием воли ей удалось сохранить спокойствие. Ведь слова инспектора повергли ее в страшное смятение. Наконец-то Реми поняла, почему родные так взволнованы. Да уж, обвинение действительно серьезное.

– Готов побиться об заклад – дело обстояло именно так, – уверенно заявил инспектор.

Реми покачала головой.

– Мне очень жаль, но ваша гипотеза не выдерживает критики. С какой стати нам было топить собственный корабль? Неужели страховка за несуществующий груз окупала эту потерю?

– «Дракон» сильно обветшал, мисс Жардин. Еще несколько рейсов – и он очутился бы на свалке. А так вы получили за него вполне приличную сумму… я полагаю, не меньше той, за которую пытались продать этот корабль. Да плюс еще предстоящие выплаты…

– Но если «Дракон» был уже старой развалиной, то он вполне мог получить пробоину во время шторма и пойти ко дну вместе с грузом.

– Тогда почему на воде не обнаружили следов нефти?

– Ну… наверное, танкеры… или как там это называется… не были повреждены. – Реми поставила чашку на стол и решительно сказала: – Я считаю ваши обвинения необоснованными, мистер Хэнкс. Моя семья не способна запятнать себя участием в таких авантюрах.

– А Коул Бьюкенен?

Хэнкс задал вопрос спокойно, но Реми вздрогнула как от удара.

– Коул? – потрясенно переспросила она и натужно засмеялась, хотя у нее засосало под ложечкой и смеяться совсем не хотелось. – Только не говорите, будто вы и его подозреваете!

– Почему не говорить?

– Потому что это абсурд! Что могла принести ему такая махинация?

– Как что? Деньги!

– Какие? Кто ему их даст? Эти деньги будут переведены на счет «Кресент Лайн»… Или, по вашему мнению, Коул обкрадывает нашу компанию?

– Не напрямую. Он мог продать нефть – перегрузить ее на какую-нибудь баржу, – а деньги прикарманить. Компания бы при этом ничего не потеряла. Разумеется, в том случае, если ей выплатили бы страховку.

– Нет! Я не верю, Коул не способен на такую подлость! – возмущенно вскричала Реми, но при этом вспомнила намеки Гейба на то, что репутация Коула далеко не безупречна.

– Почему не верите?

– Не верю – и все тут!

Она любила Коула и, естественно, не могла поверить в его непорядочность. Но, может, ей просто не хотелось верить в его виновность, и потому Реми не допускала даже мысли об этом?

Однако Реми постаралась скрыть свои сомнения и решительно заявила:

– Если вы подозреваете Коула, логичнее было бы поговорить с ним самим.

– Я уже поговорил. Он, как и следовало ожидать, все отрицает.

– Тогда почему вы обратились ко мне? Я же не интересуюсь делами компа…

– Но зато проявляете интерес к Коулу Бьюкенену, – с усмешкой перебил ее Хэнкс.

Во всяком случае, Реми показалось, что он усмехнулся. Хотя под густыми усами и бородой губ было почти не видно, так что она могла и обмануться.

– Я возьму на себя смелость утверждать, что вы достаточно близко знаете Бьюкенена. И даже вхожи к нему в дом.

– Да, наши близкие отношения с Коулом ни для кого не секрет, но я не понимаю, при чем тут это.

– Может быть, в последние месяцы в его поведении появилось что-то необычное? Он не покупал вам дорогих подарков? Или у него появились лишние деньги? Вы не замечали каких-то странных телефонных звонков? Короче, вас ничто не настораживало?

– Нет! – отрезала Реми.

– Не торопитесь, подумайте. Если вспомните что-нибудь любопытное, позвоните мне. Мой телефон указан в визитке. Мне не хотелось бы, чтобы у вас из-за этой истории были неприятности.

– Это звучит как угроза, мистер Хэнкс.

– Скорее как предупреждение. – Хэнкс достал кошелек, вынул два доллара и небрежно бросил их на стол. – Благодарю вас, что уделили мне время, мисс Жардин. Давайте держать друг друга в курсе происходящего.

Хэнкс ушел, а Реми еще долго сидела за столиком, сникнув под градом вопросов, которые она не осмеливалась задать себе в присутствии следователя. Неужели он сказал правду и кто-то действительно пытается обмануть страховую компанию? Так вот где, вероятно, притаилась опасность? А Коул… неужели он соучастник преступления? Но тогда… вдруг она перед отъездом в Ниццу заподозрила неладное? Может, потому они и расстались? А может, она, как предполагает бородатый мистер Хэнкс, услышала или увидела нечто подозрительное и именно поэтому так рвалась поскорее вернуться в Новый Орлеан?

– Принести вам еще кофе, мисс?

Реми вздрогнула и подняла глаза на бармена.

– Нет, спасибо. Мне пора. Я опаздываю!

Стряхнув с себя оцепенение, она схватила сумочку и кинулась к выходу.

К тому времени, как Реми добралась до «Луизианы», первый шок от разговора с Хэнксом уже прошел. Войдя в элегантно оформленный зал, она издали заприметила Гейба, который восседал за длинной стойкой бара и внимательно следил за дверью. При виде Реми брат взял со стойки бокалы и кивком указал на столик в углу.

– Наконец-то! А то я уже начал беспокоиться. Ты опоздала на целых пятнадцать минут.

– Меня задержали.

– Я догадался.

Реми достала из сумочки визитку Хэнкса и положила перед братом.

– Что это? – Он рассеянно взял ее и словно окаменел. – Откуда она у тебя?

Реми машинально отметила: брат старается говорить небрежно, но переигрывает.

– От самого мистера Хэнкса.

– Ты с ним виделась?

– Да. Он расспрашивал меня о гибели «Дракона» и говорил о каких-то махинациях, связанных со страховкой. Насколько я понимаю, вы именно это обсуждали сегодня утром с папой и дядей Марком? – Реми сама поразилась, каким ледяным тоном она говорит. – Почему вы ничего мне не рассказали? Зачем притворялись, будто все нормально? Вы же знаете, что этот человек…

– Реми, ты и так порядком натерпелась за последние дни. Мы решили оградить тебя от лишних переживаний. И были правы. Посмотри, как ты дрожишь.

– Это от бешенства, – отрезала Реми, стараясь унять дрожь в руках. – Вы должны были меня предупредить.

– Может быть, но ведь ты не вникаешь в работу нашей компании…

– Зато у меня есть отношения с Коулом. На это, кстати, не преминул указать мистер Хэнкс.

– Что он тебе сказал?

– Он обвинил во всем Коула и поинтересовался, не замечала ли я за ним чего-нибудь подозрительного.

– И что ты ответила?

– А как ты думаешь?

На красненькую пластмассовую шпажку, опущенную в бокал, была наколота оливка. Реми стряхнула ее и размешала шпажкой кубики льда.

– И все-таки… что ты ответила?

– Что не помню ничего особенного. Правда, я предпочла не уточнять почему.

– И все?

– Ты меня допрашиваешь, Гейб? – возмутилась Реми. – Мало мне Хэнкса, теперь еще и ты будешь меня терзать?

– Да нет же! – ласково улыбнулся брат, и Реми сразу же стало стыдно за свою несдержанность. – Я просто так, из любопытства… И потом, мне горько видеть, как ты нервничаешь. Мы же волнуемся за твое здоровье.

– Скажи, Гейб, – спросила Реми, посмотрев брату в глаза, – «Дракон» действительно потопили, надеясь получить страховку? Неужели Коул к этому причастен?

– Ну… мы точно не знаем, Реми. Конечно, нам не хочется верить в худшее, но… мне кажется, страховая компания не стала бы выдвигать необоснованные обвинения. Хотя доказательств у нас нет, а Коул, естественно, ни в чем не признается. – Гейб помолчал и спросил: – Сам-то Хэнкс тебе ничего интересного не сообщил?

– Нет, – покачала головой Реми и со вздохом добавила: – А я не выяснила, есть ли у него какие-нибудь улики. Но чем больше я думаю над словами Хэнкса, тем больше мне кажется, что все это лишь его домыслы.

Гейб пожал плечами.

– Да, возможно, страховая компания просто не желает раскошеливаться и пытается найти повод для отказа.

Однако Реми ему не поверила. Ясное дело – Гейб не хочет ее расстраивать! Но ему не удастся усыпить ее бдительность!

– А что, если Хэнкс прав, Гейб? – с тревогой спросила Реми. – Вдруг мне и вправду что-то известно?

– Насчет «Дракона»? Навряд ли, Реми. Ты бы непременно рассказала. Если уж не мне, то отцу.

А может, и нет… Может, она пыталась дать Коулу шанс самому исправить положение? И даже пригрозила, если он этого не сделает, сказать родителям правду и потребовать его увольнения? Да мало ли почему она могла промолчать! Вполне вероятно, именно поэтому у нее и возникла идея съездить во Францию… чтобы спокойно обдумать свои дальнейшие действия.

– Не волнуйся, – Гейб ласково пожал ее руку. – Все будет хорошо.

– Да уж… скорее небо упадет на землю, и Миссисипи потечет вспять.

– Нет, правда, Реми! И потом… все равно от тебя ничего не зависит. Так что лучше не трать попусту силы. Для тебя сейчас главное поскорее выздороветь, а остальное предоставь нам. Договорились?

Гейб выразился предельно ясно. Дескать, не суйся в мужские дела, они тебя не касаются. Конечно, рыцарская забота о женщине очень трогательна, но ведь это и ее жизнь. Как же она может оставаться в стороне?!

Однако спорить с Гейбом было бесполезно, и Реми сделала вид, будто уступает ему.

– Но только ты мне сразу скажи, если вы что-нибудь узнаете, хорошо? – попросила она.

– Конечно, конечно! Как только появится проверенная информация, я тебе сообщу. Можешь не сомневаться! – пообещал сестре Гейб.

И у Реми не осталось ни капли сомнений, что он будет скрывать от нее сведения, которые, по его мнению, способны ее расстроить. А значит, если она хочет докопаться до истины, придется провести самостоятельное расследование.

22

В четверг утром, едва мать уехала в парикмахерский салон, Реми отправилась в библиотеку, располагавшуюся в обшарпанном здании из стекла и бетона, построенном в 50-е годы.

Сообщение о гибели «Дракона» было опубликовано на третьей странице местной газеты и занимало половину колонки. Редакция явно не сочла новость достойной более пространного изложения.

Реми это не удивило, ведь происшествие обошлось без человеческих жертв, эффектной работы спасателей, загрязнения окружающей среды и прочих обстоятельств, которые могли бы привлечь внимание прессы. Среди моряков не было даже ни одного жителя Нового Орлеана! Если бы судно не принадлежало местной компании и не потерпело крушение в Мексиканском заливе, о его гибели вообще не написали бы ни строчки.

Реми еще раз перечитала заметку. По словам капитана Тита Эдварда Бартоломью из Корнуолла, судно дышало на ладан и, когда начался шторм, не выдержало. Девятого сентября около десяти вечера оно начало тонуть. Через двадцать минут насосы уже не справлялись с откачкой воды, и капитан отдал приказ покинуть корабль. А спустя двенадцать часов проходящий мимо фрегат заметил сигнальные ракеты и спас моряков. Береговая служба обнаружила впоследствии останки корабля, но следов пролитой нефти на воде не оказалось.

Реми насторожило в газетном сообщении только одно: «Дракон» не подавал сигналов «SOS». Якобы в самый критический момент на корабле испортилась рация. Правда, о неполадках в системе радиосвязи было заранее доложено начальству.

Реми и сама не знала, что надеется обнаружить. Вероятно, какую-то скрытую подсказку, которая бы помогла ей определить направление дальнейших поисков. Но ничего подобного в статье не содержалось. Во всяком случае, Реми этого не нашла. Но все же заказала копию статьи – вдруг пригодится?

Дожидаясь, пока ей сделают компьютерную распечатку, Реми размышляла, куда пойти после библиотеки. Может, в архивах «Кресент Лайн» есть интересующая ее информация? По крайней мере, в документах наверняка указаны фамилии и адреса членов экипажа. Да, но как раздобыть эти документы? Она же никогда не занималась делами «Кресент Лайн», так что теперь ее внезапный интерес привлечет внимание. А это совершенно не нужно. Особенно после того, что случилось вчера…

Ведь вчера вечером, вернувшись домой, она случайно подслушала разговор Гейба с отцом.

– Ума не приложу, как этот Хэнкс ее выследил! – Отец был ужасно раздражен и встревожен. – Но, по-моему, это в корне меняет дело. Реми необходимо отправить в клинику. Мы должны оградить ее от допросов.

– А мне кажется, ты не прав, папа, – возразил Гейб. – По-моему, Реми нельзя сейчас отправлять куда-то одну, мы должны за ней присматривать.

– Нет, в клинике ей будет лучше. Ты меня не переубедишь.

– Отец, но она же сказала, что не поедет! Заставлять ее – значит нарываться на скандал. А нам это не нужно. Особенно сейчас. Разве ты хочешь с ней поссориться? Думаю, вряд ли.

– Фрезер, – осторожно сказала Сибилла, – Гейб рассуждает логично.

Отец тяжело вздохнул.

– Не знаю. Я уже ничего не знаю!

– Кстати, где Реми? – вдруг переполошилась мать.

– Реми? Понятия не имею. Ушла куда-то. Я проводил ее до машины…

Реми сделала вид, будто только сейчас вошла в дом и появилась в гостиной со словами:

– Представляете, что со мной случилось? Я задумалась и поехала не в ту сторону. И только на полпути в аэропорт поняла свою ошибку.

Реми ждала, что родители поинтересуются ее разговором с Говардом Хэнксом и опять заведут речь про клинику, но они не сделали ни того, ни другого. Впрочем, услышанного было вполне достаточно. Родные явно решили не посвящать ее в неприятности, вызванные гибелью «Дракона». Разумеется, из лучших побуждений, ради ее же блага!

Вполне возможно, это была их обычная манера поведения, но на сей раз Реми не собиралась покорно терпеть, что с ней обращаются как с маленькой. Она уже не сомневалась: до поездки в Ниццу ей стали известны какие-то подробности гибели судна. Вдруг это вообще ключ к разгадке тайны? Нет, она не может сидеть сложа руки и ждать у моря погоды! Надо действовать, надо самой разобраться в этой темной истории и понять, какую роль играет в ней Коул.

Преступник – если принять версию, что совершено преступление, – наверняка орудовал не один. И, очень может быть, в документах есть тому подтверждение.

Но как, как ей заполучить нужные документы? Этого Реми пока не знала…

Ну да ладно! Там будет видно!

Реми заплатила за статью и поспешила домой. И вовремя, потому что минут через двадцать Сибилла вернулась из парикмахерской.


Газетный шрифт расплывался перед глазами. Но это было уже несущественно. Реми столько раз прочла заметку, что выучила ее наизусть. За окнами было темно. Со стороны могло показаться, будто она отдыхает. Прямо-таки журнальная картинка: томная девица возлежит на кушетке в атласном пеньюаре цвета яшмы… Но если приглядеться повнимательней, наверняка можно заметить, как она нервничает.

Реми посмотрела на часы. Время стремительно бежало вперед. Она перерыла ящики своего письменного стола, но нашла лишь банковские чеки, пустые квитанции, несколько конвертов, пару открыток от подруг и записную книжку с телефонами и именами людей, которых не помнила. На двух страницах перечислялись дни рождения родственников и разные памятные даты. Еще в ящике лежал ежедневник, но он был заполнен только на январь. В основном там упоминалось о званых обедах, банкетах и вечеринках, музейных экскурсиях и собраниях. Последняя запись касалась отлета в Ниццу.

Имя Коула нигде не фигурировало: то ли к этому времени они уже расстались, то ли она помнила о свиданиях с Коулом без всяких записей.

Никаких дневников в столе не оказалось. Впрочем, Реми на это и не рассчитывала. Она и сейчас не испытывала потребности в письменном изложении своих мыслей. Не было в ящиках и списка домашних дел. Судя по всему, она вела легкую, беззаботную жизнь.

Неужели за нее все всегда делали другие? Нэтти готовила еду, застилала постель, наводила порядок в комнате и даже меняла полотенца в ванной. Приходящие домработницы прибирали в комнатах, стирали и гладили белье. Мать составляла меню, следила за прислугой, устраивала званые обеды и ужины, составляла букеты цветов. Ну а отец, дядя и брат руководили компанией, обеспечивая большому семейству средства к существованию. Правда, Реми обнаружила, что у нее есть и другой источник дохода – наследство, оставленное покойным дедушкой.

Да, но она-то что делала на благо семьи? Или только появлялась для проформы на совете директоров? Неужели ее устраивало, что другие работают в поте лица, а она порхает по жизни, словно бабочка? Видимо, до последнего времени дело обстояло именно так, и лишь теперь она поняла, как много потеряла. Хотя нет… скорее всего она поняла это раньше. Наверное, на нее подействовали упреки Коула, возмущавшегося ее безразличием к делам компании.

Неожиданно в холле послышались шаги и приглушенные голоса. Реми поспешно схватила последний номер модного журнала «Харперс базар», валявшийся на полу рядом с кушеткой, и вложила в него газетную заметку. Почти тут же в ее дверь постучали.

– Войдите!

Девушка не ошиблась – это оказались родители. Отец был в черном костюме и белом галстуке, а мать – в темно-розовом шифоновом платье и палантине из чернобурки. Они собрались на карнавальный гала-концерт.

– Мы уходим. – Сибилла Жардин озабоченно посмотрела на дочь. – Ничего, что ты останешься дома одна?

– Мама, мне уже двадцать семь, – улыбнулась Реми, но вовремя спохватилась и напомнила себе, что не следует так откровенно радоваться уходу родителей. – Не волнуйся, меня уже не страшно оставлять одну дома.

– Да, но… ты ведь нездорова и…

– У меня немного болит голова – только и всего. Я просто переутомилась. Идите спокойно, со мной ничего не случится.

– Мы тебе позвоним и выясним, как твои дела, – пообещал отец.

– Не надо! Если я не подойду к телефону, вы испугаетесь, – на ходу выдумывая отговорки, затараторила Реми, – а мне, может быть, захочется его отключить. Вдруг я прилягу отдохнуть?

– Да, пожалуй, ты права, – согласился отец.

– Гейб тоже ушел? – спросила Реми.

Вроде бы от дома отъехала машина, но лучше выяснить это наверняка.

– Да. Он уехал минут десять назад, – сказал отец и пошел к двери.

Приободрившаяся Реми радостно пожелала родителям хорошо провести время.

Когда «Мерседес» уехал, Реми тихонько прокралась по коридору к спальне отца и матери. Какое-то время она стояла перед закрытой дверью, не решаясь войти и отчетливо слыша громкий стук своего сердца. Потом все-таки повернула дверную ручку и проскользнула в комнату. Ей было стыдно, она чувствовала себя воровкой.

Реми зажгла свет и направилась к бюро. Там на овальном подносике лежали мелкие деньги, перочинный ножик и связка ключей. Реми победно улыбнулась. Так и есть! Наблюдательность ее не подвела! Она еще до ухода родителей заподозрила, что отец взял только ключи от дома и от машины: ведь если бы он прихватил с собой целую связку, карман у него был бы оттопырен. Честно говоря, Реми не понимала, почему у отца, который ушел с поста президента «Кресент Лайн», остались ключи от офиса, но сейчас это было неважно.

Вернувшись в свою комнату, девушка надела синие облегающие брюки и голубой свитер, достала из гардеробной коричневую куртку и вышла на улицу.

Спустя полчаса она уже стояла в «Интернэшнл трейд март» на этаже, где располагались офисы «Кресент Лайн», и доставала из сумочки связку ключей. Ни первый, ни второй ключ не подошли, лишь пятая попытка увенчалась успехом.

В офисе горел свет: то ли его забыли выключить, то ли кто-то еще был на работе. Реми приблизилась к приемной и настороженно прислушалась, не донесутся ли изнутри скрип стула, шелест бумаг, стук клавиатуры компьютера или покашливание. Нет, все было тихо. Однако девушка не потеряла бдительности и чуть дыша заглянула в дверную щелку. Господи! Как громко шуршит ее одежда, как сухо во рту, какое страшное напряжение во всем теле!

Удостоверившись, что она в конторе одна, Реми облегченно вздохнула и подошла к компьютеру. Какой тут код?

Она кинулась к шкафу, где хранились документы. Заперто! Реми подергала ручки ящиков. Все были под замком. Господи, что же делать?

У клерков-то, конечно, есть ключи от этих ящиков. Но где они их хранят? Неужели уносят домой? Нет, вряд ли… мало ли что может случиться! Разве они будут так рисковать? Скорее всего ключи лежат в письменных столах.

Минут через пятнадцать Реми нашла нужную папку, а еще через двадцать пять отобрала из нее все имевшее отношение к последнему плаванию злополучного «Дракона». Реми включила ксерокс и проворно сняла копии со всех нужных бумаг. Однако что-то не давало ей покоя, какая-то мысль… Но какая именно, Реми сообразила далеко не сразу.

А когда сообразила, то быстро положила ксерокопии в прозрачную папочку, которую предусмотрительно прихватила с собой из дому, поставила оригиналы на место и начала проглядывать личные дела членов экипажа. Так и есть! Она не ошиблась!

Команда, отправившаяся на «Драконе» в плавание, по прихоти судьбы ставшее для него последним, вся целиком, от капитана до палубного матроса, буквально за день до отплытия поступила на работу в «Кресент Лайн». А потом так же дружно уволилась. Конечно, порой случалось, что матрос, боцман или даже капитан нанимались лишь на один рейс. Но чтобы это сделал весь экипаж? Нет, такое вряд ли было случайностью…

Обуреваемая подозрениями, Реми внимательно прочитала список фамилий матросов. Среди них оказалось много азиатов, в основном корейцев. Интересно, где они сейчас? Наверное, разбрелись куда глаза глядят и бороздят десятки разных морей. Скорее всего им щедро заплачено за молчание. А если Говард Хэнкс прав, то этим людям есть что скрывать, ведь они видели, как нефть перегрузили с «Дракона» на баржи или перекачали в нефтепровод.

Команда знала, что происходит. По крайней мере, начальство наверняка было в курсе. Да и матросы, пожалуй, насторожились, когда им приказали выгружать нефть всего через пару дней после отплытия из Нового Орлеана, а дальше идти порожняком.

Но увы, разыскивать экипаж «Дракона» – все равно что пытаться обнаружить иголку в стоге сена. Интересно, удалось ли Говарду Хэнксу поговорить с кем-нибудь из них? Может, он потому и заподозрил «Кресент Лайн» в мошенничестве? Хотя нет… вряд ли… Иначе Хэнкс твердо знал бы, куда выгрузили нефть: на баржи или в нефтепровод.

Да-да, Гейб прав. Хэнкс не имеет улик. И, видно, поэтому пытается запугать директоров «Кресент Лайн» в расчете на то, что кто-нибудь из них – например, Коул – разнервничается и совершит ошибку.

Реми отогнала тревожную мысль и подошла к окну. Ей вдруг стало безумно одиноко. Впереди сверкали огни «Алжира». Внизу, под окнами, на Испанской площади бил красиво освещенный фонтан. А между двумя этими световыми пятнами темнела излучина Миссисипи.

Затем на воде замигали огоньки. Реми сперва приняла их за огни ярмарки, протянувшейся по мосту от Кэнал-стрит до Алжирского мыса. Но потом сообразила, что это медленно плывет по реке большое темное судно.

И вдруг она увидела другой корабль! Он стоял совсем близко от берега, но его очертания тонули в клубах тумана. На палубе маячили силуэты двух мужчин. Все как будто наяву… Реми даже не сразу догадалась, что эта картинка воображаемая. А как только догадалась, на корме проступили белые буквы – название корабля.

– Господи, дай мне это прочесть! Пожалуйста! – взмолилась Реми.

«Драко…»

– Да плевать мне на твои клятвы! – Обиженный женский голос ворвался в воспоминания Реми и спугнул мимолетные видения. – Она так прижималась к тебе, когда вы танцевали! Противно было смотреть!

Реми отпрыгнула от окна и в ужасе уставилась на открытую дверь. Из коридора доносились шаги. Господи! Кто это?

– А чего ты ждала? Мог ли я ее оттолкнуть?

Реми узнала голос Ланса. Не хватало только, чтобы он застал ее здесь! Она в панике огляделась. Куда спрятаться? Ага… боковая дверь… наверное, там раздевалка для сотрудников.

– Ну, отвращения ты, прямо сказать, не испытывал. По-моему, ты млел от восторга.

– Прекрати, Джули! Ты на каждой вечеринке устраиваешь мне сцену ревности! – возмущенно рявкнул Ланс.

Реми подлетела к столу, схватила свою сумочку и папку и метнулась к боковой двери, надеясь, что поглощенные выяснением отношений супруги не услышат шума.

– Да ты должен быть мне благодарен за то, что я тебя ревную! Через семь лет после свадьбы такое встретишь нечасто.

Голоса приближались. Реми собралась было юркнуть за дверь, но неожиданно сообразила, что забыла выключить ксерокс. Пришлось вернуться. Еще одна пробежка до боковой двери, медленный, осторожный поворот ручки и… надо же такому было случиться! Когда она протискивалась в приоткрытую дверь, ее сумка ударилась о косяк!

– Что это?

– Где?

Реми закрыла дверь изнутри и привалилась к ней спиной, боясь пошевелиться.

– По-моему, я слышал какой-то странный звук. – Шаги Ланса приближались к кабинету.

Следом за ним цокали по полу женские каблучки.

Реми побелела от ужаса. Шкафы! Она забыла их закрыть! О том, чтобы вернуться и исправить свою ошибку, нечего было и думать. Господи, только бы Ланс не заметил!.. А если заметит? Может, он решит, что это какой-нибудь клерк лазил в шкаф и по рассеянности оставил дверцу открытой, но…

Лихорадочно ища пути к отступлению, Реми посмотрела по сторонам: она попала вовсе не в раздевалку, а в кабинет. Чей? Неужели самого Ланса? Девушка метнулась к двери, которая вела в коридор, и встала прямо за ней. Если он заглянет в кабинет, то не заметит ее здесь.

– Эй! Есть тут кто-нибудь? – послышался за стеной голос Ланса.

Реми затаила дыхание.

– Да это, наверное, уборщица, Ланс, – сказала жена. – Никто из ваших сотрудников не имеет привычки просиживать штаны в конторе.

Однако Ланс, не слушая ее, на цыпочках пошел к кабинету, где хранились папки с документами. Надо срочно спасаться бегством, поняла Реми. Иначе Ланс ее найдет – спрятаться здесь негде.

– Ланс… – снова послышался голос жены.

– Заткнись!

Догадавшись по звуку их шагов, что они зашли в комнату, Реми осторожно приоткрыла дверь и выглянула в щелочку. Коридор был пуст!

«Сейчас или никогда!» – сказала себе Реми и пулей полетела в приемную. Она бежала не таясь, ожидая в любую минуту грозного окрика за спиной. Но, слава Богу, никто ее не окликнул.

Завернув за угол, Реми остановилась и посмотрела назад. В коридоре по-прежнему никого не было. Она осторожно выскользнула на лестницу и подбежала к лифту.

– Ну скорей! Скорей же! – молитвенно шептала девушка, каждую секунду оглядываясь на коридор.

К счастью, Ланс так и не вышел из кабинета, и Реми благополучно спустилась на первый этаж. В тот же самый момент из второго лифта вывалилась целая толпа развеселых оживленных сотрудников другой компании. Один из мужчин пошатнулся и налетел на Реми.

– Извини, солнышко! – Недолго думая, он фамильярно обнял Реми за плечи. – Ух, какие у нас, оказывается, красавицы водятся!

От него за километр разило виски.

Реми хотела было скинуть с плеча его руку, но внезапно увидела охранника, который разговаривал с кем-то по телефону, подозрительно косясь на людей, выходящих из здания.

«Уж не с Лансом ли он говорит?» – подумала она и решила не рисковать: пусть лучше ее примут за подружку этого типа.

– Ты чего, на работе засиделась, малышка? – Мужчина указал глазами на папку под мышкой у Реми.

– Ну… в общем, да.

– Сочувствую. А мы сейчас хорошо погуляли.

– Вот как? – Ага. Посидели с ребятами в баре. – Он придвинулся еще ближе и, хохотнув, добавил: – У Агнессы сумку украли. Прямо из-под носа свистнули, представляешь? Ну мы весь бар вверх дном перевернули, всех на уши поставили – и нашли!

– Вот здорово! Я так за нее рада! – с преувеличенным восторгом воскликнула Реми. В этот момент они как раз проходили мимо охранника.

– Не хочешь поехать с нами?

– Не знаю. А куда вы собираетесь?

Парень пожал плечами и окликнул приятеля, который шел впереди.

– Эй, Джонни! Куда мы едем?

– В бар Пата О'Брайена.

– Нет, спасибо. – Они уже вышли на улицу, и Реми выскользнула из-под его руки, торопливо добавив: – Может, как-нибудь в другой раз. Пока!

Ей очень хотелось броситься наутек, но она, боясь привлечь внимание, все-таки заставила себя спокойно дойти до автостоянки.

Наконец она села за руль. Господи! Неужели пронесло? Или все только-только начинается и главные опасности впереди? Вероятно, безумием было ввязываться в подобную авантюру, но Реми ни о чем не жалела.

Она уже не сомневалась в том, что действительно видела «Дракон», стоявший ночью в доке. Теперь оставалось вспомнить подробности. Но они, увы, пока ускользали.

Реми раздосадованно вздохнула и завела мотор.

23

– Доброе утро! – Реми вошла в столовую с радостной улыбкой.

– Сегодня ты выглядишь гораздо лучше, – заметил Фрезер, сидевший во главе стола.

– Да, сегодня я наконец выспалась, – откликнулась Реми, подходя к сервировочному столику, на котором стоял графин с апельсиновым соком. – Как вы вчера развлеклись? Я рано заснула и не слышала, как вы вернулись.

Гейб хотел было ей ответить, но мать его перебила:

– Реми! Ты почему так одета?

Сибилла смотрела на нее, словно на безумную.

– А в чем дело? Я хочу покататься верхом.

Честно говоря, Реми не была уверена, умеет ли она ездить на лошади, но, с другой стороны, не зря же в ее гардеробной висит костюм для верховой езды!

– Да ты посмотри в окно! – запротестовала мать. – Посмотри, какая погода!

– Ужасная, – кивнула Реми, невозмутимо глядя на пасмурное небо. – Потому-то я и решила не киснуть дома, а немного прогуляться.

– Но на улице холодно!

– Я бы сказала, свежо, – поправила Сибиллу Реми и расстелила на коленях салфетку. – Да ты не волнуйся, мама, я тепло оденусь, и мне любой холод будет нипочем.

– А если пойдет дождь?

– Ну… я же еще не настолько выжила из ума, чтобы торчать на улице под проливным дождем, мамочка, – смеясь, воскликнула Реми, хотя в действительности ей было не до смеха, ведь она и сама опасалась, как бы дождь не зарядил на весь день.

– Ты будешь кататься в парке Одюбон? – спросил Гейб.

– Наверное, – нерешительно протянула Реми. – А что? Я раньше каталась именно там?

Гейб кивнул и, с сожалением глядя на нее, произнес:

– Бедняжка! Я вижу, память не торопится к тебе возвращаться.

Реми чуть было не призналась, что дела мало-помалу идут на лад, но в последний момент удержалась и притворно вздохнула:

– Ах, если б ты знал, как мне обидно!

– Ничего! Главное, ты опять с нами. А все остальное приложится, – успокоил ее брат.

– Конечно. – Реми отпила глоток сока и спросила, обращаясь одновременно и к Гейбу, и к отцу: – Вам удалось что-нибудь выяснить про «Дракон»?

– Пока нет, – покачал головой Гейб.

– Вот как? А я надеялась на дядю Марка…

– И зря, – отрезал отец, недвусмысленно дав ей понять, что эта тема ему неприятна.

Однако Реми не удержалась и задала еще один вопрос:

– А почему никто прямо не спросил у Коула, о чем он говорил с представителями страховой компании? Если я не ошибаюсь, он до сих пор подотчетен совету директоров?

Отец с Гейбом переглянулись, но спорить не стали.

– Ты совершенно права, – лучезарно улыбнулся брат. – Даже странно: как мы сами не догадались потребовать у него отчета? Очень уж о тебе переволновались, перестали обращать внимание на совершенно очевидные вещи.

– Да-да, я непременно поговорю с Марком, – поддержал Гейба отец.

И больше на эту тему за столом не заговаривали.


На самом деле ни на какую верховую прогулку Реми не собиралась. Это был лишь предлог для отлучки из дому.

Остановив свой «Ягуар» перед пристанью, она вышла на дорогу, усеянную осколками ракушек. Довольно крутой берег порос травой, внизу плескалась Миссисипи.

Реми заметила в стороне трубы нефтепровода и ровные ряды цистерн, выкрашенных белой краской. Их было штук сто, не меньше. Территория, которую они занимали, была огорожена металлическим забором. Надпись на воротах гласила, что цистерны принадлежат нефтяной ассоциации «Галф-Кост». Реми о такой даже не слышала.

Вдалеке раздался гул самолета, взлетавшего с частного аэродрома. Реми посмотрела на небо и содрогнулась: оно было сплошь затянуто тяжелыми свинцовыми тучами. Оставалось лишь молить Бога о том, чтобы они не пролились на ее голову холодным дождем.

Почти во всех доках стояли баржи, но в отсеке неподалеку от Реми было поставлено на прикол океанское грузовое судно.

Уж не здесь ли «Дракон» получил свой последний груз? Может, она именно здесь его видела? К сожалению, Реми этого не помнила, а в документах не было указано, где в последний раз загружался «Дракон». Во всяком случае, она таких данных не обнаружила. Гадать же можно было до бесконечности, ведь на берегах Миссисипи – как правило, вдалеке от жилья – находилось несколько десятков доков. Так сказал Реми по телефону служащий порта.

Увы, больше ничего существенного из разговора с ним почерпнуть не удалось. Собеседник Реми, естественно, понятия не имел о том, где стояло то или иное судно пять месяцев назад. Ладно, она попробует навести справки самостоятельно. У кого? Да, это вопрос… Раз команда «Дракона», вернувшись в Новый Орлеан, дружно уволилась, Реми могла теперь рассчитывать только на докеров.

«Не я же одна видела в тумане «Дракон»! – рассуждала она. – Надо просто найти тех, кто дежурил в ту ночь, и поговорить с ними. Что-нибудь да прояснится. Наверняка!»

Проигнорировав надпись «Посторонним вход воспрещен», Реми вошла в док. Но только хотела подойти к двум парням, стоявшим неподалеку, как сзади раздался крик:

– Эй! Вы куда?

И тут же нахлынули воспоминания… Ночной туман холодит щеки, пахнет сыростью, все вокруг погружено в темноту. И кто-то окликает ее точь-в-точь как сейчас…

Реми обернулась и увидела пузатого мужчину, похожего на бульдога… В ту ночь ее остановил не он…

– Вы что тут делаете? Сюда без разрешения нельзя.

– Я и ищу кого-нибудь, кто мне даст разрешение, – не растерялась Реми. – Может быть, вы мне поможете?

Она одарила толстяка обворожительной улыбкой, но он не поддался ее чарам и мрачно пробурчал:

– Разрешения выдает Том Хейес, но его сейчас нет.

– А вы? Чем вы занимаетесь?

– Слежу за погрузкой.

– Ах, вот как? Тогда вы, наверное, не откажетесь ответить на пару вопросов?

– С какой стати? – хмыкнул толстяк. – Мы тут экскурсии не проводим. Пожалуйста, уходите.

Толстяк громко свистнул и помахал кому-то рукой.

– Эй, Чарли! Иди сюда!

Парни, к которым собиралась обратиться Реми, когда вошла в док, обернулись, и один из них, пониже ростом, побежал на зов начальника. Правда, вблизи оказалось, что парнем его трудно назвать даже условно – Чарли было явно под шестьдесят. Просто он молодцевато выглядел.

С любопытством покосившись на Реми, Чарли спросил:

– Чего тебе, Мак?

– Проводи девушку к ее машине.

– С удовольствием.

Реми поняла, что возражать бесполезно – Мак просто вышвырнет ее за шкирку, как паршивого котенка, если она откажется уйти добровольно. А вот с Чарли следовало установить контакт.

Реми покаянно вздохнула и пробормотала:

– Мне так неудобно, что я сюда вломилась, мистер…

– Зовите меня просто Чарли, – добродушно улыбнулся он. – Меня тут все так кличут. А на Мака не обращайте внимания. Он всегда психует перед отправкой судна из дока.

Реми криво усмехнулась.

– Я уж решила: еще чуть-чуть – и он набросится на меня с кулаками.

В этот момент на мостик вышел капитан судна. Мак сложил руки рупором и что-то ему крикнул. Капитан кивнул и зашел в рубку.

– Что Мак ему сказал? – с интересом спросила Реми.

Чарли равнодушно пожал плечами:

– Наверное, напомнил вызвать лоцмана.

– Лоцмана? – В глазах девушки вспыхнул интерес.

– Да, по Миссисипи нужно обязательно плыть с лоцманом, который знает реку и не даст кораблю сесть на мель. Поэтому капитаны обязаны за три часа до выхода корабля из дока связаться с Ассоциацией лоцманов. За это время мы как раз успеваем закачать нефть в танкер.

– Значит, лоцман выводит корабль в устье реки, – прошептала Реми, невольно замедляя шаг.

– Да. Но в пути они несколько раз меняются. До Челмета судно обычно ведет лоцман компании «Батон-Руж», потом его сменяет парень из «Кресент-Ривер». Он передает эстафету лоцману из «Пайлот-Таун», а тот уж выводит корабль в устье. Отсюда до залива сто сорок миль. Не похоже, да?

– Да. Я и не подозревала, что это так далеко, – кивнула Реми. Выходит, если мистер Хэнкс прав и нефть действительно выгрузили где-то на полпути, без ведома лоцмана подобный маневр осуществить было невозможно. – Чарли, – вкрадчиво спросила она, – сколько времени уходит на разгрузку такого танкера, как этот?

– Меньше суток.

– Так долго? – От удивления Реми даже остановилась.

Чарли усмехнулся.

– Совсем недавно мы радовались, когда нам удавалось управиться за три дня.

– А как вы связываетесь с лоцманами? – Реми старалась говорить как можно небрежней, опасаясь насторожить Чарли.

– Очень просто – по телефону.

– Значит, их телефоны есть в справочнике? – Реми чуть не бросилась бегом к машине.

Это ж надо! Она ломала голову, придумывая всякие хитрости, а ответ с самого начала лежал на поверхности.

Реми расплылась в улыбке. Слава Богу, теперь ей не надо ездить по докам. Можно будет позвонить и за три минуты выяснить фамилии лоцманов.

Чарли приветственно помахал рукой маленькому пикапу, который, натужно пыхтя, взбирался по довольно крутому подъему.

Реми подошла к своей машине и достала ключи. Но не успела она сесть за руль, как пикап, поравнявшись с ней, остановился, пассажирская дверь распахнулась, и на дорогу спрыгнул мужчина в темном деловом костюме и галстуке. На носу его поблескивали очки в золотой оправе. Глубокие поперечные морщины между бровями свидетельствовали о том, что он гораздо чаще хмурится, чем улыбается. Реми заранее приготовилась услышать еще одну нотацию. Дескать, посторонним здесь не место…

– Реми! Что ты тут делаешь?

Господи! Он ее знает!

Уж чего-чего, а этого она не ожидала и напряженно вгляделась в его лицо, пытаясь найти хоть одну знакомую черточку. Мужчине было на вид лет сорок. Темные волосы зачесаны назад, лицо ничем не примечательное, если не считать чересчур тонких губ…

– Вот это сюрприз! – Реми и сама не понимала, почему она прикидывается, будто они хорошо знакомы.

– Я тоже не ожидал тебя здесь увидеть. Какими судьбами? – Мужчина улыбнулся, но улыбка казалась приклеенной.

Реми даже пожалела беднягу: если б не вечная озабоченность, написанная на его лице, он мог бы считаться довольно красивым.

– Какими судьбами? – повторила она, чтобы потянуть время.

Нельзя же сказать ему правду! Нет… надо срочно что-то выдумать… что-то совсем из другой оперы…

– Моя подруга пишет книгу, и я вызвалась ей помочь. Ее герой плавает на корабле.

– А как зовут твою подругу?

– Вы не знаете. Она работает в музее.

– Понятно, – протянул мужчина, но Реми так и не удалось определить, удовлетворен ли он ее ответом.

Она поежилась, ей было не по себе от его испытующего взгляда.

– Ну и как? Ты все узнала, что собиралась?

– Вроде бы да. – Реми решила, что сейчас самое время ретироваться, и демонстративно села за руль. – Ладно, не буду вас больше задерживать. Да и мне пора – я хотела до ленча покататься верхом по парку.

– Пока, Реми! – Мужчина отошел от нее с явной неохотой.

Когда пикап уехал, Реми сказала:

– Терпеть не могу таких недоразумений.

– Каких? – не понял Чарли.

– Да я не помню его – хоть убей. Вернее, в лицо помню, а имя забыла.

– Это Карл Мейтленд.

– Ну конечно! – хлопнула себя по лбу Реми. – Конечно, Карл! Спасибо за то, что вы проводили меня до машины, Чарли, и так терпеливо отвечали на мои дурацкие вопросы.

– Пожалуйста! – добродушно улыбнулся Чарли и пожал Реми руку. – А если вашей подруге захочется еще что-нибудь разузнать, пусть мне позвонит. Я ей расскажу такие истории – закачаешься! Из одних этих историй можно составить отличную книгу.

– Спасибо, я обязательно передам.

– Моя фамилия Эйкенс! – крикнул ей вслед Чарли. – Она есть в справочнике.

Отъехав совсем немного от пристани, Реми остановилась у ближайшего телефона-автомата. Чарли Эйкенс сказал правду: в справочнике были указаны телефоны всех трех лоцманских контор. В первой ей ответили, что в начале сентября «Дракон» вел по Миссисипи Пит Хоскинс, но его нет на месте – он сейчас на русском корабле и вернется часов через пять, не раньше.

Второй звонок оказался более удачным.

Через полчаса Реми уже сидела в кафе вместе с Гасом Трюдо, высоким, крупным мужчиной, и изумленно смотрела, как он спокойно пьет кофе, которым, по ее мнению, можно было запросто обварить себе рот.

Наконец Гас поставил чашку на столик и спросил, поглядев на нее в упор:

– Так вы писательница?

– Да. Сейчас я работаю над историей «Дракона», причем мне хочется привести в ней свидетельства нескольких человек, которые оказались на борту во время его последнего плавания.

Реми гордилась выдуманной «легендой». Теперь можно спокойно забрасывать лоцмана вопросами про танкер – у него это не вызовет подозрений!

– Расскажите, мистер Трюдо, – продолжала она, – что вам особенно запомнилось? Не случилось ли во время плавания чего-нибудь из ряда вон выходящего? Или все шло как по маслу?

– В общем-то, да.

– И никаких задержек в пути не было?

– Нет.

– Неужели вы так хорошо все помните? Вы же плавали на «Драконе» полгода назад. – Реми скептически посмотрела на собеседника.

– Вы говорите точь-в-точь как те двое, что приходили ко мне недавно, – усмехнулся Трюдо.

– Двое? Вы о ком? – насторожилась Реми.

– Я не помню, как их зовут, но один такой плотный, с бородой – он две недели тому назад учинил мне настоящий допрос. А второй парень появился позавчера. Он помоложе, высокий, с каштановыми волосами.

Гейб! Ну конечно! Как она раньше не догадалась, что ее брат тоже может попытаться провести самостоятельное расследование!

– И что вы им сказали?

– А то, что, когда корабль попадает в шторм и тонет спустя три дня после того, как ты благополучно провел его мимо всех подводных камней, такая история врезается в память очень надолго. Обычно после подобной трагедии лоцманы связываются друг с другом, сверяют записи и стараются разобраться, в чем же все-таки было дело, почему корабль пошел ко дну.

– И вы это сделали? Вы поговорили с двумя другими лоцманами?

– Естественно.

– Когда они были на борту «Дракона», корабль тоже шел без остановок?

– Да. Я сам видел записи в их лоцманских книжках.

Реми немного помолчала, собираясь с мыслями, и задала следующий вопрос:

– А вы случайно не знаете, из какого дока вышел танкер?

– По-моему, Пит говорил, что «Дракон» стоял в старом Клейморском доке, – с сомнением в голосе произнес лоцман, но, подумав пару минут, кивнул уже более уверенно: – Да, точно! В верхнем доке. Помню, Пит говорил, при выходе из Клейморского дока на реке порой возникают водовороты, и надо быть предельно осторожным. Пит жаловался, что в тот раз «Дракон» был ужасно неповоротливым.

– Где находится Клейморский док?

– На восточном берегу реки. Туда можно подъехать по Ривер-роуд.

Сердце Реми учащенно забилось. Оказывается, она была рядом, но не подозревала об этом!

– А далеко этот док от «Галф кост петролеум»? – спросила она.

– Так это он и есть, только по-другому называется, – ответил Гас.

Реми чуть не упала со стула.

– Что?

– Это и есть Клейморский док, – повторил лоцман.

Значит, она была в том самом месте, где полгода назад стоял на якоре «Дракон»! Но не узнала его… Почему?

– А… там ведь три дока, да?

– Да.

Так-так… Она попала в средний, а…

– А в каком стоял «Дракон»?

– В верхнем.

– Что значит «в верхнем»? – удивилась Реми.

– Это значит, что он ближе к верховью реки, – терпеливо объяснил Гас.

Ага… Теперь понятно, почему ей все было незнакомо. Но как же поступить? Вернуться на пристань нельзя – слишком велик риск снова столкнуться нос к носу с Карлом Мейтлендом. Да и «бульдог» Мак вряд ли поведет себя во второй раз дружелюбней, чем в первый.

Реми совсем уж было впала в отчаяние, но тут вспомнила Чарли. Милого, чудесного, словоохотливого Чарли Эйкенса. А вдруг он работал в ту ночь и видел «Дракон», стоящий в доке? Он сказал, его телефон есть в справочнике… Пожалуй, с ним стоит поговорить. Да-да, это хорошая мысль! Если Чарли сам не был тогда в доке, она уговорит его свести ее с нужными людьми.

Спохватившись, что мысли ее блуждают очень далеко, Реми виновато улыбнулась и спросила лоцмана:

– Вы сказали, плавание протекало нормально, но все-таки… неужели теперь, задним числом, вас ничто не настораживает? Может быть, капитан «Дракона» хоть немного отклонился от курса или почему-либо решил укоротить маршрут?

Реми по-прежнему допускала, что нефть могли выгрузить через береговой терминал.

– Нет, – без тени сомнения заявил Гас. – Я читал рапорт береговой охраны. Там тоже говорится, что плавание проходило как обычно. Судно затонуло в заливе всего в паре миль от берега. К счастью, там курсирует много кораблей, и команду быстро спасли.

– Понятно, – кивнула Реми, недоумевая, почему в папках с документами не было рапорта, на который сослался лоцман. Может, она просто его не заметила?

Этот вопрос не давал Реми покоя и по пути домой. Но, переступив порог, она моментально обо всем позабыла, потому что отец, прижимавший к уху телефонную трубку, заявил:

– А я как раз собрался позвонить в конюшню, чтобы выяснить, уехала ты или нет.

Итак, ее едва не разоблачили! Реми прошиб холодный пот. Однако она заставила себя улыбнуться и шутливо попеняла отцу:

– Ай-ай-ай! Да вы со мной обращаетесь как с маленькой! Я обещала вернуться домой к ленчу – и, как видишь, вернулась. Вы прямо-таки слежку за мной установили.

– Это неправда! – возмутился отец.

– Ну как же неправда? – мягко возразила Реми. – Вы мне шагу не даете ступить без спросу.

– Просто мы волнуемся за тебя. После твоего исчезновения в Ницце это вполне естественно.

– Больше я не исчезну. Обещаю! Пожалуйста, перестаньте волноваться, – по-прежнему шутливо, но с легким раздражением сказала Реми.

– Реми! Ты вернулась?! – радостно воскликнула Сибилла, выходя из столовой. – А я уж не надеялась, что ты успеешь к ленчу. Как покаталась? Странно… я боялась, ты превратишься в ледышку, а ты такая розовенькая, румяная… Неужели не замерзла?

– Ты, наверное, забыла, что в машине есть печка, мама. По дороге домой я успела согреться, – весело ответила Реми и с наслаждением вдохнула соблазнительные ароматы, долетавшие с кухни. – У нас, насколько я понимаю, сегодня на обед креветки?

– Да. Пойду скажу Нэтти, пусть поставит прибор. А ты беги переодеваться.

– С этим можно повременить. Я умираю от голода. – На самом деле она совсем не проголодалась, но приходилось притворяться, чтобы не вызвать подозрений. Ведь всем известно, какой зверский аппетит пробуждает верховая езда.


Через час, приняв душ, переодевшись в атласный пеньюар и обмотав мокрую голову полотенцем, Реми сидела на кровати в своей комнате и перебирала бумаги, вынесенные из офиса «Кресент Лайн». Копии рапорта береговой охраны в папке не оказалось. На всякий случай Реми решила еще раз просмотреть одну за другой каждую бумажку, но неожиданно раздался стук в дверь. Девушка в панике сорвала с головы полотенце и накрыла им документы. В комнату вошла Нэтти.

– Это ты?! – с облегчением вздохнула девушка. – Как ты меня напугала. – Она смущенно засмеялась и откинула со лба мокрую прядь волос.

– Можно подумать, я вошла без стука, – пожала плечами негритянка. – Где твои ботинки?

– В гардеробной. Зачем они тебе?

– Хочу их помыть.

– Не нужно! Они совсем не грязные! – запротестовала Реми, но негритянка уже вынырнула из гардеробной с ботинками в руках.

И действительно, обувь лишь слегка запылилась.

– Я их уже помыла, – поспешно добавила Реми.

Нэтти бросила на нее скептический взгляд и кивком указала на темно-коричневую вельветовую куртку, лежавшую на кушетке.

– Ага. И курточку почистила так, что на ней ни одного конского волоска не осталось?

– Совершенно верно.

Господи, ну зачем она лжет? Нэтти же не верит ни единому ее слову! Но разве можно сказать ей правду? Да и в чем она состоит, эта правда?

– Нэтти, я… – растерянно пролепетала девушка.

Но негритянка не пожелала ее слушать.

– Лучше не лги! – замахала она руками. – Я тебя ни о чем не спрашиваю. Мне только хочется верить, что ты не натворишь глупостей.

– Мне тоже… – прошептала Реми, однако Нэтти ее скорее всего не услышала. Она возилась в гардеробной: развешивала одежду на плечики и аккуратно расставляла обувь.

Когда негритянка ушла, Реми снова взялась за бумаги. Внезапно ей попался в руки счет, присланный из «Мейтленд ойл компани». Нефтяная компания Мейтленда!.. Так вот кто такой Карл Мейтленд, хорошо одетый мужчина в белом пикапе! Выходит, он не только знает ее семью, но и имеет деловые контакты с «Кресент Лайн»!

Он может рассказать ее отцу или дяде о случайной встрече на берегу и о том, что она собирала материал для книги, которую пишет ее подруга. И тогда… А впрочем, какой смысл волноваться заранее? Ей что, делать больше нечего? Необходимо найти рапорт береговой охраны. А потом надо будет позвонить Чарли Эйкенсу и попросить его навести справки. Интересно, когда он приходит домой с работы?

После четвертого гудка в трубке раздался знакомый голос:

– Алло!

– Это Чарли?

– Да.

Стрелки будильника показывали половину восьмого.

– Я уж начала думать, что вы решили заночевать на работе, – пошутила Реми.

– Нет, я просто зашел по дороге выпить пивка. А кто это?

– Реми. Реми Купер. – Девушка предпочла не называть своей настоящей фамилии, справедливо полагая, что у Чарли моментально возникнут ассоциации с «Кресент Лайн». – Вы меня сегодня до машины провожали, помните?

– А-а. Ну, конечно, помню! – оживился Чарли.

– Чарли, вы не могли бы мне помочь? Подруга попросила еще кое-что разузнать про корабли.

– С удовольствием помогу. О чем речь?

– Вы помните танкер «Дракон»? Пятого или шестого сентября в него загрузили в вашем доке нефть.

– Э, да мы столько судов обслуживаем, все и не упомнишь.

– Понимаю, но это особая история. Спустя несколько дней «Дракон» попал в шторм и затонул в заливе.

– Ах, вот оно что… – задумчиво протянул Чарли. – Да, теперь вроде бы припоминаю, ребята что-то рассказывали… Но я в ту ночь не дежурил.

– А вы не могли бы выяснить, кто дежурил? Моя подруга очень хочет поговорить с этими людьми.

– Хорошо. Завтра же спрошу. Какой у вас телефон? Я вам позвоню.

– Нет, я лучше позвоню сама. Меня… меня трудно застать сейчас дома.

– Еще бы, ведь завтра карнавал будет в самом разгаре. Эх, я тоже в молодости любил повеселиться. Но в наши дни все было не так. Сейчас куда ни глянь – везде «голубые». Размалюются, как девчонки из варьете – смотреть тошно. То ли дело раньше. Славные были времена: а теперь все как с ума посходили… Ладно, тогда вы мне сами позвоните завтра вечером, примерно в это же время.

– Обязательно позвоню! – пообещала Реми и повесила трубку.

Так… одно дело сделано. Теперь предстоит найти донесение береговой охраны.

24

– Ну что? Дождались? Она уже начала совать нос в наши дела.

Человек, державший в руке черную телефонную трубку, тяжело опустился на стул.

– Не может быть! Не верю.

– Говорю тебе, это так, – сердито сказали ему на другом конце провода. – Пока, правда, ей не удалось добраться до нужных людей. Поэтому остановить ее надо сейчас. Сейчас! Потом будет поздно.

– Но ведь она ничего не помнит! – запротестовал человек, сидевший на стуле. – Ничего!

– Может быть, но изо всех сил старается вспомнить. Даже Хэнкс нам не так страшен, как она. Нам только ее расспросов сейчас не хватает для полного счастья!.. Ты меня слышишь?

– Слышу. – Мужчине, державшему в руке черную телефонную трубку, вдруг стало душно. Он торопливо ослабил узел на галстуке и расстегнул воротник рубашки. – Я все улажу. Предоставь это мне.

– В тот раз я пошел у тебя на поводу. И что получилось?

– Но ведь ничего страшного не произошло.

– А могло произойти. Нет, я больше не хочу рисковать. Дело слишком серьезное. Можно потерять все. Все, понимаешь?

– Не волнуйся. Ты ничего не потеряешь.

– Будем надеяться. Но на всякий случай я принял меры предосторожности: за ней теперь будут неусыпно следить. И если она хоть раз еще сунется куда не следует, я с ней буду разбираться сам.

– Только смотри, чтобы она не пострадала. Ты же обещал…

– Она сама нарывается. Учти, я за свои деньги кому угодно глотку перегрызу. И ей, и тебе, и родной матери. Понял?

– Понял.

– Тогда прими меры. Или я возьму инициативу в свои руки.

Когда в трубке раздались короткие гудки, мужчина еще несколько секунд машинально прижимал ее к уху, а потом бросил на рычаг, словно обжегшись, и уставился в потолок. Ему было слишком жутко смотреть на окна, за которыми сгустилась плотная тьма.


На Сент-Чарлз-авеню было полно народу. Детишки облепили трибуны, сооруженные накануне карнавального шествия. Подростки сидели на земле. Многие, хоть и не все, были в масках. Зато буквально все протягивали руки к артистам в костюмах, усеянных блестками, и громко вопили:

– И мне! И мне брось… Я тоже хочу бусы!.. Эй! Сюда бросай! Да сюда же, мазила!

Порой кто-нибудь по ошибке прибавлял к своей просьбе слово «мистер», но вообще-то все знали, что по традиции в субботнем карнавальном шествии, которым в Новом Орлеане всегда открывались четырехдневные гулянья, принимают участие только женщины.

Карнавал в Новом Орлеане никогда не славился особой красочностью. Гвоздем программы тут было другое: каждый стремился заполучить сувениры – пластмассовые бусы, игрушки и алюминиевые монетки, которые в огромном количестве бросали в толпу с повозок. И никого не волновало, что назавтра эти сокровища потеряют свою цену и превратятся в ненужный хлам. Сейчас люди об этом не думали, а веселились как дети. Одна Реми не спешила влиться в толпу, ловившую безделушки. Пока толпа сражалась за упавшие бусы, девушка успела дойти до угла и свернула в проулок, ведущий к реке.

Поскольку движение транспорта по главной магистрали города было перекрыто, машины запрудили близлежащие улицы, и на них образовались пробки. Реми подумала, что на Кэнал-стрит и во Вье-Карре дела обстоят, наверное, еще хуже, и похвалила себя: она-то догадалась оставить свой «Ягуар» дома.

Спустя двадцать минут она уже входила в «Интернэшнл трейд март». После оглушительного гомона и криков праздничных толп тишина, царившая в здании, приятно поразила Реми. Улыбнувшись охраннику, девушка уверенно направилась к лифтам. И только поднявшись на пятнадцатый этаж, к офисам «Кресент Лайн», осознала, что в последние дни она была на грани нервного срыва. Теперь напряжение резко спало, и Реми ощутила безмерную усталость. Однако расслабляться было рано.

На поиски донесения береговой охраны Реми отвела себе час. Достав из сумочки блестящий новенький ключ от офиса – накануне она заказала в мастерской дубликаты ключей, «позаимствованных» у отца, – Реми легко проникла в помещение. Ей нужно вон в тот кабинет, где хранятся папки с документами. И тут она услышала голоса. Сначала ей показалось, что она ослышалась. Не может быть! Зачем кому-то торчать на работе в субботу, да еще в праздник? Наверное, сюда просто долетают отголоски криков с Кэнал-стрит или отзвуки оркестра. Хотя… сомнительно, чтобы они долетали до пятнадцатого этажа. Нет, голоса явно раздавались из крыла, которое занимало начальство.

Реми метнулась к выходу, но тут до нее донесся голос Гейба. Она замерла, не веря своим ушам. Нет-нет… тут что-то не то. Отец с Гейбом ушли в клуб! Они вовсе не собирались… Но додумать до конца эту мысль Реми не успела: в собеседнике Гейба она узнала… Коула! Сгорая от любопытства, девушка на цыпочках прошла по холлу и прижалась к стене, стараясь подобраться как можно ближе к кабинету, откуда раздавались голоса Гейба и Коула. Внезапно в разговор вступил кто-то третий. Мягкие, бархатистые интонации… Сразу представляешь себе вальяжного, обходительного господина. Постой-ка… да это же Марк Жардин! Как?! И дядя Марк здесь?

Дверь в комнату была приоткрыта. Подобравшись поближе, Реми увидела кусок бледно-голубых обоев и мгновенно представила себе все остальное. Окон в комнате не было, а холодную голубизну стен немного оживляла картина, написанная в импрессионистской манере. На картине была изображена набережная Нового Орлеана, на заднем плане виднелись шпили собора святого Луки. Посреди комнаты стояли длинный стол из ореха и восемь стульев, сиденья которых были обтянуты тканью, подобранной в тон обоям. Реми знала эту комнату: там всегда проходил совет директоров.

Ага, значит, Гейб внял ее совету и решил выяснить у самого Коула, о чем тот договорился со страховой компанией.

Но почему ей ничего не сказали о предстоящей встрече? Ведь это была ее идея! Впрочем, мотивы родных вполне понятны: они не хотят ее волновать. Черт побери! Этак они за нее скоро и дышать начнут! Безобразие! Шагу ей ступить не дают!

– Почему вы так боитесь страховой компании, Фрезер? – спросил Коул.

Вот это да! И ее отец здесь?!

Услышав голос Коула, Реми невольно сделала еще несколько шагов по направлению к двери.

– Как почему? На карту поставлена репутация компании, – сердито воскликнул отец.

– В таком случае почему вы не требуете, чтобы я ее защищал, а уговариваете меня принять условия наших противников? – возмутился Коул, и Реми почувствовала, что атмосфера в комнате накалена.

Марк Жардин поспешил вмешаться в разговор, стараясь хоть немного сгладить острые углы:

– Мне кажется, Бьюкенен, вы не совсем понимаете, как опасна для нас огласка.

– Для кого? Может, лично для вас, Марк? – язвительно усмехнулся Коул. – Вы боитесь, что на грядущих выборах ваши политические соратники не выдвинут вас на пост губернатора? Успокойтесь. Я думаю, все будет о'кей. Для луизианских политиков коррупция и мошенничество в порядке вещей. Вы этим никого тут не удивите.

– Не скрою, я действительно опасаюсь за свою карьеру, – напряженно произнес Марк Жардин. – Но дело не только во мне. Я, как и все прочие, забочусь о компании. Нам незачем предавать эту историю гласности. Лучше уладить все тихо, по-хорошему.

– Нет! «Кресент Лайн» не даст им ни цента. Если желаете, заплатите из своего кармана. Тем более что вы много лет подряд распоряжались фондами «Кресент Лайн» как своими собственными. – Коул помолчал и саркастически добавил: – Хотя, если вы сейчас раскошелитесь, у вас не останется денег на предвыборную кампанию, не так ли?

– Это к делу не относится, Бьюкенен, – перебил Коула Гейб. – Давай говорить о «Кресент Лайн».

– Я о ней и говорю. Никакие угрозы нам не страшны. Мы потеряли корабль, груженный нефтью, за которую было заплачено авансом. Нам возместили убытки. Все вполне легально. И мы с вами прекрасно знаем, что ни анонимный звонок, ни разговоры о пластиковой бомбе не могут служить неопровержимым доказательством преступления. Я не собираюсь подрывать финансовую стабильность компании только потому, что совет директоров боится шума в газетах. Вот, полюбуйтесь на наш балансовый отчет. Мы не можем даже частично выплатить сумму, которую требует страховая фирма. Это сведет на нет все наши усилия продвинуться вперед, и мы еще лет пять, если не больше, будем топтаться на месте.

– И значит, ты не получишь десяти процентов акций, как предусмотрено контрактом, – насмешливо сказал Ланс. – Ты обвиняешь нас в эгоизме, а сам защищаешь исключительно свои собственные интересы, Бьюкенен. Я знаю, ты нас всегда ненавидел! Ты и работать к нам пошел, наверное, исключительно из стремления доказать свое превосходство над кучкой богатых бездельников. Но неожиданно оказалось, что утереть нам нос не удается. Кишка тонка! И тогда ты решил провернуть махинацию со страховкой. Продал нефть, положил шесть-семь миллиончиков в швейцарский банк, а отвечать приходится нам? Твои мотивы ясны, Бьюкенен. И возможностей осуществить задуманное у тебя было предостаточно. Но учти, рано или поздно следствие докажет твою вину. Так что подумай хорошенько. Если дело дойдет до суда, тебе же будет хуже.

Потрясенная железной логикой Ланса, Реми, затаив дыхание, ждала, что Коул гневно отвергнет его обвинения. Но этого не случилось. Напротив, в комнате надолго наступила гнетущая тишина.

Наконец Коул с убийственным спокойствием произнес:

– Так вот, значит, что вы придумали… Впрочем, я предполагал нечто подобное.

– В понедельник утром, – перебил его отец, – вы свяжетесь со страховой компанией и договоритесь о встрече. Переговоры будет вести Марк…

– Нет! – тихо, но твердо заявил Коул.

– Что??

– Нет, – еще решительней повторил он. – Пока что я генеральный директор, Фрезер. Никаких переговоров не будет.

– Мне кажется, вы не поняли Ланса. Он четко поставил вопрос: либо вы полюбовно договариваетесь со страховой компанией, Бьюкенен, либо мы потребуем вашей отставки.

– Попробуйте. А я на вас посмотрю, – усмехнулся Коул.

– Подумай хорошенько, – угрожающе сказал Гейб. – У нас есть все основания обвинить тебя в моральной нечистоплотности и разорвать контракт.

– Только попытайтесь, – Коул вскочил, отбросив стул, – и я заварю такую кашу, что ваше имя будут трепать во всех газетах. Вы хотите войны, Фрезер? Пожалуйста! Я готов.

– Вы не сможете победить.

– Ну и пусть! Зато я утащу вас за собой на дно.

С этими словами Коул выскочил в коридор. При виде Реми он на секунду остановился и посмотрел на нее с откровенной враждебностью.

– И ты здесь? Спешишь расписаться под требованием моей отставки?

Реми была так потрясена разразившимся скандалом, что до нее даже не сразу дошел смысл его слов. Когда же она наконец опомнилась, Коул уже ушел. Реми бросилась за ним, лепеча, что и понятия не имела о готовящейся встрече, но, сделав пару шагов, остановилась. Все говорили так убедительно: и Ланс, и Гейб, и Коул… Кто из них прав, кто виноват? Господи, как же ей в этом разобраться?!

– Да он блефует, – услышала она голос Марка.

– Не обольщайся, – рявкнул Ланс. – Этот подонок выполнит свою угрозу.

– Проклятье! – Гейб в сердцах стукнул кулаком по столу. – Для чего он упорствует? Неужели лучше судиться? Это ведь так долго и дорого! Но он не желает и слышать о мировой.

– С таким человеком невозможно договориться, – сердито пробурчал отец.

– Надо что-то делать! – заявил Марк. – Мы не можем допустить, чтобы он нас разорил! Ты прекрасно понимаешь, Фрезер, огласка для нас просто губительна!

Реми вздрогнула. А ведь их совершенно не волнует, виноват Коул или не виноват! Они пекутся только о доходах компании. На Коула им наплевать. Но, может, это разумно? Может, сейчас важнее всего договориться со страховщиками, а остальное приложится?

Реми помотала головой. Нет, в этом она разберется потом… Сейчас надо догнать Коула.

Выбежав на улицу, девушка обнаружила, что он уже пересек Кэнал-стрит и направляется в сторону Французского квартала. Но тут же потеряла его из виду. Карнавальное шествие закончилось, и пестрая толпа хлынула на узкие улочки Вье-Карре. Жители Нового Орлеана и приезжие – все брели неизвестно куда и завороженно смотрели по сторонам в предвкушении… они, собственно, и сами не знали чего, но все стремились это обрести.

Реми расталкивала локтями прохожих, стараясь догнать Коула. Она даже не взглянула на мужчину, нарядившегося женщиной. Он гордо расхаживал взад и вперед в трико, украшенном золотыми блестками и фазаньими перьями. Не привлекла ее внимание и парочка в одинаковых атласных жилетах, на спинах которых было написано «Детройт Аутомотив». Чем дальше шла Реми, тем больше попадалось ей на пути людей в красочных карнавальных костюмах.

На углу улиц Шартр и Конти человек-оркестр играл карнавальную мамбу: дудел в рожок, бренчал на гитаре и вдобавок умудрялся бить в барабан. Наконец Реми снова разглядела Коула, который как раз пробирался сквозь толпу зевак, глазевших на музыканта.

– Коул! – крикнула она.

Но он не услышал ее за какофонией звуков.

К счастью, на перекрестке ему пришлось задержаться, и расстояние между ним и Реми существенно сократилось.

– Коул, подожди! – снова закричала она.

Он оглянулся и заметил ее. Реми на миг показалось, что Коул все равно пойдет дальше, но он остановился.

– Что тебе от меня нужно? – грубо спросил он и раздраженно отмахнулся от торговца, обвешанного масками Дракулы, гориллы и прочих «милых» персонажей.

– Давай поговорим. – Реми напугала откровенная враждебность возлюбленного.

Как ей достучаться до Коула? Как вызвать его на откровенность?

– Если ты заодно со своими родственниками, учти, я сыт их уговорами по горло! – заявил Коул.

– Нет, ты не понимаешь…

– Я все понимаю! – рявкнул Коул и размашистым шагом пошел на другую сторону улицы.

Реми едва поспевала за ним. Но, слава Богу, на противоположной стороне народу было поменьше, и ей хотя бы не приходилось лавировать в толпе.

– Коул, моя семья печется только о благе компании!

– Черта с два! – бросил на ходу Коул.

Реми тоже вскипела и, схватив Коула за рукав, крикнула:

– Да ты выслушаешь меня или нет, кретин?

Коул так резко остановился, что она пролетела по инерции мимо него и неожиданно оказалась впереди.

– Пойми, я устал от этих лживых заверений! Твоим родным плевать на компанию. Они боятся только одного – как бы не запачкать имя Жардинов.

– Неправда! Они еще не хотят лишних расходов. Ведь судиться со страховой компанией – значит потратить кучу денег на адвокатов. Поэтому мои родные не хотят доводить дело до суда. Крупные фирмы так поступают сплошь и рядом. И не потому, что признают свою вину. Это просто деловой подход, понимаешь? Когда страховая компания подаст судебный иск, договариваться с ними будет поздно.

Коул насторожился.

– А почему ты уверена, что страховая компания действительно решит судиться с «Кресент Лайн»? Какие у них основания?

– Я… я не знаю, – пролепетала Реми, понимая, что проговорилась.

– И все-таки? – наседал на нее Коул. – Ты что-то подозреваешь?

– Но… ты же сам упоминал про пластиковые бомбы.

– Это все голословные утверждения. До тех пор, пока страховая компания не найдет свидетеля, готового поклясться, что видел взрывчатку на борту танкера, никто не будет принимать эти байки в расчет. Нет, меня больше волнует другое… Как могло получиться, что трюмы «Дракона» были пусты, когда он пошел на дно? – Коул подозрительно прищурился. – Я же сам видел, как танкер загружали в доке. И лоцманы ничего необычного не заметили. Доказательств, что нефть выгрузили по пути, тоже нет… и все-таки во время крушения нефти в трюмах не оказалось. Куда она подевалась? Ты знаешь куда?

– Нет, конечно, – раздраженно поморщилась Реми.

Но ее это тоже тревожило, хотя она и не подавала виду. А если обвинения страховой компании все-таки необоснованны? Не могла же нефть испариться!

– Так почему твое семейство жаждет поскорее от меня избавиться? – продолжал Коул. – И намерено сделать меня козлом отпущения?

«Господи, как ему больно и горько!» – подумала Реми.

И вспомнила, как глубоко Коул презирает ее родных. Сколько раз он колол ей глаза богатством ее семьи! Почему это его так задевает? Наверное, у него комплекс неполноценности… Или все это ширма, а в действительности он пытается отвести от себя подозрения?

– Мои родные ничего страшного тебе не сказали. Они только пригрозили увольнением, если ты будешь вставлять им палки в колеса.

– Ага, и когда их угрозы на меня не подействовали, ты решила прибегнуть к другой тактике, да?

– Я просто хочу, чтобы ты проявил благоразумие, – возразила Реми.

– Нет, – покачал головой Коул, – ты хочешь превратить меня в марионетку.

– Неправда!

Но он ее не слушал.

– Какой же я был дурак! Верил, что я тебе небезразличен… Ловко вы меня обвели вокруг пальца! Но теперь этому конец, Реми. Больше я играть с собой не позволю.

Реми не побежала за ним, хотя ее сердце так и рванулось вслед. Нет, отныне она станет доверять только фактам, а не эмоциям.

Но… вдруг ее беда как раз в том и состоит, что она поддалась эмоциям и стала чересчур подозрительной? В конце концов, доподлинно известно лишь одно: танкер, принадлежащий компании Жардинов, затонул в Мексиканском заливе. Все остальное – домыслы и догадки. Нарочно его потопили или это действительно несчастный случай? Была в трюмах нефть или ее выгрузили? А если выгрузили, то когда и куда? Этого никто не знает…

Реми шла, не разбирая дороги. Мимо несся людской поток. Смех, крики, беспечные голоса, обрывки джазовых мелодий, блюзов, смешки подростков, пристающих к какой-нибудь симпатичной девчонке… Карнавал бушевал вовсю, отдавая дань древним языческим обычаям, которые из года в год возрождаются весной на четверо суток в центре Нового Орлеана.

Внезапно, под влиянием минутного порыва, Реми вошла в какой-то бар. Во время карнавала подобные заведения обычно пустовали: горожане веселились на улице, а в бар забегали подзаправиться, когда их пыл иссякал.

Подойдя к телефону, висевшему на дальней стене, Реми достала бумажку и набрала номер. Слишком много вопросов не давало ей покоя, слишком часто не сходились концы с концами… Особенно с тех пор, как она узнала, что в этой темной истории замешан Коул. Но если он виновен, то почему не ухватился за возможность полюбовно договориться со страховой компанией? Ему же предложили не доводить дело до суда! Ведь упираться не в его интересах…

– Говорит Реми Жардин, – выпалила девушка, даже не успев подумать, правильно она поступает или совершает роковую ошибку. – Мне нужно с вами поговорить. Вы не могли бы встретиться со мной через двадцать минут в баре «Луизианы»?


Реми сидела в тихом полутемном баре и пила кофе с коньяком, глядя исподлобья на коренастого седобородого мужчину, который в эту минуту расплачивался с барменом. Забрав десятидолларовую бумажку, бармен ушел, а Хэнкс поднял свой бокал и с улыбкой обратился к девушке:

– Ну что? Выпьем за неожиданные телефонные звонки?

Она не ответила.

Поняв, что его собеседница не расположена шутить, инспектор залпом осушил бокал и перешел к делу.

– Вы хотели мне о чем-то сообщить?

– Нет. Я хотела поговорить с вами. – Реми старалась не выдавать своего волнения, но у нее это плохо получалось. – Видите ли, я пришла к выводу, что обвинения страховой компании совершенно необоснованны.

– Вы уверены?

– Мне кажется, вы тоже склоняетесь к этому заключению, мистер Хэнкс. Вам ведь не хуже меня известно, что на разгрузку «Дракона» уходит не меньше суток. В тот раз «Дракон» нигде не задерживался и от курса не отклонялся. Поэтому его не могли разгрузить где-нибудь на полпути! Физически не могли, понимаете? А затопить корабль с грузом на борту, рассчитывая получить страховку… какая в этом выгода? Никакой! Так что зря вы подозреваете «Кресент Лайн» в мошенничестве. Это нелепо.

– Вы полагаете? – Инспектор смерил Реми задумчивым взглядом. – Увы, я не разделяю вашей уверенности.

– Но сами посудите, куда исчезла нефть? Перегрузить ее не могли – на это не было времени.

– Да, признаюсь, поначалу меня данный вопрос тоже немного беспокоил.

У Реми вырвался нервный смешок.

– Вы меня удивляете, мистер Хэнкс. По-моему, это самый главный вопрос. А вы говорите: «Немного…»

Хэнкс усмехнулся в усы.

– Мисс Жардин, ну зачем мы с вами все ходим вокруг да около? Лучше признайтесь честно: вы вконец запутались и хотите, чтобы я вам помог разобраться.

– Вы правы, – поколебавшись, кивнула Реми. – Я уже ничего не понимаю.

– Вы когда-нибудь видели, как в цирке по мановению руки фокусника исчезает слон?

Реми раздраженно поморщилась:

– Только не пытайтесь меня убедить, будто в ход были пущены магические чары!

– Магия – это иллюзия, в ней главное ловкость рук, – спокойно ответил Хэнкс. – Если удается разгадать секрет фокуса, значит, иллюзионист еще не очень опытный…

– Перестаньте говорить загадками, – сердито перебила его Реми. – Скажите прямо, что вы имеете в виду?

– Как что? По моему предположению, исчезновение танкера – это ловкий трюк. Представьте себе, что «Дракон» вовсе не затонул, а обломки, которые обнаружила береговая охрана, были брошены в море нарочно, для отвода глаз… И на самом деле «Дракон» – естественно, сменив название, – стоит сейчас на якоре в каком-нибудь далеком порту?

– Но ведь экипаж покинул корабль, – ошеломленно пролепетала Реми.

– Вы уверены? А может, это тоже был ловкий маневр, который позволил другой команде увести танкер подальше от залива? Расчет точный: пока все будут искать «Дракон» в одном месте, он потихоньку уйдет в другое.

Реми скептически подняла брови.

– Все это очень любопытно, но маловероятно. Так что, если вы закончили…

– Нет уж, дослушайте! – перебил Реми инспектор и полез в карман твидового пиджака.

– Да я слышала! Слышала о пластиковых бомбах! – нетерпеливо воскликнула девушка, увидев, как Хэнкс достает свернутую вчетверо бумажку. – Но эта расписка ничего не значит. У вас нет доказательств, что взрывчатку пронесли на борт корабля.

– Вам знаком этот человек? – Инспектор положил на столик черно-белую фотографию, на которой был изображен мужчина с широко распахнутыми глазами и густыми, кустистыми бровями.

Девушка вгляделась в его лицо. Темные прилизанные волосы, напомаженные усы, широкие плечи…

– Нет, я его не знаю, – решительно помотала головой Реми.

– А этого господина?

Хэнкс положил рядом второй снимок.

Мужчина, изображенный на нем, смеялся, сверкая крепкими белыми зубами. У него была темная, аккуратно подстриженная борода и длинные темные курчавые волосы. Реми перевела взгляд с одной фотографии на другую.

– Нет, его я тоже не знаю. Но, по-моему, между этими людьми есть некоторое сходство. Они родственники?

– Это, – Хэнкс постучал пальцем по первому снимку, – Кейт Камминс, боцман «Дракона». – А это европеец Ким Чарлз, большой специалист по взрывам, уже отсидел за поджог. Наш эксперт, сличив подписи Кейта Камминса и Кима Чарлза, пришел к заключению, что они принадлежат одному и тому же человеку.

– Ясно, – кивнула Реми.

– Мы полагаем, существует связь между этими пластиковыми бомбами и танкером, мисс Жардин, – продолжал инспектор, убирая фотографии в нагрудный карман.

– А где сейчас мистер Чарлз?

– О, тут начинается самое интересное! После того, как экипаж «Дракона» спасли и парни дали показания, они – все до единого – исчезли, испарились, словно их никогда и не было. Этакая магия! – с намеком добавил Хэнкс. – Да! И еще одно любопытное обстоятельство: в последний раз Кима Чарлза или Камминса – выбирайте сами, какое имя вам больше по вкусу, – видели неделю назад в Марселе. И как вы думаете, кто оказался там в то же самое время?

– Не знаю, – потерянно прошептала Реми, уже угадывая ответ.

– Коул Бьюкенен. Он якобы ездил туда в командировку. Но вот что странно: Бьюкенен приехал в Марсель вечером, а на работе появился только на следующий день после обеда. Утром же его – как и специалиста по взрывам – видели на берегу. Что он там делал, не догадываетесь? Может, встречался с сообщником?


Зачем Коул ездил в Марсель? Зачем Коул ездил в Марсель?..

Эта мысль не давала Реми покоя. Девушка медленно брела по Ибервиль-стрит, удаляясь от шумных центральных улиц, а в голове ее словно стучал в такт шагам грозный молот. Зачем Коул ездил в Марсель?..

Пока бородатый мистер Хэнкс не спросил ее об этом вслух, Реми даже не подозревала, как отчаянно ей хотелось верить, что Коул не замешан в истории со страховкой. В глубине души она до последнего момента надеялась, что инспектор не упомянет про Коула.

Реми вздохнула, посмотрела на небо, где розовели отблески закатившегося солнца, и вспомнила ласковую улыбку Коула, его заботу и нежность… Ох, как ей хотелось бы помнить только это, а все остальное позабыть навеки! Забыть ледяной взгляд, которым он смерил ее на прощание, и обидные слова, сказанные в запальчивости, и то, как люто он ненавидит ее родных и друзей…

Может, Коул чисто случайно оказался в Марселе тогда же, когда и Ким Чарлз! А может, он искал Кима, чтобы расспросить о гибели «Дракона». Она бы на его месте поступила именно так.

Реми снова вздохнула, поймав себя на том, что она упорно ищет для Коула оправдания.

И опять, в который раз, ее удивил категорический отказ Коула потихоньку договориться со страховой компанией. Неужели Ланс прав, и Коулом действительно движет жадность? Кто знает? Ведь Коул сам сказал: даже частичные выплаты по страховке на несколько лет оставят компанию без прибылей. Следовательно, он лишается своих законных десяти процентов. Вдруг действительно все дело в этом? Выходит, ему мало денег, которые он получил за проданную «налево» нефть?

Но… зачем он вообще влез в эту грязь? Ланс считает, Коул просто решил потешить уязвленное самолюбие. Неужто это правда? Или он из-за денег? Но ведь Коул так презирает богатых! Как-то нелогично получается. А что, если… он пошел на преступление ради нее? Наверное, Коул сомневался в ней и решил прельстить ее богатством… Господи, неужели он не понимает, как сильно она его любит?!

Да, весь ужас в том, что она его любит! Любит, даже узнав о мошенничестве. Вот отчего ей сейчас так горько и больно.

Потрясенная неожиданным открытием, Реми расплакалась, но тут же, смущенно поглядев по сторонам, утерла слезы. Впрочем, туристам, прогуливавшимся по относительно тихим улочкам старого города, не было до нее дела.

За спиной девушки послышались шаги. Реми инстинктивно прижала к груди сумочку и только собралась оглянуться, как чьи-то сильные руки схватили ее сзади за плечи и заставили остановиться. Вскрикнуть она не успела – потная ладонь заткнула ей рот.

Мужчин было двое. Один держал Реми, не давая ей пошевелиться, а другой – он был в голубой ковбойке и линялых джинсах – стоял к ней лицом. Вернее, мордой, потому что он был в маске свиньи. Черные глазки смотрели на Реми с лютой злобой, из мерзкой пасти торчали клыки…

«Я раньше и не замечала, какие свиньи отвратительные», – испуганно подумала Реми.

– Мы тебя пока только предупреждаем, крошка. Не суйся не в свое дело, иначе пожалеешь.

Знакомый голос… Где она его слышала? Ах, да! Ночью в доке. Этот человек тогда больно схватил ее за руку и тоже назвал «крошкой».

Больше она ни о чем подумать не успела. Мужчина резко ударил ее в живот. Реми охнула и… получила второй удар. От третьего она попыталась уклониться, но он все равно настиг ее.

«Люди! Вы что, не видите? На помощь! На помощь!» – кричала Реми, но изо рта не вырывалось ни звука, хотя мужчина уже убрал ладонь от ее губ. Это было похоже на кошмарный сон, когда силишься закричать – и не можешь…

В следующую секунду перед ней смутно промелькнул кулак, и в голове словно что-то взорвалось. Один взрыв, второй, третий! Земля ушла из-под ног, тротуар встал вертикально.

Пальцы, державшие Реми за плечи, внезапно разжались. Мужчина, которого она видела ночью в доке, отпустил ее и бросился бежать. Напарник поспешил за ним. Реми посмотрела вокруг и увидела лица… множество лиц, на которых застыло выражение ужаса. Люди были в шоке, ведь это только Реми казалось, будто сцена избиения длилась целую вечность. На самом деле она заняла считанные секунды, никто и опомниться не успел, а все уже было кончено.

Реми попыталась встать на ноги, но ее тело пронзила острая боль.

25

В больнице сильно пахло лекарствами. Боль немного утихла и уже не очень беспокоила Реми. Главное было не делать резких движений и глубоких вдохов. Взгляд Реми остановился на зеленой шторе, со всех сторон окружавшей ее кровать.

– Вы запомнили людей, которые на вас напали? Какого цвета у них глаза, волосы?

Реми посмотрела на полицейского и чуть заметно покачала головой.

– Не помню… Я видела только… свиное рыло. – Ей было трудно шевелить опухшими губами. – Маска была розовая, поросячья, но с клыками, как у кабана.

Полицейский рассеянно кивнул и продолжил расспросы:

– А что вы скажете про мужчину, который держал вас сзади? Он заткнул вам рот рукой, как я понял? Вы не заметили, у него было на пальце обручальное кольцо?

Реми закрыла глаза, припоминая…

– Нет, – вздохнула она и тут же сморщилась от острой боли. – Нет. Ладонь была потная… и пальцы такие грубые, мозолистые…

– Ну а у мужчины в маске было на руке кольцо или часы?

Перед ее мысленным взором снова промелькнул кулак.

– На правой руке ничего не было… Да-да, я в этом почти уверена. А вот насчет левой не знаю.

Полицейский записал показания девушки и закрыл блокнот.

– Если вспомните еще что-нибудь, мисс Жардин, пожалуйста, позвоните в участок.

Реми опять чуть заметно кивнула. Она ни словом не обмолвилась об угрозах нападавших, потому что тогда пришлось бы рассказать обо всем, в том числе и о претензиях страховой фирмы. Полицейские, естественно, предположили попытку ограбления. В Новом Орлеане такое случалось нередко. Немного придя в себя, Реми решила не разубеждать их. Пусть считают происшествие разбойным нападением.

Едва полицейский ушел, до Реми донесся встревоженный голос матери:

– Как она? Где моя дочь? Я хочу ее видеть!

И в следующий миг перед кроватью Реми выросла Сибилла Жардин. Другая, более эмоциональная женщина, наверное, забилась бы в истерике при виде синяков и кровоподтеков на лице дочери. Однако Сибилла заставила себя сдержаться.

– Реми! Бедненькая моя! – прошептала она, закусив губу, и осторожно погладила девушку по волосам.

– Ничего страшного, мама. Больно, конечно, но это пройдет. – Реми на ощупь нашла руку Сибиллы и ласково пожала ее.

Из-за занавески появился Гейб, злой как черт.

– Кто тебя так, Реми? Как они выглядели?

– Не знаю. Они были в масках.

Гейб не выдержал и набросился на сестру с упреками:

– Но ты-то… ты тоже хороша! Какого дьявола тебя понесло во Французский квартал? Ты же никуда не собиралась! Зачем ты ушла из дому?

– Гейб! – Мать остановила его взглядом, но Реми понимала, что рано или поздно ей все равно придется держать ответ перед родными.

– Извини. Я просто… – Гейб растерянно взъерошил пятерней свои каштановые волосы.

– Ничего, я понимаю, – тихо откликнулась мать.

– Ее состояние не опасно, доктор Джон? – В ногах постели стоял бледный, потрясенный Фрезер.

Доктор Джон оказался совсем не таким, каким его представляла Реми. Она думала, он маленький, желчный старикашка, а перед ней предстал высокий, гордый седовласый старец.

– Я побеседовал с врачом, который осмотрел вашу дочь, когда ее доставили в клинику, – сказал доктор Джон. – Не волнуйтесь. Ушибы незначительные. Правда, пара ребер у нас треснула, но это не беда.

Реми сухо возразила:

– Вам легко говорить, доктор. Если бы у нас с вами треснули ребра, думаю, вы бы сейчас не улыбались.

Доктор весело рассмеялся.

– И не смеялись! – сердито буркнула Реми.

– Вы только послушайте ее! Не правда ли, это лишь подтверждает мой диагноз, Фрезер? – добродушно подмигнул отцу Реми доктор Джон. – Ничего, через пару деньков ваша дочь уже вовсю будет танцевать на балах. По крайней мере медленные танцы. А синяки… синяки можно запудрить.

– Значит, мы забираем ее сегодня домой? – спросила обнадеженная мать.

Врач замялся.

– Ну… вообще-то мне бы хотелось подержать ее в больнице до утра, понаблюдать за ней… Вы же сами понимаете, после того случая во Франции мы должны быть особенно внимательны.

Услышав слова доктора Джона, Реми, как ни странно, испытала облегчение. Дома ее непременно забросают вопросами, а она сейчас не готова на них отвечать. Ей даже дышать трудно. Завтра… Завтра она расскажет родным об угрозе человека в маске. А сегодня ей необходимо отдохнуть.

– Да, я тоже считаю, что Реми лучше переночевать в больнице, – согласился отец.

– Я положу ее в отдельную палату, – пообещал доктор Джон и, лукаво прищурившись, посмотрел на Реми. – Здесь можно не опасаться нападения грабителей. При виде больничной рубашки они бросятся наутек.

– Вот и отлично, – без тени улыбки сказала Реми.

Спустя час ее поместили в отдельную палату, находившуюся далеко от приемного покоя. В палате было тихо. Туда не долетали стоны пострадавших, взволнованные голоса и телефонные звонки. Реми закрыла глаза и притворилась спящей. Иначе родные от нее не отстанут: мать кинется поправлять подушку, а брат будет каждую минуту предлагать принести попить.

Сибилла сидела возле кровати и листала журнал. Гейб нервно расхаживал по комнате, потом надолго застыл у окна. Отец куда-то вышел. Реми с нетерпением ждала, когда посетителей начнут выпроваживать. Ей хотелось поскорее избавиться от родных.

Как странно все переменилось в ее душе! Лежа в госпитале в Ницце, она умирала от тоски по близким. Теперь же, наоборот, жаждала поскорее остаться в одиночестве и спокойно обдумать свои дальнейшие действия.

«Не суйся не в свое дело, перестань задавать вопросы», – предупредил ее человек в маске.

Кому она встала поперек дороги? Кто подослал к ней этих бандитов? Коул? Нет, он не мог… Он на такое не способен. Но тогда Коул и к истории со страховкой не причастен. Получается, она его зря подозревала.

В коридоре послышались тяжелые, уверенные шаги.

– В каком она состоянии? – спросил отец, заходя в палату.

– Спит. – Гейб отошел от окна и приблизился к двери.

– Это хорошо. Я поговорил с доктором Джоном. – Отец понизил голос до шепота. Реми с трудом разбирала его слова. – Он пообещал завтра отправить Реми на самолете в загородную клинику.

Девушка хотела возмутиться, но Гейб неожиданно встал на ее сторону.

– Реми будет страшно недовольна.

– Ее мнения никто не спрашивает. Она нас обманывает, Гейб, и меня это тревожит. Мы не можем контролировать каждый ее шаг. Поэтому надо отправить Реми туда, где за ней будет неусыпный надзор.

– Хорошо, я согласен, – тихо ответил Гейб, и Реми поняла, что ее положение безнадежно.

Но она не может уехать! Особенно сейчас! Это исключено, совершенно исключено… Мысли лихорадочно скакали и путались. Как помешать родным? Что их может остановить? Возражать бесполезно. Если рассказать про угрозу, будет еще хуже: ее тем более отправят от греха подальше. А если она начнет протестовать, доктор Джон недолго думая вкатит ей большую дозу снотворного, и она очнется только в клинике, где все будут считать ее буйнопомешанной.

Господи, как же быть? Надо что-то придумать. Нельзя допустить, чтобы ее увезли из города.

Перед глазами Реми вновь возникла маска свиньи с маленькими злобными глазками и грозными клыками. Бандит сделал ей последнее предупреждение. Если они еще хоть раз услышат, что она задает вопросы, то…

Реми содрогнулась, и тут же ее пронзила острая боль в боку.

– Реми, – словно издалека донесся до нее голос матери.

Девушка с трудом открыла глаза.

– Мы уходим, дорогая. – Сибилла ласково погладила дочь по руке. – До завтра!

Реми вяло кивнула и снова притворилась спящей.


Как тихо! Реми невольно затаила дыхание, прислушиваясь, не донесутся ли из коридора хоть какие-то звуки.

Похоже, все спокойно.

Реми с огромным трудом приподнялась на локтях и села. Включить ночник или не стоит? Пожалуй, не надо…

Пошарив по тумбочке, она на ощупь нашла телефон и поставила его себе на колени.

Света, проникавшего в окно, оказалось вполне достаточно, чтобы набрать номер.

– Это Реми, – тихо сказала девушка, не сводя глаз с двери. – Мне нужно где-нибудь переночевать, а я больше не знаю, к кому обратиться… Ты можешь за мной приехать? Я в Черити… Нет-нет, ничего серьезного, не волнуйся. Я тебе все расскажу, но потом. Заходить не надо. Жди меня на улице. Пока!

Вздохнув с облегчением – разумеется, мысленно: в действительности каждый глубокий вздох причинял ей адские муки, – Реми поставила телефон обратно на тумбочку и осторожно сползла с кровати на пол. Слава Богу, одежда оказалась на месте. На переодевание ушел, наверное, час. Реми и не подозревала, что это такое трудное дело…

Наконец, одевшись, Реми привалилась к стене и долго собиралась с силами. Из коридора по-прежнему не доносилось ни звука. Она осторожно приоткрыла дверь и выглянула в щелку. Никого… Реми посмотрела в другую сторону, где находился медицинский пост. Так и есть! Три медсестры тихонько болтают, пользуясь тем, что пациенты спокойно спят. Да, но, чтобы попасть к лифту, надо пройти мимо них… Как быть?

Реми чуть не заплакала от огорчения, но вдруг заметила рядом со своей дверью пожарную лестницу. Ей-Богу, окажись сейчас здесь архитектор, проектировавший здание больницы, она бы его расцеловала!

Была не была!

Сосчитав до трех, Реми выскользнула из палаты. Сестры даже головы не повернули в ее сторону. Обливаясь холодным потом, Реми доковыляла до пожарной лестницы и, стиснув зубы, принялась спускаться вниз.

Через пять минут она уже выходила на улицу к поджидавшей ее машине. Реми не сомневалась в правильности принятого решения. Ей было ясно: ночью в порту она видела что-то важное. И как только вспомнит, что это было, ее жизнь неминуемо окажется под угрозой.

26

Стук дверного молоточка сменился жутким грохотом. Человек, рвавшийся в дом, не выдержал и замолотил по двери кулаком, да так громко, что в этом грохоте потонули звуки колокола, созывавшего прихожан к обедне.

– Иду! Иду! – крикнул Коул, на ходу застегивая джинсы.

Однако стук не прекратился.

Едва Коул отодвинул задвижку, дверь распахнулась настежь, и в квартиру ворвались Гейб и Ланс.

– Где она? Отвечай, мерзавец! Где Реми? – дико вращая глазами, завопил Гейб.

– Реми? – опешил Коул. – С чего ты взял, что она здесь?

– Потому что она исчезла из больницы. Можно подумать, ты этого не знал! – Гейб смерил Коула уничтожающим взглядом и приказал: – Ты поищи на кухне, Ланс. А я обшарю комнаты.

– Погоди! – Коул схватил Гейба за руку. – Как она попала в больницу?

– А то ты не знаешь? – осклабился Гейб, пытаясь выдернуть руку.

Но пальцы Коула были как клещи.

– Послушай, ублюдок! – прорычал он, приблизив свое лицо к лицу Гейба. – Ты не сойдешь с этого места, пока не скажешь, где Реми. Что с ней стряслось?

Во взгляде Гейба впервые промелькнула неуверенность.

– На нее… на нее напали вчера вечером, – пробормотал он. – Какие-то парни в масках.

– Что? – Коул, оторопев, выпустил руку Гейба. – Но почему?

– Откуда мне знать, черт побери? Может, они одурели от наркотиков! – Оттолкнув Коула, Гейб ринулся в комнату.

В этот момент из кухни выскочил Ланс.

– Тут ее нет!

– Пошли со мной, поищем в спальне.

Коул им не мешал. Он отвернулся к окну. Между его бровей залегла тревожная складка.


– Где она? – Рука, сжимавшая телефонную трубку, дрожала от страха и ярости, голос срывался. – Что ты с ней сделал?

– С кем?

– Ты прекрасно знаешь, сукин ты сын, что я говорю о Реми.

– Да разве она не в больнице?

– Нет. Она исчезла. Исчезла посреди ночи! – Пальцы мужчины с такой силой вцепились в трубку, что пластмасса чуть не треснула. – Оставь ее в покое! Слышишь? Если хоть один волос упадет с ее головы, клянусь, я…

– Ха! Что ты мне сделаешь? Убьешь? – презрительно хохотнул собеседник. – Боюсь, ты вряд ли в состоянии выполнить свою угрозу, мой дорогой.

– Черт возьми, я…

– Хватит мне пудрить мозги! Уж я-то знаю, ты даже пальцем ради нее не пошевелишь. Ведь ты больше всего на свете любишь деньги и дрожишь за собственную шкуру. Так что помалкивай, защитник.

– Где Реми?

– Понятия не имею. Но советую тебе найти ее раньше, чем это сделаю я.


Туман. Зловещий белый туман клубится вокруг. Сыро, холодно… Внезапно вдали загорается зловещий желтый огонек. Призрачно мерцая, он подбирается все ближе, ближе… Реми хочет убежать, но ее ноги приросли к земле. А огонек уже разделился надвое, потом еще и еще… И вот уже четыре столба пламени вздымаются к небу. А за ними кружатся черные танцоры в белых одеждах. Вертятся, извиваются, поднимая на вытянутых руках горящие факелы, ухмыляются, подмигивают Реми и постукивают в такт танцу по жестяным колпакам, надетым на головы.

Так это ж Парад огней!

Реми облегченно рассмеялась. В ночном карнавальном шествии всегда впереди идут негры, освещая факелами путь всем остальным.

А из темноты уже выступали артисты в роскошных костюмах, плюмажах и масках. Затем показалась яркая повозка, на которой сидел бог Комус, ежегодно избиравшийся правитель карнавала. Одеяние Комуса было расшито сверкающими бриллиантами. Он приветственно поднял кубок, украшенный драгоценными камнями, и Реми восторженно захлопала в ладоши: из-за маски ей улыбались знакомые серые глаза. Коул! Коула выбрали на роль…

Но внезапно маска Комуса превратилась в маску свиньи с большими грозными клыками. Реми в ужасе отпрянула. Нет! Не может быть, чтобы за этой маской скрывался Коул!

Человек в маске протянул ей кубок.

– Нет! – затрясла головой Реми. – Не надо!

И вдруг вспомнила, что на самом деле глава карнавала – капитан, один из всадников, ехавших перед повозкой, на которой восседал Комус. Раз так, то надо срочно его догнать!

Реми бросилась было вслед за всадниками, исчезавшими в густом тумане, но ноги словно налились свинцом, их никак не оторвать от земли.

– Подождите! Подождите! – крикнула Реми в темноту, грозившую поглотить и лошадей, и всадников.

Капитан остановился и обернулся к Реми. Блестящий колпак, прикрывавший его лицо, куда-то исчез, и его место заняла свиная маска. Злобные глазки с ненавистью посмотрели на Реми.

Она оледенела от ужаса.

– К-кто вы?

– Я же сказал тебе, прекрати задавать вопросы! – прошипел всадник.

Стоило ему произнести эти слова, как туман рассеялся, и Реми увидела вокруг множество всадников в масках свиньи.

– Мы тебя предупредили! – принялись скандировать они, придвигаясь к ней все ближе и ближе. – Мы тебя предупредили. Предупредили…

– Нет! Нет! – кричала Реми, но ее никто не слышал.

Толпы людей шли по улице, протягивая руки к всадникам, однако никто, ни один человек даже не смотрел в ее сторону.

Почувствовав, что ее схватили за плечи, Реми дико забилась, вырываясь, и… чуть не задохнулась от страшной, пронзительной боли в боку.

– Тише, тише, успокойся, девочка, – донесся до нее ласковый женский голос. – Все хорошо. Тебе здесь ничего не грозит. Слышишь? Все хорошо.

Реми с трудом открыла глаза и осоловело посмотрела на темное, озабоченное лицо пожилой негритянки.

– Нэтти… – Страх комом застрял в горле, мешая говорить. – Нэтти! Я…

Девушка обвела взглядом комнату. Стены, оклеенные обоями в мелкий цветочек, белые оконные рамы, ситцевые занавески, старый шифоньер, семейные фотографии в рамочках. Ах, вот где она! У Нэтти! Ну да… ночью Нэтти забрала ее из больницы и привезла к себе домой.

– Я… спала, да?

Реми только сейчас заметила, что судорожно вцепилась в халат негритянки.

– Спала, и, судя по тому, как ты металась во сне, тебе снился кошмарный сон, – сказала Нэтти, вставая с кровати.

– Верно, – вздохнула Реми, откидываясь на подушку. Страх понемногу проходил. – Послушай, неужели я вернулась домой всего пять дней назад, Нэтти? А мне кажется, прошла уже целая вечность.

Нэтти молча отдернула занавески. Реми зажмурилась и заслонила рукой глаза от яркого солнечного света.

– Который час?

– Почти одиннадцать.

– Не может быть! – переполошилась девушка и попыталась сесть, но сломанное ребро заныло, напоминая о себе.

Через десять минут Реми успела принять душ и переодеться в велюровый халат, который ей заботливо приготовила Нэтти. Налив себе черного кофе, она принесла чашку в гостиную. Негритянка сидела в кресле и решала кроссворд.

– Погоди минутку, – пробормотала Нэтти. – У меня несколько слов осталось. Сейчас закончу и сделаю тебе примочки из бодяги. Она хорошо снимает отеки.

– Спасибо, – кивнула Реми и, помявшись, добавила: – Вообще-то мне надо бы позвонить.

– Если хочешь поговорить без свидетелей, иди на кухню. Там тоже есть аппарат. А можешь позвонить отсюда, – Нэтти кивнула на бежевый телефон, стоявший возле дивана.

Реми с удовольствием оттянула бы неприятный момент, но понимала, что звонить все равно придется. Осторожно сев, она взяла трубку и набрала хорошо знакомый номер.

– Алло!

– Мама! Это Реми.

– Реми! Ты где? Что с тобой? – истошно, позабыв про светскую сдержанность, закричала мать и позвала мужа: – Фрезер! Фрезер! Иди скорее сюда. Реми звонит. – И тут же, не давая дочери вставить ни слова, торопливо заговорила: – Боже, мы так волновались! Просто голову потеряли! Представляешь, сегодня утром нам звонят из больницы и говорят, что ты исчезла!

– Реми, это ты? – выхватил у Сибиллы трубку Фрезер.

– Да. Не волнуйтесь, у меня все нормально.

– Ты где? Мы сейчас за тобой приедем.

– Нет! – решительно отрезала Реми. – Я не вернусь домой. Пока не вернусь. Вам не о чем тревожиться, со мной ничего не случилось.

– Да, но где ты?

Реми заколебалась, но все же ответила:

– Я позвоню попозже.

И повесила трубку.

Нэтти смотрела на нее с откровенным любопытством, и все же, как и прошлой ночью, воздержалась от вопросов. Сбежав из больницы, Реми сказала негритянке лишь, что на улице ее избили двое мужчин и она не хочет возвращаться домой.

Но Нэтти, безусловно, заслуживала большего доверия.

– Прости, я втравила тебя в такую неприятную историю, – с раскаянием сказала Реми, – но меня хотели отправить в психушку. Вот почему мне пришлось просить тебя о помощи.

Нэтти понимающе кивнула.

– Но это еще не все, – осторожно продолжила Реми и рассказала и про затонувший танкер, и про то, что она, по всей вероятности, увидела той ночью нечто, отнюдь не предназначенное для ее глаз.

– Тебе может угрожать серьезная опасность. Послушай, а стоит ли вникать во все эти подробности? – тревожно нахмурилась Нэтти.

– У меня нет другого выхода. – Реми нервно сжала в руках чашку. – Эти люди приказали мне не болтать языком и не задавать лишних вопросов.

– А ты молчать не собираешься, так? – Нэтти укоризненно покачала головой, но в ее глазах читалось явное одобрение.

– Сама посуди, как тут можно молчать? Нет, я обязательно должна докопаться до истины. Иначе откуда мне знать, кто мой друг, а кто враг? Кому верить? – Реми уныло уставилась на недопитый кофе. – Я, очевидно, встала кому-то поперек дороги. И чем больше об этом думаю, Нэтти, тем яснее мне становится, что между человеком, который напал на меня в Ницце, и двумя бандитами есть какая-то связь. Они все имеют отношение к «Дракону». Да-да, я уверена! Это не может быть простым совпадением.

Нэтти вскочила с кресла, кроссворд полетел на пол.

– Ты думаешь, кто-то специально поехал за тобой во Францию?

– Да, Нэтти. Тот, кому необходимо заткнуть мне рот, понимаешь? Тот, кто ссорился со мной в Ницце на площади Массена, а потом ударил. – Она горько усмехнулась. – Как, должно быть, этот человек радовался, узнав, что у меня отшибло память!

– И, верно, здорово огорчился, когда ты опять начала задавать вопросы.

– Да. – Реми задумчиво посмотрела на электрокамин, стоявший в гостиной. – Должно быть, он панически боится, что вот-вот я все вспомню… И кто знает? Может, он недалек от истины…

– А может, твои вопросы, что называется, попали в десятку.

– Вряд ли. Да и с кем я успела поговорить? С лоцманом и с Чарли, только и всего. Да, кстати! Совсем забыла! Я же должна была ему позвонить вчера вечером.

– Кто такой Чарли? – с подозрением спросила Нэтти.

– Чарли Эйкенс. Он работает в доке, где загружали танкер. Чарли собирался выяснить, кто был тогда занят на погрузке.

Реми набрала номер Эйкенса. После четвертого гудка трубку сняла женщина. Реми этого не ожидала и стушевалась. Почему-то у нее сложилось впечатление, что Чарли живет один.

– Здравствуйте! Позовите, пожалуйста, Чарли.

– Его нет, – деревянным голосом ответила женщина.

«Наверное, она недовольна, услышав женский голос», – решила Реми и поспешно добавила:

– Меня зовут Реми Купер. Чарли должен был разузнать кое-что для моей подруги, писательницы… Вы не знаете, когда он вернется?

– Никогда. – Голос женщины дрогнул. – Чарли умер.

Реми похолодела.

– Что вы говорите? Когда?

– Вчера. Он упал в реку и утонул.

– Вы уверены? – Реми и сама понимала нелепость своего вопроса.

Ее затошнило от страха. Господи, это она во всем виновата! Он погиб из-за нее… Она даже не заметила, как Нэтти взяла у нее из рук чашку.

– Напарник слышал крик Чарли, но не успел ему помочь. Чарли сразу же подхватило течением. – Женщина говорила отстраненно, словно сама не верила в реальность случившегося. – Чарли – мой брат. У меня никого, кроме него, не было. Сегодня утром водолазы нашли его тело. В похоронной конторе мне велели принести костюм. Говорят, надо хоронить его в костюме. Но почему? Почему, скажите на милость, если он терпеть не мог костюмов? Он даже в церковь отказывался идти в костюме, мама вечно с ним ссорилась из-за этого. «Богу все равно, во что я одет», – доказывал ей Чарли. Как вы думаете, его обязательно хоронить в костюме?

– Нет. Я думаю, нет, – потерянно пролепетала Реми. – Я… Простите… Простите.

Она повесила трубку и повернулась к Нэтти.

– Это сестра Чарли. Она говорит, он умер. Господи… – Реми охватил панический ужас. – Нэтти, ты видела вчерашние газеты? Там что-нибудь про это написано?

– Наверное, но я не обратила внимания.

Усевшись на ковер, они просмотрели газету от корки до корки и на самой последней странице действительно обнаружили крохотную заметку, в которой говорилось примерно то же, что сообщила Реми сестра Чарли. Несчастье, оказывается, случилось утром, и поиски тела продолжались целый день.

Реми оцепенело уставилась в газетный текст.

– Я знаю, о чем ты думаешь, – сказала Нэтти.

Реми долго молчала, не решаясь произнести вслух роковые слова.

– А что, если это не случайно? – наконец еле слышно прошептала она. – Что, если Чарли не упал в реку, а его толкнули? Кому-то могли не понравиться его вопросы, Нэтти! – Не выпуская из рук газету, Реми поднялась с ковра и принялась взволнованно расхаживать по комнате. – Одного из тех типов – не того, который меня избивал, а другого – я видела ночью в доке. Он тогда схватил меня за руку. Я узнала его голос!.. Да-да, он, наверное, перепугался, когда Чарли начал расспрашивать грузчиков, и постарался себя обезопасить.

Внезапно Реми пришла в голову еще одна мысль. Потрясенно посмотрев на Нэтти, она воскликнула:

– Послушай, а они ведь нарочно не стали скрывать убийство Чарли! Нет-нет, они даже хотели, чтобы я узнала. Для острастки, а то вдруг побои на меня не подействуют.

У Нэтти глаза округлились от ужаса.

– Господи, да что же такое ты могла увидеть в этом проклятом доке?

– Не знаю, – сокрушенно покачала головой Реми. – Вчера я разговаривала с Говардом Хэнксом, инспектором, который ведет расследование, и он предположил, что гибель «Дракона» – инсценировка, а на самом деле танкер цел и сейчас плавает где-то под другим названием. Он говорит, обломки, найденные потом береговой охраной, могли специально бросить в воду для отвода глаз. А команду… команду ловко подменили.

Нэтти даже рот разинула от изумления.

– Да он сумасшедший, этот твой инспектор!

– Ты так думаешь? Мне вообще-то тоже его гипотеза кажется неправдоподобной.

– Неправдоподобной? Да это просто несусветная чушь! – презрительно заявила Нэтти, поднимаясь с ковра. – Ты представляешь себе, сколько людей должно быть в курсе такой махинации? Экипаж танкера – это человек пятнадцать, не меньше. А тут целых две команды… Дальше. Как вторая команда попала на борт? В шторм вертолет не полетит. Значит, их привезли на катере, и там тоже были свидетели. Ну а теперь представь себе, что кто-то из этих тридцати пяти – сорока человек недоволен оплатой своих услуг. Вдруг ему покажется мало? Ты представляешь, какой тут простор для шантажа? И как дорого это обойдется махинаторам? В подобных случаях молчание действительно бывает на вес золота. Нет… тут что-то не то. Чем меньше людей знает о преступлении, тем дело надежней. Это аксиома.

– Пожалуй, ты права, – согласилась Реми, с удивлением глядя на негритянку. Нэтти сразила ее своей железной логикой.

– Еще бы! – хмыкнула та, усаживаясь в кресло. – Нет, я чувствую, разгадка кроется в самом начале этой истории: все произошло ночью в доке. Неужели ты совсем ничего не помнишь?

– Почти ничего, – уныло вздохнула Реми. – Помню только, что в доке стоял танкер и что какой-то мужчина схватил меня за руку.

– Ты говорила, в ту ночь был густой туман.

– Ну да…

– Так-так… Ну-ка закрой глаза и постарайся описать все как можно подробней.

Реми хотела было возразить, что это бесполезно, но потом покорно закрыла глаза и заговорила с расстановкой:

– Было темно. «Дракон» стоял в доке. Я вижу натянутые канаты и трап… На палубе двое мужчин…

– Опиши их.

– Было слишком темно. Я видела только силуэты. Один из мужчин поднес ко рту сигарету… – Реми резко открыла глаза и воскликнула: – Он курил, а ведь в этом месте курить нельзя! Там висит табличка «Курить запрещается».

– Мда, странно… – задумчиво протянула Нэтти.

– Я тоже не понимаю, как он мог курить рядом с нефтью. Ведь это же опасно!

– Может, танкер уже был полностью загружен?

– Тем хуже! Это все равно что курить на бензоколонке.

– Ладно, не забивай себе голову ерундой. Лучше попробуй еще что-нибудь вспомнить.

Реми снова закрыла глаза, но по-прежнему видела лишь черные очертания танкера и силуэты двух мужчин на палубе.

– Ничего, – раздраженно помотала головой она. – Ничего. Было слишком темно.

– Темно? – удивилась Нэтти. – А куда же подевались огни? Ведь во время ночной погрузки на корабле всегда горит море огней.

– Нет, – решительно заявила Реми. – Там огней почти не было. Только на мостике… Ой! – Реми, забывшись, ахнула и тут же согнулась от боли в ребре.

Нэтти вскочила с кресла и кинулась к ней.

– Да будь же ты поосторожнее! Тебе нельзя делать резких движений.

Она усадила Реми на диван.

– Постой! Погоди! Ты все не о том… – прошептала Реми, хватая ее за руку. – Я… я вспомнила, кто стоял на палубе. Там были Коул, Карл Мейтленд и усатый мужчина, которого Говард Хэнкс назвал специалистом по взрывам.

Реми уставилась в пустоту. Воспоминания нахлынули внезапно, как бурный речной поток.

– Потом… Что было потом, когда я заметила Коула? Наверное… наверное, я помахала ему рукой. А мужчина, тихо подкравшийся сзади, схватил меня и что-то сказал… что-то вроде: «Поаккуратней, крошка!» И добавил: «Что ты тут вынюхиваешь?» У него был уоки-токи… Да-да! На поясе этого типа висел передатчик, и… я услышала голос… Он говорил… так, погоди минутку… А, вот: «Насос сломался, вода заливает палубу…» Вода… Боже мой, Нэтти! Вода! Наконец-то… – вздохнула Реми, но не испытала при этом ни радости, ни облегчения. – Наконец-то мы знаем разгадку. Нефти на борту «Дракона» не было, вместо нее в цистерны закачали воду. А Мейтленд сказал, что они берут с собой большой запас воды для питья и хозяйственных нужд. И я, как дура, ему поверила!

– Тогда, может, и поверила, – возразила Нэтти, – но позднее, когда страховая компания подняла шум, у тебя зародились сомнения.

Однако Реми ее не слушала. Господи, как же ей сейчас было горько! Как тошно!

– Ты не понимаешь, Нэтти, – прошептала она. – Коул был с ними! Он вместе с Мейтлендом следил за тем, как баки наполняются водой. Значит, он тоже преступник…

Сколько раз она отметала страшные подозрения, но теперь уже невозможно по-страусиному прятать голову в песок. Слишком живо, слишком отчетливо она помнит Коула, стоявшего на капитанском мостике рядом с Мейтлендом. Да-да, они стояли рядом, и лицо Коула было видно совершенно отчетливо.

– Тебе больно, – Нэтти погладила ее по руке. – Я понимаю… Каждой женщине хочется думать, что ее любимый – самый лучший на свете. На самом деле таких мужчин, конечно, днем с огнем не сыщешь, но женщинам от этого не легче.

Реми кивнула, с трудом удерживаясь от слез.

Неужели это Коул напал на нее в Ницце? Он, правда, говорит, что был тогда в Новом Орлеане, но откуда ей знать, не обманывает ли он ее? У нее же нет доказательств.

Реми представила себе, как она была потрясена, узнав о предательстве Коула. Наверняка разразился страшный скандал… Однако ей все же не верилось, что он мог подослать к ней бандитов.

– Это дело рук Мейтленда! Он встретил меня возле дока, когда я разговаривала с Чарли, и велел меня припугнуть.

Реми осторожно потрогала опухшую щеку. Хоть это обвинение с Коула снято. Слабое утешение, разумеется, но все-таки…

– Мне Мейтленд никогда не нравился, – заявила Нэтти. – Он похож на барракуду. Она тоже такая с виду неприметная, притаится в уголке с невинным видом, а потом как разинет пасть да как покажет зубы!

– Погоди, Нэтти! – Реми с трудом поднялась с дивана и снова заходила взад и вперед по комнате. – Тут концы с концами не сходятся. Насчет Мейтленда мне все ясно. Он два раза огреб деньги за нефть. Но Коул что от этого выиграл? «Кресент Лайн» заплатила за груз авансом. Я сама видела квитанцию.

– Сразу чувствуется, что в тебе нет криминальной жилки, дорогая, – покачала головой Нэтти. – Как же ты не понимаешь? Коул получил деньги от Мейтленда. Они вошли в долю и разделили барыши.

– Да, наверное, – устало вздохнула Реми. – Но ведь это нужно доказать?

– При аудиторской проверке компании Мейтленда вполне могут обнаружиться большие суммы, переведенные на счет каких-то неизвестных компаний. Деньги могли «отмываться» даже через несколько фирм и только потом попадали в руки Коула. – Нэтти помолчала и сочувственно спросила: – Что ты собираешься делать?

– Не знаю. – Реми подошла к окну и, отодвинув тюлевую занавеску, посмотрела на тихую, по-воскресному пустынную улицу. – Для начала я хочу узнать подробности гибели Чарли. Надо все-таки понять, это несчастный случай или… Короче, завтра я иду в полицию.

Мимо окна вприпрыжку пробежала по тротуару маленькая негритяночка. Оборки розового платьица колыхались, соломенная шляпка с лентами, красиво завязанными под подбородком бантиком, подпрыгивала на голове. Реми так захотелось взять малышку за руку и тоже стать по-детски беззаботной и наивной. Но, увы, это было невозможно.

27

В доме царила тишина. Реми сразу же поняла, что Нэтти ушла. Она сонно обвела взглядом гостиную и побрела в кухню. Розовые шлепанцы Нэтти были ей великоваты и хлюпали на ноге. В кухне тоже было тихо. Только настенные часы, сделанные в виде кота с двигающимися глазами и хвостом, укоризненно тикали, выговаривая девушке за то, что она такая соня. Стараясь не смотреть на стрелки, Реми подошла к кофеварке и заметила листок бумаги, прислоненный к стеклянному графину.

Записка!

«Реми! Поскольку твоя сумка осталась в больнице, то возьми эти деньги, вдруг пригодятся.

Не скучай. Я вернусь после работы.

Нэтти».

К записке была прикреплена двадцатидолларовая бумажка. Реми сунула ее в карман халата, который, как и шлепанцы, и ночную сорочку, и грим для замазывания синяков, предусмотрительно положенный на полочку в ванной, одолжила ей заботливая негритянка. Реми благодарно улыбнулась, но неожиданно взгляд ее упал на газету, и улыбка исчезла. Газета была раскрыта на странице, где печатались некрологи.

«Эйкенс Чарлз Лерой, 57 лет»…

Реми не успела взять в руки газету, как к дому подъехала машина. Реми насторожилась. Кто это? Нэтти на работе… Должно быть, это к соседям?

Но нет, судя по звуку захлопнувшейся дверцы машина остановилась совсем рядом. Реми выглянула в кухонное окно, но ничего не увидела.

В следующую минуту в дверь позвонили. Борясь с подкатывающим к горлу страхом, Реми поспешно сказала себе, что это какой-нибудь торговец. Ну да! Кто ж еще? Родственники Нэтти пожаловать не могут – они считают, что дома никого нет, ведь Нэтти им не рассказывала о ее приезде.

Звонок повторился. Громкий, настойчивый, даже настырный. От этого незваного гостя легко не отделаешься, с ужасом поняла Реми.

И действительно, он решительно забарабанил в дверь.

У Реми затряслись поджилки. Она уже не сомневалась, что в дверь ломится мужчина, а когда увидела, как он дергает и поворачивает дверную ручку, впала в панику. Ненакомец явно не верил, что никого нет дома.

Затем неожиданно наступила тишина.

«Неужели пронесло?»

Боясь поверить своему счастью, Реми бесшумно подбежала к окну гостиной, откуда было видно крыльцо. Слава Богу, оно оказалось пустым. Но почему не слышно отъезжающей машины?

И тут она заметила свой малиновый свитер на подлокотнике дивана. Диван стоит прямо напротив окна; если человеку, стучавшему в дверь, известно, что она была в этом свитере в субботу, он сразу поймет, где ее искать.

Реми потянулась убрать свитер, как вдруг раздался звон разбитого стекла. Господи! Он зашел с черного хода! Там ведь стеклянная дверь! Реми бросилась к выходу. Заперто. Она открыла дрожащей рукой замок и…

– Реми!

В проеме гостиной вырос Коул.

Реми похолодела от ужаса. Уже не сомневаясь в виновности Коула, она затравленно смотрела на него.

– Не бойся, Реми! Это я. – Коул ободряюще улыбнулся. – Я не хотел тебя напугать.

Расскажи ей кто-нибудь неделю назад, что появление Коула повергнет ее в такой ужас, Реми в ответ только посмеялась бы. Но теперь… Теперь ее не оставляло воспоминание о свиной маске. Девушка гнала от себя страшные мысли, старалась не думать о случившемся, но память о пережитом ужасе была слишком свежа. Бандиты не побоялись напасть на нее во время карнавала, на глазах у толпы, а значит, могли настигнуть ее повсюду. От них никуда не деться…

Коул шагнул к ней. Девушка вжалась в дверь.

– Не бойся, Реми, – повторил Коул. – Я не причиню тебе зла.

Реми хотелось крикнуть, что он уже причинил ей зло… непоправимое зло: подорвал веру в любовь, совершил предательство… Но, как в кошмарном сне, изо рта ее не вырывалось ни звука.

– Клянусь, я не сделаю тебе ничего плохого, Реми. Не бойся! – приговаривал Коул, словно успокаивая испуганного ребенка.

А она и вправду была сейчас по-детски беспомощна и беззащитна.

Реми отвернулась от Коула и уткнулась лбом в закрытую дверь. По щекам ее потекли слезы. Она всю жизнь считала себя неуязвимой, но мужчины, напавшие на нее два дня назад, одним махом разрушили эту иллюзию. Она не желала признавать горькую правду, гнала ее от себя, но семя страха было уже посеяно в ее душе. И когда Реми узнала про гибель Чарли, это семя мгновенно проросло.

Коул положил руки ей на плечи. Реми вздрогнула и рванулась в сторону.

– Нет! Нет! Не прикасайся ко мне!

Однако на Коула эти крики не подействовали. Он взял ее за плечи и повернул лицом к себе. Реми упиралась, но Коул, естественно, оказался сильнее. Господи, как она ненавидела свою женскую слабость и беспомощность!

– Ну-ну, успокойся, – прошептал Коул. – Все хорошо. Я не дам тебя в обиду. Не бойся.

И как ни смешно, Реми ему поверила! В объятиях Коула было так покойно! И так хотелось поплакать на его плече.

«Этого еще не хватало!» – сердито подумала Реми, подавляя рыдание, но Коул словно угадал ее мысли.

– Поплачь. Поплачь, милая, – ласково сказал он, прижимая Реми к груди. – Ты столько пережила за эти дни, столько страху хлебнула!

И Реми словно прорвало. Она зарыдала в голос. Коул гладил ее по голове, бормоча слова утешения, но Реми не слушала. Ничего не значили для нее эти слова, ибо произошло непоправимое. Она оплакивала свою любовь, безвозвратно утраченный душевный покой и Чарли, бедного Чарли Эйкенса, которого уже не воскресить.

Бог весть сколько длилась эта сцена. Наконец Реми немного пришла в себя.

– Как… как ты узнал, что я здесь? – хрипло спросила она, не в силах встретиться с Коулом взглядом.

– Я искал тебя повсюду, а сегодня утром по дороге на работу вдруг вспомнил про твою привязанность к Нэтти и решил заглянуть сюда. – Коул прижался губами к волосам Реми и прошептал ей на ухо: – В субботу, когда мы расстались, я пытался уверить себя, что мы расстаемся навсегда. Но в воскресенье утром ко мне явился твой брат. Он думал, ты у меня прячешься… Почему, Реми? Почему ты убежала к Нэтти? Что случилось?

Но она лишь покачала головой.

– Ладно, – Коул погладил ее по спине. – Это не важно. Я хочу всегда быть с тобой, Реми. Хочу состариться рядом с тобой. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Да, – еле слышно прошептала она.

Неужели это возможно? Реми неуверенно подняла на Коула глаза.

Он прикоснулся к ее синякам сначала кончиками пальцев, потом губами. От каждого его жеста веяло такой неподдельной нежностью и любовью, что Реми чуть не заплакала снова.

– Коул… Я вспомнила, что было ночью в доке, – сказала она, сжигая за собой корабли. – Все вспомнила!

Коул застыл. Реми не отваживалась на него посмотреть. Пока не отваживалась…

– И… что ты намерена предпринять? – осторожно спросил он.

– Не знаю.

– Ты мне поможешь? – Пальцы Коула судорожно сжали ее плечи. – Мне нужна твоя помощь, Реми.

Реми открыла глаза и уперлась взглядом в его галстук. Чарли… Если его убил Мейтленд – а она уже не сомневалась, что Чарли убили, – то, может быть, Коул об этом не подозревал? Хотя… какая разница? Подозревал, не подозревал… Чарли-то все равно не вернуть!

– Я не могу тебе помочь, Коул, – выпалила Реми.

– Почему, черт побери? – взорвался он. – Все потому же, да? Из-за родных? Так вот, учти, я не шучу. Я не позволю им меня погубить. Это еще неизвестно, кто кого погубит.

– Коул, ты сам себя губишь, – воскликнула Реми, наконец собравшись с силами и поглядев Коулу в глаза. – Ты все еще не хочешь принять их условия? Если бы ты пошел им навстречу, тебе было бы…

– Я не могу, Реми. Даже ради тебя.

– Коул, мне ничего не нужно! Я люблю тебя. Просто люблю. Почему ты отказываешься мне верить?

В серых глазах сквозила печаль.

– Как ни странно, я верю. Но все зашло слишком далеко. Я уже не могу отступить.

Так… Выходит, он знал про Чарли…

– Я тоже, – упавшим голосом произнесла Реми.

– И нам нечего больше сказать друг другу?

– Нет.

Коул посмотрел на нее долгим прощальным взглядом и вышел, не оглянувшись.


Такси остановилось на тихой улочке. Реми протянула водителю десятидолларовую бумажку – остаток денег, одолженных ей негритянкой, – и сказала:

– Сдачи не надо.

Почему-то, подойдя к воротам, она замедлила шаг и немного постояла, с тоской глядя на белый дом с колоннами и на две прекрасные магнолии, которые, словно часовые, стояли на лужайке перед входом.

Потом подошла по заасфальтированной дорожке к крыльцу. Как и следовало ожидать, дверь была заперта. Реми потянулась к тяжелому дверному молотку…

Через минуту на стук выбежала Нэтти. Бросив на девушку испытующий взгляд, негритянка сразу все поняла и уныло вздохнула.

– Я вижу, ты уже побывала в полиции. А я-то, признаться, надеялась, что мы с тобой ошибались.

– Я тоже, – мрачно откликнулась Реми и, зайдя в холл, поинтересовалась: – Где они?

– В солярии. С мистером Марком. Все сходят с ума от беспокойства.

– Могу представить. – До Реми уже донесся тревожный гул голосов.

Внезапно ее охватили тревожные предчувствия. Однако нельзя избежать объяснения. Она обязана исполнить свой долг перед Чарли.

Гейб заметил ее первым.

– Реми!

И тут же на нее обрушился шквал голосов, взбудораженных, укоризненных и безмерно счастливых. Но Реми не слушала, что они говорят – это отвлекло бы ее от того, ради чего она вернулась домой.

– Ты понимаешь, как мы за тебя волновались? – Гейб усадил сестру на диван и сел рядом, ласково обнимая ее за плечи.

– Где ты пропадала? – накинулся на нее отец. – Что это за выходки? Неужели ты не понимаешь…

– Не ругай девочку, Фрезер. Посмотри, как она устала. – Мать протянула Реми чашку: – Выпей чайку.

Но Реми словно оглохла. Уткнувшись взглядом в чашку, на дне которой темнели чаинки, она сказала:

– Я вспомнила… Ночью перед отплытием «Дракона» я была в доке и все видела.

Родственники потрясенно умолкли.

– Нефти на борту не было, – продолжала девушка. – В баки залили воду.

– Ты… ты уверена, Реми? – вкрадчиво спросил Гейб.

– Да. – Реми подняла глаза на дядю, застывшего возле дивана, и добавила: – Ланс был прав. В этом замешан Коул. Коул и Карл Мейтленд.

– Коул? – Отец подскочил на стуле как ужаленный. – С чего ты это взяла?

– Они стояли вдвоем на мостике и смотрели, как в баки закачивают воду. Ловкая затея, ничего не скажешь. Мейтленд дважды выручил деньги за нефть и поделился с Коулом. Потом старый, обветшалый корабль взорвали и потребовали страховку.

Марк даже присвистнул от удивления.

– Мда, хитроумный замысел.

– И ты все знала? – сурово спросил Гейб.

Реми нерешительно кивнула.

– А почему молчала?

Реми пожала плечами.

– Наверное, у меня еще оставались сомнения. А может, не хотелось верить в виновность Коула. Помните, вы говорили, что, когда мы были во Франции, я собиралась немного попутешествовать одна? Наверное, хотела спокойно все обдумать и принять правильное решение. Хотя… честно говоря, этого я не помню. – Реми запрокинула голову и еле слышно добавила, пристально глядя в потолок: – А вдруг это Коул напал на меня в Ницце? Он, правда, утверждает, что был в то время в Новом Орлеане…

– Он так говорит? – нахмурился Гейб.

– Да. А ты знаешь, где он был на самом деле?

Гейб не спеша подошел к сервировочному столику, налил в бокал виски и добавил несколько кубиков льда.

– Коул был в Марселе, – заявил он, с вызовом глядя на Марка. – А от Марселя до Ниццы на самолете рукой подать – минут за двадцать пять можно добраться. Значит, он вполне мог побывать в Ницце. Разумеется, втайне от нас, но не от тебя, Реми.

– Да, – согласилась она и потрогала синяк на левой скуле. – Но это дело рук Мейтленда.

– Мейтленда? – изумился Гейб. – Но ты же говорила, что не знаешь бандитов.

– Я не знаю их по именам, но голос одного из них сразу же показался мне знакомым. Этот человек остановил меня той ночью в доке. Я уверена, он работает на Мейтленда.

– Почему ты так думаешь?

Реми рассказала родным о том, как недавно опять побывала в доке и как Мейтленд застал ее за разговором с Чарли. А потом Чарли начал по ее просьбе выяснять фамилии людей, загружавших танкер, и погиб.

– Это не был несчастный случай. Сегодня утром мне дали прочесть протокол. На щеке у Чарли был кровоподтек. Такой же, как у меня… как будто его ударили. Следователь считает, Чарли мог наткнуться в воде на какую-нибудь палку или железку, но я уверена, что его оглушили и сбросили в реку.

– Однако доказать это будет трудно, – заметил Гейб. – Если бы были свидетели, тогда другое дело…

– Свидетелей двое, но один видел Чарли только после того, как его столкнули в воду, а второй… второй, наверное, и есть тот самый человек, который все это сделал.

Реми старалась говорить бесстрастно, как робот. Она чувствовала: стоит ей дать хоть немного воли эмоциям, и с ней случится истерика.

– Ах, вот как? Все это лишь твои догадки… – протянул Гейб.

– Ну конечно. Доказательств у меня нет.

– Так я и думал. – Брат снова сел рядом с Реми и взял ее за руку. – Послушай… давай договоримся: отныне мы будем действовать сообща. Хватит играть в частного детектива, сестренка.

Реми кивнула, но на всякий случай поинтересовалась:

– Что ты намерен предпринять?

– Для начала, – вмешался в разговор Марк, – ты дашь свое согласие на увольнение Бьюкенена, и мы его сегодня же выгоним. После чего сможем свободно вести переговоры со страховой компанией.

– Погодите! – воскликнула Реми, обращаясь к отцу и Гейбу. – Я не понимаю… Неужели вы дадите ему возможность уйти от ответственности?

– А ты считаешь, мы должны заявить в полицию? – спросил Гейб.

– Почему бы и нет?

– Ну… в принципе, да. Но на самом деле это пустая трата времени. – Брат крепко держал Реми за руку, не давая ей вырваться. – Подобные преступления практически всегда остаются безнаказанными. Шума в газетах будет много, но шансы упечь Коула за решетку ничтожно малы.

– Да, как ни тяжело это признавать, но Гейб прав, – со вздохом подтвердил отец. – И потом… мы не должны забывать, что тень подозрения непременно падет и на нашу компанию. В результате нас еще и обвинят в махинациях.

– Да, от такой известности потом не будешь знать куда деваться, – поддакнул дядя Марк. – В нашем городе люди обожают скандалы. Вспомните, как они себя ведут, когда на дороге случится авария. Машины ползут еле-еле – всем хочется насладиться видом крови и мучениями несчастных жертв. Можно подумать, они чувствуют полноту жизни, только глядя, как человек корчится в агонии.

– Да, но как же Чарли? – запротестовала Реми.

– Мы непременно обсудим эту проблему, – заверил ее Гейб. – Но я буду с тобой откровенен, Реми. Чарли всего лишь обещал тебе навести справки. Для обвинения в убийстве этого недостаточно. Равно как и синяка на лице трупа. Тем более что, по мнению следователя, Чарли ударился, когда упал в воду. Для того чтобы выиграть такое дело, нужен гениальный адвокат. А где ты его найдешь? Нет, мне очень жаль, но…

– …такова жизнь, – закончила за него фразу Реми и, высвободив руку, вскочила на ноги.

– Боюсь, что да, – серьезно подтвердил брат.

Она уже с трудом справлялась с волнением.

– Реми, – ласково сказал отец, – по-моему, ты считаешь себя виноватой в смерти этого человека. Тебе кажется, не попроси ты его о помощи, он был бы сейчас жив. Но пойми, никто из нас не знает и не может знать этого наверняка! Даже если его убили, ты не виновата.

Реми очень хотелось возразить, но она промолчала.

Солнечные лучи, словно острые копья, пронзали крону большого дуба и ярко освещали скелеты розовых кустов в цветнике, которым так гордилась ее мать.

– А как вы поступите с Мейтлендом? – еле слышно спросила Реми. Ее почему-то начало подташнивать.

Наступила томительная пауза.

– С Мейтлендом… с Мейтлендом дело обстоит немного проще, – наконец заговорил Марк. – Как-никак он человек нашего круга. Мы можем на него воздействовать… конечно, очень осторожно. Но поверь, Реми, мы этого так не оставим!

– Да, с Мейтлендом мы разберемся сами, – поддержал Марка Фрезер. – Ты и так достаточно потрудилась. Предоставь остальное нам. – Хорошо. – Реми отвернулась от окна и пробормотала, пряча глаза: – Вы извините, но я пойду к себе. Мне надо переодеться.

– Ты устала, дорогая, – сочувственно произнесла мать. – Еще бы! Это же все на нервах. Может, прислать к тебе Нэтти? Пусть принесет тебе что-нибудь перекусить. А потом ты, наверное, захочешь вздремнуть?

– Да. – Реми рассеянно кивнула и поспешила уйти.

Ей было тошно смотреть, как они стараются замазать скандал. Хотя, в сущности, родители были правы. Да она и сама понимала, что, даже если Коула и Мейтленда осудят за мошенничество – естественно, после долгих проволочек и нескольких апелляций, – они все равно отделаются легким испугом. Приговор скорее всего будет условным. А страховая компания не перестанет требовать от «Кресент Лайн» возмещения убытков. Так для чего же устраивать шумиху?

Поэтому родители проявляют здравомыслие, предлагая все уладить потихоньку. И, пожалуй, она с ними согласится. Но не ради них, а из эгоистических соображений: ей не хочется, чтобы Коул пострадал.

– Прости меня, Чарли! – прошептала Реми, уныло плетясь в свою комнату.

Холодный, пронзительный ветер задувал сквозь балкон на второй этаж. Реми немного поколебалась, но все же поставила поднос с остатками еды на низенький столик и подошла к двери, собираясь ее закрыть. Внезапно к дому подъехала машина.

Коул… Реми окаменела. Зачем он явился? Широкий балкон загораживал вид на крыльцо, и Реми кинулась к лестнице. В последний момент, уже выбегая из комнаты, она краем уха услышала визг тормозов и поняла, что вслед за Коулом приехал кто-то еще.

Мирную тишину нарушил громкий стук дверного молотка. Нэтти отодвинула засов и чуть не упала, потому что дверь распахнулась настежь.

Коул ворвался в дом и, дико озираясь, завопил:

– Где она? Где, черт побери! Я должен ее увидеть! Где она?

– Коул… – Реми растерянно остановилась на середине лестницы.

Она никогда в жизни не видела его таким разъяренным. Об него сейчас впору было зажигать спички.

Коул кинулся было к ней, но в этот момент в дом вбежал расстроенный Марк. Он схватил Коула за рукав.

– Бьюкенен! Я говорил вам…

– А я говорю, что хочу это услышать от нее самой! – прорычал Коул и, стряхнув руку Марка, поднял глаза на Реми. – Я хочу услышать это от тебя.

– О чем вы спорите? – спросила Реми дядю.

– Он не верит…

– Нечего ей подсказывать! – рявкнул Коул. – Пусть говорит сама.

– Ты… ты спрашиваешь про…

– Да! Повтори при мне, что ты им сказала, – процедил сквозь зубы Коул.

Реми зажмурилась, но тут же открыла глаза и посмотрела на него в упор.

– Мне очень жаль, Коул, но я видела ночью в доке тебя и Мейтленда. Вы закачивали в танкер воду.

– Это гнусная ложь!

Реми вздрогнула, напуганная его яростным криком, но Марк ловко отвлек огонь на себя.

– Бьюкенен, вы же сами признались, что были в доке вместе с Мейтлендом.

– Да, но…

– Коул, пожалуйста, перестань! – взмолилась Реми. – Мне и так больно.

– Ах, вот как? – обрушился он на нее с упреками. – Но ведь ты только сегодня признавалась мне в любви. Чему прикажешь верить? Тому, что ты говорила утром, или…

– Коул, я тебе не лгала. Я действительно люблю тебя…

– Оставь эти сказки для своих богатеньких дружков, – негодующе прервал ее Коул. – Теперь я понимаю, почему женское коварство вошло в пословицу. – Он повернулся к ней спиной и презрительно бросил Марку: – Вы добивались моей отставки? Ну так вы ее получили! Можете сказать миссис Франкс, что я освобождаю рабочее место. Пусть соберет мои вещи и завезет их ко мне домой.

Коул бросился к выходу.

– Подожди! – Реми побежала за ним, но Марк перехватил ее по дороге.

– Пусть уходит. Так будет лучше.

И дверь за Коулом захлопнулась.

28

В последний день карнавала в муниципалитете устроили грандиозный бал. Подмостки, на которых должен был восседать король карнавала и его свита, задрапировали блестящей тканью. Хрустальные люстры сверкали, зал утопал в море огней. Белая ковровая дорожка устилала ступеньки трона. Впрочем, и трон, и вся сцена пока пустовали.

Реми сидела там, куда допускались только избранные: жены и матери, друзья и подруги членов элитарного клуба Комуса, а также те, кто недавно удостоился высокой чести вступить в него. В салоне красоты ей сделали высокую прическу и искусно замазали синяки, наложив на лицо толстенный слой грима – как бы надели на него маску. Улыбаться, правда, было нельзя – грим моментально растрескался бы. Однако Реми и не хотелось улыбаться.

Она придвинулась поближе к матери – та что-то ей сказала, но замечание Сибиллы не требовало ответа, и Реми опять повернулась к сцене, терпеливо дожидаясь начала концерта. В ушах у нее были длинные серьги с изумрудными подвесками, спускавшимися до самых плеч.

По старому обычаю, привезенному в Новый Свет из Европы, бал-маскарад открывался праздничным шествием. Впереди гордо вышагивал король прошлогоднего карнавала, следом шла его свита, а за ней – члены клуба в костюмах, украшенных бисером и разноцветными перьями. Реми бесстрастно отнеслась к пантомимическому приветствию, разыгранному участниками шествия, и притворилась, будто ей любопытно посмотреть на новых членов клуба, одевшихся по столь торжественному случаю в строгие белые костюмы.

Во время парада масок она рассеянно теребила золотую цепь с бриллиантовыми подвесками, которой была перехвачена ее тонкая талия. Но потом, когда Комусу начали представлять важных гостей, усилием воли заставила себя сосредоточиться.

После окончания торжественной части начались танцы. Распорядитель бала торжественно приглашал на середину зала избранных гостей, называя их по именам. Первыми пошли танцевать Сибилла с Фрезером и Гейб с новой подружкой. Вскоре оркестр заиграл следующую мелодию, Реми услышала свое имя и пошла танцевать с отцом. Усыпанная блестками блузка переливалась, так что была незаметна тугая повязка, предохранявшая сломанные ребра. На третий танец Реми галантно пригласил Гейб. Вскоре «танцы по списку» закончились, и началось общее веселье, в котором, правда, опять-таки участвовали только члены клуба и их дамы.

С тоской глядя на кораллово-красные, оранжевые, небесно-голубые, фиолетовые и белые наряды из тафты и атласа, шифона и шелка, Реми не могла дождаться, когда же грянет карнавальный гимн, ежегодно завершавший этот бал. Гимн, как и положено, был шуточным, но его исполняли нарочито серьезно.

Если я тебя разлюблю,

На яблонях вырастут бараньи головы,

Луна превратится в сыр,

У устриц отрастут ножки,

А коровы начнут откладывать яйца,

Если я тебя разлюблю…

Однако сегодня даже этот дурашливый текст не вызывал у нее улыбки.

Подавив вздох, Реми поднесла к губам бокал. Музыка, смех, веселые голоса… Все это прекрасно, но при чем тут она? Что она здесь делает?

«Как что? – ехидно напомнил внутренний голос. – Ты соблюдаешь приличия».

Ну да! Родные чуть ли не на коленях умоляли ее поехать на бал, поскольку накануне вечером по городу разнесся слух, что Коул Бьюкенен ушел с поста президента «Кресент Лайн». О романе Коула с Реми Жардин, разумеется, было широко известно, и, если бы она не появилась на балу, все единодушно решили бы, что в семье Жардинов произошел серьезный раскол.

Итак, теперь приличия соблюдены. Неужели нужно торчать здесь до самого конца? Нет, она достаточно помучилась! Дальше они и без нее обойдутся!

Реми встала со стула и отправилась на поиски Гейба или отца. Ни среди танцующих пар, ни в оживленной толпе светских болтунов их не оказалось. Значит, они сидят в баре за сценой. Это была святая святых, где сильные мира сего беседовали о делах и политике, а иногда – для разнообразия – о гольфе, футболе и охоте. Приглашение в бар за сценой считалось огромной честью, которой удостаивались немногие, однако Реми об этом даже не подумала. Равно как и о том, что для прекрасной половины человечества доступ в бар был традиционно закрыт. Она устала от этих глупых мальчишеских ритуалов, секретов и стараний во что бы то ни стало соблюсти приличия.

Однако при входе в бар ее остановили.

– Сожалею, но туда нельзя.

– Мне срочно надо поговорить с моим отцом, Фрезером Жардином.

– Хорошо, – после некоторого колебания сказал швейцар. – Только вы подождите здесь, мисс Жардин.

В другой раз Реми из озорства непременно пошла бы за ним, но сегодня ей хотелось лишь поскорее уехать домой. Она покорно остановилась в дверях и вдруг увидела Гейба. Реми чуть было не окликнула его, но в последний момент заметила, что рядом с ним стоит Карл Мейтленд.

Девушка ахнула и выронила бокал.

С Мейтлендом в ту ночь был Гейб, а не Коул! Теперь она отчетливо вспомнила – Коула она видела на мостике днем, недаром эта картинка так ярко запечатлелась в ее памяти. А ночью она видела Гейба. Гейба… Воспоминания наложились одно на другое – вот отчего она их перепутала!

И тут же в ее ушах зазвучал голос французского психиатра. Он предупреждал: она не обязательно будет вспоминать все в хронологическом порядке. Вполне может статься, что прошлое будет воскресать в ее памяти разрозненными фрагментами, мозаично.

Гейб заметил сестру и заулыбался, но в следующий миг по лицу его разлилась мертвенная бледность. Он понял! Понял, что она все знает. И Мейтленд тоже. Глаза Мейтленда грозно вспыхнули, он сделал шаг в сторону девушки. Гейб попытался его остановить, но не смог. Реми бросилась бежать. Так животное, почуяв опасность, пытается спастись бегством.

Реми хотела выбежать на улицу, но Мейтленд угадал ее намерения и, срезав путь по диагонали, уже приближался к выходу. Тогда она метнулась вбок и скрылась в лабиринте коридоров. Что делать? Мысли скакали и путались. Теперь понятно, почему Гейб не хотел заявлять в полицию об убийстве Чарли и возбуждать уголовное дело против Мейтленда. Мейтленд ведь был его сообщником! Гораздо проще было потихоньку договориться со страховой компанией и свалить вину на Коула.

Коул…

Реми заметила в маленькой нише несколько телефонов-автоматов.

– Господи, только бы он был дома! – молилась она, торопливо набирая номер.

– Алло!

– Коул, это Реми! Я…

В трубке раздались короткие гудки.

Он не желает с ней разговаривать! Реми потрясенно застыла, но потом все же позвонила Коулу еще раз.

– Это был Гейб, а не ты! – выпалила она, едва Коул подошел к телефону. – Я просто забыла, а сейчас увидела его рядом с Мейтлендом – и вспомнила. Пожалуйста, не вешай трубку! Я прошу прощения. Ты не виноват. Теперь я это знаю.

– Твое раскаяние запоздало, Реми.

– Нет! – задыхаясь, воскликнула она. – Нет! Не говори так! Они знают, что я все вспомнила, а значит, мне известно, кто убил Чарли Эйкенса. Убийца – Мейтленд. Он меня ищет. Я не могу обратиться в полицию. Гейб выдаст меня за сумасшедшую. Расскажет про амнезию, про побои на улице. Коул, это Мейтленд меня избил. Чтобы я испугалась и помалкивала. Господи, да я, по-моему, заговариваюсь… – Реми истерически хохотнула и умолкла, борясь с паническим страхом.

– Ты где? – отрывисто спросил Коул.

– В муниципалитете.

– Оставайся там. Я сейчас приеду.

– Не могу. Он меня ищет.

– И, похоже, нашел! – раздался над ухом Реми грозный голос, и Мейтленд схватил ее за руку.

Трубка упала. Холодные глаза Мейтленда зловеще блеснули из-за элегантных золотых очков. Он заломил Реми руку за спину. Она вскрикнула от боли.

– Не ори, – спокойно сказал Мейтленд. – Иначе придется снова расквасить твою прелестную мордашку, а мне бы этого не хотелось. Синяки, я вижу, у тебя уже начали проходить. Да и выносить тебя пьяную из зала было бы неловко. Ты понимаешь, что я говорю?

– Да, – еле слышно прошептала Реми.

– Вот и хорошо. А сейчас мы немного прогуляемся. Медленно и без шума. Ясно?

Реми кивнула.

Неужели он серьезно надеется протащить ее мимо охранников, отделяющих при входе в здание «чистую» публику от «нечистой»? Они же сразу все поймут! Или он думает, она пойдет за ним покорно, как корова, которую ведут на убой?

Однако Мейтленд неожиданно повел ее в другую сторону, и очень скоро, увидев боковую дверь, Реми поняла его замысел.

Мейтленд отодвинул засов и вытолкнул ее на темную улицу. В лицо Реми пахнуло ночной свежестью. Двери автоматически закрылись.

– Куда вы меня тащите?

– Прокатиться за город.

Значит, они идут на стоянку… А там наверняка будут люди!

Но увы, ожидания Реми снова не оправдались. Держась в тени здания, Мейтленд поволок ее вдоль стены. Черный «БМВ» стоял прямо возле ворот. Ни одной живой души не было поблизости, и Реми совсем пала духом.

Мейтленд явно почувствовал ее отчаяние и усмехнулся:

– Все идет как по маслу, детка?

– На этот раз вам не выйти сухим из воды, – попробовала припугнуть его Реми.

– Не смеши меня, – поморщился Мейтленд. – Ты насмотрелась дешевых телесериалов.

– Но посудите сами! – Реми старалась говорить как можно хладнокровней. – Сначала Чарли, потом я… Вам не кажется, что это может вызвать подозрения?

– А ты читала во вчерашней газете про юную наркоманку? Бедняжка хватила лишку и окочурилась. Между прочим, была отличницей, из небогатой, но приличной семьи. Короче говоря, средний класс. Такие, по нашим представлениям, не балуются кокаином. Помнится, я прочитал и подумал: «А какой шум поднялся бы, если бы это была дочь миллионеров! Вот тогда бы полиция занялась наркоторговцами, а так никому нет до них дела».

– Мои родные никогда не поверят в эту чушь.

– У них не будет выбора, – отрезал Мейтленд и добавил, снова переходя на благодушный тон: – Да и потом, родители всегда узнают последними, что их чадо балуется наркотиками.

– Нет… нет! – потрясенно прошептала Реми.

– Да ты не переживай! Тебе будет хорошо. Ты даже не заметишь, как все кончится.

Это верно: если она сядет с ним в машину, все действительно будет кончено. Надо бежать. Бежать, пока не поздно!

Мейтленд держал ее по-прежнему цепко, но Реми надеялась, что, открывая дверцу машины, он хоть на секунду ослабит хватку. И тогда надо будет не упустить шанс… может быть, единственный шанс на спасение.

Однако, приблизившись к автомобилю, Мейтленд еще сильнее стиснул ее запястье. Реми закусила губу, стараясь не обращать внимания на боль в боку, и что было силы ударила Мейтленда по коленке.

Он громко охнул и разжал пальцы. Реми бросилась бежать, приподняв подол длинной юбки. В тело ее словно вонзались тысячи игл, но она мчалась, превозмогая боль. Мчалась, не разбирая дороги.

Мейтленд выругался и захлопнул дверцу машины. Реми на бегу обернулась и увидела, как он кинулся вслед за ней. В стеклах его очков отражался свет, падавший из окон муниципалитета. В руках грозно чернел пистолет.

По улице ехали машины. Может, выскочить на проезжую часть? Да, но где гарантия, что хотя бы одна из них остановится? Зато Мейтленд на открытом пространстве улицы наверняка ее догонит! Реми снова оглянулась. Мейтленд торопливо ковылял за ней с пистолетом, но быстро бежать пока не мог – боль в ноге, видимо, еще не утихла. Ей нужно срочно удирать. Удирать… в парк!

Ну конечно! Как она сразу не догадалась? В парке извилистые, темные дорожки, густые кусты, множество закоулков. Там можно спрятаться, и он ее не найдет!

Реми юркнула в темноту, и каблуки ее туфель тут же запутались в густой траве. Она упала и какое-то время лежала, судорожно ловя ртом воздух и не зная, найдутся ли у нее силы вновь подняться на ноги. Но, слава Богу, они нашлись.

Реми сбросила туфли и побежала дальше, придерживая накрахмаленную юбку, шуршание которой, как ей казалось, было слышно за километр.

Кто-то тихо чертыхнулся. Совсем рядом. Реми испуганно замерла. Кто здесь? В темноте раздался шорох, треснула ветка. Да, там явно стоит человек!

Реми осторожно попятилась назад, в просвет между кустами. Господи! Только бы он ее не заметил! И почему ей взбрело в голову надеть блузку с блестками?!

И тут ее схватили сзади. Реми дико завопила и забилась, будто пойманная в силки птица.

– Прекрати! Сейчас же прекрати! Успокойся, Реми! – воскликнул мужской голос. – Ты меня слышишь? Успокойся.

В интонациях этого голоса и в прикосновении рук было что-то знакомое, родное… В памяти Реми снова пронеслась череда стоп-кадров… Она резко умолкла. Перед ней стоял отец.

– Ты! Это ты меня ударил в Ницце. Это с тобой я спорила на площади Массена. – Реми медленно покачала головой, словно отказываясь верить ужасной действительности.

– Я не хотел, – виновато пробормотал он. – Но ты меня вынудила. Ты не желала ничего слушать, не желала понимать. Мы могли все потерять. Все! В Техасе сорвалась крупная сделка, остаток денег мы вложили в оффшорную фирму Мейтленда, но она тоже разорилась. Отдавать долг ему было не из чего. Вот нам и пришлось пойти на риск.

– «Нам»?.. Значит, ты был заодно с Гейбом? – ахнула Реми и припомнила новые подробности: – Марк с Лансом тоже знали про вашу затею. Да-да, вы все были заодно!

– Но ведь никто не пострадал!

– А Чарли и Коул, по-твоему, не люди?

– За Бьюкенена ты можешь не волноваться. Он снова выкарабкается наверх. А Чарли… его гибель на твоей совести.

– О Господи!

Реми опустила голову, не в силах встретиться взглядом с отцом. Ей хотелось убежать на край света и никогда больше не видеть своих родственников.

Кусты предупреждающе зашелестели под чьими-то шагами, и на поляну выступил Коул.

Фрезер обернулся и выпустил руку Реми.

– Получай! – Коул с размаху заехал ему в челюсть и добавил с довольным видом: – Долго же я об этом мечтал!

Фрезер отлетел в сторону.

Коул обнял Реми за талию.

– Пойдем. Хорошенького понемножку.

– Мейтленд рыщет где-то совсем рядом, Коул, – взволнованно прошептала Реми. – У него пистолет.

Коул выругался. На улице, за оградой парка, завыли полицейские сирены.

– Что это?

– Я успел позвонить в полицию, – объяснил Коул, медленно ведя Реми вдоль живой изгороди. – Но они думают, что ты все еще в муниципалитете. Может, нам удастся перехитрить Мейтленда, если мы свернем…

Он не успел договорить: в этот миг Мейтленд выскочил из кустов и наставил на них пистолет.

– Так-так… – насмешливо протянул он. – По-моему, тут сейчас произойдет ссора двух пылких влюбленных. В припадке ревности он ее застрелит, а потом покончит жизнь самоубийством. Как по-вашему, это звучит правдоподобно?

Коул заслонил собой Реми и спокойно ответил:

– Только в том случае, если ты подойдешь поближе. Ведь выстрелы должны быть в упор. Ну что же ты медлишь, Мейтленд?

И издевательски поманил его пальцем.

– Карл! Не надо! – взмолился Фрезер, появляясь из темноты. – Господи! Она же моя дочь! Нет, ты не сделаешь этого…

– Уж не ты ли этого не допустишь? – презрительно хохотнул Мейтленд. – Да ты не в состоянии повлиять даже на эту девчонку! Ну да! Я совсем забыл, что все Жардины – жалкие трусы. Но в отличие от вас довожу начатое дело до конца.

Справа раздался громкий хруст веток. Мейтленд повернулся на звук, и, воспользовавшись этим, Коул попытался вырвать у него пистолет. Раздался выстрел. Из кустов выскочил Гейб. Пистолет описал в воздухе дугу и упал.

– Хватай пистолет, Реми! – крикнул Коул.

Она упала на колени в коротко подстриженную, колкую траву и принялась лихорадочно шарить по ней руками. Вот он! Сталь приятно холодила пальцы.

Реми вскочила на ноги и увидела в двух шагах от себя Гейба.

– Дай мне пистолет, Реми, – после секундного колебания сказал брат.

Девушка попятилась и покачала головой.

– Не дури, Реми! Неужели ты думаешь, я с ним заодно? Да я пытался его остановить. Ну давай сюда пистолет, слышишь?

Однако в этот момент к Реми подоспел запыхавшийся Коул и без лишних слов забрал у нее пистолет. А в следующую секунду темноту прорезал свет фонарей. К ним шли полицейские.

29

Колокол собора пробил полночь, возвещая всему городу, что карнавал закончился и начинается Великий пост. Реми поежилась, рассеянно глядя на голые ветки мимозы, которая росла в небольшом дворике, обнесенном кирпичным забором.

За спиной Реми послышались шаги. Коул вышел во двор и молча протянул ей бокал бренди.

Реми отпила глоток и сказала:

– В тот вечер я тоже пришла к тебе. – Голос ее звучал тускло и невыразительно, зато картины, всплывшие в ее памяти, были яркими и отчетливыми. – На следующее утро я улетала в Ниццу… Когда ты обвинил моих родных в махинациях, мы с тобой поругались. Я тебе не поверила, хоть меня и смущало то, что я увидела ночью в доке. Но, как утопающий хватается за соломинку, так и я цеплялась за слова Гейба, что морякам во время плавания понадобится много пресной воды для разных хозяйственных нужд. А потом мы все встретились в Ницце, и они…

– Я знаю, – тихо откликнулся Коул, глядя в бокал.

– Они наперебой оправдывались, приводили веские аргументы. «Иначе компания обанкротится… А так у нас еще есть шанс выкарабкаться». Они подрубали «Кресент Лайн» под корень! Им было на все наплевать. – Реми горестно всхлипнула. – Мне казалось, я знаю их, Коул. Ведь это моя семья… Господи, как же больно было все это слышать! Как тяжело…

– Я знаю, – еле слышно повторил Коул.

И он, и она понимали: эта боль никогда не пройдет до конца. Крах любви и доверия не проходит бесследно.

– Я… я понимала: их надо остановить, – снова заговорила Реми. – И решила, что теперь мы с тобой встанем во главе компании. Это единственный способ спасти ее.

– Нелегкое ты затеяла дело, Реми.

– Нелегкое? – горько усмехнулась она. – Да это будет чертовски трудно, мой дорогой! Но иного не дано.

Коул смерил ее долгим испытующим взглядом.

– Ты говоришь совсем как Донован.

По лицу Реми пробежала тень улыбки.

– Ничего удивительного, он же мой предок.

– Послушай, а ты попробуй договориться со своими родственниками, – внезапно предложил Коул. – Пусть они передадут тебе свои акции и уйдут из совета директоров, а ты в обмен на их согласие откажешься от обвинений, которые выдвинула вчера.

– Я уже думала об этом, – честно призналась Реми. – Но… компромиссы хороши до поры до времени. Да и под каким предлогом я отзову свои обвинения? Скажу, что боюсь запятнать доброе имя Жардинов? Чарли умер, помогая не Реми Жардин, а Реми Купер. И, по-моему, нам надо быть проще. Времена меняются, наше имя уже не имеет такого веса, как раньше.

– А может, наоборот: как раз теперь оно будет вознесено на должную высоту…

– Будем надеяться, – улыбнулась Реми и положила голову ему на плечо.

Примечания

1

Здравствуйте (фр.).

2

Мой друг (фр.).


home | my bookshelf | | Маскарад |     цвет текста   цвет фона