Book: Скандалы



Скандалы

Люсьен Гольдберг

Скандалы

Посвящается Доминику Данну, тому, кем гордится нация, герою светской хроники и обожаемому другу

ПРОЛОГ

Лолли Пайнс вела колонку светской хроники. Ее материалы шесть раз в неделю появлялись в бульварной газете „Нью-Йорк Курьер", миллионные тиражи которой газетный синдикат распространял по всему миру.

Многие литературные критики, а также телеобозреватели считали ее вздорной посредственностью. Другие превозносили ее уникальный талант. Но, в сущности, даже почитатели Лолли Пайнс не могли положа руку на сердце сказать, что испытывают к ней искреннюю симпатию. Впрочем, как недоброжелатели, так и почитатели Лолли побаивались ее причуд, капризов и влияния, не желая терять расположения журналистки и миллионов ее поклонников.

К шестидесяти годам Лолли Пайнс, которая была чуть выше полутора метров, сохранила почти ту же фигуру, что и в четырнадцать лет. Как многие миниатюрные женщины, делавшие карьеру в пятидесятые – шестидесятые годы, Лолли ревниво оберегала от чужих глаз свою личную жизнь и профессиональные секреты. Лицо Лолли кто-то однажды мягко назвал „характерным", но эта маленькая смуглая женщина заслужила право гордиться своей внешностью. Она никогда не старалась быть хорошенькой в общепринятом смысле этого слова.

Влияние Лолли распространялось не только из офиса „Курьера" в деловой части города, но также из пентхауса номер 3 в Баррингтоне возле западной части Центрального парка, где она снимала квартиру.

В своей огромной старой квартире она любила все: и восемнадцать больших комнат, и даже царящий в них несусветный беспорядок. Родители Лолли потеряли все, что у них было, когда в 1939 году им пришлось бежать из родной Венгрии с восьмилетней дочерью. С тех пор они не хотели расстаться ни с чем из того, что приобрели, начав новую жизнь в Америке.

После смерти родителей Лолли оставила все, как было при них. Поэтому два нижних этажа походили на склад старой мебели. Кроме того, здесь хранились фотографии, кипы газет и журналов, ящики, в которых можно было найти все, что угодно, от вязания покойной матери Лолли и коллекции трубок ее отца до дешевеньких сувениров, отмечавших продвижение самой Лолли по службе. Этими безделушками она очень дорожила.

Но самым главным для Лолли был третий этаж с тремя маленькими комнатами, заставленными от пола до потолка шкафами с картотечными ящиками, в которых хранились вырезки и журнальные статьи. Их Лолли собирала с начала своей карьеры в ныне исчезнувшем „Геральд трибюн".

Вскоре после смерти отца она отвела под кабинет самую большую комнату в дальнем конце холла. Ее стеклянный потолок поднимался к острому шпилю в северо-восточной части здания. Крыша являла собой некую причуду архитектурного стиля девятнадцатого столетия: четыре стеклянные панели с каркасом из тяжелых металлических балок придавали ей пирамидальную форму. Мыть стекло было невозможно, так что на его поверхности годами скапливался птичий помет. Поэтому даже по ночам свет, проникавший в комнату, казался голубовато-зеленым.

Стол Лолли стоял у стены под карнизом. Уже много лет она не видела его убранным, но все собиралась навести на нем порядок, отремонтировать квартиру, заняться скопившимися вещами – в свое время, когда-нибудь.

Когда мир обретет стабильность.


Утром в пятницу, которая выпала на уик-энд Дня труда, Лолли, как обычно, проснулась еще до рассвета. Первым делом ей предстояло закончить свою статью, чтобы пораньше освободиться. Ровно в полдень явится ее давний друг Абнер Хун, прибывший сюда с визитом; с ним они отправятся в Хэмптон, где будет блистательный старт уик-энда. Он состоится при любой погоде у известного банкира Джордана Гарна и его жены, известной модельерши Титы Мандраки.

Она закончила работу к одиннадцати. Воскресная колонка должна быть особенно острой, чтобы привлечь к себе пристальное внимание во время этого праздничного уик-энда лета 1992 года.

Когда последняя страница выползла из принтера, она перечитала статью и улыбнулась. В четверг ей удалось наконец взять по телефону интервью у Кико Рама, телезвезды серии „Бульвар Уилшир", имевшей высокий рейтинг у зрителей.

Вот уже несколько месяцев в кругах, связанных с индустрией развлечений, ходили туманные и противоречивые слухи об этом двадцатилетнем актере со светло-зелеными глазами и густыми черными ресницами. Поговаривали, будто Рам обвиняет родителей в растрате тех денег, которые он, как несовершеннолетний, был вынужден отдавать им. В начале недели тяжба негласно завершилась за закрытыми дверями суда. Одной только Лолли удалось разузнать все подробности, и теперь она располагала достаточно пикантной информацией для воскресной колонки.

До разговора с Лолли Рам, кумир девчонок, никогда публично не высказывался обо всем этом. Чтобы услышать эту историю, она пообещала агенту этого мальчишки написать благожелательную статью и изложить это запутанное дело, строго придерживаясь версии самого актера. Такой ценой Лолли добилась того, что имя красавчика Кико Рама появится в средствах массовой информации наряду с именами Вуди, Миа и Мэрфи Брауна.

Теперь, независимо от того, подтвердятся ли полученные ею сведения, авторы других публикаций будут ссылаться на полученный ею эксклюзив. Как бы ни относились к ней лично, но, если речь идет о быстром получении информации из первых рук, способности Лолли Пайнс не подвергаются сомнению, ибо тут ей нет равных.

Немало влиятельных лиц из избранного круга Лолли Пайнс будут этим вечером на приеме в Хэмптоне. Лолли входила в число тех приглашенных, кому предложили остаться погостить в доме. Значит, в субботу вечером, когда первое воскресное издание „Курьера" появится на улицах, наверняка Лолли, а не Тита Гарн, художник-модельер, зарабатывающая два миллиона, станет звездой уик-энда.

После сенсационного брака с миллиардером Джорданом Гарном, заключенного несколько лет назад, Тита давно не появлялась в свете. То, что Джордан раньше был женат на дочери Титы, отнюдь не улучшило репутацию этой дамы.

Лолли уже складывала вещи, когда позвонил ее редактор и сообщил ей, что сегодня рано утром Кико Рам, находясь под воздействием пилюль фенциклидина, сбросил девушку с балкона третьего этажа мотеля „Ренессанс" в центре Санта-Моники. „Курьер" обладает исключительным правом на публикацию материала об этом происшествии, для чего предоставляется первая полоса воскресного номера. Эксклюзивным интервью с Кико придется пожертвовать, и за день Лолли должна написать новую статью для вечернего выпуска.

В долю секунды уик-энд в доме Гарна потерял для Лолли всякую привлекательность. Позвонив Абнеру, она устало сказала, что их планы меняются. К сожалению, она на весь день отпустила свою помощницу.

Когда она поднялась в кабинет, головная боль, начавшаяся со звонком редактора, стала нестерпимой. Стараясь не замечать ее, Лолли расположилась за столом, включила компьютер и уставилась на экран. Когда он засветился, Лолли болезненно сощурилась.

Все равно придется смотреть на экран. Может, надеть темные очки, подумала Лолли, тогда, должно быть, ей удастся поработать. Вспомнив, что где-то на полке стоит коробка, в которой, возможно, окажутся и очки, она принялась искать их, пока не обнаружила красный лакированный ящичек под пыльным, марципанового цвета бюстом Ким Бессинджер в натуральную величину, изготовленным для презентации какого-то фильма.

Лолли стоило такого труда приподнять увесистый торс Ким Бессинджер и высвободить ящичек, что она, потеряв равновесие, поняла, что падает. Испугавшись, она инстинктивно ухватилась за край полки, та покачнулась, и на Лолли рухнул бюст. Она успела заметить устремленные на нее сладко прищуренные невидящие глаза Ким, когда полка отделилась от облупившейся штукатурки стены.

1

Когда Кик Батлер рысцой промчалась между колоннами вестибюля здания в Баррингтоне, лифтер Майк улыбнулся ей. Влетев в кабину, она прислонилась к стенке и перевела дух.

– Привет, Майк, – сказала она и, выпятив нижнюю губу, подула на влажную челку. Казалось, что даже в самый дикий зной двадцативосьмилетняя Кик с ее свежим веснушчатым лицом и короткими рыжими волосами источает прохладу.

Майк, стоявший спиной к Кик, заметил:

– Жарковато, чтобы так бегать, подружка.

– Ничего не поделаешь, – отозвалась она, – вечная суета: то туда, то сюда, какие-то встречи. У помощницы всемирно известной журналистки, ведущей отдел светской хроники, нет ни минуты покоя.

– Ясно, ясно, – мрачно сказал Майк. – Не знаю, сколько она тебе платит, малышка, но, посули мне стопроцентный выигрыш в лотерее „Выбери четыре", я и то не поменялся бы с тобой местами.

– Ну, работать с ней не так уж плохо, – возразила Кик, пожав плечами. Впрочем, она не особенно горячо защищала свою патронессу. Она знала, что служащие не слишком расположены к Лолли, всегда полагавшей, что ее рождественская статья, где она поименно поминала всю обслугу дома, вполне заменяет этим маленьким людям праздничный подарок. Однако Кик не считала необходимым сообщать Лолли, что думают эти люди об ее „подарках", поскольку та не слишком щедро оплачивала ее услуги.

– Приехали, – сказал Майк, когда лифт остановился на верхнем этаже.

– Спасибо, Майк. – Выйдя на площадку, Кик порылась в поисках ключей и вытащила из заднего кармана длинный шнурок от ботинок, который приспособила вместо цепочки.

Постепенно открывая один за другим четыре замка системы „Сегал" в квартире Лолли, Кик слышала, как опускается лифт. Потом она отперла еще одну дверь: когда Лолли предложила ей эту работу, Кик соблазнилась приманкой в виде комнаты и питания. Кик понимала, что попадет в круглосуточное рабство, но сейчас ей было необходимо жилье.

Задержавшись в длинной галерее, Кик прислушалась. Иногда днем она слышала, как на третьем этаже Лолли что-то кричит в трубку. Но сегодня единственным звуком было тиканье часов в высоком футляре на площадке первого этажа. Может, Лолли уже отбыла в Хэмптон с Абнером Хуном? Было уже около двух часов, а Лолли всегда предпочитала уезжать пораньше.

Спальня Кик находилась у лестницы на втором этаже, и окна ее выходили на Центральный парк.

Высунувшись из правого окна, можно было увидеть ногу одной из двух каменных статуй на внешнем карнизе. Кик называла эти уродливые создания Тельмой и Луизой. Из окна она видела Тельму. Когда она перебралась в эти апартаменты, чтобы работать у Лолли ассистенткой и „прислугой за все", первые несколько недель Тельма казалась ей химерой-стражницей, подсматривающей за ней. И по ночам Кик рассказывала именно Тельме о бедах, преследовавших ее до того, как она оказалась у Лолли. На первых порах ей не верилось, что эта боль когда-нибудь оставит ее.

Кик знала, не будь она в таком состоянии, чуть ли не на грани помешательства, она бы ни за что не согласилась перебраться в этот зловещий старый дом. Впрочем, теперь Кик была рада, что оказалась здесь.

За год, который она провела у Лолли, Кик ощутила, что чему-то научилась, почти безотлучно находясь рядом с такой профессионалкой. Теперь она разобралась, что к чему, поняла, как и отчего туманные слухи, попав в печать, производят такое ошеломляющее впечатление. На первых порах ее терзали сомнения; собирать сплетни не казалось ей настоящим делом, а Кик считала себя опытной журналисткой. Но со временем она убедилась, какое влияние на людей во всем мире оказывают колонки Лолли. Тогда, изменив свою точку зрения, Кик стала предоставлять в распоряжение Лолли едва ли не самые ценные материалы, которые они в шутку называли „списком Кик".

В детстве Кик нравилось делать разнообразные записи. Она много путешествовала с бабушкой и за эти годы составила огромный список имен и телефонов сотен людей, с которыми знакомилась легко и без всяких условностей: швейцаров лучших отелей, барменов сверхмодных клубов, метрдотелей в ресторанах, не меньше чем трехзвездных, модных парикмахерш и фотографов, водителей лимузинов, которые возили знаменитостей не только в Нью-Йорке, но и, к удивлению Лолли, в Лондоне, Париже, Риме. Она знала все таверны, где толклась золотая молодежь. В этом подпольном мире знали подноготную каждого, о ком стоило упомянуть в прессе. За годы работы Лолли обзавелась своим списком нужных людей. Конечно, она с ним основательно запоздала, да и вообще не в ее правилах было проявлять интерес к тем, кого Лолли считала „пустым местом".

Поймав себя на том, что все чаще прибегает к списку Кик, чтобы сэкономить на взятках или выйти на чей-то след, Лолли спросила, как возник список. Кик пожала плечами и, улыбнувшись, ответила, что ее всегда интересовали люди и она коллекционирует их. Жизнь казалась Кик нескончаемой игрой „Соедини точку с точкой". Подозревая, что каждый что-то знает или с кем-то знаком, она считала нелишним иметь под рукой список, указывающий, кто есть кто.

Кик вытащила чистую белую футболку из ящика комода и, натянув ее, решила отправиться в кабинет и привести в порядок свой стол. Поскольку Лолли нет на месте, она может позволить себе слушать во время работы свою любимую станцию, передающую рок-музыку. Кик двинулась вверх по лестнице, где хранились странные и никому не нужные предметы, присланные Лолли теми, кто надеялся, что она упомянет о них в своих колонках.

В кабинете зазвонил телефон. Не успела Кик подойти, как включился автоответчик. Она услышала хрипловатый голос знаменитого юриста Ирвинга Форбраца. Он сказал, что у него есть потрясающая новость, но он вот-вот покидает свои апартаменты в „Трамп-Тауэр" и с ним не удастся связаться, пока он не доберется до Лос-Анджелеса.

Вдруг Кик застыла как вкопанная, не дослушав последних слов и в ужасе вытаращив глаза.

На полу перед своим столом лежала распростертая Лолли. Плечо ее придавили остатки бюста Ким Бессинджер. Вокруг Лолли валялись груды обломков. Похоже было, что на нее рухнула полка.

За пределами бетонных лабиринтов нью-йоркской подземки Кик никогда не видела мертвых, но, едва бросив взгляд на Лолли, тотчас поняла, что ей уже не подняться.

Она опустилась на колени рядом с ее телом. В синеватом свете, струящемся из-под купола, Кик увидела вздувшийся красноватый порез, пересекавший левый глаз Лолли. Одна из накладных ресниц отклеилась.

Кик до боли стиснула зубы. Протянув руку, она осторожно водрузила ресницу на место, затем коснулась щеки Лолли. Холодная, она напоминала автомобильную камеру.

Даже при этом свете Кик заметила застывшее на лице Лолли выражение изумления и растерянности. От ужаса одиночества и этого синеватого света Кик прошиб холодный пот. Ее отношения с Лолли были чисто профессиональными, вполне корректными, но суховатыми и лишенными сантиментов. Кик почувствовала смущение и неловкость, прикоснувшись к беспомощному, обмякшему телу Лолли.

Ее передернуло. Она встала, не отводя глаз от тела. Лолли лежала на спине, нога к ноге. Носки туфель-лодочек смотрели прямо вверх, как башмаки мертвой колдуньи в „Волшебнике страны Оз".

Кик охватила дрожь. Потрясенная до глубины души, она добралась до дивана с выпирающими пружинами и подняла вытертую соболью шубку, которую швырнула туда Лолли. Несколько лет назад ее преподнес Лолли какой-то важный гусь из „Метро-Голдвин-Мейер", то ли надеясь, что журналистка упомянет о нем в своей колонке, то ли желая избавиться от шубки.

Шубка вытерлась, мездра стала жесткой, а мех на воротнике выцвел там, где соприкасался с крашеными волосами Лолли Пайнс. Один рукав немного распоролся по шву.

Бедняжка, подумала Кик, опускаясь на пол. Надо привести все в порядок.

Она осторожно убрала обломки бюста Ким Бессинджер, сложив их в стороне, потом аккуратно прикрыла Лолли шубкой, подсунув рукава под тело.

Лолли, которая никогда не покидала дома, не одевшись и не подкрасившись на манер Джоан Кроуфорд, сейчас привела бы в ужас любого.

Кик необходимо было все обдумать. Откинув в сторону номер „Верайети", который оказался под шубкой, она села.

Кажется, у Лолли нет родни, которой следовало бы позвонить, но у нее есть поверенный. Ирвинг Форбрац годился только для торжественных случаев; Кик терпеть его не могла. Но он ведал всеми делами и налоговыми отчислениями Лолли, и она нередко упоминала его в своей колонке. Несомненно, он знает, как поступать в таких случаях. Но какой от него толк, если он уже в самолете?

Она отчаянно хотела, чтобы с ней возле тела был кто-нибудь серьезный, сведущий в таких делах, способный взять на себя ответственность за все это. Наверное, ей нужно позвонить в газету. Она уткнулась лицом в колени.

– Пожалуйста, Боже, – зашептала она, крестясь, чего не делала после окончания средней школы. – Я этого не хотела. Честное слово, в глубине души я лишь надеялась отдохнуть от нее, но никогда, никогда, никогда не думала, что она может умереть.

И тут прорезался тихий ехидный голосок: Кик не слышала его с того дня, когда он посоветовал ей пойти на работу к Лолли.



Прозвучав в первый раз, этот голос порекомендовал ей бросить женатого профессора, с которым у нее был стойкий любовный роман. Слово „стойкий" означало, что они занимались любовью лишь стоя: в пустой кладовке заброшенного холла, а однажды у капота его маленького „фольксвагена", в темноте на стоянке у стадиона. Голос обитал в недрах ее сознания и всегда раздавался в критические минуты. Именно этот голос заставил ее отправиться к редактору газеты в Спрингфилде и потребовать, чтобы под написанным ею материалом крупными буквами значилась ее фамилия. Голос предупредил Кик буквально за минуту до того, как ее угораздило влюбиться в человека, который чуть не разрушил ее карьеру и не разбил сердце; подчинившись ему, она исчезла с глаз людских и обрекла себя на изгнание.

И вот теперь, испытывая безмерное чувство вины, она вновь услышала этот голос. Проведя несколько месяцев бок о бок с Лолли, усвоив все ее ухищрения, Кик стала мечтать, что когда-нибудь ей разрешат вести свою собственную колонку. Ведь она профессиональный опытный журналист. Все чаще и чаще Лолли использовала для своих статей информацию, почерпнутую из списков Кик. Порой по ночам она шепталась с безгласной Тельмой и размышляла о том, как развернутся события, если Лолли исчезнет со сцены.

– Я этого не хотела, – снова заплакала она. – В самом деле, я никогда не хотела, чтобы такое случилось.

Тихий ехидный голосок спросил:

– Ты уверена?

2

Джо Стоун, главный редактор „Нью-Йорк Курьер", уселся на продавленный диван. Он поискал глазами простыню, чтобы прикрыться, ибо кондиционер, стоящий в ногах кровати, подавал холодный воздух. Это, пожалуй, было единственное работающее приспособление в квартире Бэби Байер на нижнем этаже, поскольку она служила ей не столько домом, сколько местом для ночлега.

Как он и предполагал, простыни не оказалось. Ее редко удавалось обнаружить на постели Бэби.

Обнаженная женщина рядом с ним раздраженно потерлась лицом о жесткое стеганое одеяло и застонала.

Джо посмотрел через плечо, спит ли она. Если ему повезет, он успеет принять душ и одеться до того, как она проснется.

Бэби стала сводить его с ума, едва только он появился в газете два года назад. Тогда он был женат на Бэт, но та все определеннее давала ему понять, что для нее нет смысла бросать работу в Вашингтоне и перебираться к Джо в Нью-Йорк. Но и теперь, когда он решил развестись с Бэт, Бэби все еще сводила его с ума. Стоило только бросить взгляд на Бэби Байер, как у любого мужчины начинали играть гормоны. Ее хотелось или как следует оттрахать, или задушить. Проблема в том, что Джо, как правило, хотел и того, и другого.

Он прокрался в ванную, не разбудив ее, и тихонько прикрыл за собой дверь. Телефон на стене рядом с аптечкой напомнил ему, что он должен позвонить Лолли и проверить, как дела с ее колонкой. Заметки не было на его столе, когда он отправлялся к Бэби. Если он будет медлить и дальше, на него обрушится масса проблем, а решать их придется ему самому.

О, черт, ведь Сэм знает, где он. Добрый старый Сэм. Единственный человек из отдела репортажа, да и во всей газете, с которым он мог поделиться этой историей с Бэби, а ведь она тянется вот уже два месяца. Бэби считала, что ее непосредственная начальница Петра Вимс, редактор полосы „Виноградинка", что-то подозревает, но Бэби никогда не утруждала себя доказательствами. Тем не менее все старались не нарушать правил, установленных владельцем и председателем совета директоров компании „Курьер Паблишинг" Таннером Дайсоном.

Джо вздрогнул, услышав телефонный звонок, тотчас схватил трубку, отошел в дальний угол просторной старой ванной и только тогда пробормотал:

– Алло.

– Джо? Это Сэм. Прости, что... беспокою тебя. У нас проблема.

– О, черт побери! В чем дело?

– Лолли Пайнс умерла.

Джо опустился на крышку стульчака.

– Что? – изумленно переспросил он. – Я же только говорил с ней утром. Она была в порядке. Господи Иисусе, Сэм. Проклятье, что же случилось?

– Она погибла в своей квартире. Я еще не знаю подробностей. Звонила ее помощница. Мы только что послали туда машину.

Джо Стоун встал и прижал телефон плечом к уху, благодаря Бога за то, что может расхаживать по просторной ванной.

– Вы уже звонили старику?

– Еще нет. Дайсон уехал к себе на ранчо. Сомневаюсь, что следует нарушать отдых издателя, если только никто не выстрелит в Президента.

– Ну, эта ситуация не многим лучше. Так что, пожалуй, позвони ему, пока он не узнал об этом из других источников.

– Не напишешь ли несколько слов для некролога, если вдруг я с ним не свяжусь?

– Попытайся первым делом найти Таннера, – сказал Джо, обдумывая все это на ходу. – Что с ее статьей? Только не говори мне, что она не успела ее написать.

Сэм выразительно помолчал, потом ответил:

– Она ее не написала.

– Проклятье! – взорвался Стоун. – Она же знала, что мне нужна эта чертова статья к четырем. Что же мне теперь делать?

– Ты на редкость отзывчив, – саркастически заметил Сэм. – Кажется, смерть вполне уважительная причина. Впрочем, можешь вынести ей выговор за срыв материала.

– Мда... Что ж, Лолли скончалась, а мы с тобой живы, Сэм, – философски произнес Джо.

– Что ты имеешь в виду?

– Только то, что у Лолли больше нет никаких проблем, а у нас они есть, – устало отозвался Джо. – Похоже, что с этой колонкой нам придется расстаться.

Вешая трубку, Джо пнул ногой табурет на колесиках, и он загремел по кафельному полу.

Из-за двери послышался детский голосок Бэби: она всегда говорила им, когда чего-то хотела.

– Джо... ох... ох. Скорее, ми-и-илый. Мне ужасно хочется...

О, Господи, только не это, подумал Джо, закрывая глаза.

– ...сделать пипи.

– Вот дерьмо, – прошипел он сквозь зубы. – Секундочку, Бэби. Я только что закончил разговор. Потерпи немного.

Встав над унитазом, Джо помочился, стараясь делать это по возможности шумно, чтобы заглушить голос Бэби. Похоже, что она приникла к дверной щели.

Покончив со своими делами, Джо открыл дверь.

– Отливай, Бэби, – бросил он. – Я ухожу.

– Но ведь ты мог воспользоваться телефоном и на кухне, – фыркнула она, проскользнув мимо него.

Рухнув на диван, Джо поискал на ночном столике сигареты. Мятая пачка лежала в лужице вина: рядом с ней в беспорядке, свойственном Бэби, валялись флакончики лака для ногтей, наушники, журналы „Космополитен", сережки и браслеты.

Он вытащил последнюю сигарету из пачки, начатой после завтрака. „Господи, – подумал он, – закуривая: целая пачка, три бутылки содовой и две вина – и все это после ленча. С ума сойти".

Взглянув на часы, он прикинул, что они занимались любовью не меньше трех раз, после того как, закончив ленч, оказались в этой квартире. Во всяком случае, три раза он кончил, а как Бэби, не знал. На людях она вела себя так, словно ей вечно не хватало. Она всегда со всеми заигрывала, то вскидывая брови, то опуская ресницы. О чем бы ни заходил разговор, Бэби неизменно сводила его к сексу.

В ресторане Бэби всегда наклонялась и укладывала свою внушительную грудь на край стола. Из всех, кого он знал, только Бэби могла пальцами ноги расстегнуть ему молнию на брюках.

За то недолгое время, что он спал с Бэби, Джо так и не понял, в самом деле она обожает заниматься сексом или, пуская в ход разные уловки, умело изображает страсть, а при этом отлично владеет собой. Она позволяла себе в постели любые непристойные выражения, и все сходило ей с рук, ибо его они возбуждали так же, как и ее.

Даже на первых порах, когда она изображала оргазм, орала, металась и чуть не лезла на стенку, он подозревал, что она притворяется. Конечно, она любила предварительные любовные игры, когда в ход идут язык, губы и пальцы. Тут он был мастером и изо всех сил старался доставить ей удовольствие. Но какое-то шестое чувство подсказывало ему, что, едва он входил в нее, она остывала, хотя изображала стоны, скрежетала зубами и закидывала ноги ему на плечи. Убедившись, что он получил свое, она обычно вскакивала с постели и бежала в туалет, на кухню или, что хуже всего, возвращалась в ту же секунду к какой-нибудь истории, которую он заставил ее прервать на полуслове.

Взбив тощую подушку у себя за спиной, он еще раз крепко затянулся.

Его жизнь совершенно вышла из-под контроля. Он это понимал. Его коллеги в газете тоже замечали это, как и его друзья. Даже бывшая жена, с которой Джо заключил временное вооруженное перемирие, знала это.

Бэт недавно приезжала из Вашингтона, и они вместе пообедали. Бросив лишь один взгляд на него, некогда считавшегося душой компании, она спросила:

– Что, черт побери, с тобой случилось?

Мог ли он рассказать ей об этом? Мог ли объяснить, что его бледность и помятый вид вызваны душевной смутой? Он тосковал о доступном, но очень ценном: о пунктуальности, чистых носках, твердом слове. Все это ушло из его жизни. Осталось лишь возбуждение, напряжение и эротические интерлюдии. Но поэзия духа и нежность исчезли.

Сразу же после развода, когда он погрузился в хаос, тяга к Бэби стала неодолимой. Но, черт побери, Бэби Байер не только не решила его проблем, но и сама оказалась проблемой. Он совсем выбился из колеи, не устояв перед ее кокетством и начав спать с ней.

Повернувшись на бок, он бросил сигарету в пепельницу и увидел, как Бэби выскользнула из ванной, протанцевала по ковру и скрылась на кухне.

Волосы на лобке покрывали у нее всю нижнюю часть живота, доходя чуть ли не до пупка. Они были темными и жесткими, тогда как взлохмаченная голова отливала рыжиной. Впрочем, через неделю Бэби превратится в платиновую блондинку или в жгучую брюнетку. В сравнении с тонкой талией ее ягодицы казались большими, бедра – широкими, а ноги – мускулистыми. Верхняя часть тела была более пропорциональна: покатые сильные плечи и высокая крепкая грудь. Такой профиль, как у нее, мог бы изобразить на поздравительной открытке очаровательный четырехлетний малыш. Анфас у нее была довольно симпатичная мордашка с широко расставленными фиалковыми глазами, однако уголки рта, изогнутого, как лук Купидона, показывали, что она способна впадать в гнев. Из-за ее инфантильной внешности весьма сообразительной Бэби постоянно приходилось бороться за то, чтобы к ней относились серьезно. Кое-кто к ней так и относился. Единственной особенностью Бэби, которая привлекала внимание Джо, было то, что находилось у нее между ног. Он заметил также, что она способна причинять боль тем, кто ей возражает. И то и другое внушало ему опасения, отчасти даже страх.

Но все эти проблемы отступили перед тем, что сообщил ему Сэм о Лолли. Он понимал, что, узнав об этом, Таннер Дайсон тотчас начнет разыскивать его.

Именно Дайсон предложил Лолли два года назад умопомрачительный контракт, чтобы удержать ее, и с того самого дня начал использовать ее колонку в своих целях; самым вопиющим было то, что Лолли предстояло создать привлекательный имидж его второй жене Джорджине, красивой блондинке, в прошлом сотруднице журнала „Восхитительная пища".

Конечно же, за Дайсоном останется последнее слово, когда придется решать, кто займет место Лолли, что вызовет массу проблем. Джо понял это в ту же минуту, как услышал о ее смерти.

Речь пойдет не о том, чтобы привлечь в „Курьер" журналистку с именем. Они все наперечет: у Лиз Смит солидный контракт с „Нью-Йорк Ньюсдей", Билли Норвич блаженствует в „Нью-Йорк Пост", заполучив такую звезду, как Синди Адамс. Есть возможность перетащить Ричарда Джонсона из „Дейли Ньюс", но Дайсону придется тогда выкладывать деньги, которые запросит Джонсон. В журналах и еженедельниках есть, конечно, восходящие звезды, но они не достигли пока той общенациональной известности, которая позарез нужна Дайсону. Журналист силен источниками информации и связями. Дайсон захочет, чтобы место Лолли занял человек, имеющий столько же связей, если не больше. Людей, отвечающих запросам Дайсона, притом таких, кого он хотел бы взять в штат, по всему свету наберется не более полудюжины, но мало кто из них согласится занять место, где придется подчиняться капризам издателя.

Проблемы не исчерпывались общением с Дайсоном. Едва узнав новость, Бэби потребует, чтобы это место Джо предоставил ей. Амбиции и тщеславие Бэби столь же ненасытны, как и другие ее запросы. Джо поежился при мысли о том, что его ждет.

Он услышал, как кубики льда со звоном посыпались в раковину и тут же раздался голос Бэби:

– Джо, ми-и-лый! Я приготовила тебе питье. Сейчас та-а-ак жарко.

Джо тихо застонал и поднял голову.

– Спасибо, Бэби, но мне надо вернуться в контору.

Усевшись, он увидел, что Бэби прислонилась к кухонному столу и держит два стакана с темной жидкостью, в которой плавают кубики льда.

– А я думала, что ты свободен весь день, – сказала она, приближаясь к нему.

Она поставила стаканы на пол возле дивана и, опустившись на колени, примостилась между его ног.

– Должно быть, все это из-за звонка Сэма, не так ли, дорогой? – Она подняла на него глаза. – Что ему нужно?

– Хм, – произнес он, откинув с ее лба рыжий завиток. Он не хотел начинать все сначала. На сегодня с них вполне хватит секса. Его мысли были заняты смертью Лолли, голова гудела, и ему совсем не хотелось обсуждать все это с Бэби.

Она взяла стакан и извлекла из него кубик льда. Не спуская глаз с Джо, она легкими привычными движениями натерла льдом соски, отчего те мгновенно напряглись.

– Чего ради он позвонил сюда? – спросила она.

Джо положил руки ей на плечи и попытался отстранить ее, высвободив колени.

– Да ничего особенного. Какая-то мура, с которой мне придется разбираться, – сказал он. – Бэби, мне в самом деле надо бежать.

Поставив напиток, она внезапно толкнула Джо на диван и уперлась руками ему в грудь.

– Что там у тебя такое важное, Джо? – вкрадчиво спросила она, вращая бедрами. – Нет ничего важнее этого.

– Бэби, брось, не надо, – слабо запротестовал он, придерживая ее за талию, чтобы она не слишком возбуждалась. Против воли он начал реагировать на нее. – Я не могу. Мне надо идти.

– Почему, Джо? – простонала она. – Разве ты больше не хочешь? Мммм...

– Конечно, хочу, Бэби, но...

Оседлав его, Бэби приподнялась, слегка откинулась назад и заставила его войти в нее. Он попытался увернуться, но не смог. Она сжала его коленями, как тисками.

– Так что там случилось в конторе, Джо? – настаивала она, уставившись на него сверху и закинув руки ему за голову, так что ее локти торчали в обе стороны. – Не выпущу тебя, пока не скажешь.

– Тебе лучше отпустить меня, радость моя, – хмыкнул он. – А то я сойду с ума.

– Скажи мне, что случилось, Джо, – повторила она, стиснув зубы.

– О'кей, о'кей, – согласился он, тяжело дыша. Она ослабила хватку, и он глубже вошел в нее.

– Звонил Сэм, – начал Джо, ритмично двигаясь.

– Ну и?.. – спросила она; по телу ее прошла легкая дрожь.

Какого черта, подумал он, все равно она скоро узнает. Так почему не сказать ей сейчас?

– Лолли Пайнс умерла, – пробормотал он, чувствуя приближение оргазма.

Бэби перестала подскакивать и снова уставилась на него. Лицо ее горело от возбуждения, рот приоткрылся, и Джо услышал звук, которого она никогда прежде не издавала: низкий гортанный стон. При этом Бэби снова начала двигаться, сначала медленно, а потом с такой безудержной страстью, что Джо сомневался, сможет ли удержаться в ней.

– Скажи еще раз, – задыхаясь, потребовала она. – Скажи еще раз, Джо!

– Что сказать? – выдохнул он, изумленно глядя на нее.

– О Лолли.

– Она... умерла, – еле вымолвил он, задыхаясь и все глубже и глубже проникая в нее.

Бэби замерла. Он чувствовал, как его член сжимают подергивающиеся мышцы. Вдруг она откинула назад голову и завопила в экстазе:

– О, Господи, Джо... это невероятно! Сдерживаться было уже не обязательно, и он дал себе волю. Но внезапно Джо понял, что никогда еще не испытывал с Бэби такого, как сейчас. Наконец-то он довел ее до оргазма.

3

Полицейский участок был недалеко, в центре парка, так что всего через несколько минут после звонка по „911" Кик услышала сирены. Вместе с полицией прибыли управляющий домом, швейцар Эдди, бригада „скорой помощи", а затем появился симпатичный человек лет пятидесяти из редакции по имени Сэм Николс. Он сказал, что знаком с Лолли более двадцати лет и возьмет на себя организацию похорон, а также сделает все необходимые звонки и даст объявления.

Кик провела всех в кабинет. Они столпились у тела Лолли, тихо и серьезно переговариваясь друг с другом. Поняв, что большой черный резиновый предмет предназначен для перевозки трупов, Кик отвела взгляд от санитара, расстелившего его на полу. Она слышала, как застегнули длинную молнию. Когда Кик наконец повернулась, Лолли и санитаров уже не было в комнате. Из-за двери кабинета Кик увидела, как выносят на носилках тело Лолли в резиновом мешке. Обогнув напольные часы на площадке, санитары исчезли.

В комнате остались лишь два полицейских. Она понимала, что сейчас они попросят ее дать показания о смерти Лолли от несчастного случая, но не могла вникнуть в смысл их слов. Потом полицейские ушли, и только мистер Николс стоял, ссутулясь, посреди комнаты.



– С вами все в порядке, малышка? – участливо спросил он.

Кик подняла на него глаза и кивнула.

– Спасибо, да.

– Как ужасно, да? – Мистер Николс переминался, явно желая уйти.

Кик вздохнула.

– Меня словно вышибли из седла. Может, мне надо что-то сделать?

Николе опустил глаза на свои потрепанные туфли.

– Официально? Нет, – сказал он. – Полагаю, что газета поместит большой некролог. Может, вы сможете раскопать о ней что-либо любопытное. То, чего никто не знает. Она прожила интересную жизнь, весьма...

Кик вдохновила мысль о каком-то занятии. Неважно, что это будет, но оно поможет ей избавиться от ощущения ненужности и пустоты.

– Надеюсь, что-нибудь разыщу. Правда, меня дрожь пробирает, как подумаю, что надо копаться в ее вещах.

– Но ваш материал не должен быть негативным, – предупредил Николс.

– О'кей. Постараюсь.

Николе посмотрел на часы и снова стал переминаться.

– Хорошо. Я буду в газете. Позвоните, если что-то найдется.

Поблагодарив Николса, Кик проводила его.

Закрыв за ним двери, Кик вернулась и тотчас поняла, что не может найти себе места в этой огромной квартире. Она не хотела идти к себе в комнату. Мысль о том, что она сядет там перед телевизором, казалась ей кощунственной.

Около шести Кик проголодалась. Она приготовила себе чай и нашла в холодильнике кусок пиццы. Затем приняла душ, накинула старый халат и поднялась в кабинет Лолли. В это время и без того причудливая комната представлялась еще более странной. Солнце бросало через стеклянный купол рассеянный свет. Сквозь подтеки птичьего помета она видела, как темнело с наступлением сумерек.

Усевшись в кресло Лолли с высокой спинкой, Кик с удивлением обнаружила, что все это время компьютер был включен. Он продолжал жужжать даже в те минуты, когда Лолли расставалась с жизнью!

Сэм Николе, подумала Кик, дал ей это задание, чтобы немного отвлечь ее, то есть проявил любезность, сказав, что нужна ее помощь. Лолли была не из тех женщин, которых легко любить, но, сотрудничая с ней, Кик привыкла уважать ее. Лолли преподала Кик несколько весьма важных уроков, касающихся влиятельных людей. Может, она и в самом деле напишет для Сэма Николса что-то толковое; постарается раскопать факты из жизни незаурядной женщины, а вместе с тем продемонстрирует „Курьеру" свои способности. У Кик появилась уверенность, что пора и ей занять в мире место, достойное ее. Раны ее затянулись, а Лолли научила ее, как избегать ненужных стрессов. Кик чувствовала себя на пороге новой жизни: стоит сделать лишь шаг, и судьба улыбнется ей. После всего пережитого она наконец готова к новому старту.


Мать Кик Батлер, Морин, умерла при родах. Это произошло где-то над Атлантикой в самолете компании „Трансевропа". Рейс 314 следовал из Лондона в Нью-Йорк в тот самый день, когда было совершено покушение на Президента Кеннеди. Тоненькая и стройная, хорошо сложенная, Морин была из тех женщин, у которых беременность почти незаметна. Даже на шестом месяце некоторые подруги уверяли ее, что не подозревали о ее беременности. И на восьмом месяце это не бросалось в глаза, поэтому ей удалось обойти правила авиакомпании, запрещающие находиться на борту самолета женщинам на сносях: Морин убедила всех, что она на седьмом месяце.

Она решилась лететь из Лондона, где навещала свою захворавшую мать, в Нью-Йорк, потому что полтора года назад ее мужа сбила машина, и он лежал в палате интенсивной терапии в больнице „Монт Синай". Но роды – точнее, сильное кровотечение – начались на полпути через Атлантику. К моменту приземления помочь ей было уже нельзя, так что попытались только спасти ребенка. Хирургам удалось извлечь девочку из чрева матери за несколько часов до того, как отец Кик, так и не придя в сознание, скончался.

Учитывая необычные и трагические обстоятельства ее появления на свет, оставалось лишь удивляться, что Кик обладала неиссякаемой жизнерадостностью. Еще не научившись ходить, Кик умела скрывать слезы. Да и бурная любовь бабушки Элеонор, матери ее отца, была столь активной, что Кик просто не было причин жалеть себя. Достойная старая леди взяла на руки сверток – крошечного ребенка – через два дня после смерти родителей девочки, окрестила ее Кэтрин Морин и, однажды прижав к сердцу, не отпускала от себя целых двадцать лет. Не ощущая утраты того, чего у нее никогда не было, Кик счастливо жила со своей бабушкой в доме из коричневатого камня в Гринвич-Виллидж.

Примечательно, что компания „Трансевропа" была настолько скомпрометирована после этого происшествия на борту, что совет директоров, желая хоть как-то возместить ущерб, предоставил Кик пожизненное право пользоваться бесплатными билетами на две персоны на все рейсы авиакомпании. Когда „Трансевропа" слилась с „Восточными авиалиниями", этот рекламный жест позволил Кик вести в детстве действительно необыкновенную жизнь.

Кик и Элеонор побывали везде. Унаследовав небольшие деньги, Элеонор продуманно вложила их, что дало ей и внучке возможность останавливаться в лучших отелях мира. Не ведая страхов, расположенная ко всем, любознательная Кик путешествовала по свету, свободно общаясь с теми, кто оказывался рядом, и уже составляя то, что позднее превратилось в реестр имен.

В глубине души Кик никогда не сомневалась в своем будущем. Мечтая стать журналисткой, она писала в средней школе, в старших классах, публиковалась в газете колледжа, а после его окончания, уверенная в правильности своего выбора, поступила в школу журналистики при Колумбийском университете.

Вскоре после того, как Кик закончила ее, бабушка Элеонор умерла, оставив внучке лишь небольшую сумму денег: они потратили почти все на путешествия. Но любви бабушки Кик ничто не могло заменить.

* * *

Кик быстро поняла, что может справиться с одиночеством, лишь с головой погрузившись в работу. Начав работать с полной отдачей в захудалой газетенке одного из пригородных районов штата Массачусетс, Кик обрела счастье. По крайней мере, она занималась тем, чего хотела всю жизнь. Ей платили за то, что она умела наблюдать и писать об увиденном. Она с удовольствием посещала собрания портних и водопроводчиков, заседания школьных советов, но все это было только началом. Кик постепенно обретала профессионализм, необходимый для того, чтобы когда-нибудь обосноваться в Нью-Йорке и заняться большой журналистикой.


Едва отметив в Массачусетсе второй раз День благодарения, Кик вспомнила о своем списке. Прежние связи позволили встретиться и поговорить с Федалией Налл, редактором журнала „Четверть часа". Перед встречей, назначенной на понедельник, она провела весь уик-энд в городской библиотеке, знакомясь с журналом. Крепкое издание! Явно имеющий свое лицо, хотя и весьма своеобразный, этот журнал публиковал в восьмидесятых годах лучших писателей. Это будет трудно, но Кик не сомневалась, что, если ей представится возможность сотрудничать там, упускать ее не стоит.

Она пришла в редакцию журнала, помещавшуюся в здании „Мосби Медиа" на Пятьдесят четвертой стрит Ист в Нью-Йорке, зябким декабрьским утром, повторяя про себя как молитву незабвенный совет бабушки: „Будь сама собой".

Стены приемной на тридцатом этаже были увешаны фотографиями людей, прославившихся, согласно постулату Уорхола, за четверть часа. Кик провели в роскошный кабинет, где за своим овальным столом стояла Федалия Налл в ярко-розовой блузе, под которой смутно угадывалась ее полная фигура, а шею украшало ожерелье из жемчужин, каждая из которых была как шарик для пинг-понга. Она казалась довольно симпатичной, хотя явно злоупотребляла косметикой.

– Мисс Батлер, – сказала Федалия Налл, протягивая руку, – проходите, садитесь.

Кик устроилась на стуле из черного дерева перед столом редактора и одернула на коленях юбку.

– Ты хорошо пишешь, малышка. Хорошо, но без лихости. А нам нужна легкость. Я предоставляю своим авторам полную свободу. Мне нравится, когда они сами раскапывают истории. Понимаю, что по стандартам старой журналистики это не очень кошерно, но нас устраивает. Ты хоть читала „Четверть часа"?

Кик кивнула:

– Конечно.

– И как ты думаешь, сможешь писать легко и занимательно? Удастся тебе по уши уйти в тему и выяснять, что представляет собой та или иная личность? – спросила Налл, щелкая крышкой портсигара, обтянутого черной змеиной кожей. – Я курю, – сказала она, – и ни у кого не спрашиваю разрешения. Если кто-то пытается сделать мне замечание, я отвечаю, что следует проявлять снисхождение к умирающей женщине. И все затыкаются.

Кик рассмеялась. Она слыхала, что Федалия Налл – злая баба. Но ничего такого она в ней не заметила – разве что грубоватая. Приятно, что это не так, подумала Кик.

– Так вот, – привстала Кик, – что касается вашего вопроса, думаю, что могу писать так, как вам нужно. Во всяком случае, я с удовольствием попробую, если позволите.

– Давай, – сказала редактор.

– Что? – моргнула Кик.

– Я не собираюсь брать тебя на работу, – заметила Налл. – Включая кого-то в платежную ведомость, приходится заниматься этими проклятыми медицинскими страховками, социальными выплатами, отчислениями в Федеральную корпорацию страхования банковских вкладов и всей прочей бумажной мурой, которую от колыбели до могилы требует от нас это сраное правительство. Взяв кого-то на работу, изволь заботиться о нем, как о своем ребенке. А если бы я хотела иметь детей, то уж как-нибудь обзавелась бы ими сама.

Кик прокашлялась.

– Ага... дайте-ка мне сообразить. Вы сказали мне „давай", но на работу не берете?

Федалия Налл подошла к окну и оперлась на подоконник.

– В Гарлеме есть один дизайнер, – сказала она, стряхивая пепел в цветочный горшок. – Прошлым вечером за обедом кто-то мне рассказывал о нём. Он стильно оформляет похороны. Ты знаешь, в чем хоронят. Но он создает лишь часть одежды, ту, что видна. Понимаешь, половину пиджака, половину платья, носки от туфель. Вот так-то. Думаю, может получиться интересно. Хочешь попробовать?

– Ага... ну да... конечно, – пробормотала Кик. – Вы это серьезно, да?

– Я серьезна, как раковая опухоль, – ответила Налл. Отойдя от окна, она взяла со стола листок бумаги. – Вот его имя и номер телефона. Мне плевать на его мечты и надежды, но я хочу знать все тонкости и хитрости того бреда, которым он занимается. Валяй! Притащи мне две тысячи слов. Если понравится, куплю и дам тебе другое задание: три классные темы – ты должна всех потрясти. Тогда сможешь стать штатным сотрудником и твои мечты осуществятся. Денег навалом.

Получишь все, чего когда-то хотела, и будешь блаженствовать.

Федалии понравился материал, принесенный Кик. В январе она получила еще два задания – одно о странных случаях убийства и самоубийства в среде геев, происшедших в Саттон Плейс, другое – очерк, посвященный двадцатичетырехлетней женщине, которая, получив в наследство целую флотилию буксиров, руководит ею в гавани Нью-Йорка.

Как и предполагала Кик, получив от нее третий великолепно сделанный материал, Федалия Налл мучительно долго не давала о себе знать. Кик убила кучу времени на эти материалы. Она не могла врать своему боссу в газете, так что он знал о ее делах. Сначала он как будто поддерживал ее, но, когда на него надавило начальство, его отношение к Кик изменилось.

Тревоги Кик, связанные с журналом, усиливались, поскольку впереди маячила возможность остаться вообще без работы и влезть в долги.

Всю первую неделю, основательно вымотавшую ее, Кик спешила в Спрингфилд и, устроившись в чахлом палисадничке перед своим домом, ждала, не зазвонит ли телефон. Она даже не включала телевизор, чтобы не отвлекаться. Когда пошла вторая неделя, а от Федалии по-прежнему не было вестей, Кик поняла, что должна думать, как жить дальше.

Пришло время рискнуть, как ей всегда советовала бабушка.

Утром, позвонят ей или нет, она бросит работу и вернется в Нью-Йорк. Квартира, которую ее бабушка снимала в Гринвич-Виллидж, не сохранилась после ее смерти, но Кик знала, что найдет себе какое-нибудь пристанище, может, снимет в подаренду. У нее еще осталось немного бабушкиных денег, долго она на них не протянет, но и с голоду не умрет. Больше всего ей хотелось вернуться в Нью-Йорк и доказать Федалии Налл, что она имеет право состоять в штате журнала. Но пока большая журналистика, которой она так мечтала заниматься, даже не маячила на горизонте.


В первый февральский понедельник Кик поселилась в небольшой квартирке, снятой ею недалеко от Грэмерси-парка. Утром она прежде всего позвонила Федалии Налл. Не успела Кик поздороваться, как Федалия спросила:

– Куда ты запропала, черт побери?

– М-м-м... я здесь, – удивленно ответила Кик. – В Нью-Йорке. Я ушла из газеты.

– Черт побери, это лучшая новость, которую я услышала в это утро. Скоро ли ты сможешь приехать сюда? У меня есть для тебя потрясная тема.

Доброжелательность Федалии позволила Кик спросить:

– Как мой материал о буксирах?

– Викки не звонила тебе?

– М-м-м... нет, насколько я знаю.

– Проклятье! Прости, Кик. Должно быть, я забыла ей сказать. Увязла в делах. Мне материал понравился. Мы собираемся поставить его в номер, наверное, ближе к весне. А теперь мчись сюда.

Когда Кик вошла в большой кабинет с черными стенами на тридцатом этаже, Федалия говорила по телефону. Она указала Кик на кресло, приглашая садиться, дважды коротко чмокнула в телефонную трубку ярко-красными губами и распрощалась с собеседником. Улыбнувшись Кик, она запустила все десять пальцев с малиновыми ногтями в копну волос.

– Это был Питер Ши, – сказала Федалия, – известный журналист. Честно говоря, сначала я попросила его взять это интервью, но у него проблемы, и он предложил тебя. Ему тоже нравятся твои материалы.

– Вы уверены, что я справлюсь? – спросила Кик. Ей казалось, что тема, которую взял Питер Ши, журналист с бойким пером, может оказаться ей не под силу.

Федалия кивнула:

– Не сомневаюсь. В твоих работах есть молодость и задор. Старые репортеры позавидовали бы такой хватке. Мне это нравится: интересные ответы на смелые вопросы. А это задание и в самом деле довольно рискованное.

– О'кей, – охотно согласилась Кик, хотя ее подмывало спросить, придерживается ли еще Федалия правила о „трех классных материалах". Видимо, она собиралась дать ей задание как независимому журналисту. – В чем оно заключается?

Федалия сложила на столе руки и навалилась на них грудью.

– Через своего агента, этого высокомерного сукиного сына, Лионель Малтби дал согласие на первое интервью для прессы.

– О, Господи...

– Не могу поверить, что пошла на гнусные требования его агента. Можешь считать меня шлюхой, но любое печатное издание в стране хотело бы заполучить Малтби, и Ирвинг Форбрац, агент самых высокопоставленных жуликов в нашей среде, убедил его дать интервью „Четверти часа".

Кик удивило, что Федалия столь критически относится к Малтби. Из всего, что она читала об этом авторе, получившем множество наград, явствовало, что он заслужил репутацию гения.

– Вы думаете, что Лионель Малтби мошенник?

– Что-то в этом роде, – сказала Федалия, откидываясь на спинку кресла. – Я не доверяю этим уродам из масс-медиа. Его вытащили невесть откуда и сделали ему имидж. Думаю, с ним что-то не так. Он никогда не написал ничего равного его первой книге, тем не менее все твердят, что он блистателен, хотя последняя его книга устарела года на три. Лично я считаю, что он греется в лучах своей прежней славы. Вот мне и хочется, чтобы ты это выяснила.

– Занятно, – сказала Кик. – Кое-кто утверждает, что этого автора вообще не существует. Когда я училась в колледже, профессор, читавший курс современной литературы, клялся, что Малтби – псевдоним Томаса Пинчона.

– Малтби – совершенно реальное лицо, можешь не сомневаться. Жив, здоров, живет где-то в Коннектикуте и собирается выпускать в свет новую книгу. Вот почему он и вылез из своей берлоги. Не забывай, этот тип не появился даже тогда, когда ему присуждали Национальную книжную премию.

– За „Руки Венеры". Я читала ее. Все, что он написал потом, – сущий вздор, чепуха.

– Полное дерьмо, – констатировала Федалия. – Но поскольку людям вбивают в голову, что он гениален, его книги расходятся, как горячие пирожки в морозный день.

Кик отлично помнила первую книгу Малтби. Она прочитала „Руки Венеры", когда та попала в списки бестселлеров. Она показалась ей туманной и путаной, и Кик удивлялась, из-за чего вокруг этой книги такая шумиха. У Малтби купили право на ее экранизацию. Фильм так и не был снят, но Малтби уже имел такую репутацию, что Кик как-то даже поспорила с девушкой, клявшейся, что видела этот фильм.

Первое и последнее широко разрекламированное появление Малтби на телеэкранах произошло в самый подходящий момент, сразу же после того, как „Руки Венеры" стали бестселлером. Его усадили на роскошный диван, а лицом к нему на таком же диване расположилась Барбара Уолтерс. Сделав Малтби несколько традиционных комплиментов, Уолтерс задала ему один из своих обычных вопросов: „Если бы вам суждено было стать деревом, какую разновидность вы предпочли бы?" Бросив на нее убийственный взгляд, Малтби пробормотал ругательство так громко, что его услышали миллионы зрителей, и исчез с экрана. После этого никто ничего не слышал о нем целых десять лет, хотя за это время появились еще две его книги. Тем не менее популярность Малтби значительно превосходила его литературные дарования. Время от времени он разражался из своего убежища гневными письмами и статьями: их публиковали в журналах и газетах.

– Ффу! – выдохнула Кик, надув щеки. – Не знаю даже, что и сказать. Хотя, конечно, меня соблазняет эта тема, и я надеюсь с ней справиться. Но я хотела бы знать, как по-вашему, справлюсь ли я с этим?

Федалия вздохнула.

– Кик, – мягко сказала она, – будь у тебя больший опыт, я бы решила, что ты лицемеришь. Задавая такой вопрос, ты возлагаешь ответственность на меня, а с меня и без того хватает, благодарю покорно. А теперь катись. У Виктории на столе лежит куча материалов о нем, которые она собрала. За вечер успеешь посмотреть.

– Отлично, – согласилась Кик, собирая вещи. – Какого рода материал вы хотите получить?

– Я хочу получить все, что ты найдешь, – ответила Федалия, прикуривая сигарету и разгоняя дым рукой. – Что мне точно не нужно, так это многословные критические пассажи и прочая мура. Любой, кто читает его произведения, знает о них достаточно. Наших читателей интересует другое: где, черт побери, он пропадал? Мы должны знать, какое у него настроение, как он живет, чем занимается, чем увлечен, что ест, кто его друзья, какова его жена и есть ли у него любовницы. Стержнем твоего очерка должен стать вопрос: „Эй, приятель, какие у тебя проблемы?" Между прочим, можешь осведомиться, почему он сравнил Барбару Уолтерс с половым органом.

– О'кей. Изложите мне главные ограничения, мадам, будьте любезны.

– Прости, Кик, я, как и все, должна придерживаться правил, придуманных Микки Маусом. Если они будут стеснять тебя, я постараюсь сообразить, как обойти что-то из них.

– Если мне не придется интервьюировать его в голом виде и он не станет поджигать мне волосы, полагаю, все будет в порядке.

Задание Федалии Налл было весьма необычным, но никакие силы не заставили бы Кик отказаться от него.

На следующий день у главного входа в здание, принадлежащее концерну Мосби, ее будет ждать машина. Ей придется лечь на заднем сиденье и так отправиться на первую встречу с Лионелем Малтби в каком-то сельском укрытии. Федалия читала вслух продиктованные ей агентом Малтби условия, особенно выразительно произнося места, свидетельствующие об амбициях писателя, явно претендующего на то, чтобы его история была изложена в духе „плаща и кинжала". Малтби согласился побеседовать с ней один. Если беседа устроит его, они могут продолжить ее в течение нескольких часов. Пока Федалия читала, Кик пыталась понять, в самом ли деле Питер Ши отказался от этого интервью лишь потому, что агент Малтби выдвинул дурацкие требования. Но она тут же отбросила эти мысли, сосредоточив внимание на Федалии.

Та подняла палец.

– И еще одно, – добавила она. – Малтби должен все просмотреть и одобрить.

Кик пожала плечами.

– Согласна. Я воспользуюсь диктофоном и процитирую его слово в слово.

– Великолепно! Значит, с этим покончено.

– Спасибо, мисс Налл, я очень рада и благодарна вам.

– Что ты, дорогая. Это я должна благодарить тебя. – Федалия встала и проводила Кик до дверей. – Ты получишь большой белый конверт с документом, который Викки подготовила для тебя. Он носит личный характер.

– И... я получу гонорар за мою последнюю статью?

– Его уже выслали тебе по почте, – улыбнулась Федалия. – Я предлагаю тебе войти в штат. В конверте контракт.

– Правда? – еле выговорила потрясенная Кик. – Это вы и имели в виду, сказав, что после трех хороших материалов...

– Ну, конечно же, дурочка, – фыркнула Федалия. – Тебе следовало позвонить мне раньше: ты уже работала бы в штате.

Кик обеими руками толкнула большую стеклянную дверь и вылетела на Пятьдесят четвертую стрит Ист. С трудом соображая, она завернула за угол на Мэдисон-авеню. Она казалась себе Рокки, одержавшим победу, и, не будь тут так много людей, она запрыгала бы на месте, хлопая в ладоши от радости. Никогда еще она не испытывала такого счастья. Теперь она поняла, почему музыканты, артисты и все, кто любят свою работу, живут так долго. Если она и дальше сможет писать для „Четверти часа", то, ей казалось, она будет жить вечно. Благодарю тебя, Господи, подумала она. Лучше просто быть не может.


На следующий день, ровно в девять, темно-зеленый „мерседес-фургон", завернув за угол Пятьдесят седьмой улицы Ист-сайд, сбросил скорость и остановился у обочины. Моложавый мужчина в джинсах и кожаной куртке, сидевший на месте водителя, внимательно посмотрел на Кик и открыл заднюю дверцу. Махнув ему рукой, Кик поспешила к машине.

– Доброе утро, мисс Батлер. Я Рэнди, шофер мистера Форбраца.

– Здравствуйте, Рэнди, – ответила Кик, усаживаясь сзади и подбирая подол юбки, чтобы не защемить его дверью. „Почему за рулем шофер агента Малтби?" – удивилась она.

Нервничая, она ждала, когда Рэнди устроится за баранкой, потом заговорила с ним.

– Вы скажете, когда мне надо будет лечь на сиденье, о'кей?

Как раз в этот момент Рэнди пытался вписаться в поток автомобилей. Дернувшись, он бросил на нее быстрый взгляд.

– Что это значит?

Ухватившись за спинку его сиденья, Кик принялась объяснять.

Рэнди терпеливо слушал ее, кивая головой.

– Я ничего не знаю об этом, мисс Батлер, – удивленно сказал он.

Кик, вздохнув, уселась поудобнее. Теперь у нее не было возможности выяснить это у Федалии. Должно быть, агент позаимствовал все эти штучки из детективов, желая узнать, как далеко готова пойти Федалия, чтобы получить это интервью.

Все остальное время оба молчали. Съехав с магистрали, они двигались около мили по двухрядному шоссе. Внезапно водитель резко повернул направо и остановился перед низкими металлическими воротами в серой каменной стене. Опустив стекло, он сказал в электронное устройство на столбе, похожее на небольшой ящичек:

– Рэнди с мисс Батлер.

– Проезжай, – ответил мужской голос.

Машина двинулась по длинной дорожке, проложенной в пологой долине, потом преодолела небольшой подъем. По обе стороны дорожки стояли голые стволы деревьев; когда они миновали их, Кик увидела дом с зелеными ставнями, стоящий на берегу узкого пролива.

Ветер с берега вздымал маленькие белые гребешки, которые четко выделялись на фоне темной воды. Мрачные гряды туч на горизонте не позволяли определить, где кончается вода и начинается небо.

Все это показалось Кик кадрами из черно-белого фильма. Единственным цветовым пятном была красная фланелевая рубашка мужчины, стоящего в открытых дверях дома. Он был среднего роста, в коричневых вельветовых брюках и дешевых шлепанцах.

Едва Кик взяла с сиденья пальто и сумочку с заметками, блокнотом и диктофоном, как дверца слева от нее открылась и к ней наклонился улыбающийся человек в красной рубашке.

– Полагаю, мисс Батлер, – любезно сказал он.

Хм, подумала Кик, симпатяга с крепкими зубами. Это становится забавно. Ей нравились лица, как бы располагающие к флирту. Возможно, это позволит ей узнать довольно много интересного.

Она вылезла из машины и протянула мужчине руку.

– Все зовут меня Кик, – сообщила она. Рука у него была сильная и теплая.

Этот мужчина, с обветренным загорелым лицом, каштановыми, чуть тронутыми сединой на висках волосами, был на голову выше ее.

Значит, это и есть знаменитый Лионель Малтби, подумала Кик, улыбаясь ему. На редкость симпатичный, он слишком уж располагал к себе. Такой внешности Кик обычно не доверяла. Мужчины такого типа, как правило, учитывают действие своих чар и пользуются этим. Но, подумала она, не торчать же мне здесь, уставившись на него. Если уж Малтби решил произвести на нее хорошее впечатление, пусть и ведет себя в соответствии с этим. Он все еще держал ее руку.

– О, прошу прощения, – сказала она, поворачиваясь в сторону дома.

Малтби обратился к водителю, который явно ждал указаний.

– Вы вернетесь за мисс Батлер, Рэнди? Кивнув, Рэнди направился к машине.

Значит, как и договаривались, час у нее есть, подумала Кик, помахав Рэнди.

Лионель легким движением взял ее за локоть.

– Вы как раз вовремя, Кик. Мне нужна ваша помощь.

– Да? – удивилась она, идя по гравию дорожки к открытым дверям дома.

– Вы уже завтракали?

– В общем-то, да... Но я не отказалась бы от кофе.

– Отлично, идемте со мной.

Оказавшись в небольшой прихожей, она обомлела. Огромная гостиная была задумана как полотно фламандского художника и, несмотря на мрачное зимнее утро, светилась теплом. Кремовые оштукатуренные стены, стропила из мореного дуба, вдоль высокого потолка – окна, выходящие на три стороны света, камин, встроенный в четвертую стену.

На окнах, выходивших на улицу, не было портьер. На полу лежал старинный восточный ковер. Перед камином стояли удобные низкие диваны, покрытые белым полотном. Мягкий свет настольной лампы падал на глубокие кресла с цветной обивкой, расположенные в углах гостиной. Стол был завален последними книжными новинками и свежими журналами. На полу возле камина стояла огромная плетеная корзинка викторианских времен, доверху наполненная фруктами и орехами.

Взяв у Кик пальто и повесив его, Малтби легонько подтолкнул ее в направлении кухни.

Синие стены кухни были цвета веджвудского фарфора, деревянный пол – медово-желтым. Ярко блестела начищенная медь старинной кухонной утвари, а из сине-белых фаянсовых цветочных горшков с рамы широкого застекленного потолка свешивались стебли декоративных растений; в центре комнаты стоял громоздкий стол с массивной столешницей, в углу – огромная черная плита. Другие стены украшала темно-синяя декоративная утварь.

Кик уловила аромат лимонного чая, запах мастики для полов и чего-то пригоревшего.

– Черт побери, – пробормотал Лионель, поспешив к плите: из духовки явно тянуло дымком. Схватив кухонную варежку, он рывком открыл дверцу, с возгласом досады вытащил противень и швырнул его на стол. Четыре пригоревших кусочка упали на пол.

– Вафли, – простодушно пояснил он. – Бывшие вафли, а теперь угли.

Глянув на черные квадратики, Кик узнала в них некогда замороженные продукты.

– Разве вы умеете готовить?

Малтби хмыкнул:

– Как видите. Кик осмотрелась.

– Ваша кухня – мечта гурмана.

– Досталась мне вместе с домом.

– Где остатки ваших вафель? – спросила она, поглядев на высокий холодильник. – Давайте-ка я покажу вам, как это делается.

Открыв морозильник, Малтби протянул Кик начатую коробку. Кик успела заметить, что морозильник битком набит аккуратно завернутыми пачками мороженых продуктов.

Разогревая вафли и процеживая кофе, Кик нетерпеливо ждала, когда Малтби закончит разговор с владельцем зимнего бассейна, расположенного где-то поблизости. Наконец на столе появились изящные тарелки в синеватую крапинку и чашки; завтрак был подан.

Час, отведенный Кик, истекал. Сделав глоток кофе, она поставила чашку и спросила:

– Не начать ли нам?

Малтби, сидевший напротив, тоже отпил кофе и бросил взгляд на часы.

– Прошу прощения за этот звонок. Больше никто нам не помешает, обещаю.

Кик вынула из сумочки диктофон и пристроила его на столе рядом со своей чашкой. Включив его, она обратилась к Малтби:

– Не могли бы вы объяснить мне, почему оскорбили Барбару Уолтерс?

В этот момент Малтби поднес ко рту чашку горячего кофе. Едва не подавившись, он закрыл рот рукой и поставил чашку на стол. Успокоившись, он разразился хохотом.

– Вы меня ни с кем не спутали? – спросил он, потянувшись за салфеткой.

Кик, стараясь сохранить внешнюю невозмутимость, уставилась на него. Сердце у нее колотилось.

– Я обещала придерживаться в ходе интервью требований, выдвинутых вашим агентом, но он не запретил мне спрашивать об этом инциденте.

– Требований? – нахмурившись, переспросил Малтби. Он так же внимательно смотрел на Кик, как и она на него. – Кто вам сказал, что я выдвигал какие-то требования в связи с этим интервью?

– Ваш агент через моего редактора, – сообщила Кик.

Малтби откинул голову и рассмеялся:

– Ох уж эта парочка! Это все игры, в которые они играют. Не обращайте на них внимания. Вы можете спрашивать меня обо всем, о чем пожелаете.

– Вы серьезно? – еле вымолвила она. – И никакого ограничения времени?

– Никакого, Кик, – сказал Малтби, поднимаясь. – Начинайте. Только захватим к камину кофе, и я расскажу вам историю с Барбарой Уолтерс, а может, и не только ее.

Захватив свои вещи, Кик последовала за ним в гостиную, где удобно устроилась на одном из диванов. Когда Малтби поднес спичку к сложенным в камине дровам, она взглянула в окно:

– Смотрите, снег пошел!

За широкими окнами медленно кружились густые хлопья снега. Вода в проливе стала еще темнее.

Бросив взгляд в окно, Малтби принялся ворошить поленья. Когда огонь занялся, Кик почувствовала странную ностальгию. Всего лишь несколько раз в жизни она бывала там, куда ее так тянуло, в местах, не похожих ни на что другое и заставляющих думать, что в подлунном мире нет ничего, подобного им. Но эти места не наполняли ее покоем и счастьем, а оставляли по себе глухую тоску. Именно это нашептывала она, когда шла по Лондонскому мосту, окутанному туманом, когда лунной летней ночью одна стояла перед Собором Парижской Богоматери. И теперь, сидя в этом прекрасном доме, рядом с которым не было ничего, кроме деревьев, воды и снега, видя напряженный взгляд и сдержанную улыбку этого человека, Кик снова ощутила то же самое – словно ей хотелось чего-то большего.

Ей хотелось понравиться Лионелю Малтби, хотелось, чтобы он оценил ее.

„Странное состояние, – заметил тихий, застенчивый голос, донесшийся из глубин ее подсознания. – Будь осторожна, тебя ждет работа".

Малтби сидел на диване напротив Кик.

– Прежде чем мы начнем, я хотел бы сказать, что ваше появление явилось для меня приятным сюрпризом. Я ожидал увидеть нечто среднее между Беатрис Артур и Голдой Меир, а тут вынырнула русалка, не девушка, а цветочек, и она наверняка, не моргнув глазом, произнесет самое нужное слово. – Он засунул большие пальцы за пояс брюк и откинулся на спинку дивана. – Ох, – вздохнул он, – надеюсь, снег будет идти вечно.

Кик зарделась от удовольствия. Взяв диктофон, она отрегулировала громкость.

Спокойнее, девочка, предупредила она себя. Ей не приходилось бывать наедине со взрослым и, вероятно, умным мужчиной после того профессора, от общения с которым у нее появились морщинки в уголках светло-голубых глаз и поникли плечи. А тут знаменитый писатель назвал ее русалкой и цветочком, дав понять, что он проведет с ней столько времени, сколько ей понадобится.

Она собралась с духом, расправила плечи и задала ему все тот же вопрос о половом органе: почему он так отозвался о Барбаре Уолтерс?

На этот раз он ей ответил. Интервью с Уолтерс пришлось на конец предельно напряженного дня, в течение которого его интервьюировали не менее дюжины раз. К тому моменту, когда он уселся лицом к лицу с Барбарой, он уже еле держался на ногах и был сыт всем этим по горло. Поэтому, потеряв самообладание, он и обозвал ее.

Удобно устроившись на диване, Малтби стал словоохотливее. Кик подумала, что у нее получится самое потрясающее интервью из всех, какие она когда-либо делала. На каждый вопрос Кик получала точные и полные ответы: к тому же Малтби сдабривал свои рассказы анекдотами и смешными случаями, весьма забавными, но вполне скромными. Он держался открыто, не лукавил, был совершенно очарователен и совершенно не похож на того, кого она, беспокойно ворочаясь ночью, представляла себе.

Они беседовали уже третий час. Вдруг Малтби подскочил, прервав на полуслове увлекательный рассказ о том, как он в роли хиппи путешествовал по Мексике в разрисованном зигзагообразными молниями школьном автобусе. Неожиданно он вскочил с дивана.

– Туалет по ту сторону прихожей, – сказал он. – Воспользуйтесь любым полотенцем. Разомнитесь. Я сейчас.

Несказанно удивившись, Кик выключила диктофон.

Когда она вернулась из ванной, его еще не было. Она походила по комнате, разглядывая книги в шкафу и листая журналы – похоже, он подписывался на все без разбора. Она посмотрела, нет ли где семейных снимков, фотографий подружек или бывшей жены, пухлых малышей с песочными ведерками в забавных шапочках. Ничего! Здесь, казалось, не было ни намека на что-то личное, на какие-то сентиментальные воспоминания.

Стоя у окна, за которым бушевала настоящая снежная буря, она услышала за спиной его шаги. Малтби пришел с большим подносом и сейчас пытался пристроить его на кофейном столике. Под мышкой у него была бутылка шампанского, из карманов брюк высовывались ножки двух бокалов.

– После долгой болтовни нам надо подкрепиться, – сказал он, выпрямившись и бросив удовлетворенный взгляд на сервированный им стол. Там было большое блюдо с холодным куриным мясом, салфетки и блюдце с оливками. – Я не слишком хорошо справляюсь с такими делами, но, во всяком случае, принес все, что есть.

Кик была тронута. Когда мужчина выкладывает на стол все, что может найти, это красноречиво свидетельствует о нем. Да если бы ей и пришлось выбирать, она отдала бы предпочтение курице.

Управившись с бокалом шампанского, Кик решилась задать следующий вопрос.

– Мне хотелось бы узнать о роли женщин в вашей жизни, – сказала она, переведя глаза на огонь, который начал разгораться.

– А, женщины... – задумчиво улыбаясь, сказал он. – Давайте сначала еще выпьем. Вот так. – Он взял бутылку шампанского и подождал, пока она поднимет свой бокал. – Когда вы должны возвращаться в город?

Кик пожала плечами.

– Я собиралась пойти в филармонию с подругой, – солгала она. – К восьми.

– Хм, – сказал он, наполняя свой бокал. – Почему не попросить Рэнди приехать к половине седьмого? Вас это устроит?

– Конечно, – ответила Кик, немного огорченная тем, что их общение закончится. – Прекрасно. В половине седьмого – просто отлично.

Едва он вышел позвонить Рэнди, Кик снова услышала тихий голосок.

„Все занесено снегом, – промурлыкал он. – Валит так, словно погода взбесилась. Машины не могут проехать по сельским дорогам. Люди отрезаны от мира. Совсем как в романах Стивена Кинга. – Голос зазвучал насмешливо, словно поддразнивая ее. – Выпей еще шампанского – оно имеет отношение к работе, это тоже дело – пока ты общаешься с ним. Выпей еще шампанского и убедись, что снег перекрыл все дороги, заставив тебя остаться наедине с этим интересным темпераментным человеком".

– Заткнись, – потребовала она, вцепившись в подушку.

– Прошу прощения, – сказал Малтби, входя в комнату.

Кик вспыхнула, испугавшись, не услышал ли он, как она разговаривает сама с собой. Он сел, сокрушенно вздохнув:

– Похоже, вам придется провести со мной еще какое-то время. Рэнди говорит, что не сможет добраться сюда, пока метель не утихнет.

– Тогда я должна предупредить подругу, – сказала Кик. – Могу ли я позвонить от вас?

Пока Кик говорила по телефону, Малтби проскользнул мимо нее к холодильнику. От него пахло древесным дымком и лимонным кремом, употребляемым после бритья. Когда Кик снова устроилась на диване перед камином, он открыл еще одну бутылку шампанского. Ее бокал был наполнен. Малтби поставил стереодиск. Музыка Шопена заполнила комнату.

Несколько минут они сидели молча, глядя на огонь, попивая шампанское и слушая музыку. Кик ужасно хотелось понять, о чем он думает. В ее же голове, шумящей от шампанского, проносились бессвязные мысли об интерьере гостиной и о самом обаятельном человеке, какого она когда-либо встречала.

Когда музыка умолкла, Малтби заговорил, наклонившись вперед и подняв к ней голубые глаза.

Он произнес самую банальную и самую провокационную фразу:

– Расскажите мне о себе.

Не будь тихий, застенчивый голос заглушен шампанским, он возопил бы, повторяя ей то, что она успела усвоить в колледже. Профессиональный журналист никогда, никогда не говорит о себе, если берет интервью. Профессиональный журналист должен соблюдать дистанцию с собеседником, не вступать с ним в личный контакт.

Она уже не могла точно припомнить, когда Лионель Малтби пересек разделяющее их пространство и сел рядом с ней. Возможно, когда она начала рассказывать о своих „стойких" отношениях с профессором. Кик чувствовала, что она в ударе. Лионель покатывался со смеху. Они говорили уже несколько часов.

Он коснулся ее только раз, легко погладив по руке. Ну, может, два... Он как бы случайно коснулся ее колена, когда встал, чтобы подбросить дров в камин. Значит, три раза. Он снова коснулся ее, когда пошел поставить „Концерт Аранхо" Иоакима Родригеса, потрясающее сочинение для классической испанской гитары, которое Кик знала и любила. Когда зазвучала музыка, Кик была уже в таком состоянии, что могла только смотреть на Малтби и вздыхать.

Снегопад прекратился. Небо над проливом очистилось, хотя все еще было свинцово-черным. Поставив другой диск, Лионель подошел к окну.

– Кик! – восхищенно сказал он. – Идите сюда. Смотрите!

Она с трудом поднялась с дивана, ухватившись за подлокотник, чтобы справиться с головокружением. Чуть не толкнув Малтби, она подошла к окну.

Лионель посторонился, потом осторожно привлек ее к себе.

– Вы когда-нибудь видели столько звезд?

И в самом деле, небо было усеяно мириадами алмазов.

– Как вы себя чувствуете? – спросил он, глядя на нее.

– Слегка окосела, – ответила она. – Господи, до чего же хорошо!

– Я хочу показать вам кое-что еще, – сказал он, взяв ее за руку. – Идемте со мной.

Он провел ее в кухню, затем вниз, в длинный темный холл. Толкнув тяжелую дверь в самом его конце, он включил свет. Вдоль стены дома, выходящей к проливу, на несколько метров тянулось дощатое покрытие из красного дерева, запорошенное снегом. В центре его был небольшой бассейн, напоминающий ванну; вода в нем подсвечивалась снизу. От поверхности воды в холодной тьме, пронизанной светом звезд, поднимались густые клубы пара.

– Я прыгаю в него каждый вечер, – сказал он. – Сказочное ощущение! Словно заново рождаешься.

– Неужели? – пробормотала Кик. – Ведь холодно.

– Только не здесь, – сказал он, подводя ее к деревянной кабинке по другую сторону бассейна. Открыв дверцу, он снял с крючка длинный бумажный свитер.

– Вот, – сказал он, протягивая ей свитер. – Накиньте. Я переоденусь. Вы просто не сможете дальше жить, не испытав этого.

Он стоял почти вплотную к ней, едва не касаясь ее груди. Кик чувствовала его дыхание.

– Вы хотите соблазнить меня в горячей ванне, мистер Малтби? – спросила она.

– Не волнуйтесь, Кик, – очень серьезно ответил он. – Я ни за что не стал бы заниматься этим с дамой, способной увековечить это в статье.

Повернувшись, он двинулся по дощатому покрытию и исчез в соседней кабинке.

Кик посмотрела на свитер и на горячий бассейн. Конечно, выглядел он заманчиво. Весь день она сидела, и теперь у нее ныли плечи. Во всяком случае, горячая вода рассеет пары шампанского.

Зайдя в кабинку, она сунула сумочку под старое одеяло, чтобы диктофону не повредил холод. Она сняла блузку и лифчик. Дьявольщина, подумала она, надевая свитер Малтби. Он так приветлив и любезен, ничто в нем не настораживает. По крайней мере, она как следует разомнется и испытает какие-то новые ощущения. Разве задача журналиста не в том, чтобы интересоваться жизнью и накапливать опыт? Когда у нее немного прояснится в голове, она попросит его позвонить Рэнди. Описание горячей ванны – какая прекрасная деталь для рассказа! Она умолчит о том, что сама залезла в нее.

Обхватив себя руками из страха перед холодом, от которого у нее озябли ноги, и одернув свитер, она пробежала по доскам покрытия, нырнула в облако пара и погрузилась в светящуюся и бурлящую воду. Стянув в воде свитер, она пристроилась на деревянной скамье, врытой ниже уровня воды. Погрузившись по шею, Кик подумала, что, должно быть, так же счастлив ребенок во чреве матери.

Закрыв глаза, она легла на спину и поплыла; капли воды падали ей на лоб и на щеки.

Издали до нее доносилась музыка Моцарта. Открыв глаза, она увидела Лионеля в плавках. Она сделала вид, будто не заметила, какое у него потрясающее тело, но именно таким она и представляла его себе. В одной руке он держал портативный магнитофон, в другой – холщовый мешочек. Кик снова легла на спину и закрыла глаза.

– Должно быть, так чувствуют себя в раю, – тихо пробормотала она. Ее голос заглушали звуки Моцарта и журчанье плещущей воды.

Открыв глаза, она увидела, что Малтби протягивает ей бокал с ледяным шампанским.

Сделав глоток, Кик подняла глаза к холодному бархатному небу; оно было таким чистым, что ей казалось, будто она видит, как по нему плывут звезды. – Мы так и не добрались до вопроса о женщинах, – тихо напомнила она.

Малтби не отрывал глаз от неба.

– У меня нет историй о женщинах, которые стоило бы рассказывать, Кик. Разве только наша с вами история.

– Наша? Вы же знаете, что я журналистка.

– Надеюсь, у вас нет при себе диктофона? – сказал он, сделав вид, что собирается нырнуть в бурлящую воду.

Кик хихикнула.

– Конечно же нет. Прекратите! – сказала она, брызнув на него водой.

Лионель улыбнулся и, снова откинув голову, уставился на звезды. Он заговорил тихим, но твердым голосом, сразу же заверив ее, что никогда еще никому не рассказывал о своей личной жизни. Женщины, конечно, встречались на его пути, кое-кто из них содействовал его работе.

– Но в вас что-то есть, Кик, – заметил он, протянув руку и закинув ей за ухо прядь волос. – Даже не знаю почему... но вам я доверяю.

У него были две жены. Впервые он женился до того, как стал знаменит, но та женщина оставила его. Вторая его жена, красавица, любила рестораны, приемы и развлечения. Она не выносила затворничества и не подходила для роли жены писателя, „подруги жизни".

Кик поняла, что и вторая жена исчезла со сцены. Теперь он одинок, ему не с кем поговорить, никто не заботится о нем. Ему не с кем будет даже разделить триумф, который, он полагал, принесет ему публикация его следующей, по-настоящему честной книги.

Кик слушала, нежась в воде, которая омывала ее тело, и молча кивала.

Покончив с шампанским, он замолчал и, запрокинув голову, долго смотрел на звезды. Наконец он взглянул на Кик.

– У вас волосы обледенели, – сказал он и смахнул ледяную корочку, покрывшую ее кудри. – Пока мы окончательно не размякли, давайте уйдем отсюда. Подождите, я принесу халаты.

Закутанный в толстое полотенце, он сделал несколько шагов по доскам покрытия, потом повернулся и посмотрел на нее:

– Могу ли я кое-что сказать вам? Кик посмотрела на него:

– Что сказать, Лионель? Наклонившись, он сжал ладонями ее лицо.

– Оставайтесь, – сказал он. – Оставайтесь здесь со мной. Я не хочу, чтобы вы уезжали.

– Почему? – спросила она.

Устремив глаза на темную гладь пролива, он опустил руки.

– Вы знаете почему.

– Я хочу, чтобы вы сказали об этом мне, – пробормотала она, не глядя на него.

– Я хочу вас.

– Я не могу. – Она понимала, что сдается. Тихий, застенчивый голосок промолчал. Но его обладатель наверняка беззвучно улыбался.

Еще три дня Кик провела в этом прекрасном одиноком доме.

Они занимались любовью на огромной кровати с периной в спальне на верхнем этаже и в комнате, походившей на ту, где она обитала на швейцарском горнолыжном курорте. Они любили друг друга на шкуре, брошенной перед камином в гостиной, залитые золотистым светом огня. По утрам, заливаясь смехом, они гонялись друг за другом вокруг огромного стола, потом занимались на нем любовью среди крошек, английских булочек и опрокинутых кофейных кружек.

Кик разморозила часть аккуратно завернутых пакетиков из холодильника, поджаривала на обед ветчину и цыплят, и они закусывали, сидя перед камином.

Они попытались заниматься любовью у воды, прогуливаясь по кромке пляжа, но было слишком холодно. Они начинали заниматься этим в горячей ванне и заканчивали на покрытой полотенцами скамейке в раздевалке.

Казалось, им никогда не надоест ласкать и изучать друг друга, сливаясь в единое целое.

Она просыпалась в огромной мягкой кровати, смотрела, как он спит, прикрыв рукой глаза, и пыталась понять, что же с ней произошло, как он внушил ей такую безумную страсть.

В безнадежном отчаянии она думала, как продлить все это. Как удержать его, сделать так, чтобы он не ушел из ее жизни. Она была слишком влюблена, чтобы хитрить и рассчитывать, как это делали ее подруги. Те искусно завлекали мужчин, применяя разнообразные уловки. Ей, чтобы остаться с ним навсегда, надо было иметь ясную голову и четкое представление, как этого добиться. Но Кик была слишком горда, чтобы пускать в ход те ухищрения, которыми женщины удерживают при себе мужчин. На все это Кик была попросту не способна.

Нежась на перинах, Кик поняла: чтобы сохранить душевный покой, она должна сосредоточиться на главном. Ей следует думать лишь о том, что определит ее жизнь в данную минуту, в следующий час, в конце дня.

То, что наполняло те дни и ночи, которые они проводили вместе, было, как она чувствовала, чем-то значительно большим, чем обычный секс.

Поздними ночами под небом, усеянным звездами, она приникала к сильной широкой груди Лионеля Малтби и занималась любовью с настоящим мужчиной, чувственным, благородным, нежным и страстным. О таких она читала в книгах, но никогда не предполагала, что они существуют на самом деле. Кик сознавала это, сотрясаясь от оргазмов, длившихся так долго, что ей казалось, будто ее телесная оболочка исчезает. Она сознавала это и по утрам, когда, просыпаясь от лучей зимнего солнца, находила у себя на подушке белую розу. Любовь переполняла ее, когда, открыв глаза, она видела его обнаженным у своей постели: в руках у него был поднос с кофе и стаканом апельсинового сока. Это чувство не покидало Кик и в ванной, куда он приносил ее и где они занимались любовью под струями воды.

Она и не подозревала, что бывают такие ласки. Они приводили ее в такое состояние, что она молила Малтби освободить ее. Кик сотрясал оргазм за оргазмом, и она, всхлипывая от счастья, обмякала в руках Малтби и, приникнув к нему, молча взывала к Богу, моля его остановить мгновение.

Время стало ее смертельным врагом. Прежде она почти не замечала его, но теперь ей казалось, будто оно несется вскачь. Оно утекало сквозь пальцы, и она почти физически ощущала это, когда он говорил по телефону или читал газету. Она с тоской смотрела на пляж, нетерпеливо ожидая, когда Малтби вернется со своей утренней пробежки. Она исступленно желала, чтобы он принадлежал только ей. Кик мечтала раствориться в нем, стать с ним единым духом и единой плотью.

Изнемогая от тоски, когда Лионель бывал занят повседневными делами, она непрерывно вспоминала каждое его слово, особенно те, что относились именно к ней. Она искала в его словах подтекст и нюансы. Но лишь раз он сказал то, что показалось ей очень значительным. Однажды утром, когда они держали друг друга в объятиях, он рассказал о том, как строился этот дом. Эта банальная тема была для нее исполнена поэзии. Лениво повернувшись к ней, он вдруг спросил:

– А ты могла бы жить в таком доме?

С трудом овладев собой, она ждала, когда утихнет сердцебиение. У нее перехватило дыхание, но она непринужденно ответила: „Конечно". Кик отчаянно надеялась, что ничем не выдала себя.

Как-то днем, когда Лионель работал за компьютером в своем кабинете, примыкавшем к гостиной, она поймала себя на том, что, сидя в одиночестве, прижимает к щеке его свитер, вдыхает запах его тела. По щекам ее струились слезы.


Когда третий день подошел к концу, гордость напомнила Кик о том, что лучше уехать прежде, чем ее об этом попросят.

Когда она спустилась к Лионелю, он сидел за столом в кухне. Впервые с той минуты, когда она натянула его свитер, готовясь прыгнуть в горячую воду бассейна, она надела свое платье. Кик трепетала от происшедшей с ней метаморфозы: сначала незаметно, потом стремительно она стала превращаться из застенчивой девочки в женщину, твердо знающую, что ей нужно.

Она понимала, что к прежнему возврата нет. Она понимала и то, что должна принять выпавший ей жребий легко и радостно. Ее судьба теперь полностью зависела от Малтби.

Он поднял глаза от книги и улыбнулся.

– Рэнди обещал приехать к шести.

Кик ощутила болезненный укол в сердце. Рэнди! – подумала она, с трудом проглотив комок в горле. Упоминание о Рэнди означало, что ей придется вернуться домой. Имя Рэнди означало, что все кончено. Она и сама собиралась покинуть этот дом, но об этом позаботился Лионель, а не она. Кик взглянула на часы над плитой: без пяти шесть.

Она села на высокий табурет напротив него. Кик не доверяла себе, и ей хотелось, чтобы первым заговорил Лионель.

– Итак, – начал он, и в глазах его засветились насмешливые искорки, – ты полагаешь, у тебя достаточно информации для этого материала?

Кик внимательно рассматривала свои руки.

– Будет довольно трудно удержаться от того, чтобы он не превратился в любовную исповедь. – У нее перехватило дыхание, и она покашляла, чтобы скрыть замешательство.

Поднявшись, он подошел к ней сзади и обнял.

„Прошу тебя, не надо, – подумала она. – Пожалуйста, не подходи так близко ко мне. Не ласкай меня, не то сердце мое разобьется. Умоляю, скажи хоть что-нибудь о будущем. Все что угодно. Только не заставляй меня задавать вопросы. И не стой так близко ко мне".

– Кик?

– Мм, – пробормотала она, не поворачиваясь к нему. Она слышала, как возле дома затормозила машина.

– Ты вернешься?

– Зачем? – вырвалось у нее, но она тут же пожалела, что произнесла это слово. Оно звучало так жалко.

Но, казалось, Лионель понял его так, как она и надеялась.

– Потому что ты нужна мне, – сказал он, зарывшись лицом в ее волосы.

Когда Кик устроилась на заднем сиденье зеленого „мерседеса", все плыло у нее перед глазами. Весь обратный путь она перебирала в памяти все, что произошло за эти дни, с грустью убеждаясь, что нельзя воскресить подробности пережитой радости или боли. Память хранит лишь общие ощущения этих переживаний.

„Ты могла бы жить в таком доме?" Она повторяла этот вопрос, как молитву. Что он имел в виду? Неужели это и вправду его интересовало? А может, он хотел дать ей понять, что будет рад этому?

Вернувшись домой, она проскользнула к себе, не зажигая света. Ей хотелось лишь поскорее очутиться в постели и представить себе, что он рядом с ней.

Опустив сумку на пол в спальне, она вытащила гранки его новой книги. Под ней она увидела тот свитер, который взяла со спинки стула в спальне перед отъездом. Кик затрепетала, вспомнив его руки на своем теле, прикрытом лишь этим свитером. Она вдруг подумала о том, что тихий голосок не произнес ни слова после того, как три дня назад сообщил ей о снегопаде.

На следующее утро она принялась писать. Она печатала с такой скоростью, что компьютер не поспевал за ней, о чем и давал знать сигналами, после которых отключался. Когда она сделала около двадцати страниц, зазвонил телефон.

– Я жду, – сказал глубокий голос Лионеля.

– Но я только что приехала! – Она засмеялась, пьянея от радости при звуке его голоса.

– Возьми напрокат машину. Я заплачу. Захвати вещи и возвращайся. Я не могу без тебя.

Она провела с ним десять дней, точь-в-точь таких же, как первые три.

Она так же отчаянно мечтала быть с ним, как и о том, чтобы он гордился ею. Она должна завершить материал. Она должна доказать ему, как она талантлива. Но она не могла собраться с духом, чтобы вернуться домой и работать.


Она отдала материал в понедельник и отправилась на ленч со старой подругой, которая приехала в город сделать кое-какие покупки и посмотреть несколько шоу.

Бегая по делам и прибираясь в доме, она всю неделю не позволяла себе думать, почему ни Лионель, ни Федалия не дают о себе знать.

В пятницу она позвонила в журнал, но оказалось, что у Федалии назначена какая-то встреча.

Преодолев сомнения, Кик все же позвонила Лионелю, и у нее подпрыгнуло сердце, когда она услышала его голос. Но, поняв, что это автоответчик, она поспешно бросила трубку.

Весь уик-энд она читала, усевшись поближе к телефону и отчаянно стараясь избавиться от мрачного предчувствия, будто происходит что-то неприятное, такое, над чем она не властна.

В понедельник, незадолго до полудня, ее опасения подтвердились. Едва она собралась вынести мусор из кухни, как зазвонил телефон. Сняв трубку, она услышала сухой и напряженный голос Федалии:

– Кик, я должна сию же минуту увидеться с тобой.

– Привет, Федалия! – весело сказала Кик, придерживая дверь кухни. – Возникли какие-то проблемы? – небрежно спросила она, понимая, что проблемы в самом деле возникли.

– Большие.

– С моим материалом? – уныло спросила она; сердце у нее упало, а лоб покрылся испариной.

– Хватай такси, малышка, – потребовала Федалия. – Нам нужно поговорить.

Дрожащими руками Кик толкнула тяжелую стеклянную дверь концерна Мосби. Ее прошиб пот, когда она следовала за непривычно молчаливой Викки по блестящему холлу, направляясь в кабинет Федалии.

Открыв дверь кабинета, Викки отступила в сторону. На фоне окна Кик увидела силуэт мужчины среднего роста с густыми светлыми волосами и угрожающе вздернутой бородкой. На нем была дорогая темная тройка, в обшлагах рубашки блестели золотые запонки; его начищенные туфли были из такой тонкой кожи, что спереди явственно обозначались очертания пальцев.

Федалия стояла возле стола; даже обилие косметики не могло скрыть бледности ее осунувшегося лица.

– Кик, – сказала она, лаконично ответив на ее приветствие, – это мистер Ирвинг Форбрац. Ирвинг – Кик Батлер.

– Мисс Батлер, – с мрачной вежливостью поклонился агент, не протянув руки.

Кик проглотила комок в горле; пытаясь совладать с охватившей ее паникой, она переводила взгляд с Федалии на Ирвинга.

– Давайте присядем, – предложила Федалия, указав на кресла. Когда Кик и Ирвинг сели, Федалия кивнула Виктории, стоявшей за спиной Кик.

– Виктория будет вести запись нашего разговора: необходимо зафиксировать все подробности, – кашлянув, сказала Федалия.

Кик не могла понять, на кого злится Федалия, на нее или на Ирвинга. Полные губы Федалии вытянулись в тонкую, почти неразличимую полоску, а голос стал на один-два регистра ниже, чем обычно.

Усевшись, Федалия переплела пальцы.

– У Ирвинга есть весьма серьезные возражения, связанные с твоим материалом, Кик, – сухо заметила Федалия.

„У Ирвинга есть возражения?" – переспросила про себя Кик, подавляя импульсивное желание вскочить и брякнуть Ирвингу, что он лезет не в свое дело. Но, повернувшись к нему, она спросила:

– Какого рода возражения, мистер Форбрац? Ирвинг скрестил ноги, аккуратно поправив складку на брюках.

– Мисс Батлер, как вы помните, тот, кого вы интервьюировали, должен был удостоверить точность вашей записи. В своем материале вы приписываете мистеру Малтби некоторые совершенно недопустимые выражения.

– Но ты же пользовалась диктофоном, Кик? Не так ли? – Федалия постукивала ручкой по столу.

– Конечно, – спокойно ответила Кик, поняв, к чему клонит Ирвинг. Она включила в материал подробности, которые не были зафиксированы на пленке. Этими подробностями Лионель делился с ней после того, как интервью, так сказать, завершилось. Она постаралась отогнать от себя воспоминание об их совместном пребывании в горячей ванне под звездным небом.

Но, Боже милостивый, там же масса других подробностей, подумала она. Например, то, что он говорил ей в постели. Ей и в голову не приходило, что с этим возникнут проблемы. Он был так откровенен с ней, прямодушен. В том, что он рассказывал о выпадавших на его долю минутах счастья, было что-то глубоко человечное. По опыту она знала, что некоторые люди испытывают скованность во время записи: тогда надо выключить диктофон. Никто не скажет, даже полностью расслабившись за пивом: „Почему бы тебе не написать, что я – сущее дерьмо, задушил своего первенца и обокрал сиротский приют?" Ее материал представлял Малтби в самом лучшем свете, и не могло возникнуть сомнений в том, насколько он достоверен. В нем было то, что он рассказывал ей в минуты интимной близости, это и придавало ее работе особую убедительность. Ведь образ этого человека Кик строила на его же собственных словах. Она не только написала чистую правду, но и вложила в материал свое отношение к этому человеку. Не этого ли требовала от нее Федалия? Разве она не предоставляет своим авторам свободу самовыражения? Но суть вопроса в другом: ради всех святых, почему и против чего возражают Лионель или его агент?

Кик повернулась к Федалии; та, казалось, ждала исчерпывающего ответа.

– Мисс Налл, – с подчеркнутой вежливостью произнесла Кик, – заверяю вас, каждая фраза, процитированная в этом материале, принадлежит Лионелю Малтби.

Федалия приоткрыла рот, блеснув белыми зубами. Слова Кик ее не убедили.

– Пленки, Кик. Мы должны прослушать пленки.

Кик уставилась на свои колени. Она не могла ни соврать, ни сказать правду.

– Пленки у меня, – еле выдавила она. Ирвинг умоляюще поднял загорелую руку с безукоризненным маникюром.

– В таком случае, леди, – тщательно выговаривая каждое слово, произнес он, – признаюсь, что был полностью дезинформирован и прошу у вас прощения. Нам необходимо одно: чтобы мисс Батлер представила эти пленки. – Улыбка еще играла на его губах, когда он встал и повернулся к Федалии.

– Нам необходимо одно? – переспросила Кик. От острой неприязни к Ирвингу Форбрацу щеки ее покрыл густой румянец. – Вы считаете, что недоволен и мистер Малтби, а потому говорите о вас обоих? Лионель прочитал материал, и у него возникли возражения?

Произнеся это имя, Кик ощутила прилив сил. Должно быть, она угадала – Лионель материала не читал. Сомнительно, что он просмотрел его и высказал возражения. Ирвинг хитрит, как это ему и свойственно. Скорее всего, хочет, чтобы она не воспроизводила того, что говорил о нем Лионель: с каким бесстыдством он рекламировал его первую книгу, которую сам Лионель отнюдь не считал хорошей, как с самого начала он эксплуатировал Лионеля и манипулировал им. Она не сомневалась, что Ирвинг спасает свою шкуру. Поделом ему! Он не заботился о своем клиенте, беспокоясь лишь о своей дутой репутации и больших комиссионных. Она уже представляла себе, как Лионель потом и кровью зарабатывает двадцать тысяч долларов. А Ирвинг Форбрац, получив от него ни за что ни про что деньги, покупает себе изысканный костюм. Эта мрачная картина обрела завершенность, когда Ирвинг предстал в ее воспаленном воображении в виде дьявола. Кик даже подумала, как нелегко было портному упрятать его раздвоенный хвост.

– Моя дорогая мисс Батлер, – расплылся он в елейной улыбке, – некоторые из высказываний, согласно вашему утверждению, принадлежащих мистеру Малтби, могут нанести серьезный урон ему и его семье. Если кое-какие из его высказываний и нашли отражение в вашем материале, в чем мы сомневаемся, он все же настаивает на сокращении большей части вашего текста.

Вскинув голову, Кик впилась в него глазами. Слово „семья" как громом поразило ее. Нет, сейчас она не имеет права думать об этом, пока борется за свой материал – и за свою жизнь. Она удивленно посмотрела на Федалию:

– Вы показывали Лионелю мой текст? Вы так и не позвонили мне... и ничего не сказали... – Внезапно до нее дошло: Ирвинг Форбрац вел дела весьма влиятельных клиентов.

– Минутку, Кик, – сказала Федалия. Поднявшись, она протянула руку Форбрацу. – Если вы не возражаете, Ирвинг, я хочу перекинуться парой слов с мисс Батлер. Спасибо, что заскочили. Я позвоню вам, хорошо? Викки, проводите мистера Форбраца.

Вместо того чтобы пожать руку Федалии, Ирвинг, склонив голову, чмокнул воздух над ней. Затем покинул кабинет в сопровождении Викки.

Федалия уставилась на Кик убийственным взглядом, выражавшим приблизительно следующее: „Я знаю, что ты знаешь, что я знаю..." Несколько раз постучав ручкой по столу, она отшвырнула ее, и она пролетела мимо правого уха Кик.

– Ты спала с ним, не так ли? – спросила она, когда ручка наконец упала.

– Федалия... – умоляюще начала Кик.

– Иисусе Христе! – заорала та. – Уж не в овощной ли корзинке тебя доставили в этот город, малышка?

– Перестаньте, Федалия, – робко попросила Кик. – Это нечестно.

Федалия нагнулась к ней и свела брови в одну прямую линию.

– А ведь ты ручалась за свою задницу, – спокойно сказала она.

– Но...

– Кик, некоторые места в твоем материале просто превосходны. По сути, это весьма выразительная картина того, что происходит с человеком, который, делая карьеру, позволяет другим руководить собой. Но вместе с тем это столь же впечатляюще свидетельствует о том, что происходило между вами во время этого интервью. Я хочу сказать, что это, черт побери, самое настоящее любовное излияние! И что-то мне подсказывает: ты из самых лучших побуждений оставляла свой диктофон за дверью.

– Но, Федалия, не могла же я все записывать, – запротестовала Кик, ненавидя себя за то, что ей приходится оправдываться. – Он же знал, что я интервьюирую его. Я хочу сказать, что, когда мы получше узнали друг друга, он стал держаться свободнее и я узнала от него очень много.

– Представляю себе, – обронила Федалия, не скрывая иронии. – Довольно трудно управляться с диктофоном, когда обеими руками держишься за то, что составляет средоточие твоих интересов.

Кик, смутившись, опустила глаза.

– Послушай, Кик, я знаю, как это бывает, – несколько смягчившись, начала Федалия. – Наверняка он сказал тебе то, что ты включила в статью. Конечно же, люди спят друг с другом: секретарши – со своими боссами, старлетки – с продюсерами, в бассейнах мальчики-спасатели – с женами богатых клиентов. Но неужели тебе в самом деле было необходимо залезать в постель к Лионелю Малтби, чтобы вытянуть из него все это? Ты знала, что мы обязались показать Ирвингу материал. Ты должна была предвидеть, что он не пропустит подобных упоминаний о себе.

Кик поразилась.

– Но я думала, что Лионель сможет... – пролепетала она. – Разве не за ним последнее слово?

Навалившись на стол, Федалия хмыкнула:

– Очнись, Кик, и учти: Малтби видел текст и он ему не понравился. Это тебе о чем-то говорит?

Подавленная Кик съежилась в кресле.

– Федалия, – сказала она, еле сдерживая слезы. – Я думала, между нами произошло нечто необычайное. Я сходила с ума, все было так прекрасно и...

– И под тобой плыла земля, – закончила Федалия. – Избавь меня от удовольствия лицезреть твои слезы и сопли, Кик. Я бы поняла тебя, услышав, что ты переспала с ним, дабы сделать материал более убедительным. В конце концов в твоих занятиях есть элемент риска, но, даже потеряв голову, ты не должна была терять рассудок. Я не хочу даже слышать слова, начинающегося на „л". Лионель Малтби так влюблен, что обращается к юристу с просьбой защитить его от Клеветы! Ирвинг побывал тут, дабы сообщить Лионелю, что он виделся с тобой и зарезал материал.

Слова Федалии не могли бы ошеломить Кик больше, если бы даже каждое из них сопровождалось пощечиной.

– Лионель должен был сказать мне только одно: он не хочет, чтобы материал появился в печати в таком виде, – проговорила Кик. – И, прочитав его, он мог позвонить мне.

– Кик, просиди ты в конторе чуть дольше, ты поняла бы, что все это происходит иначе. Есть определенные правила: все, что сказано после того, как ты выключила диктофон, не принимается в расчет. Так вот: выключив его, ты подставилась этому старому сексуальному маньяку Лионелю Малтби. Он понял: до тебя еще не дошло, что ты играешь в высшей лиге. Он излагал тебе все эти смачные подробности, чтобы ты растаяла, отлично понимая, что позже сможет все вычеркнуть.

Кик встала и подошла к телефону.

– Я позвоню Лионелю и все выясню.

– Не утруждай себя. Он отключил телефон и не хочет говорить с тобой.

Кик застыла посреди комнаты.

– Откуда вы знаете?

– Потому что у меня с ним был продолжительный разговор.

– Лионель говорил с вами обо мне? Не могу поверить, что он способен на это. Он даже спрашивал у меня, не соглашусь ли я жить... – Кик остановилась на полуслове, поняв, как глупо это звучит.

– Присядь, Кик, – сказала Федалия. От военных действий в ее голосе появились нотки усталости и горечи. – Я хочу, чтобы ты кое-что пообещала мне. Я изложу тебе кое-какие печальные истины. Когда я закончу, спустись вниз и возьми мою машину. Она ждет меня, но я прошу тебя воспользоваться ею. Отправляйся домой. Никуда не заезжай, отключи телефон и ложись в постель. Проснувшись, ты увидишь все это в другом свете. Ну что, обещаешь?

Кик застыла в оцепенении. Ее пугало то, что ей предстояло услышать.

– Во-первых, – начала Федалия, загибая длинный указательный палец, – я тут кое-кому позвонила. Лионель Малтби – известный любитель дам, рядом с ним даже Уоррен Битти кажется пай-мальчиком. Лионель предполагал уделить моему репортеру не более часа. Но переменил намерение, едва увидев, как ты, длинноногая, с тугой маленькой попкой, вылезаешь из машины.

Во-вторых, Рэнди спокойно мог доставить тебя домой. Дороги были не так уж плохи. Малтби намекнул ему, чтобы он не слишком старался. Он же позаботился о том, чтобы Рэнди отвез тебя домой. Будь ты сообразительнее, ты не сидела бы в машине, повесив голову.

Кик прижала костяшки пальцев к вене на виске, которая болезненно пульсировала.

– Кик, – мягко сказала Федалия, – неужели этот дом тебя не насторожил?

– Этот дом? Вы там были? – спросила Кик. „Она была в нашем доме, потому так и завелась".

– Вчера Ирвинг возил меня для серьезного разговора с глазу на глаз.

Кик испытывала мучительное унижение. Мысль о троице, которая сидела в той самой гостиной, где она пережила экстаз, и „обсуждала" ее, как какого-нибудь воришку-подростка, попавшегося в супермаркете, была невыносима.

– О'кей, этот дом – не приют писателя-затворника. Это, черт возьми, объемный цветной разворот из „Архитектурного обозрения". Это дом, где чувствуется рука женщины. Как ты считаешь, почему у Малтби, который якобы не умеет ни хрена готовить, холодильник забит замороженными мясными продуктами от „Балдуччи"? Думаешь, есть у него время подбирать кувшинчики из яшмы и ставить в них сушеные гортензии? А как насчет косметики, а? – прибавила Федалия.

– Какой косметики, о чем вы?

– Кик, первым делом хороший репортер заглядывает в аптечку.

– Ну и я заглядывала каждое утро, доставая зубную щетку.

– Ты была не в той ванной. Если бы ты зашла в другую, в холле напротив спальни, то все поняла бы и уехала после первых его поползновений.

– Он сказал, что это ванная горничной. Я ничего не заподозрила.

– Ну, если бы ты все же зашла туда, ты бы увидела женское белье, лифчик 75 размера на полке справа за ночным кремом „Эсти Лаудер" и „Алказельтер". Белье было еще влажным. Не чистым, заметь, а влажным.

Кик, он женат. А 75 – это размер его жены. Ее зовут Басиха. Она художественный редактор рекламного агентства. За день до твоего визита она уехала на съемки в Чили.

От унижения Кик покраснела.

– Все несчастье в том, Кик, что, проводя время с мужчиной, ты не позаботилась защитить себя: эмоционально и профессионально. Вместо того, чтобы разобраться в его делах, ты подставилась. Вместо того, чтобы защитить самое ценное в себе – не то, что между ног, конечно, – а свою человеческую цельность, ты угодила в ловушку. Вместо того, чтобы контролировать ситуацию самой, ты доверила это ему.

Кик была в отчаянии, но все же не могла не признать, что Федалия права. Тем не менее она разразилась бранью.

– Да, я спала с ним! – кричала она. – Но какое это имеет значение, если я написала хороший материал? Все это правда. Лионель Малтби – блестящий и замкнутый человек. Он раскрылся передо мной, рассказал правду о себе, и я поверила ему.

– Послушай, Кик. Лионель Малтби не блестящий, он ловкий. Он из тех, кого я называю профессионалами, к тому же великий соблазнитель. Учуяв, что женщина благоговеет перед ним, он притворяется слабым, доверчивым и милым, чтобы скрыть свою ненадежность. Что касается замкнутости, так и это притворство. Он знает, что если он изливает душу, то верят каждому его слову. Ты приехала одна, ему было скучно, шел снег, жена на съемках. Он знал, что гнусная свора его покровителей не позволит тебе использовать этот материал.

– Мне кажется, что вы сами, Федалия, из этой гнусной своры, – вымолвила Кик, понимая, что ступает на опасный путь.

– Не совсем так. Я все еще хочу поместить правдивый материал о Лионеле Малтби. Но это будет не твой материал. Жаль, а мог бы быть и твоим. А теперь у меня нет затравки для следующего номера.

– Ах, вот как! – гневно воскликнула Кик, надеясь, что Федалия уже все сказала. Еще минута, и она разрыдается. – Вас интересует только журнал!

Федалия встала.

– Конечно, а ты как думала? Ты должна была написать хорошую статью. А оказывается, тебе нужно повзрослеть, Кик. Но у меня нет времени воспитывать тебя. Да здесь и не место для этого.

– Значит, я уволена, – спокойно заключила Кик.

– Думаю, да. Мне жаль. Мне действительно жаль, Кик.

Кик уставилась на носки своих ботинок. Ей было тяжело, она вдруг почувствовала ко всему этому гадливость, словно из нее выкачали воздух, а вместо него осталась грязь.

– Я полюбила его, Федалия, – сказала она тонким, слабым голоском.

– Знаю, Кик, – мягко отозвалась та. – Все проходят через первую глупую влюбленность, и хорошо, если извлекают из этого урок. Этот Малтби бывает обольстителен. Уж он-то тебя как следует оттрахал, правда?

Кик вздрогнула.

– Не надо так... – вымолвила она, хватая сумочку.

– Извини. Зря я сказала это. Кик повернулась и пошла к двери. Федалия проговорила ей вслед:

– Я тоже расстроена, Кик. А ведь могло бы получиться.

– Да, – согласилась Кик, прикрывая за собой дверь.

Оказавшись на улице, Кик увидела большой темно-синий лимузин Федалии. Ей не хотелось садиться в него. Ей вообще хотелось не иметь больше ничего общего с „Четвертью часа".

Подняв воротник, она направилась в сторону Центрального парка. Ей надо подумать, что же, собственно, с ней случилось, и разобраться в этом.

Добравшись до озера и фонтана Бетесды, Кик уже перестала плакать. Она больше не чувствовала, как замерзли ее влажные щеки. В ней все онемело, и она больше ничего не ощущала.

Значит, вот как это делается, думала Кик, глядя на замерзшее озеро и закусив дрожащую губу. Вот зачем нужны власть и влияние: чтобы поймать в свои сети какое-нибудь простодушное создание, высосать из него все соки, а потом, нажав на нужные рычаги, избавиться от него.

Федалия разозлилась не потому, что Кик спала с Лионелем, а потому, что она оказалась слабой и уязвимой и не смогла держать себя в руках, как того требовала от нее издательница.

Она оказалась во власти Лионеля, его отсутствующей, но реальной жены, Ирвинга, Федалии, даже доброй и молчаливой Викки. Они все были в заговоре против нее, а ведь она так ждала с их стороны одобрения и признания, надеясь, что это изменит ее жизнь. Они вышвырнули ее, как приблудного котенка, которого суют в мешок, чтобы утопить в озере. Да разве кому-нибудь есть до нее дело? Она всего-навсего драный котенок, которому предстоит утонуть.

Повернувшись, она увидела в нескольких футах от себя под деревом расписанную граффити телефонную будку. Ей мучительно захотелось услышать от самого Лионеля, почему он так поступил с ней. Горе так оглушило Кик, что она уже не испытывала боли. Она должна все выяснить.

Порывшись в сумочке, она нашла несколько монет и набрала номер его загородного дома.

Два звонка, три... она судорожно соображала, что сказать, если раздастся голос автоответчика.

– Алло!

Это был он. Он сам снял трубку.

– Лионель, это Кик. Я понимаю, что тебе не понравился мой материал, – смело начала она, ежась на ветру.

– Откровенно говоря, нет.

– В нем была только правда.

– Но правда бывает разной, – загадочно ответил он.

– Я иначе думаю, Лионель. Ведь ты мог утаить то, о чем не хотел рассказывать.

– Ну, – сказал он с каким-то гадким смешком, которого Кик ни разу еще не слышала от него. – Во всяком случае, ты кое-что усвоила.

Кик слышала, как звякнули монеты в автомате, когда она отошла от него.

Она не помнила, как добралась домой к Грэмерси парку, не помнила, как очутилась в постели.

Потом поднялась высокая температура и выступил холодный пот; еще никогда в жизни у нее не было такого тяжелого гриппа.

Доктор сказал, что у нее почему-то резко ослаб иммунитет и ей нужно, как минимум, месяц отдохнуть. Кик шесть месяцев не выходила из дому, разве что в магазин. Наконец завершился срок аренды ее комнатушки, и ей пришлось съезжать. Старая приятельница бабушки свела ее с Лолли Пайнс, и Кик испытала облегчение, получив работу и крышу над головой. Она понимала, что эта работа не по ее уровню, но она должна успокоиться, а на это уйдет немало времени. У нее не было ни малейшего желания покидать свое убежище, пока она не обретет силы, чтобы защищаться.


Проснувшись, Кик потянулась и постаралась отделаться от воспоминаний. Теперь все это в прошлом. Острая боль от предательства Лионеля теперь притупилась. Она снова поверила в свои творческие силы. За это время она научилась вести закулисные игры; ведь что ни говори, но весь прошлый год она проработала с настоящей профессионалкой.

Так что теперь, может быть, пришел срок оплатить векселя. Порыв, с которым она откликнулась на предложение Сэма Николса написать добротную статью о Лолли Пайнс, теперь стал осознанным желанием. Хотя Кик была знакома с Лолли не так уж долго, она знала ее лучше, чем кто бы то ни было. В отличие от многих других, Кик, не кривя душой, могла сказать, что Любила Лолли и восхищалась ею. Она надеялась, что сумеет выразить эти чувства в своей статье. Возможно, пора вернуться на сцену, а вместе с тем отдать долг женщине, которая так много сделала для нее.

4

Бэби неподвижно лежала на животе посреди кровати, наслаждаясь прохладным воздухом, поступающим из кондиционера. Она услышала, как хлопнула дверь в холле. Убедившись, что Джо ушел, она встала на четвереньки и поползла к телефону на ночном столике. Ей надо пошевеливаться.

Выяснив, что Джо выкурил все сигареты, она нашла окурок подлиннее, раскурила его и набрала номер Джорджины. Она знала, что жена Таннера Дайсона проводит этот длинный уик-энд дома в одиночестве.

Джорджину никогда не привлекало ранчо Таннера в Колорадо. Он удалялся туда, когда был женат в первый раз, и Джорджина терпеть не могла этого места. Таннер посещал свои „просторы" и занимался там мужскими делами: лошадьми, коровами и ружьями. Джорджина же оставалась дома, осуществляя свой тайный замысел.

Едва они поженились, Таннер направил всю мощь своей незаурядной энергии, благодаря которой он держал все под контролем, на Джорджину, заставляя ее исполнять общественные обязанности и заниматься благотворительностью. Не питая интереса ни к тому, ни к другому, она делала это, стремясь доставить удовольствие обожаемому мужу. В последнее время Бэби не знала о жизни Джорджины ничего, кроме того, что попадало в прессу, но не сомневалась – Джорджина сделает все, чего потребует Таннер, и никогда не даст ему понять, что она несчастлива.

Когда они разговаривали в последний раз, месяцев шесть тому назад, Джорджина призналась Бэби, как ей хотелось бы, чтобы журналистские навыки и обретенные ею знания в области домоводства помогли ей претворить в жизнь некий проект, в который Таннер, по ее убеждению, никогда не станет вмешиваться. Не только потому, что в этом он был абсолютно несведущ; скорее всего, он сочтет это не стоящим внимания трудом. Если же ей повезет, она заслужит его полное доверие.

Проведя унылое детство в пригороде Колумбуса, Джорджина проделала затем долгий путь. Она обладала ангельским характером и кожей цвета распускающейся розы, как у холеного английского ребенка. По мнению Бэби, она была скучна, как стакан с теплым молоком, но куда более полезна.

Бэби познакомилась с Джорджиной еще до того, как та вышла замуж за известного газетного магната. Джорджина писала в газете на темы кулинарии. Их столы разделяла перегородка. С изумлением узнав о тайном романе юной журналистки, ведущей кулинарную колонку, с владельцем газеты, Бэби приложила все усилия, чтобы сблизиться с Джорджиной.

Бэби собиралась бросить трубку, когда запыхавшаяся Джорджина наконец ответила ей.

– Привет, радость моя, – сказала Бэби своим обычным веселым и игривым голосом. Бэби редко представлялась по телефону, справедливо полагая, что знакомые сразу же узнают ее.

– Бэби! Как приятно слышать тебя! Мы уже сто лет не виделись! – воскликнула Джорджина.

– Да, да, довольно давно, – нетерпеливо подтвердила Бэби. – Я просто не могла не узнать, слышала ли ты новости?

– Не думаю, – осторожно ответила Джорджина. – Намекни.

– Лолли Пайнс скончалась, – произнесла Бэби тоном, соответствующим драматизму события.

– Ах, вот оно что! Да, ужасно, не правда ли? Таннеру придется вылетать на „Гольфстриме". Бедняжка, он так ждал этого уик-энда.

Господи, ну до чего похоже на Джорджину, подумала Бэби, бросив окурок сигареты в недопитый стакан Джо. Вы можете сообщить Джорджине, что в среду взорвется мир, а она ответит, что должна в этот день взять из чистки темно-синий костюм Таннера.

– Почему ты так тяжело дышишь? – спросила Бэби, меняя тему и обдумывая, как наставить Джорджину на путь истинный.

Джорджина хихикнула:

– Я бежала из ванной для прислуги.

– Почему ты не пользуешься своей?

– Я проводила там эксперименты с салатом латуком и оказалась права. Если головки заморозить и держать в воде, они будут сохранять свежесть около двух недель. И не прорастут.

Бэби нетерпеливо барабанила пальцами по телефонному аппарату. Она не могла позволить себе выслушивать кулинарные изыски. Пришло время решительных действий.

– Джорджина, – хрипло сказала Бэби, – нам надо поговорить.

– О, прости, Бэби, – чуть смутившись, отозвалась Джорджина. – Я собираюсь уходить.

– Лолли Пайнс скончалась, Джорджина.

– Я знаю, Бэби, и искренне сожалею об этом. Но, откровенно говоря, она была не слишком приятной женщиной. Она прекрасно относилась и ко мне и к Таннеру после его развода, но лишь потому, что хотела нравиться ему. По-моему, на ее место надо взять Энн Ландерс, это сразу оживит газету.

– Джорджина, – бросила Бэби, – не надейся. Следующей Лолли Пайнс станет Бэби Байер.

– Дорогая, это потрясающе! – в восторге воскликнула Джорджина. – Я просто вне себя! Но почему Таннер не сказал мне об этом? Должно быть, забыл. Он так торопился.

– Ну, это еще не решено окончательно, – заметила Бэби, укладываясь на живот и подминая под себя подушку.

– Ах, вот как. А я уж подумала, что дело в шляпе. Когда ты узнаешь точно?

– Пока не известно, но хотелось бы серьезно обсудить это с тобой, – сказала Бэби, вытаскивая ящичек ночного столика. Она извлекла оттуда флакончик красного лака для ногтей и, усевшись, стала красить ногти на ногах. – Если уж Таннера нет дома, почему бы нам не встретиться в „Мейфэр". Мы выпьем и поговорим об этом.

– Ох, Бэби, даже не знаю. Я совсем отошла от редакционных дел. Я всего лишь жена владельца газеты.

– Всего лишь жена. Точно, – саркастически подтвердила Бэби.

Последовала долгая пауза.

– Джорджина? Ты меня слышишь? – забеспокоилась Бэби.

– Я здесь, дорогая.

– Ну? Как насчет „Мейфэр"? Скажем, в половине седьмого?

– Вообще-то, я работаю с образцами краски. Все разложено на буфете в посудной. И мне очень хочется прибраться до появления Таннера.

Теперь замолчала Бэби, продолжая не спеша накладывать лак. Наконец она спросила с наигранной небрежностью, скрывая возрастающее беспокойство:

– Когда вернется домой Таннер?

– Ближе к вечеру. Я не хочу, чтобы он увидел этот беспорядок, когда войдет в дом.

Бэби покончила с педикюром.

– Понимаю, – сказала она, тщательно обдумывая слова. – Тогда, может, мы могли бы встретиться на неделе. – Она помолчала. – За ленчем. – Последовала еще одна пауза. – Мы можем пойти в „Каравеллу". – Она прислушалась к биению своего сердца. – Как в добрые старые времена.

Так. Она все же произнесла это. Она позволила себе предъявить тот счет, по которому, как она уверяла Джорджину, ей никогда не придется платить.

Поскольку в вертикальном положении Бэби чувствовала себя увереннее, она спустила ноги с кровати. Она задела пяткой флакончик с лаком, и он, опрокинувшись, оставил на простыне ярко-красное пятно.

– Проклятье! – прошипела она и, попытавшись соскрести лак, лишь ухудшила картину.

– Бэби? В чем дело? – спросила Джорджина.

– Проклятье! – воскликнула Бэби, прижимая трубку плечом. – Я только что пролила лак на эту чертову простыню.

– Скорее возьми старое полотенце и подложи под пятно. Затем найди пятновыводитель. И прикладывай, но только не растирай.

Поднявшись, Бэби четко и ясно повторила ее указания. Уязвить Джорджину не удалось.

5

Нива Форбрац покинула галерею в Саттон-Плейс Саут, где проходил аукцион, в полдень пятницы перед Днем труда. До последней минуты она надеялась, что ей удастся найти что-нибудь для приема у Гарнов этим вечером в Хэмптоне; вещи для уик-энда так и не были уложены. У Гарнов намечался великолепный прием. Все умирали от желания увидеть, во что Тита с помощью денег Джордана превратила свой дом в Хэмптоне. Когда Нива спешила по Пятьдесят седьмой стрит Ист, по улице пронесся порыв душного влажного ветра, и ее тонкое льняное платье прилипло к ногам.

Ей очень нравилось ходить на работу с голыми ногами. Будь ее воля, она вообще ходила бы обнаженной. Другие женщины в галерее упали бы в обморок при виде нагой плоти. Как ни любила Нива аукционный бизнес, она с удовольствием избавилась бы от общества дам, с которыми ей приходилось работать. К себе они относились с исключительной серьезностью, а вот к работе – совсем иначе. Выглядеть как можно более элегантными и исполнять работу с изящной небрежностью входило в их обязанности. Внешне все они походили друг на друга, как горошины из одного стручка: черные бархатные ленточки в волосах, строгие аккуратные костюмчики и нитка жемчуга на шее.

Ниве нравилось, когда ее внешность привлекала внимание, особенно после того, как галерею посетил Джеффри Дансмор, единственный, кому удавалось развеселить ее. Интересный молодой человек этот юный сын Обри Дансмора, владельца галереи: на редкость обаятельный, с таким чувством стиля, что порой Нива испытывала рядом с ним некоторую скованность.

Оказавшись на углу Первой авеню, она поискала глазами свободное такси, моля Бога, чтобы Ирвинг не задержался в своем офисе. Он обещал, что успеет вернуться домой, сложить вещи и приготовиться к отъезду в Хэмптон не позже двух.

Она никогда не была уверена в нем. Нередко возникали какие-то неожиданности. Будь она замужем даже за акушером или пожарным – и то ее жизнь была бы более предсказуемой. Ирвинг постоянно попадал в критические ситуации. По его милости ей приходилось отказываться от приглашений на обед, отменять отпуск и ночь за ночью проводить в одиночестве целые недели. Но если и в этот уик-энд Ирвинг подведет ее или же из-за него придется отказаться от приема у Гарнов, этого она ему никогда не простит.

Когда такси наконец пробилось сквозь пробку и Нива вышла у дверей „Бергдорф" на Пятьдесят седьмой стрит Вест, наступил час ленча, и она серьезно забеспокоилась, успеет ли вовремя.

Она тотчас направилась к отделу одежды. Выбора не было: для приема у Титы Гарн она должна подобрать себе нечто умопомрачительное. На третьем этаже она заметила то, от чего сердце у нее дрогнуло. Прямо перед ней в торговый зал выкатили вешалку. Первая же висящая на ней вещь поразила ее: бежевое шелковое платье, созданное самой Титой Мандраки. Нива решительно перевернула ярлычок. Ее размер! И стоит вдвое меньше, чем она предполагала. Сняв платье с плечиков, она пошла в примерочную в конце прохода.

Закрыв за собой двери, она стянула свое льняное платье, надела новое и расправила его.

Оно сидело как влитое на ее тонкой стройной фигуре. Ниве было уже около сорока, но ее маленький бюст остался высоким, как и прежде. Длинные ноги и прямые светлые волосы естественного оттенка привлекали к Ниве внимание. Форма ног, пожалуй, нравилась и ей самой, но она хотела бы, чтобы они были длиннее. Чуть осветленные в салоне „Трамп Тауэр" волосы и широко расставленные серые глаза делали ее особенно привлекательной. Впрочем, весьма критическое отношение к себе удерживало Ниву от самолюбования. Тем не менее Нива Форбрац обладала неброской, но неоспоримой красотой.

Наклонившись к зеркалу, она провела пальцами от скул к вискам. Чтобы разгладить кожу, потребовались усилия. Все же сказывается время, подумала она. Пластическая операция поможет ей продержаться.

Повернувшись спиной к зеркалу, она взглянула через плечо на глубокий вырез.

– Отлично, – прошептала она. – Нужно будет надеть колье из речного жемчуга, которое Ирвинг подарил ей на день рождения, и подобрать изящные туфли.

Через несколько минут она уже стояла у кассы. Улыбнувшись кассирше, Нива протянула ей кредитную карточку. Пока та вставляла карточку в щель кассового аппарата, продавщица аккуратно упаковала платье и положила его на прилавок.

Касса издала странный звук, и кассирша смущенно улыбнулась.

– Прошу прощения, – растерянно сказала она. – Машина старая и порой отказывает. – Вынув карточку, она снова попыталась сунуть ее в щель, но и на этот раз ей это не удалось.

Нива, немного обеспокоенная, взглянула на кассиршу.

– В чем дело? – спросила она.

Та, смущенно вздохнув, вернула Ниве карточку.

– Боюсь, что с вашей карточкой, миссис Форбрац, возникли проблемы. Не могли бы вы подняться на восьмой этаж и там все выяснить? Попросите мистера Сассера из кредитного отдела.

Нива решила сохранить самообладание. Она-то знала, что кассирша тут ни при чем, понимая также, что ей незачем подниматься на восьмой этаж и встречаться с мистером Сассером. Ей было ясно, что случилось с ее кредитом у „Бергдорфа". Ирвинг снова не заплатил по счетам.

– Тогда, – сказала она, – попробуйте вот эту. – Она протянула „Тэппери-Виз". – С этой карточкой все в порядке.

По милости Ирвинга Нива постоянно пребывала в состоянии стресса – так говорила ее покойная мать. Она уже вошла в лифт, крепко держа в руке сумку с платьем от „Бергдорфа", когда услышала голос матери. „Этот бездельник, за которого ты вышла замуж, – прошипела Роза откуда-то из заоблачных высот, где, вероятно, как всегда, играла в маджонг, – мистер как-его-там слишком занят, чтобы платить по счетам. У него есть деньги на машину, на водителя, на вонючие сигары, но он не может рассчитаться с „Бергдорфом".

Когда Роза была жива, Нива могла повернуться к ней и сказать: „Мама, прекрати!" Но от покойницы не уйдешь. Роза незримо заботилась о ее благополучии и от этого казалась Ниве вечно живой.

Спустившись на лифте, Нива направилась к выходу. Губы ее были плотно сжаты, в глазах щипало. „Трамп Тауэр" находился по другую сторону улицы. Она будет в своих апартаментах меньше чем через пять минут.

И там она может позволить себе поплакать.

Дожидаясь зеленого света на запруженном перекрестке Пятьдесят шестой стрит и Пятой авеню, она вспоминала, с каким удовольствием последние десять лет Роза при каждой возможности доказывала ей, что была совершенно права насчет Ирвинга.

Едва оформив развод со своей первой женой, Ирвинг отправился с Нивой в муниципалитет, и они вступили в брак. Не появись упоминание об этом в колонке светской жизни в „Нью-Йорк Курьер", мать сошла бы в могилу в блаженном неведении. Тогда Нива так и не поняла, каким образом Лолли Пайнс удалось об этом пронюхать. Теперь, проведя с Ирвингом столько лет и наблюдая за ним, она точно знала, что он сам рассказал Лолли.

Роза лечилась в отделении Клингенштайна в больнице Монт Синай после сердечного приступа, с которым ее доставили туда из общей примерочной в магазине Лахманна на Фордхем-роуд. Ей показала эту газету медсестра. И в конце дня, когда Нива приехала покормить мать ужином, та выглядела далеко не лучшим образом.

– Нивила, – простонала Роза из-под трубочек, покрывавших ее бледное лицо, – почему ты это сделала? – Она показала на колонку в газете, которая, как надеялась Нива, не попадется ей на глаза.

– Я люблю его, ма. – Это было все, что она нашлась сказать. – Он очень достойный человек. Ты увидишь.

– Тоже мне достойный, – прохрипела Роза. – Он гониф[1]. Тому, кто женится украдкой, никому не сказав, есть что скрывать.

– Да нет, ма. Мы не поэтому так поступили. Мы собирались все рассказать тебе, как только ты оправишься.

– Брось его, – потребовала Роза. Это были ее последние слова. Она умерла в тот же вечер, не успев увидеть утренних заголовков газет, сообщавших, что Ирвинг Форбрац добился оправдания Тики Шамански, бывшего управляющего фармацевтической компанией, который до смерти избил своего поставщика стероидов.

Первые годы с Ирвингом прошли благополучно. Нива ни о чем не спрашивала мужа, не лезла в его дела. Но в последнее время в их отношениях возникла какая-то напряженность. Инцидент в „Бергдорфе" завершил цепь столь же неприятных эпизодов, связанных с деньгами. Всего неделю назад казначей совместного предприятия сказал по телефону, что есть „определенные основания для тревоги" по поводу ежемесячного чека Мортона. Затем она оказалась в неприятной, даже отвратительной ситуации, когда после ленча с владельцем галереи попыталась расплатиться карточкой „Америкен Экспресс" и выяснила, что та аннулирована. А когда Нива попыталась заказать в цветочном магазине „Трамп Тауэр" цветы для украшения обеденного стола, ей объявили, что их счет закрыт из-за неуплаты.

И каждый раз Нива не желала прислушиваться к голосу матери, требовавшему от нее решительных действий. Она оставляла лишь ехидные записочки на столе в кабинете мужа, но он никогда не отвечал на них. Ирвинг не любил плохих известий. Нива сдерживалась изо всех сил, избегая конфликтов, но дела шли все хуже. Унижение, которое она испытала у „Бергдорфа", было последней каплей.

Она быстро миновала квартал, обдумывая, как начать с Ирвингом этот неприятный разговор о деньгах. Может, стоит подождать, пока они не окажутся в бунгало на пляже. Поднимаясь в лифте, Нива решила, что Ирвинг расслабится, поплавав и пропустив коктейль; вот тогда она и приступит к делу.

Нива открыла дверь квартиры на сороковом этаже. Взглянув, нет ли почты на столике, поверхность которого имитировала инкрустацию из панциря черепахи, она удивилась: почты не было. Обычно горничная клала ее на поднос.

Проходя по длинному, устланному коврами холлу в большую спальню, она поняла, что случилось с почтой. Ирвинг пришел домой и забрал ее в свой рабочий кабинет. Исполнив обещание, он явился пораньше. Распахнув дверь спальни, Нива увидела, что Ирвинг копается в шкафу. Она обрадовалась, заметив, что возле широкой кровати стоит его сумка.

– Я дома, дорогой, – окликнула его Нива, направляясь в свою ванную, чтобы поскорее освежиться под душем после жаркого дня.

Когда через несколько минут она вернулась в спальню, Ирвинг выкладывал на стул рядом с комодом стопку шортов.

– Ради Бога, Ирвинг, – сказала она, – мы отправляемся всего на три дня. Так много тебе не понадобится.

– Планы изменились, бэби. Приходится ехать на Западное побережье, – сообщил Ирвинг, засовывая в сумку пару шлепанцев со своей монограммой.

Нива, открыв рот, застыла на португальском вышитом ковре, понимая, что уик-энд, на который она возлагала столько надежд, пошел прахом.

Ирвинг направился к шкафу и вернулся, повесив на палец несколько плечиков с шелковыми рубашками.

„Да говори же! – гаркнула ей в ухо Роза, бдительно отстаивающая права дочери. – Ты не можешь позволить ему так вести себя!"

Как ни огорчилась Нива, она прежде всего обвинила себя. Она ведь даже не объяснила ему толком, как много значит для нее этот прием у Гарнов. Надо дать ему понять, как она огорчена и уязвлена. Не зная, как действовать, Нива избрала не слишком агрессивную тактику.

– Я бы хотела знать, как вести себя, попав в „Бергдорфе" в такое дурацкое положение, – робко произнесла она.

Ирвинг промолчал, засовывая в сумку длинный шелковый халат.

– Ирвинг, – повысила голос Нива, – кассирша предложила мне подняться в кредитный отдел. Ты оплатил в этом месяце счет?

– Во вторник позвони в контору, – отозвался он, продолжая укладывать вещи. – Скажи Вивиан, чтобы она послала чек.

Так, все ясно.

– Сказать Вивиан? – не выдержала Нива. – Сказать Вивиан? Не хочу я ничего говорить твоей секретарше. Ты должен сам беспокоиться о своих делах. Ради Бога, Ирвинг, неужели ты не читал записки, которые я тебе оставляла?

– Я был очень занят.

Нива со вздохом опустилась на свою половину кровати.

– Ирвинг Форбрац, – вздохнув, проговорила она, – единственный, кто способен одержать верх над Аланом Дершовицом у свободного микрофона, не в состоянии вовремя оплачивать свои счета?

Едва только эти слова сорвались с ее губ, она поняла, что любой намек на репутацию Ирвинга заставит его вспомнить обо всех обидах. Красноватое лицо Ирвинга стало багровым, его остроконечная ван-дейковская бородка затряслась, когда он направился в ванную.

– Ты должен понять, что единственная причина, побудившая меня сегодня отправиться к „Бергдорфу", это необходимость что-то купить на прием к Гарнам, – бросила она ему вслед.

– Проклятье! – заорал Ирвинг из ванной, где, чем-то громыхая, собирал свои туалетные принадлежности. Он показался в дверях с большим несессером от „Марка Гросса" и ужасающим цветастым чепчиком, который он напяливал на голову в душе, чтобы не намочить свои длинные седеющие волосы. Каждое утро их укладывал парикмахер в „Тауэр Трамп". – Это дело на Западном побережье не терпит отлагательств. И мне необходимо быть там.

– Что это за проклятая спешка, почему ты должен лететь в Лос-Анджелес на уик-энд? Только не внушай мне, что Спилберг уже заинтересовался историей твоей жизни.

Ирвинг бросил на нее гневный взгляд.

– Ты что-то много болтаешь, Нива, распустила язык, – сказал он, поворачиваясь к своей сумке. – Так уж вышло: мне приходится представлять интересы девушки, так жестоко пострадавшей от этого знаменитого телеактера Кико Рама. И девушка, и пять свидетелей утверждают, что виновен он. Вовремя оказавшись на месте, я успею уладить это дело, так что, если хочешь, чтобы этот чертов счет у „Бергдорфа" был оплачен, тебе лучше помолчать.

Рывком схватив сумку с кровати, Ирвинг не оглядываясь направился к дверям. Нива ждала, когда захлопнется дверь. Так и не услышав этого, она пошла в спальню. Ирвинг в своем кабинете говорил по телефону: слов она не могла разобрать, но догадалась, что он записывает инструкции на автоответчик.

Едва она вернулась к постели, как закрылась входная дверь. Она глубоко вздохнула, подтянула покрывало, сложенное в ногах кровати, и прикрылась им: из кондиционера поступал холодный воздух. Она взяла одну из подушек Ирвинга и прижала ее к груди.

Прежде чем закрыть глаза, она обвела взглядом комнату. На стуле возле шкафа осталась стопка шортов, которые он собирался засунуть в сумку. Ему придется обыскать весь Беверли-Хиллз, чтобы купить их в уик-энд. Однако Ирвинг не сможет заниматься делами, если его яйца не будут ощущать прикосновение тонкого шелка. Она подумала, не позвонить ли швейцару. Ирвинг, скорее всего, стоит у дома и ждет машину. Если она сейчас позвонит, портье может позвать его, тогда он поднимется и возьмет свои шорты.

Нива устроилась поудобнее и натянула покрывало до плеч. Затем, протянув руку, отключила телефон. Перед ней проплыло улыбающееся лицо Розы: она сидела на лужайке в алюминиевом шезлонге.

6

У Бэби Байер зудело во рту. Она ощущала каждый зуб, и ей казалось, что какая-то когтистая лапа вцепилась ей в макушку и давит на глазные яблоки. Но точно Бэби знала одно – она не в своей постели. Простыни, почти невесомые, были из такого тонкого льняного полотна, что она почти не чувствовала их. Наволочки на подушках из такой же тонкой ткани были отделаны по краям бельгийскими кружевами. От постельного белья исходил легкий аромат лаванды.

Бэби боялась открыть глаза. А что, если кто-то в постели рядом с ней? А что, если она даже не знает, кто это? В памяти у нее всплыла сцена из фильма: главная героиня просыпается в залитой кровью кровати рядом с трупом. Едва представив себе это, она в ужасе открыла глаза. Над головой ее был прозрачный полог с блестящей шелковой отделкой. Балдахин закрывал массивную кровать с трех сторон.

Она медленно повернула голову, и боль переместилась ко лбу. Зажмурившись, она все же решилась открыть глаза и бросить взгляд на другую половину постели: она была пуста.

Бэби попыталась приподняться, но рухнула на подушки.

– Черт возьми, куда же я попала? – прошептала она. – О, мерзость, – простонала она, наконец вспомнив все.

Она была в одном из отдаленных летних „коттеджей", принадлежавших Тите и Джордану Гарнам. События прошлого вечера во всей полноте всплыли у нее в памяти, пока она маялась головной болью.

Она снова услышала слова Титы: „Оттащите куда-нибудь эту дрянь и суньте ее в постель".

Собравшись с силами, она приняла сидячее положение и откинула прозрачную москитную сетку. От обстановки у Бэби перехватило дыхание. Все было белым, а из широких и высоких стеклянных дверей открывался вид на океан. Балкон, который тянулся вдоль всей комнаты, был уставлен вазами с розовыми и белыми цветами.

Поднявшись, Бэби босиком прошлепала по белому ковру и вышла на балкон. До нее доносились плеск воды, голоса и смех людей. Она облокотилась на перила и посмотрела вниз. Там, вокруг сверкающего бирюзового плавательного бассейна, расположилось около дюжины людей, легко и небрежно одетых. У каждого в руках был бокал. По изумрудной лужайке, отделявшей бассейн от океана, сновали взад и вперед официанты в белых смокингах с закусками на подносах.

„Который же час?" – подумала она, стиснув голову. Жареные бифштексы и салаты на столе меньше всего походили на завтрак.

Она должна выбираться отсюда, но как? Она не могла допустить, чтобы кто-то увидел ее в этом черном одеянии без лямочек и в босоножках на высоких каблуках.

Оторвавшись от перил, она повернулась, чтобы найти свои босоножки и сумочку. Слава Богу, что, уезжая из города, она догадалась сунуть в нее полный набор косметики.

Преодолев мраморный порог открытой двери, она подпрыгнула от удивления. Возле кровати стояла молодая темноволосая девушка в белой нейлоновой форме и в передничке.

– Что вы здесь делаете? – выдохнула Бэби. Девушка удивленно подняла на нее глаза.

– Привожу в порядок комнату, – сказала она.

Отыскав сумочку, Бэби порылась в ней в поисках бумажника. Господи, хоть бы не оказалось, что она его посеяла. Девушка с бесстрастным лицом, собрав белье, остановилась в дверях.

Бэби подошла к ней и протянула пятидолларовую купюру.

– Пожалуйста, вы не могли бы проводить меня? У меня нет машины, и я не знаю, черт побери, где тут станция. Я должна вернуться в Нью-Йорк.

Горничная словно не заметила денег.

– Почему бы вам не позвонить и не вызвать машину? – деловито спросила она.

Бэби отдернула руку.

– Отсюда?

– Вы же не на Луне, мисс. Позвоните и скажите, что вы в Уиллоуз, потом спуститесь и подождите перед домом. Вам далеко добираться?

– И откуда только вы такая умная? – саркастически осведомилась Бэби.

Повернувшись, горничная направилась в холл.

– Из Мичиганского университета, – бросила она через плечо и исчезла в дверях соседней комнаты.

Всхлипнув, Бэби присела на матрац. Не следовало так вести себя с горничной. Теперь она в самом деле в безвыходном положении. Взглянув на телефон, Бэби обругала Титу Мандраки-Гарн за то, что из-за нее она попала в такую ситуацию. Ну, ничего, подумала Бэби, придет час и она возьмет свое. Тита, эта богатая сучка, что она вообразила? Ей ли не знать, что все о ней говорят? Как несколько лет назад она увела у дочери ее единственного дружка. В свое время дочка ее была классной девочкой по вызову, но ей повезло, и она выскочила замуж за Гарна. Когда дочь развелась с Гарном, Тита оказалась тут как тут и женила его на себе. Тсс! Провалиться мне, если это не появится во всех газетах и журналах. Тита и ее муженек достойны книги. И если Петра даст Бэби возможность описать эту вечеринку, она уж, черт побери, ничего не забудет.

А теперь ей больше всего хотелось унести отсюда ноги, ни с кем не столкнувшись.


Бэби явилась сюда накануне вечером на пару с Тони, фотографом из „Курьера", чтобы дать отчет о приеме. У самых ворот он заявил, что хочет раскурить самокрутку с марихуаной, и заставил Бэби подождать его у высокой каменной стены, окружавшей поместье.

Она чувствовала себя сущей идиоткой в легком платьице, почти ничего не прикрывавшем, и босоножках на высоких каблуках, когда мимо нее по дорожке шуршали лимузины и роскошные спортивные машины.

– Тони, ради Христа, пошевеливайся, – проворчала она, подходя к машине „Курьера", которую Тони поставил на обочине. – Надо собрать материал и покончить с этим делом.

– Да ты просто хочешь, чтобы на тебя обратили внимание, – глотая слова, невнятно буркнул он, стряхнув тлеющий кончик самокрутки и спрятав ее в нагрудный карман.

Следуя за лимузинами и спортивными автомобилями, Тони поставил помятую машину „Курьера" возле будки охраны и показал на наклейку нью-йоркского департамента прессы на ветровом стекле. Охранник, прищурившись, посмотрел на нее и махнул рукой, разрешив проехать. Вереница машин неторопливо двигалась к главному зданию.

Тони откинулся назад, положив руки на рулевое колесо.

– В конторе говорят, что ты кормишь с ложечки Джо Стоуна, – с хитрой улыбкой сказал он.

Глаза Бэби, сузившись в щелочки, наполнились ненавистью.

– Тони, – ровным голосом сказала она, – знаешь, кто ты такой?

– Ну и кто же? – спросил он, подав машину чуть вперед.

– Тупоголовый хам!

– Как мне нравится, когда ты злишься, – сказал он, потирая висок. Вдруг он замер. – Боже, ты только глянь на это!

Бэби повернулась. Она никогда еще не видела здания, так сверкавшего огнями на фоне ясного вечернего неба. Подсвеченное снизу, оно, казалось, воспарило над бархатными лужайками и живыми изгородями, окружавшими его. Вдоль второго и третьего этажа тянулись широкие балконы: от этого здание походило на ярко освещенный речной теплоход. На флагштоках, прикрепленных к каждому углу мансарды, развевались под порывами вечернего океанского бриза золотистые полотнища знамен. Вдоль полукруглой подъездной дорожки сновали какие-то высокие люди в белых смокингах с золотистыми бабочками. Они помогали гостям высаживаться из машин и показывали водителям места стоянки.

Бэби сникла.

– Господи, а мы в такой развалюхе, – простонала она. – Поставь ее, Тони, и пойдем.

– Черта с два я буду суетиться. Я ничем не хуже этих фанфаронов. Ты только посмотри на них.

– Я-то их вижу, Тони, – стиснув зубы, сказала Бэби. – И не хочу, чтобы они видели меня в этой мятой консервной банке. А теперь выпусти меня.

Тони нажал на тормоза.

– Да? Ну иди, – согласился он.

Выйдя из машины, Бэби наклонилась к нему.

– Я войду в дом и смешаюсь с гостями. Будь любезен, отыщи меня и начинай снимать, как только увидишь, что я с кем-то разговариваю. Ты найдешь меня у ближайшей стойки.

– Ясно, ясно, ясно, – сказал он, отмахиваясь от нее.

Бэби одернула помявшееся в машине платье, поправила прическу и двинулась по дорожке. Она не выносила работать с фотографами, особенно с Тони. Когда у нее будет своя колонка, ей не придется иметь дело с такими кретинами.

Она присоединилась к гостям, толпившимся возле широкой мраморной лестницы, которая вела на огромную террасу, окружавшую весь дом. Добравшись до верхней ступеньки, Бэби приподняла руками груди, перевесила сумочку на другое плечо и изобразила улыбку.

За высокими двойными дверями она видела, как блестит мраморный пол, отражавший свет множества канделябров со свечами. Даже в таверне „Грин" канделябров было гораздо меньше. Венецианское стекло отливало разными цветами. Дом выглядел на редкость импозантным. Возможно, его недавно перестроили, и хозяева явно кичились богатством. Бэби не слишком хорошо разбиралась в интерьере, но отлично понимала, как выглядят большие деньги. В этот же особняк было вложено не менее миллиона долларов.

Взглянув направо, она заметила белый смокинг Дана Разера и кивнула ему.

– Ух, – сказала она. – Ну просто сон наяву, не так ли?

Разер обнимал жену за талию.

Вдали зазвучала музыка. Пока Бэби пробивалась через толпу, музыка становилась все громче. Люди смеялись, но говорили приглушенными голосами, пораженные великолепием особняка. Впрочем, они были достаточно воспитанны, чтобы не показывать своего изумления.

Широкая терраса за огромным холлом была выложена каменными плитами и окружена низкой оградой. Бэби присмотрелась к группе, расположившейся между террасой и большим белым тентом. Взяв бокал шампанского, предложенный ей официантом, Бэби услышала, как там то и дело упоминают имя Лолли Пайнс. Она приблизилась.

– Она была замужем? – спросила женщина с таким носом, с каким обычно прибегают к помощи пластической хирургии.

– Не думаю, – зычным голосом ответила обладательница еще более чудовищного носа. – Брэндон, Лолли Пайнс была когда-нибудь замужем?

Мужчина в розовой мексиканской рубашке покачал головой:

– Понятия не имею. Насколько мне известно, Лолли была самой закоренелой девственницей из всех старых дев.

– Я слышала, что она была лесбиянкой, – сказала дама в солнечных очках „Порше".

– Я доподлинно знаю, – вмешалась ее собеседница, – что Лолли пару раз поимели во времена Эйзенхауэра.

– Кого? Лолли? – возмутились ярко-красные губы. – Ты шутишь? Даже тогда не могло произойти ничего подобного. Лолли Пайнс никогда в жизни не раздвигала ноги.

Все засмеялись. Расплескивая шампанское и переминаясь с ноги на ногу, дамы высвобождали высокие каблуки из расщелин каменных плит. Значит, весть о смерти Лолли уже докатилась до Лонг-Айленда. Наверное, об этом узнают в Монголии, подумала Бэби. Плохо! Она рассчитывала воспользоваться этой новостью как поводом завязать разговор.

Бэби навострила уши, очутившись рядом с другой компанией. Там был юрист с Парк-авеню, который обычно оттягивал время между предъявлением обвинения и началом процесса; бывшая девушка по вызову, преобразившаяся в литератора; весьма влиятельный деятель с Уолл-стрит, содержавший в том же доме, где жила Бэби, квартиру, где хранил свои лифчики, платьица и белокурые парики, и еще чета, симпатичная Бэби. В свое время муж обладал доходом вдвое большим, чем у Джордана Гарна, но теперь пошел на дно, хотя пока это оставалось тайной. Они существовали на те деньги, которые его жена зарабатывала в фирме „Секс по телефону", сидя в библиотеке двухэтажной квартиры „Ривер Хаус".

Если не считать семейного юриста, все собравшиеся полагали, что об их грешках никто не знает. Их имена время от времени упоминались в разделе „Виноградинки" в связи с разными событиями, но в сравнении с тем, что можно было бы написать о них, это было не так уж интересно.

Бэби редко приходилось писать о таких больших приемах: приглашения обычно доставались Петре Вимс или кому-нибудь из штатных любимчиков. И если бы Гарны давали свой прием в любой другой вечер, а не в эту пятницу перед началом летних отпусков, сегодня здесь была бы Петра, а не она. Бэби решила извлечь из представившейся ей возможности все, что можно. Она изобразила самую сияющую улыбку и с помощью локтей втерлась в группу.

– А вы знаете, почему Леона Хелмсли так жутко боится отправляться в тюрьму? – спросила бывшая девушка по вызову.

Все головы повернулись в ее сторону.

– Во-первых, ей не позволят красить волосы, – греясь в лучах всеобщего внимания, сказала она. – Во-вторых, у нее потечет силикон, который ей ввели как раз над верхней губой: процедуру надо повторять каждые шесть месяцев. Кроме того, ей запретят носить накладные ресницы.

– Но самое главное, она лишится обслуживания а ля Венера, – заметила одна из женщин.

Дамы ахнули в один голос, а мужчины смущенно переглянулись.

Когда вокруг бывшей девушки по вызову восстановилось спокойствие, она сказала:

– Не сомневаюсь, какой-нибудь могучий охранник-гомосексуалист обрадуется возможности обслужить ее.

– Что это за обслуживание? – поинтересовался деятель Уолл-стрита. – Никогда о нем не слышал.

Бэби придвинулась поближе. Она тоже никогда не слышала об этом. Если это какая-то новинка, которой увлекаются дамы из общества, ей надо быть в курсе.

– Вам, мужчинам, незачем знать об этом. Все равно никто из вас не признается, что занимался такими делами, – заметила молодая дама. – Тс-с-с, девочки, больше ни слова.

Бэби втиснулась в их компанию.

– Привет, – радостно сказала она. – Я Бэби Байер из „Курьера".

Улыбки погасли, все разом повернулись к ней и уставились на нее так, словно у нее что-то висело под носом.

– А о чем это вы сейчас говорили... насчет Венеры? – Все как по сигналу повернулись и отошли в глубь террасы. Как у балерин из русской „Березки", у них двигались только ступни.

Обескураженная, но не унывающая Бэби повернулась и увидела Дэйва Дрикса из „Верайети"; он, ухмыляясь, смотрел на нее.

– Это жуткое дело, малышка. Скорее всего, нечто вроде мощного венгра-гомосексуалиста с дилдо[2], украшенным драгоценными камнями. Но тебе ведь не нужен гомосексуалист с такой штукой, а, Бэби?

Бэби повернулась к нему спиной и направилась к краю террасы. Взяв с подноса мятый финик, она посмотрела, нет ли кого-нибудь, кто может объяснить, что это за штука. Не успела она отправить финик в рот, как сзади раздался громкий голос с выраженным английским акцентом.

– Ну разве это не потрясающе? Чем больше у вас денег, тем большее уединение вы можете себе обеспечить. Затем вы приглашаете кучу гостей, которые бродят по дому и открывают ящики шкафов и комодов. Или задвигают их так, что не открыть.

Засунув финик за щеку, Бэби повернулась. Сзади стоял розовощекий человек в белой рубашке навыпуск, которая висела до колен; через открытый ворот виднелись клочки седоватых волос. Вокруг головы был повязан белый шелковый носовой платок, впитавший пот, и от него так неприятно пахло, что не помогал даже дорогой одеколон.

– Привет, – без особого воодушевления сказала Бэби. Он ей совсем не понравился, но почему бы с ним не поговорить.

– Привет, – ответил британец, приподнимая бокал. – Я бы подал вам руку, но мне так жарко, что не могу ни к кому прикоснуться. Не понимаю, как только вы, янки, выносите такую жару. Типичная колония.

– Все нормально, – кивнула Бэби. – Я Бэби Байер, от комплиментов можете воздержаться.

– Я и не собирался. Абнер Хун, к вашим услугам. – Он слегка наклонил голову с лысой ярко-розовой макушкой.

– Абнер Хун! Из „Лондон Газетт"! Я время от времени читаю вашу колонку, – восхищенно сказала Бэби, обрадованная встречей с коллегой. – Я пишу для полосы „Виноградинка" в „Курьере".

– „Виноградинка"? Это вы воруете у меня материалы или все в этом участвуют?

Бэби засмеялась.

– Мы заимствуем у вас далеко не так много по сравнению с Лолли Пайнс. Может, вы думаете иначе, мистер Хун?

Хун поднял руку, как бы желая оборвать этот разговор.

– Прошу вас, дорогая. Не надо упоминать мою обожаемую Лолли Пайнс. Я выпил тьму-тьмущую шампанского, чтобы хоть немного утешиться. Вы знаете, что она должна была приехать со мной сегодня вечером. Я вне себя от горя.

Бэби уставилась в пустой бокал.

– Простите, я не учла, что вы были такими близкими друзьями, – искренне сказала она. Бэби очень хотелось понравиться Абнеру Хуну. Он первый колумнист в Лондоне, влиятельный член международного информационного союза. Из-за шестичасовой разницы во времени статьи из лондонских газет воспринимались как сногсшибательные новости. Петра Вимс постоянно прибегала к услугам факса и, получая номера, тут же публиковала известия из Лондона, несколько обработав их.

Покачнувшись, Абнер Хун подхватил Бэби за локоток и учтиво повлек ее к бару.

– Джин с тоником, дорогой, – сказал он бармену, – только без льда, без лимонного сока и поменьше тоника. А вы, мисс Байер?

– То же самое, – ответила Бэби.

Держа в руке стакан, Хун повернулся к Бэби:

– Скажите, что вы собираетесь написать об этом приеме?

– Понятия не имею. Хун нахмурился.

– Пока я подыскиваю тему. Но ничего стоящего услышать не удалось, одна болтовня. Кто с кем. Намеки. Ну вы знаете: „А также присутствовали..." – а дальше унылый перечень имен. Но людям это нравится.

– И сколько же тем вы накопали за вечер? – спросил Хун с той английской интонацией, которая бывает одновременно вежливой и покровительственной.

– Какие-то новинки из салона красоты... – начала Бэби.

– Я слышал, что какая-то венгерка пользует этих дам... вроде бы дилдо. У нее есть частный салон где-то на Пятой авеню.

– Откуда вы знаете? – невинно спросила Бэби, удерживаясь от смеха.

Хун наклонился к ней. От него пахло, как от мокрого пса.

– Я только что натолкнулся на Дейва Дрикса из „Верайети". Конечно, я давно уже слышал об этой женщине. Ну, не изысканное ли удовольствие?

– М-м-м... – промычала Бэби, улыбаясь, – куда уж изысканнее.

Похоже, Хун вспомнил, что ему следует быть сдержаннее, поскольку он только что перенес такую утрату.

– Ваш издатель, Таннер Дайсон, позвонил мне в машину, когда я был на пути сюда. Он решил устроить неслыханную панихиду по незабвенной Лолли. Ну, не прекрасно ли это, а? – с воодушевлением произнес он.

– И в самом деле, прекрасно, – согласилась Бэби, сочувственно пожав ему руку. Если уж Таннер Дайсон потрудился разыскать Абнера Хуна, то ли со своего ранчо, то ли из салона своего „Гольфстрима" по пути в Нью-Йорк, значит, Абнер Хун действительно был лучшим другом Лолли.

– Скажите, – спросила она, – как вы полагаете, кто будет на этой панихиде?

Он вскинул руки.

– Дорогая, да мало ли кто! Если уж вы считаете, что здесь полно знаменитостей, так вы и представить себе не можете, сколько их придет отдать последний долг Лолли. Целый мир! Вселенная!

– Так много? – растерянно проговорила она, вытаращив глаза и уставившись на него. – Абнер, – мягко сказала она, – знаете, я обожала Лолли.

– Все мы так к ней относились, дорогая.

– И мне бы хотелось быть там.

– Ну так, конечно, будете, почему бы и нет?

– Но я не знаю, пригласят ли меня. Мне никогда не случалось бывать в обществе Таннера Дайсона.

Абнер слегка поежился, но потом хмыкнул:

– Служба будет в театре Минскофф. Он будет забит до предела, так что приходите пораньше. Дайте мне номер вашего телефона, и я скажу вам, в какое время.

– Правда? – пискнула Бэби.

– Конечно, – сказал он, протягивая руку. – А теперь давайте займемся более приятными вещами. Может, прогуляемся по дому и выясним, как Тита тратит денежки Джордана?

Бэби быстро повернулась к нему:

– Вы думаете, нам удастся?

– Почему бы и нет? – прошептал он. – Если нас остановят, скажем, что ищем туалет.

Бэби поджала губы и закатила глаза. Если ей доведется обозреть этот великолепный дом, она сделает материал экстра-класса. Может, даже он станет гвоздем номера. Ей было приятно, когда ее материалы появлялись на странице „Виноградинки". Случалось это не часто, потому что Петра относилась к этому весьма ревниво, но если она первая осмотрит перестроенный дом Гарнов, то пусть Петра хоть удавится, – Бэби отправится с материалом прямиком к Джо.

Она взяла Абнера под руку, и они отправились к входу со стороны океана.

По пути Хун, задрав голову, осматривал дом.

– Я помню его еще с тех времен, когда тут обитал Трент Нуннали, – ностальгически произнес он. – Первый этаж был сплошь отделан африканским красным деревом; его, кусок за куском, доставляли через мыс Горн. Полировали его на месте. Потрясающий был дом. Надеюсь, они его не слишком изменили.

Потолок комнаты, где они оказались, был поднят еще на этаж. Стены покрывало дымчатое стекло с золотыми нитями. По обе стороны огромного камина, в котором можно было зажарить мамонта, среди зеленых шелковых папоротников стояли на задних ногах две гипсовые зебры. Хун не двигался и почти не дышал.

– Боже! – воскликнул он, оглядевшись. – Ну и ну!

Бэби обвела взглядом комнату.

– Ужасно, не правда ли? – Она вытащила из сумочки блокнот и стала делать заметки.

– О, моя дорогая, вот об этом и напишите. Непременно. Кто-то должен поведать об этом безобразии. – Хуна все это вывело из себя. По мнению Бэби, оно того не стоило. Если на деньги Гарна благородное старое дерево покрыли слоем зеленой краски, разве на деньги кого-то другого нельзя нанять рабочих и восстановить все в первозданном виде?

– Идем, – скомандовал он. – Посмотрим, какое еще непотребство устроили здесь эти выскочки.

По пути Хун долго и возмущенно обвинял Гарнов за оскорбительное отношение к прекрасному старому дому. Бэби поддакивала. Но, увидев, что Хун двинулся вверх по лестнице, она спохватилась:

– Абнер! Едва ли стоит туда подниматься. Давайте перекусим.

– Ладно, – сказал он. – Теперь меня уже ничто не остановит. Только помните, если нас заметят, мы ищем туалет.

Второй этаж походил на первый; одна за другой следовали спальни. Бэби и Абнер заглядывали в каждую из них, отпуская остроты и приглушенно смеясь, когда на цыпочках пересекали холл. В конце его оказалась большая комната, напомнившая Бэби модную лавку на Мэдисон-авеню: низкие удобные диваны, покрывала цвета спелой пшеницы, бесчисленные вешалки с предметами дамской одежды. Сначала она подумала, что они попали в самую большую гардеробную Титы Мандраки, но, присмотревшись, заметила, что тут висит по несколько одинаковых изделий разных размеров.

Она наблюдала, как Абнер осматривает бар с прохладительными напитками в конце холла. Снизу, где проходил прием, доносились звуки музыки. Антураж комнаты вызвал у Бэби неудержимое желание рассмотреть все подробнее.

Подойдя к первой вешалке, она стала неторопливо передвигать плечики по металлической трубке. Сердце у нее трепетало. Никогда еще Бэби не видела таких изящных моделей, потрясающих тканей, такой тонкой ручной работы. Она представила себе, как придет на панихиду в золотистой мини-юбке и все будут оборачиваться и глазеть на нее. Или вот в таком бледно-розовом шифоновом платье с тончайшими гофрированными складками. Каждая вещь, к которой она прикасалась, казалась ей еще более привлекательной, чем предыдущая.

Она посмотрела на свою сумочку, потом обвела взглядом комнату. Ну есть же какой-то способ, подумала она, и сердце ее громко забилось. Хорошо бы незаметно стянуть хоть одно из этих потрясающих платьев. Присматривая в магазине купальник, Бэби обычно совала его под платье. Она еще ни разу в жизни не купила себе купальника. Выскользнуть из примерочной совсем нетрудно. Конечно, приходилось довольствоваться теми, что не звенят, когда выходишь из магазина, но не все ли равно, какой у них цвет, если они достаются бесплатно.

Она осмотрела свой „наряд для коктейлей". Под ним никак не спрятать платье. Она приподняла юбку свободного покроя: под ней вполне можно скрыть эту изумительную золотистую мини-юбку и выскользнуть отсюда.

Торопливо сунув под юбку приглянувшийся ей туалет, она мечтательно посмотрела на жакетик. Какая досада, что она не захватила с собой большую сумку. А может, попытаться и его унести...

Она уже протянула к нему руку, но вдруг от дверей раздался голос:

– Вас что-то заинтересовало? – Бэби безошибочно уловила саркастическую нотку.

В дверях показалась величественная фигура хозяйки дома.

Вот тут она и впала в панику. Единственное спасение – немедленно изобразить обморок.

С грохотом повалившись на пол, Бэби услышала крик Титы, шаги в холле и голос Абнера. Какой тупой старый болван, подумала она, мог бы сообразить, что тут происходит.

– Боже мой, Боже мой! – причитала Тита. – Помогите!

Бэби не шевелилась. Она лишь чуть приоткрыла рот, словно в беспамятстве у нее отвалилась челюсть.

– В чем дело? – услышала она голос Абнера.

– Эта женщина пыталась примерить мои вещи, – гневно выдохнула Тита. – Увидев меня, упала в обморок.

– О, моя дорогая, – смутился Абнер, опустившись на колени возле Бэби и положив ей на лоб влажную липкую руку. – Вы знаете, кто это? – спросил он Титу.

– Боюсь, что нет. Впрочем, какая разница! Гостям не следует заходить в эти комнаты.

Абнер убрал руку со лба Бэби и поднялся.

– В таком случае вы должны были указать гостям, где находятся туалеты, – важно произнес он. – Эта дама из „Курьера". Она собирается написать для своей газеты материал об этом великолепном доме.

Бэби слышала, как Тита, стоявшая над ней, фыркнула.

– Какой, однако, странный способ собирать материал, примеряя мои вещи. Мне придется сообщить об этом Таннеру Дайсону.

– Думаю, сейчас естественнее было бы позаботиться об этой молодой даме! – взорвался Абнер. – А теперь, будьте любезны сказать, где ее можно привести в чувство?

– Если уж это необходимо, в конце холла есть пустая комната для гостей. Унесите туда эту мерзавку и суньте ее в постель.

Бэби решила, что пришло время застонать. Может, не желая разговаривать с ней, Тита уйдет. Бэби чуть приподняла голову. Приоткрыв глаза, она увидела, как Тита торопливо удаляется.

Абнер, наклонившись к уху Бэби, прошептал:

– Ты, маленькая идиотка, вставай и уноси ноги, пока не появился кто-то еще.

Бэби широко открыла глаза:

– Но...

– Никаких „но", малышка. Я знаю, чем ты тут занималась. И не одерни я платье над той золотистой юбочкой, которую ты пыталась спереть, ее бы как пить дать заметила мадам Гарн. А теперь поднимайся и снимай юбку. Мы уложим тебя в постель.

Бэби с трудом поднялась и, выдернув из-под подола юбку, повесила ее на плечики вместе с жакетом. Потом повернулась к Абнеру, ждавшему ее у дверей.

– Ради Бога, зачем мне ложиться в постель? Все кончено!

– Нет, не кончено. Ваше появление внизу вызовет неприятности. Нельзя исключить, что ее убедил этот маленький спектакль. Значит, вы не можете просто исчезнуть. Если вы ляжете в постель, я спущусь вниз, скажу, что вы нездоровы, и, может быть, спасу вашу репутацию.

Абнер проводил ее в комнату, и она, не раздеваясь, легла в постель.

Бэби подтянула простыню до самого подбородка и огляделась.

– Я не могу тут задерживаться, Абнер. Я сойду с ума. Кроме того, как там мой фотограф? Он начнет искать меня.

– Я найду его и займусь им, – сказал Абнер, задергивая шторы. – Можете заснуть?

– Господи, конечно же нет, когда такой шум и гам под окном.

Засунув руку в карман брюк, Абнер вытащил маленькую серебряную коробочку и открыл крышку.

– Давайте-ка посмотрим. Я захватил с собой синюю, зеленую, трехцветную... Думаю, что синяя пригодится.

Бэби встревоженно подскочила на кровати.

– Что это вы там делаете? Не буду я принимать никаких идиотских пилюль.

Подняв на нее глаза, Абнер нетерпеливо облизнул губы.

– И что же ты собираешься делать, любовь моя? Лежать тут и смотреть в потолок или вздремнуть пару часов, пока не минует опасность?

Застонав, Бэби рухнула на подушки.

– Ну, ладно. Но только что-нибудь полегче. Я хочу поскорее встать и свалить отсюда. Часик, не больше. А потом вы придете и вытащите меня, да?

– Вот, – сказал Абнер, протягивая ей небольшую синюю пилюлю. Рядом с кроватью на столике стоял хрустальный графин с водой. Он налил стакан и поднес ей.

Бэби, проглотив пилюлю, посмотрела на своего спасителя.

– Вы так добры, Абнер. А ведь вы даже не знаете меня.

– О, еще как знаю, – сказал он с кривой усмешкой. – Я добр к вам по тем же причинам, по которым поддерживал афганцев у них на родине. Они тоже склонны к решительным необдуманным действиям и так же тупы, как вы. Свойства характера, которым просто невозможно противиться.

Бэби легла на подушки и закрыла глаза.

– Спасибо, – сказала она. – Я подумаю. – Когда перед глазами у нее заплясали маленькие красные точки, она решила, что Абнер хочет спуститься вниз и сам написать об этом приеме. Но было уже слишком поздно.

Она отключилась.


Короткий резкий стук в дверь испугал Бэби. Подняв глаза, она увидела, что в дверях стоит горничная-студентка с перекинутым через руку свежим бельем.

– Вы Бэби Байер? – скучным, ровным голосом спросила она.

– Э... э... да, – смутившись, сказала Бэби. – А что?

– Только что звонили от входных ворот. За вами пришла машина.

– Машина? За мной?

– Так мне сообщили, – сказала горничная.

– Как мне спуститься вниз?

– Миновав холл, поверните направо и спуститесь по лестнице к дверям.

Горничная взмахнула в воздухе простыней, разворачивая ее. Та легким облаком опустилась на кровать.

– На вашем месте я бы поскорее ушла. И не стала бы делать вид, что заблудилась. Внизу разговаривали только о вас.

Бэби повернулась:

– Да? И что же они говорят? Горничная улыбнулась:

– Рассказывают, что миссис Гарн поймала вас на месте преступления, когда вы прошлым вечером пытались украсть вещи у нее из мастерской.

– Вранье! – пылко возразила Бэби. – Я репортер. Меня направили сюда из газеты. Мне надо было все посмотреть, чтобы написать материал об этом доме. От жары я потеряла сознание, меня положили в постель и дали какую-то таблетку, от которой я проспала всю ночь.

– Вот как?

– Именно так.

– Ну хорошо, – горничная пожала плечами. – Тогда вам не о чем беспокоиться. Вы же знаете, как люди любят судачить.

7

– Что это такое? – гаркнул Джо Стоун, поеживаясь от холода в кабинете. Он полусидел на столе в редакции „Курьера". С таким же успехом он мог орать в аэродинамическую трубу. В редакции не было никого, кроме его секретарши Джейн, а она сидела за дверью и, глядя в экран выключенного компьютера, как в зеркало, укладывала свои густые, пышные волосы. Застонав, Джо рухнул в кресло. Он только что пришел в редакцию, но уже устал как собака. Смерть Лолли Пайнс безнадежно испортила ему этот длинный уик-энд так же, как и всем прочим сотрудникам „Курьера", которые рассчитывали провести несколько дней вне стен редакции.

Конечно, если уж Таннеру Дайсону пришлось сократить свой уик-энд, значит, то же самое придется сделать и всем остальным.

Теперь, сидя за столом и разбирая ленту факса, состоящую из девяти страниц, первая из которых куда-то запропастилась, он не мог дождаться, пока секретарша кончит возиться с прической. Она была вне себя от злости, что ей пришлось явиться в контору в воскресенье как раз перед Днем труда, но ведь и ему не лучше.

Собрав страницы, Джо подошел к столу секретарши.

– Не хотелось бы отрывать вас, Джейн, от столь важного занятия, но куда запропастилась первая страница этого факса?

Рука Джейн с гребнем застыла в воздухе. Обернувшись, она уставилась на стопку листов в руках Джо.

– Скорее всего, на полу, – пожала она плечами. – Очень неплохо, вы уже прочитали?

– Пока не успел, Джейн, – сказал он тем бодрым тоном, каким обычно разговаривают с душевнобольными. – Я только что пришел.

– А! В самом деле.

– Похоже, вы уже прочитали... Что это такое?

– О Лолли Пайнс. Воспоминания человека, который в самом деле любил ее, – сказала Джейн. – Принес Сэм Николс.

– Не может быть, – сказал Джо. – Никто не любил Лолли Пайнс.

– Тем не менее.

Вернувшись в кабинет, Джо перерыл все в поисках пропавшей страницы с именем и адресом отправителя.

С самого утра пятницы потоком пошли письма и телеграммы по поводу кончины Лолли Пайнс Сотни людей, не скрывая надежды, что сообщение подтвердится, желали получить убедительный ответ.

Среди бумаг, дожидавшихся появления Джо, была записка, от которой он содрогнулся. Следуя принципу Питера, гласившему, что самую деликатную работу надо поручить тому, кто меньше всего знает, как ее выполнять, Таннер Дайсон без экивоков поручил Джо взять на себя организацию панихиды.

Снова опустившись в кресло, Джо потянулся за картонной коробкой с не слишком крепким кофе, который покупал в греческой кофейне на Первой авеню. В кабинете с работающим кондиционером становилось все холодней. Едва Джо поднес стакан ко рту, как увидел страницу факса, лежавшую под коробкой.

Выдернув ее, он прочел вслух:

– Кому: Сэму Николсу. От кого: К.М.Батлер. „Черт возьми, что за Батлер? – подумал он. – Уж не Конрад ли Батлер, новый посол в одной из стран бывшего Советского Союза? Но откуда же Конрад Батлер знал Лолли Пайнс?"

Усевшись поудобнее, Джо стал читать факс. Пробежав его глазами, он положил ноги на стол и прочел еще раз, более внимательно.

– Хороший материал. Ну просто исключительно хороший. – Он подтянул к себе первую страничку и снова посмотрел на нее. – Джейн! – рявкнул он. – Не затруднит ли вас подойти ко мне?

Секретарша повернулась вместе с креслом, встала и лениво, едва передвигая ноги, направилась к Джо.

Он ткнул пальцем в первую страничку.

– Что это за номер факса? Я понятия не имею ни о каком К.М.Батлере.

Джейн прищурилась.

– Хм... да это же номер факса Лолли Пайнс. Материал, должно быть, пришел от Кик, ассистентки Лолли. Так ее зовут.

– Где живет эта Кик? То есть как связаться с ней в воскресенье?

– У Лолли.

– У Лолли?

– Ну да, она там живет. Я бы с удовольствием побывала в этих апартаментах. Я слыхала, что они величиной с Мэдисон Сквер Гарден и все забито барахлом.

– Свяжите меня по телефону с этой Кик.

– Свяжу, – сонно сказала Джейн и побрела к своему столу.


В воскресенье утром Кик заспалась. Уже было около одиннадцати, когда она, с трудом выбравшись из постели, спустилась по двум лестничным маршам трехэтажного особняка Лолли. Она подняла воскресное издание „Таймс", лежащее на крошечном коврике у двери Лолли.

Работа над текстом, которому она посвятила весь вечер пятницы и добрую часть субботы, решив отдать последний долг Лолли, отняла у нее последние физические и душевные силы. Ранним воскресным утром, отправив материал по факсу, она почувствовала себя предельно измотанной – такой усталости она не знала уже много лет. Лишь рухнув в постель, она стала припоминать, правильно ли набрала номер факса. Но сил встать и проверить это у нее уже не было.

Она вошла в кухню с газетой под мышкой, бросила ее на стол и замерла, прислушиваясь к звукам пустого дома. Только сейчас Кик осознала, что она в самом деле одна. Лолли уже не хлопотала, готовя себе чай. Тишину нарушало лишь дребезжание старого холодильника и тиканье часов.

Вдруг раздался телефонный звонок. Сняв трубку, Кик чуть было не сказала: „Офис мисс Пайн". Но, прикусив язык, откликнулась:

– Алло.

– Могу ли я поговорить с Кик Батлер? – осведомился мужской голос.

– Это я.

– Кик, это Джо Стоун из „Курьера". Я только что прочел факс, который вы прислали.

Кик присела на маленький стульчик рядом с телефоном.

– О, Господи! Я и не думала, что услышу вас. Я же послала материал Сэму Николсу.

– Верно, но он был настолько любезен, что передал его мне.

– В самом деле любезно, – согласилась Кик, почувствовав, как струйка пота бежит у нее между лопатками.

– Весьма интересная работа, – заметил Джо Стоун. – Мне бы хотелось поговорить с вами о ней. Вы свободны во время ленча?

– Сегодня? Так ведь воскресенье...

– Верно, – засмеялся он, – но ведь едят и по воскресеньям, не так ли?

– Когда вы хотели бы встретиться со мной? – спросила Кик, стараясь не выдать возбуждения.

– На Семнадцатой, как раз у Девятой авеню есть одно местечко, именуемое „Ренальдо". Вас устроит половина первого?

– Прекрасно, мистер Стоун, – сказала она. – А как я вас узнаю?

– Я буду один за столиком в заднем садике и поверну лицо к солнцу. В этот уик-энд я собирался усиленно загорать. А как вы выглядите?

Кик задумалась. Она не помнила, чтобы кто-то последнее время просил ее описать себя.

– Ну... Высокая, с короткими рыжими волосами, с... м-м-м, веснушками и без загара.

– Великолепно, – откликнулся Джо Стоун. – До встречи.

Кик четко представляла себе Стоуна: грузный, лысый, испитой, с желтыми от никотина пальцами, циничный и умный. Галстук распущен, на воротничке не хватает пуговицы – словом, типичный редактор бульварной газетенки.

Взбежав по лестнице в свою комнату, она порылась в ящиках.

– Слава Богу, – с облегчением вздохнула она, обнаружив в третьем ящике снизу пакет с колготками.

Уже собираясь уходить, она по привычке перебрала в памяти все дела. Автоответчик? Включен. Окна на случай дождя закрыты. Оставить записку под настольной лампой Лолли и сообщить, когда вернусь...

Задержавшись на этой мысли, она присела на край кровати. Господи, о чем она думает? Лолли лежит в морге Риверсайда за Амстердам-стрит, а она мчится на какие-то деловые переговоры. Что сказала бы Лолли?

Так что же она могла бы сказать? Кик закрыла глаза и на редкость живо представила себе маленькую энергичную Лолли, стоящую в дверях: подбоченившись, она притопывала ногой.

Что она сказала бы? Кик почудилось, будто она слышит ее слова: „Вставай и отправляйся, девочка. Наконец пришел твой звездный час".

8

Бэби ненавидела воскресенья. Никого нигде нет. На улицах жарко и пусто. Она уже посмотрела почти все фильмы, которые шли в городе. И разве не безумие отправиться летним воскресным днем одной в кино?

Она то слонялась по своей запущенной квартире, то валялась на постели перед кондиционером, крася ногти.

Вернувшись из Хэмптона, она уже дважды звонила Абнеру в „Карлайл". Оба раза его не было на месте, и Бэби оставила ему послание.

По пути из Хэмптона в присланной им машине Бэби вообразила, что он пригласит ее на ленч в воскресенье. Тогда придется потратить целый день, но закрепить это знакомство. Абнер Хун попался в ее сети, как и все, кого Бэби встречала после Джорджины Дайсон, и теперь нужно лишь убедиться, что она ему необходима. Но это не так уж просто, если ей не удастся встретиться с ним.

Она подумала: может, позвонить Джорджине и дать ей еще один шанс. Но, взяв трубку, вспомнила, что Таннер сейчас конечно же дома. Так что от разговора с Джорджиной тоже пришлось отказаться, ибо он невозможен в присутствии Таннера.

Хотя в любой неприятной ситуации Бэби, как правило, чувствовала себя жертвой, история с женитьбой Таннера ее многому научила. Она прекрасно понимала, что, выйдя замуж за издателя „Курьера", Джорджина отдалилась от своего прежнего круга в Нью-Йорке на непреодолимое расстояние. Ирония судьбы заключалась в том, что не в пример Бэби, прилагавшей все силы, чтобы попасть в общество влиятельных лиц, Джорджина никогда не преследовала такой цели.


По совести, Бэби не могла не признать, что, работая с Джорджиной в газете, она старалась снискать ее расположение. Но, даже опекая Джорджину и заботясь о ней, Бэби все же считала, что ее подруга не стоит внимания Таннера. Хотя все это произошло два года назад, воспоминание об этом по-прежнему не давало ей покоя.

Стоял конец зимы 1990 года. Весь штат газеты работал круглые сутки, освещая ход войны в Персидском заливе. Талант Бэби отыскивать мрачные сплетни пропадал втуне: три дня подряд страничку „Виноградинки" снимали из номера; на свободных полосах печатали снимки американских солдат, готовых к военным действиям в пустыне.

Бэби, как обычно, являлась на работу поздно и слонялась по комнатам, скучая и чувствуя себя никому не нужной. В ее серой жизни вдруг мелькнул проблеск надежды, когда она узнала о назначении нового главного редактора. Перед его появлением прошел слух о том, что у него отменное чувство юмора и густые волосы, что пригласил его сам издатель, а главное и самое интересное, что брак его ненадежен.

На этой неделе у Бэби были на него свои виды.

Добравшись до шестого этажа, она сразу же нырнула в дамскую комнату, чтобы нанести последние штрихи макияжа. Наклонившись к зеркалу, она аккуратно положила еще один слой теней, как вдруг до нее донеслись сдавленные рыдания из отдаленной кабинки.

– О, Господи... – простонал голос.

– С вами все в порядке? – не оборачиваясь, крикнула Бэби.

Жалобные стоны сменились молчанием. Подойдя к кабинке, Бэби сказала в щелку между дверцей и косяком:

– Я Бэби Байер. Могу ли я вам чем-нибудь помочь?

Ответа не последовало, но за дверцей звучно высморкались.

– Вам плохо?

Наконец тихий, дрожащий голос откликнулся:

– Нет, нет... со мной все в порядке. Я выхожу. Вы не могли бы одолжить мне расческу?

– Конечно, – охотно откликнулась Бэби, роясь в сумочке. Отыскав расческу, она поспешила удалить с нее свои светлые волосы. Увидев через плечо, как приоткрылась дверца кабинки, Бэби изумленно повернулась.

– Джорджина? – спросила она, не веря своим глазам: неужели эта зареванная женщина с бумажной салфеткой, прижатой к носу, и есть Джорджина Холмс из отдела кулинарии? Бэби не видела, чтобы Джорджина хоть раз позволила себе небрежно одеться, она всегда была безупречна. Сейчас глаза ее припухли и покраснели, косметика размазалась, изящная французская прическа рассыпалась и вдоль лица висели спутанные пряди волос. Не менее странным казалось и то, что при ней был экземпляр одной из утренних газет, которые доставлялись в редакцию. Несмотря на всю ее преданность работе, зачем Джорджине Холмс таскать в сортир „Нью-Йорк Пост"? Не для того же, чтобы почитать здесь газету!

Когда Джорджина положила газету на край раковины, она упала, раскрывшись на шестой странице, где печаталась полоса светской хроники, пошлое подобие „Виноградинки" в „Курьере".

Не удержавшись от искушения, Бэби взглянула на полосу. Ближе к краю была помещена весьма ехидная анонимная заметка – из тех, которые, как надеялась Бэби, когда-нибудь доверят писать и ей: „Какой успех – многократно женатый газетный магнат делит с редактором отдела кулинарии не только порцию крем-брюле".

Значит, сплетники не лгут, подумала Бэби, перемывая им кости последние несколько недель. Впрочем, никто, даже сама Бэби, которая жадно ловила слухи, так и не узнала ничего определенного.

Бэби охватила дрожь возбуждения. Такого случая ей больше не представится. Оказаться рядом с человеком, которому предстоит выпутываться из предельно напряженной, даже драматической ситуации в самый важный момент жизни. Бэби должна пошевеливаться, чтобы утащить Джорджину в безопасное место и тем самым стать для нее незаменимой.

Джорджина прислонилась к раковине, беспомощно промокая глаза, которые тут же снова наполнялись слезами.

– Джорджина, – сочувственно сказала Бэби, – чем я могу тебе помочь?

– Не знаю, – всхлипнула Джорджина. – Кто-то оставил это на моем столе. О, Господи, не могу же я вернуться с таким лицом.

Бэби с видом заговорщика оглядела дамскую комнату, словно желая убедиться, что их никто не подслушивает.

– Значит, так, – зашептала она. – Я не думаю, что тебе нужно возвращаться в таком виде. Мы спустимся на запасном лифте, поймаем такси и отправимся к тебе домой, прежде чем кто-то тебя заметит. Где ты живешь?

– На углу Семьдесят второй и Третьей авеню, – все так же всхлипывая, проговорила Джорджина. – Но в холле моего дома наверняка толпится куча репортеров. Таннер такая заметная персона. А что, если кто-то меня сфотографирует? Это будет для него ужасным ударом.

Бэби подумала, что у Джорджины легкая паранойя. Это же всего-навсего анонимная заметка, а не какой-нибудь материал на первой полосе с фотографией смущенной Джорджины во всю страницу. Но паранойя Джорджины очень на руку Бэби.

– Мы поедем ко мне. Никому и в голову не придет искать тебя там.

Так оно и было. Случайная встреча в туалете привела к тому, что Джорджина поселилась с Бэби, наполнив волнениями ее монотонную жизнь. Когда такси доставило их к небольшому домику в середине квартала, Бэби вспомнила, что, как всегда, не убрала постель. Одежда валялась на спинке сломанного стула, и трудно было вообразить, в каком виде ванная. Квартира обычно выглядела так, словно в ней произошел небольшой взрыв, но сегодня она была и того хуже.

Когда они вышли из машины, Бэби извинилась:

– Боюсь, у меня дома ужасный кавардак, Джорджина. Сегодня утром я заспалась и не успела прибраться.

Джорджина была уже во вращающихся дверях холла; шарфом она прикрывала лицо на манер „королева-Елизавета-бредет-через болота".

– Все в порядке, – не оборачиваясь, откликнулась она и почти бегом миновала холл.

К чести Джорджины, она и бровью не повела, заметив чудовищный беспорядок в однокомнатной квартире Бэби.

– Могу ли я воспользоваться твоей ванной? – робко спросила она.

Кинувшись туда, Бэби торопливо подобрала с пола заношенное белье и грязное полотенце.

– О'кей, она в твоем распоряжении! – крикнула она, сунув вещи в забитую корзину за дверью.

Она судорожно искала в шкафчике над мойкой хоть пару чистых чашек с блюдцами, когда в дверях кухни появилась Джорджина. Ее лицо заметно посвежело, когда она смыла остатки косметики. Ее прическа приобрела обычный вид. Бэби никогда не встречала ее за пределами редакции и теперь ощутила легкий укол зависти, увидев, как безукоризненно красива Джорджина Холмс. Неудивительно, что даже такой немолодой и влиятельный человек, как Таннер Дайсон, рискуя своей безупречной репутацией, влюбился в Джорджину.

– Бэби, – сказала Джорджина, – я даже не знаю, как благодарить тебя.

Бэби потушила огонь под чайником.

– Да что ты, – чирикнула она. – Не сомневаюсь, ты сделала бы то же самое для меня, окажись я в такой ситуации. – Так и не отыскав чайную посуду из сервиза, она взяла две кружки.

– У меня все так ужасно запуталось, – вздохнула Джорджина, когда Бэби, обнаружив два пакетика с чаем, опустила их в кипяток.

– Ерунда, – сказала Бэби, – давай присядем. И ты мне толком расскажешь, что случилось. А потом мы прикинем, что можно сделать.

Они расположились друг против друга на шатких креслах-качалках, которые Бэби поставила в нишу эркера, и Джорджина начала повествование.

Потрясенная Бэби слушала, навалившись на стол и стараясь не упустить ни слова. Ее всегда интересовали пикантные подробности жизни известных людей, но сейчас она поняла, что сама невольно вовлечена в один из таких любовных романов, информация о которых взрывает застойное болото журналистики.

Джорджина вовсе не собиралась завязывать роман с этим немолодым человеком. Уважая его, она была польщена и взволнована, когда он попросил именно ее составить план ленчей для штата его помощников и гостей. Это произошло два месяца назад. Сначала он держался с ней вежливо и сдержанно, как с профессионалом, на которого можно положиться. Ни лишнего слова, ни лишнего движения.

Затем, как-то днем, проводив президента Нью-Йоркской фондовой биржи и двух президентов банков, он попросил ее задержаться, чтобы вкратце обсудить с ней меню следующего ленча.

Она вернулась на кухню, ожидая, когда он позовет ее. Джорджину слегка насторожило, что он не пригласил ее ни в свой кабинет, ни в обеденный зал, но появился на пороге служебной кухни. В это время она как раз сунула кассету с „Богемой" в свой маленький магнитофон и, обдумывая меню, напевала про себя. Подняв глаза, она обратила внимание на его странную улыбку и глаза, устремленные в пространство. Свет настольной лампы создавал ореол вокруг его серебристых волос, и ей показалось, что синяя рубашка того же цвета, что и глаза.

– Мистер Дайсон, – промолвила она, – вы меня напугали.

– Изумительно, – сказал он.

– Что?

– Вот этот пассаж, – сказал он, мечтательно поводя головой. – Каждый раз, как слышу его, у меня сердце поет.

Только сейчас она поняла, что он говорит о музыке.

– У меня тоже, – проговорила она, и они вместе дослушали арию до конца.

Во время паузы он сделал шаг к ней.

– Вы любите оперу, мисс Холмс?

– О, да, – сказала она. – Мы с отцом каждое воскресенье слушали трансляции из Метрополитен-опера. И это были самые счастливые часы в моей жизни.

Ее очень удивило, когда он пододвинул высокий кухонный табурет, сел и начал расспрашивать о ее любимых операх. Они обсуждали эту тему с особой заинтересованностью, свойственной поклонникам искусства. Так другие говорят о ловле бабочек или бейсболе. Его знания были гораздо глубже, чем у нее.

Они обсуждали постановку „Кавалера Роз", которую несколько лет назад он видел в Вене, когда Таннер внезапно бросил взгляд на часы и встал.

– Боже милостивый, я заставил сенатора Брогана ждать меня целых полчаса.

Джорджина смутилась, словно разговор с ней отвлек его от неотложных дел.

– Вот что, – обронил на пороге Дайсон. – „Богема", которую вы так любите, будет в четверг вечером. Не хотите ли пойти?

Джорджина, растерявшись, уставилась на него. Его слова, произнесенные вскользь, заставили ее усомниться в их серьезности.

Он понял это и засмеялся.

– Не волнуйтесь, мисс Холмс, – сказал он. – Мы пойдем втроем. Мой помощник Нил Грант обычно сопровождает меня. Дело в том, что миссис Дайсон сейчас в Париже на демонстрации мод. Кроме того, она вообще не выносит оперу.

Вот так все и началось.

Джорджина бросила взгляд на Бэби; та ловила каждое слово. Начавшийся дождь стучал в плохо закрепленные стекла эркера.

– Я была так наивна, – заметила Джорджина. – Потом оказалось, что Нил Грант совсем не любит оперу, он просто делал вид, что ходит туда со мной.

– Ну и?.. Так когда же... ну, ты понимаешь, у вас началось?

Джорджина смутилась, догадавшись, что интересует Бэби.

– Когда у нас начались интимные отношения?

– Ну, Джорджина, тебе не о чем было бы беспокоиться, если бы вас объединяла лишь любовь к опере.

Джорджина не отводила глаз от своей кружки.

– Бэби, ты когда-нибудь испытывала оргазм? У Бэби отвалилась челюсть, но она тут же овладела собой.

– Прости за идиотский вопрос. Конечно, ты испытывала его.

– Даже в подземке, на линии „Д", – соврала Бэби, поддерживая репутацию секс-бомбы. – Даже по воскресеньям, когда я хожу в кино одна, я могу его испытать.

– Ну, это уж что-то выдающееся! А вот мне тридцать один год, а я и не знала, что это такое.

– Надо же, – удивилась Бэби.

– Но как бы там ни было, после второго посещения оперы я наконец узнала его.

– На второй вечер! И что же произошло? Приблизившись к ней, Джорджина зашептала:

– Бэби, мы занимались этим на заднем сиденье его лимузина. Мы вышли из оперы и посадили Нила в такси. Машина Таннера ждала нас перед Линкольн-центром. Все время в опере Таннер сидел очень близко ко мне. Нас словно пронизывал электрический ток. Водитель едва успел закрыть дверцу, как мы буквально стали сдирать одежду друг с друга. Я даже не пыталась сопротивляться. Откровенно говоря, я первая дала ему повод. Я просто вцепилась в него. Понадобилось всего несколько минут. Мы издавали такие страстные стоны, что, наверно, даже у водителя началась эрекция. Я только успела заметить, что мы на Таймс-сквер. Он кончил одновременно со мной. Мне казалось, что я разрываюсь на части. Никогда в жизни не испытывала ничего подобного.

– Ну и ну! – сказала потрясенная Бэби. – Наш безупречный лидер! Председатель совета директоров Таннер Дайсон со спущенными брюками на заднем сиденье! Мне это нравится!

Джорджина, вне себя от ужаса, всплеснула руками:

– Бэби! Молю тебя, никогда никому не говори о том, что я тебе рассказала. О, Господи, зачем я это сделала...

– Успокойся, Джорджина, пожалуйста, – попросила ее Бэби. – Ты должна была мне все рассказать. Иначе я не смогу помочь тебе.

– Ох, Бэби, ты так добра ко мне!

– Ну ладно, значит, так все и началось. Вы что, сразу влюбились? Или это пришло потом?

– Трудно сказать. Я знаю одно – мы с трудом удерживались от того, чтобы не кинуться друг другу в объятия. Я поднималась пораньше, чтобы приготовить завтрак, а потом мы занимались этим у него в кабинете. Как-то раз, когда я совсем голая перегнулась через его стол, а он уже готовился сзади войти в меня, постучала его секретарша. У Бэби дрогнули губы.

– Таннер Дайсон предпочитает позицию сзади?

– Бэби! – воскликнула Джорджина, опуская глаза, и на ее бледных щеках появился яркий румянец.

– Ну что ж, – нахмурившись, сказала Бэби. – Услышав эту историю, я увидела Таннера в совершенно ином свете. Фантастическая личность!

Джорджина закусила губу.

– Это еще не все, – прошептала она. – Он удовлетворял меня и языком. Ну, ты знаешь, покусывал. Он ласкал меня, пока я не начинала кричать, а потом и он... ты понимаешь.

– Трахал тебя, так? Ух-х-х! Вот это да! – восхитилась Бэби. – Теперь я понимаю, как вы оказались в такой ситуации.

– Я не должна была тебе рассказывать. Но я просто с ума схожу, едва вспомню об этом. Мы все время хотели друг друга. Мы даже оставляли Нила сидеть за столиком в ресторане и выходили, успевая как раз к тому времени, когда приносили заказ.

– Где же все это происходило? Не в его же квартире?

– Это оказалось самым сложным. Он хотел снять номер у „Карлайла", но я отказалась. Мы занимались этим в машине. А в основном у него в кабинете. Он не заходил ко мне, опасаясь, что его узнает швейцар. Ты же знаешь, некоторые швейцары дают сведения для колонки светских сплетен.

– Правда? – удивилась Бэби, пряча глаза.

Так началась эта эскапада, в которой Бэби играла роль покровительницы Джорджины и наперсницы обоих. Таннер и Джорджина прибегали к услугам Бэби, которая стала их связной, и пользовались ее квартирой. Таннер, любивший безукоризненный порядок, нанял горничную. Теперь к услугам Бэби были всевозможные развлечения, ибо Таннера смущало, что ей приходится из-за них уходить из дома. Она получила возможность посещать симфонические концерты и пользоваться лимузином Таннера. Нил Грант, вполне симпатичный, но несколько замороженный, водил ее в ,21" и к „Мортимеру", а также, упаси Бог, на баскетбольные игры, на мотогонки в Центральном парке и на балет. В конторе распространились слухи, что Бэби крутит с помощником шефа, но она наслаждалась всем этим. Толком никто ничего не знал.

Задержка перепугала Джорджину. Когда врач сказал, что необходимо хирургическое вмешательство по поводу внематочной беременности, она запаниковала.

Обливаясь слезами, она позвонила Таннеру прямо из приемной.

Но она понятия не имела, что делит с миссис Таннер Дайсон не только ее мужа. Оказалось, что они пользуются услугами одного и того же гинеколога. Через несколько минут после ухода Джорджины из приемной последовал еще один звонок.

Бэби была рядом с подругой во время бракоразводного процесса. Теперь они часто проводили время за ленчем: метрдотель и официанты „Каравеллы" оберегали покой этих дам от непрошеного любопытства, пока не улеглись страсти.

Лунным летним вечером, когда с берега дул легкий бриз, донося ароматы Гудзона до побережья Джерси, Бэби стояла рядом с Нилом Грантом на корме яхты Таннера Дайсона, слушая, как судья Верховного суда Манхэттена совершал обряд бракосочетания между Джорджиной Холмс и Таннером Дайсоном.

Бэби явно перебрала великолепного шампанского, чуть не сбила с ног стюарда, желая вырвать у него букет для Джорджины, и уже собиралась увлечь за собой Нила Гранта, как вдруг в коридоре показался Таннер. Извинившись перед Грантом, он повел Бэби к дивану.

– У меня есть для вас маленький подарок, Бэби, – сказал он, запуская руку во внутренний карман белого смокинга.

У Бэби расширились глаза. Услышать такую фразу от богатого человека всегда более чем приятно, подумала она, улыбаясь ему.

Таннер протянул ей футлярчик величиной с яйцо малиновки, перевязанный белой шелковой ленточкой.

– Хочу поблагодарить вас за все, – смущенно сказал он.

Бэби медленно открыла коробочку, желая продлить удовольствие. Ее ослепил блеск бриллиантов, которыми была усеяна брошка в виде полумесяца величиной с ее большой палец.

У нее перехватило дыхание.

– О, Таннер, какая красота! – выдохнула она. – Но в этом нет необходимости.

– А я думаю, есть, – сказал он, продолжая рыться во внутреннем кармане. – Кроме того, я бы хотел, чтобы вы подписали одну бумагу.

Нахмурившись, Бэби взяла сложенный листок.

– Я? А что подписывать? Не понимаю.

– Прочитайте, – сказал он.

Бэби пробежала текст, и хмель вылетел у нее из головы.

„Я, Минерва Тереса Байер, известная под псевдонимом Бэби Байер, клянусь в том, что не буду ни говорить, ни писать, ни каким-либо иным способом распространять сведения, касающиеся отношений между миссис Джорджиной Холмс Дайсон и ее мужем Таннером Вудруфом Дайсоном, предшествовавших их браку, – ни сейчас, ни когда бы то ни было.

За эту нерушимую клятву я получила компенсацию в виде изделия из драгоценных камней стоимостью тридцать тысяч долларов. Нарушив каким-либо образом данное соглашение, я обязуюсь возместить стоимость изделия и заплатить сто процентов компенсации за ущерб, нанесенный репутации Таннера, его адвокату немедленно".

Бэби, прищурившись, уставилась на Таннера.

– Что это за дерьмо, Таннер? – буркнула она.

– Вы же только что прочитали.

– Да, кроме дерьма собачьего, ничего там не написано.

– Бэби, вы слишком много выпили, – заметил Таннер, когда она поднялась.

– Точно, и благодари за это свою счастливую звезду, а то я тебе тут же устроила бы инфаркт.

– Успокойтесь, Бэби. Это всего лишь формальность. Человек моего ранга не может рисковать. Вдруг кто-нибудь начнет рассказывать о подробностях его личной жизни. Жизнь непредсказуема. В один прекрасный день вы можете перейти на работу в конкурирующую газету, и они попросят вас рассказать обо мне. Я должен обеспечить себе полную безопасность.

– Ты двуличный подонок! – вскипела она. – Мне лучше всего подняться на палубу и показать это Джорджине.

– Бэби, – сказал Таннер, спокойствие которого не уступало ее бешенству, – сомневаюсь, что Джорджине следует знать об этом. Вы же, надеюсь, не думаете, что она примет вашу сторону. Вспомните, мы столько вынесли, чтобы быть вместе.

– И все же я не подпишу, – рявкнула она.

– Вы завтра же можете продать это. Я надоедал вам лишь потому, что Джорджине хотелось преподнести подруге подарок на память. Тридцать тысяч позволят вам оплатить неплохую квартиру, дорогая.

– В моей квартире что-то не так? Кажется, вам ничто не мешало там трахаться.

Дайсон скорчил гримасу.

– Я этого не подпишу.

Пока Таннер мерил шагами палубу, Бэби взгромоздилась на табурет у стойки и плеснула себе бренди столетней выдержки в грязный стакан, оставленный кем-то на стойке.

Таннер проговорил:

– Бэби, подпишите эту бумагу, и, когда Лолли Пайнс уйдет, а я полагаю, что случится это довольно скоро, ее колонка перейдет к вам.

Бэби хватила глоток обжигающего бренди и закашлялась так, что у нее чуть слезы из глаз не брызнули.

– Лолли собирается уходить? – откашлявшись, спросила она.

– Есть основания думать, что „Дейли Ньюс" сделает ей предложение. Но мне бы не хотелось, чтобы слух об этом распространился.

– Я подпишу.


Лолли так и не ушла из „Курьера". С тех пор минуло два года, Лолли наконец умерла, но Бэби устала ждать. Закупорив флакончик с лаком, она подставила ногти под струю кондиционера. Ей безумно хотелось получить эту колонку, она уже как бы ощущала ее вкус и аромат. Бэби была готова на все, чтобы она ей досталась. Теперь пришло время решительных действий.

Сидя одна в своей развороченной квартире, Бэби припомнила те заметки, что она набросала на вечере у Гарнов. Может, имеет смысл отправиться в контору и состряпать материал, пока еще никто за это не взялся.

Явившись через час в отдел, куда стекались новости, она испытала облегчение: место, отведенное под „Виноградинку", все еще пустовало. Она услышала, как зазвонил телефон на столе Петры в ее кабинете. Ни секунды не раздумывая, она вошла и подняла трубку.

– „Виноградинка", – утомленным голосом сказала она.

– Привет. Это Ирвинг Форбрац из Лос-Анджелеса. С кем я говорю?

Бэби онемела от восторга и возблагодарила судьбу за то, что вовремя оказалась здесь.

– А, здра-а-авствуйте, мистер Форбрац, – проворковала она. – Вы меня не знаете. Я Бэби Байер. Я видела вас в программе Ларри Кинга на прошлой неделе и подумала, так ли вы симпатичны и в жизни. – Форбрац участвовал в телевизионной передаче, посвященной этому несчастному Кико Раму.

Наступила пауза. Ирвинг проникновенно спросил:

– Простите, как вас зовут?

– Бэби Байер, что-то вроде Китти Кэт или Пусси Уиллоу, – захихикав, ответила она. – Так чем же я могу быть вам полезна, мистер Форбрац?

9

Ирвинг Форбрац положил трубку телефона, стоящего у кровати в его номере в отеле „Беверли-Хиллз", и попытался представить себе, как выглядит Бэби Байер. Голос у нее явно молодой. Скорее всего, из тех неаппетитных девиц, что болтаются в редакциях, пока не подцепят какого-нибудь йяппи с Уолл-стрита и не выйдут за него замуж. Ирония судьбы: от такой особы ему пришлось узнать о кончине Лолли Пайнс. Теперь понятно, почему ему не удалось связаться с ней.

Потеря Лолли была для него ударом. Он чувствовал угрызения совести из-за того, что узнал о ее смерти лишь день спустя. Но кое-что его порадовало. Ему удалось уговорить Дейва Каско из „Уорлд" выложить семьдесят пять кусков за историю девушки Лопес. Самое приятное в этой сделке то, что он не обязан тут же отстегивать девице все деньги. Она никуда не денется.

Во всяком случае, его маленькая вечеринка оправдала себя. Через час он вышел из номера, прикрыв за собой дверь, и изумленно помотал головой. Ну и ну, подумал он, мадам Ди-Ди поработала на всех парах, стоило ей взяться за дело.

Звали ее Моника. Обошлась она ему в полтора куска, но за восемь часов обладания такой потрясающей задницей, какой он не видел уже много лет, не жалко было бы отдать и в десять раз больше. Да и походила она на двойняшку Урсулы Андрес.

О, черт, да кто, кроме него, помнит Урсулу Андрес?

Нужно положить конец воспоминаниям о прошлом, например о деле „Иран-контрас", да и вообще обо всем, что было до войны в Заливе. То, что случилось позавчера, по сути, уже не имеет значения. Мир принадлежит тем, кто жадно впитывает в себя новое.

Ему пятьдесят девять. Ужасно! Всего шаг до шестидесяти.

А что, если его хватит инфаркт в компании одной из таких шлюх? А что, если полиция Нью-Йорка, Лос-Анджелеса, Майами или Атлантик-Сити найдет его в таком виде, как Джона Гарфилда: со спущенными трусами? Ведь эта шлюха, впав в панику, не догадалась одеть его.

Бедная Нива, все будут, скрывая улыбки, сочувствовать ей, когда до нее дойдет эта весть. Бедная Нива, черт попутал ее выйти замуж за такого идиота, как Ирвинг Форбрац, у которого было столь слабое сердце, что он не успел натянуть штаны и умереть достойно, сидя у телевизора. Только в таком виде его и должна найти полиция. Что же до его сына Джейсона, который более чем преуспевал в издательском деле, то с ним он не разговаривал после развода. Значит, мальчишка и ухом не поведет.

Сейчас не стоит об этом думать. Пока что он жив, голоден, и ему предстоит уладить кучу дел. А Лолли Пайнс так помогла бы ему управиться с делами! Ее смерть – такое невезение для него. Придется самому думать.

А что, если эта Бэби Беар, Байер, как там ее зовут, сможет оказаться полезной? „Виноградинка", конечно, далеко не то, что колонка Лолли Пайнс, но хоть что-то.

Не пригласить ли ее пообедать завтра вечером? Хотелось надеяться, что смотрится она прилично. Но предварительно им надо будет пропустить по рюмочке в „Сент-Реджисе", после чего он закажет столик к обеду. Ирвинг Форбрац обедал лишь с равными себе.

10

Джорджина услышала, как таймер духовки подал сигнал. Осталось поджарить еще одну порцию картофельных биточков. Она вытащила противень из духовки, поставила его на большой стол и выложила готовые биточки.

Вирджинскую ветчину она предварительно нарезала и обжарила. Были готовы восемь дюжин маленьких бисквитов, а также закуска из крабов, мясное филе в тесте и рисовый плов.

Все надо было сделать заблаговременно, поставить в холодильник и разогреть, когда Таннер вернется из офиса. Он недоволен, если она не уделяет ему полного и безраздельного внимания.

Ему пришлось основательно похлопотать в этот уик-энд. Он так любит свое ранчо. Он всегда неохотно покидает его, но возвращаться из-за смерти коллеги – это уже из ряда вон.

Джорджина не была знакома с Лолли, хотя какое-то время они вместе работали в „Курьере". Лолли никогда не заходила к ней в кабинет, да и чем могла Джорджина заинтересовать Лолли, пока не вышла замуж за Таннера.

Бросив взгляд в прошлое, она подумала: все, что имело для нее значение в жизни, поблекло и отошло на задний план в тот день, когда Таннер зашел в маленькую служебную кухоньку и спросил, любит ли она оперу.

С того дня у нее появилась одна цель: сделать Таннера счастливым. И если ту волшебную жизнь, которую она вела сейчас, омрачало одно облачко, она скрывала это глубоко в сердце. Но Джорджина все же чувствовала себя обманщицей.

Таннер считал ее безупречной женой. Он не знал и не должен знать, какой она была, когда впервые очутилась в Нью-Йорке.

Та Джорджина Холмс не была стройной и отнюдь не походила на статуэтку. Ее даже нельзя было назвать полной. Сейчас трудно представить себе ту Джорджину. Та была попросту толстой.


В шестнадцать лет Джорджина уже носила размер „экстра большой", а это означало, что она непомерно раздалась из-за пристрастия к дешевым закусочным; она все толстела, и продавщицы в магазинах готовой одежды смотрели на нее с таким выражением, словно кол проглотили. Поскольку Джорджине требовалась все более просторная одежда, ей приходилось добираться в поношенном дождевике до тех магазинов, где одевались только толстухи. Джорджина уже давно поняла, какие дамы могут позволить себе на загородных пикниках гордо и невозмутимо поглядывать на толстух.

В старших классах школы и в колледже мать Джорджины полагала, что у дочери эндокринные нарушения. Позже, когда Джорджина стала писать о кулинарии, мать решила, что виной всему ее профессия. Ну может ли женщина весь день жарить и парить, ничего не пробуя?

Откровенно говоря, у Джорджины никогда не было настоящего друга. Некий Руперт в старших классах школы был не толще ее ноги. Он любил тискать ее груди и при этом хихикал. В колледже появился Карл; он ходил за ней до тех пор, пока его не доняли шуточки других студентов, давших ему прозвище „любитель пухлых щечек". До того как она очутилась в объятиях Дайсона, раздевшего ее на заднем сиденье машины, Джорджина никогда не испытывала особого интереса к мужчине, тем более не помышляла о близости с кем бы то ни было из них.

В 1980 году она жила в пригороде Колумбуса, работая в агентстве и специализируясь на рекламе кулинарных изделий. Занятая только работой, она успевала писать заметки о домоводстве и вести колонку кулинарных рецептов в городской газете профсоюза работников питания. Благодаря этому ее пригласили на работу в Нью-Йорк, где ей предстояло делать макеты для фотообложки журнала „Восхитительная пища".

Занятие это требовало больше уловок, чем честности. Оно означало, что анемичную жареную индейку надо было обильно поливать техническим маслом, дабы придать ей золотистый блеск. Или смазывать горы фруктов детским кремом, чтобы они не обесцвечивались при съемках, а также закрашивать фломастером зеленые пятна на бананах. Кроме того, весь день приходилось возиться с продуктами. Через шесть недель пребывания в Нью-Йорке она опять катастрофически растолстела.

И тут она встретила Бобби Макса.

Бобби Макс Килгор был геем, человеком столь легким и ярким, что почти порхал по жизни. В том мире, где существовал Бобби Макс, ему не приходилось прятаться по углам, он чувствовал себя хозяином жизни. В конце семидесятых – начале восьмидесятых геи в Нью-Йорке завоевали себе право открыто жить и делать все, что им взбредет в голову. Их новые блистательные, часто эксцентричные бары и клубы представляли собой гигантское сценическое пространство, в пределах которого могла воплотиться в жизнь любая фантазия. Музыка, наркотики, возможность вступать в любые связи давали им иллюзию, что они – участники безумной, восхитительной оргии, напоенной парами галюциногенов, и ей никогда не будет конца.

Бобби Макс Килгор жил в том же, что и Джорджина, многоквартирном доме в Ист-сайде. Спустя несколько дней после того, как Джорджина обосновалась здесь, она заметила, что у нее с порога исчезает экземпляр „Нью-Йорк Таймс". Она слышала, как почтальон бросал его на коврик у дверей. Но когда она выходила взять газету, ее уже не было. Через час она уходила на работу: „Таймс" лежал на месте. Когда Джорджина поднимала газету, та, к ее удивлению, была теплой, словно лежала на радиаторе.

Все это озадачивало ее, пока в одно воскресное утро она не обратила внимание на коричневое прожженное пятно на внутренней полосе газеты.

Более удивленная, чем сердитая, Джорджина взяла газету и, как была, в своем восточном халате, пересекла холл, направляясь к еще одной квартире на этом этаже.

Ей пришлось прождать несколько минут, прежде чем приоткрылась дверь, запертая на цепочку. На нее уставился налитый кровью глаз.

– Хм? – произнес сквозь щель голос неопределенного тембра, то ли мужской, то ли женский.

– Здравствуйте, я Джорджина Холмс, живу в квартире 4 А. Не вы ли, кстати, каждое утро проглаживаете мою „Нью-Йорк Таймс"?

Дверь приоткрылась чуть шире, и она увидела перед собой молодого человека лет двадцати с небольшим, с симпатичной физиономией и с ежиком на голове.

– Почему бы и нет, дорогая? – сказал он, понизив голос. – Когда газета мнется, лакей обязан разгладить ее перед тем, как подать королеве.

– Мне это совершенно не нужно, – в тон ему ответила она.

– Но вы не сердитесь на меня? – сокрушенно спросил он.

– Нет. Но мне это кажется странным. Лучше бы этого не было. Если вы хотите читать газету, я могу оставлять ее для вас, возвращаясь домой.

– Я живу минутой, дорогая, а потому не могу ждать целый день.

– Извините, – растерялась Джорджина.

Он распахнул дверь. На нем была черная рубашка, расстегнутая до пояса, и черные хлопчатобумажные джинсы.

– Не хотите ли войти? – смущенно предложил он. – Я только что сварил свежий кофе, и у меня божественные булочки с вареньем. Я купил их по пути домой. Пекарня открывается с самого утра, так что они свежие-пресвежие.

Джорджина засмеялась. Перебравшись в этот город, она не разговаривала ни с кем, кроме сотрудников, но искушение попробовать свежие булочки было непреодолимым.

– О'кей, – неуверенно согласилась она. – Но только на несколько минут.

– На работу вам идти не надо. Сегодня воскресенье. Разве что вы священнослужитель. Но, надеюсь, это не так?

Она засмеялась.

– Нет, меня, скорее, можно назвать кулинаром.

– О-о-о! – воскликнул он, хлопая в ладоши. – Вы делаете художественные произведения из продуктов? Если я дам вам несколько яиц, сможете ли сделать мне из них яичницу высотой с Кенсингтон-палас?

– Конечно, если смешаю их с парафином, – серьезно ответила она, входя в квартиру.

Расположение комнат было зеркальным отображением ее квартиры, но преобразить ее стоило огромных трудов. Стены были в бледно-оранжевых языках пламени, а на драпировку окон пошли, наверно, сотни три метров на редкость красивого цветастого ситца. Мебель представляла собой эклектическое соединение различных предметов. Все они, должно быть, давно пришли в негодность, но их склеили и привели в порядок. Так что здесь было вполне уютно.

За кофе и булочками, которые в самом деле оказались очень свежими и вкусными, Бобби Макс сообщил ей, что он оформляет витрины у „Блумингдейла". За обстановку квартиры платить ему не пришлось; он купил лишь телевизор и стереоустановку. Кое-что подобрал на улице, притащил с работы – там эти вещи уже никому не нужны.

Они провели вместе почти весь день, болтая, смеясь и постепенно выясняя, что у них много общего. Оба были родом из небольших городков. Бобби родился в техасском захолустье. В местной парикмахерской стояло лишь одно кресло; Бобби там „совершенно не понимали". Оба интересовались искусством, но Бобби был более широко образован. Джорджина ушла от него во второй половине дня, чувствуя, что встретила родственную душу. В первый раз за всю ее сознательную жизнь она провела несколько часов с человеком, который, казалось, вообще не заметил, что она толстая.

Вскоре она окунулась в ту бурную жизнь, которая кипела в квартире Бобби. Он познакомил ее со своими друзьями, и время от времени она помогала ему устроить на скорую руку импровизированный ужин. В свою очередь Бобби повесил в ее квартире новые гардины и застлал пол ковром.

Однажды в воскресенье вечером он предложил ей пойти потанцевать.

Она с трудом скрыла изумление. С таким же успехом он мог бы спросить, не хочет ли она взлететь на воздушном шаре.

– Я не танцую, – буркнула она, примостившись в углу кушетки. Забившись туда, она одной из его шелковых подушек прикрывала свою расплывшуюся талию.

Убрав посуду на кухне, Бобби Макс вошел в комнату и, нахмурившись, уставился на нее.

– Танцуют все, – ровным голосом сообщил он. – Даже паралитики и дети. Тебе надо только решиться.

– Ты не понимаешь, – тихо возразила Джорджина. – Я ни разу в жизни не танцевала. Меня никто никогда не приглашал.

– Дорогая, – взвился он, – когда ты танцуешь с нами, тебе не нужен определенный партнер. У тебя будет три сотни партнеров, тысяча! Вот увидишь!

– Бобби, – грустно сказала она, – мне не в чем идти на танцы.

– Еще как есть! – обрадовался он. – Накинь на себя что-нибудь блестящее, а я ровно в полночь постучусь к тебе.

– В полночь! Да я уже буду спать, – запротестовала она.

– Только не сегодня. На самом деле, в полночь даже несколько рановато.

– И у меня нет ничего блестящего.

– Надень вот это! – крикнул он, с грохотом вываливая лед из формы в раковину.

– Что „это"? – с вызовом спросила она. У нее было лишь полистироловое широкое цветастое платье непомерного размера со сборочками у воротника и жакет такого же свободного покроя.

– Твою черную штуку с серебром. Джорджина задумалась. Черную штуку с серебром?

– Ох, Бобби, – вздохнула она, – да ведь это халат. Его можно надевать только дома. Я даже сплю иногда в этой тряпке. Выходить в нем нельзя.

Бобби поставил перед ней на столик высокий стакан охлажденного чая со льдом.

– Конечно, можно. Тащи его. Я покажу тебе.

Джорджина неохотно поплелась к себе и сдернула с крючка в ванной бесформенное одеяние. На него пошло несколько метров черной вискозы с серебряным люрексом. В нем не было ничего примечательного, кроме блестящей ткани и покроя, скрывавшего изъяны ее фигуры.

Когда она вернулась, Бобби уже расставил на столе набор косметики. На спинке стула висели разноцветные шарфы, боа из перьев и длинные ожерелья.

Подтащив кресло, он усадил ее.

– Сюда, – приказал он. – Сейчас мы создадим леди Лилит, королеву ночи.

Джорджина без возражений села, наблюдая, как Бобби Макс запустил обе руки в копну ее волос неопределенного цвета.

– Прежде всего мы их подкрасим. Затем заберем повыше, вот так, вот так. А еще, я думаю, сделаем челку.

– Постой, постой, – запротестовала она. – Я никогда в жизни так не причесывалась.

– Это я заметил, дорогая.

Часа через три была создана новая Джорджина. Взглянув на себя в зеркало, она разразилась слезами.

Бобби молча стоял у нее за спиной. Он инстинктивно угадал причину этих слез. Трансформация не разочаровала и не огорчила ее. Это были слезы радости.

То, что он с ней сделал, было больше чем волшебство. Ее волосы отливали темным золотом, великолепный макияж подчеркивал глубину глаз и правильные черты лица. Незнакомку, которая смотрела на Джорджину из зеркала, пожалуй, можно было назвать красавицей.

Бобби Макс подождал, пока она успокоилась.

– Еще не все, – сказал он. – Надень вот это. Он протянул ей бесформенный халат и, когда она облачилась в него, накинул на нее длинный, отделанный серебром шарф из мягкой парчи. Он закрыл ей шею, сделал на плече огромный бант и тщательно приладил его.

– Вот, – торжественно произнес он, – родилась новая звезда.

И Джорджина отправилась на танцы.

С ними пошли шесть человек, и их церемониймейстером был Бобби Макс. Эта ночь началась в Ледяном Дворце на Пятьдесят седьмой улице Вест-сайда, откуда на улицу выплескивалась ритмичная музыка.

Джорджина никогда еще не видела ничего подобного. В огромном зале, похожем на пещеру, симпатичная толпа, танцуя почти в полной темноте, как бы соединялась в единое целое. Вдоль большой танцевальной площадки стояли низкие диваны. Увидев, в каких позах лежат на диванах люди, Джорджина отвела глаза.

Бобби Макс подхватил ее и, вращая плечами и бедрами, увлек в самую гущу танцующей толпы. Растерянно постояв на месте, Джорджина вдруг начала двигаться синхронно с Бобби. Она почувствовала, как кровь прилила к ее щекам, откинула голову и, перекрывая музыку, закричала:

– Я танцую! Смотрите все, я танцую! В ночной рубашке!

В этот момент Джорджина обрела свободу.

Она чувствовала себя так, словно ее пригласили вступить в тайное общество. Геев она знавала и раньше. Ей приходилось работать с ними, – среди них было немало дизайнеров. Она замечала, что они собираются группами, разговаривая и смеясь. Они казались ей весьма экзотическими созданиями. Теперь она была с ними или одной из них, и они относились к ней очень внимательно: для них она была настоящей звездой.

Она бежала домой с работы, где была толстой застенчивой Джорджиной, не понимающей скабрезных шуток, краснеющей, если разговор хоть чуть-чуть выходил за рамки приличия, но дома она обретала иное обличье. Наложив макияж и облачившись в какой-нибудь эффектный туалет своего увеличившегося гардероба, она вместе со спутниками спешила на очередную вечеринку. Между этими вечеринками иногда бывали перерывы, но Джорджине казалось, что она посещает их ежедневно.

Платья становились ей слишком широки. Юбки падали с нее, так что она закалывала их сзади булавками.

У нее обрисовались скулы, а грудь, которая прежде почти сливалась с выпирающим животом, приобрела выразительные очертания.

На работе ей уже не хотелось доедать то, что оставалось после съемок, если даже это были пирожные. Раньше за ленчем она уминала полную тарелку картошки с лионским соусом и цыплячьи ножки с подливкой. Теперь она ограничивалась йогуртом, который запивала водой „Перье".

Ее ночной мир интересовался пищей не больше, чем выхаживанием младенцев, и там она утоляла голод горстью конфет, попкорна или картофельных чипсов.

Она питалась от случая к случаю вместе с молодыми людьми, которые приходили в восторг, наблюдая, как ее тело освобождается от жировых складок и она все больше сбрасывает вес.

Проснувшись однажды утром, она обнаружила то, чего у нее никогда прежде не было. Тазовые кости! У нее появилась талия! И бедра! У нее настоящее тело!

Год шел за годом, и постепенно небольшая веселая компания Бобби Макса стала распадаться. Танта Буфанта перебрался во Флориду, где открыл салон „Фонтенбло". Потом кто-то сообщил, что он серьезно болен. У Большого Сэма возникли неприятности из-за таинственной смерти манекенщика. Кто-то покончил с собой; кто-то нашел работу в Калифорнии, откуда не давал о себе знать. Один за другим закрывались клубы.

В середине восьмидесятых единственным клубом, куда еще стоило ходить, было огромное заведение „Святые". Но женщин туда не допускали. Бобби Макс пытался связаться с людьми, которые превратили этот клуб в „закрытое заведение", надеясь, что для Джорджины сделают исключение. Но все было напрасно.

В конце восьмидесятых, когда Джорджине предложили работу в „Курьере", танцы практически сошли на нет. Летом, конечно, можно было посещать „Павильон" в „Файр Айленд-Пайнз", но тамошняя атмосфера чем-то настораживала и пугала, так что вечеринкам пришел конец.

В тот день, когда Джорджина начала работать в газете, она спешила домой, чтобы рассказать обо всем Бобби Максу. К тому времени он трудился на текстильной фабрике в центре.

Стоял душный июньский день, и даже вечер не принес прохлады. Бобби открыл ей дверь; в квартире был спертый воздух.

– Боже милостивый, Бобби, – сказала она, ставя сумку на стул возле двери. – Включи хоть кондиционер. Ты же задохнешься.

– Мне и так хорошо, – возразил он, взяв бутылку вина и длинную булку: это был их обычный обед.

Когда он брал бутылку, их руки соприкоснулись. У него были влажные холодные пальцы. Она посмотрела на него. На лбу и на верхней губе Бобби выступила испарина.

– Как тебе может быть хорошо, радость моя? Ты же весь вспотел.

– О'кей. Все о'кей, – сказал он.

– И вовсе не о'кей, – возразила она. – И почему на тебе рубашка с длинными рукавами?

Бобби Макс медленно подошел к дивану и опустился на него. Он долго смотрел куда-то в пространство, а потом поднял взгляд на Джорджину. Под глазами у него были темные круги.

– Ты потрясающе выглядишь, дорогая, – сказал он. – Просто персик! И как тебе идет это платье!

Джорджина взглянула в зеркало. Сегодня, разговаривая с Адольфо, она поневоле пустила ему пыль в глаза.

– Спасибо, дорогой, – сказала Джорджина. – Надеюсь, что все сработало, как надо.

Бобби расцвел.

– Получилось! – воскликнул он, расплываясь в улыбке. – Я потрясен! Ну, не говорил ли я тебе, что ты обязательно попадешь в „Курьер"!

Милый Бобби Макс, подумала она, как бы ему ни было плохо, он всегда рад за других. Обычно, если у нее что-то получалось, все равно что, он радовался, казалось, больше, чем сама Джорджина. Едва услышав о новой работе, где ей обещают платить вдвое больше, он прежде тут же вскочил бы и закружил ее по комнате, распевая „Мы при деньгах" или же другую песенку.

Но сегодня Бобби Макс не поднялся с дивана, хотя очень старался радоваться.

– Милый, в чем дело? – Она присела рядом с ним.

Бобби Макс съежился. Он не смотрел на нее.

– В общем-то, ничего. Думаю, что просто простудился. Этот идиот Ресник продержал меня вчера вечером чуть не до полуночи на складе, поучая, как переделывать „Хелмсли отель".

– Бобби... – сказала Джорджина. – В полночь обычно начинались вечера.

Они посидели молча, рассеянно глядя на Питера Дженнингса, но не включая звук телевизора.

В тот день, когда Джорджина отвезла Бобби Макса к врачу, его последний любовник уехал в Сан-Франциско.

Весь конец года она посвящала свободное время уходу за Бобби Максом. Многие недели он проводил в больнице, в отделении больных СПИДом. На Рождество больные получили по флакончику духов от Элизабет Тейлор, и все отделение благоухало. Все остальное время он находился в своей квартире, настолько заваленной поломанными игрушками, увядшими цветами, спущенными воздушными шариками, видеокассетами, книгами и журналами, что, несмотря на ужасное состояние Бобби, Джорджина однажды собрала и выбросила весь этот хлам. Похоже, Бобби Макс этого даже не заметил. Ему становилось все хуже.

Прошло несколько недель; она меняла ему простыни и готовила еду; поняв, что зашивается на работе, Джорджина наняла дневную сиделку и позвонила Большому Сэму. Тот стал дежурить возле Бобби по ночам.

И именно он позвонил ей как-то вечером, когда она задержалась в газете, готовя полосу, посвященную пасхальному столу.

Когда она вошла в квартиру Бобби, он лежал с открытыми глазами на специальной кровати, которую Большой Сэм пристроил так, чтобы его друг мог смотреть телевизор. Джорджина придвинула кресло с высокой спинкой и взяла Бобби за руку. Оба рассмеялись, когда Дельта Берк сказала: „Я-то все знаю о стариках, я к ним на свиданье бегаю".

Смех отнял у Бобби последние силы, и он зашелся в жестоком приступе кашля. Большой Сэм подошел и выключил телевизор. Когда приступ кашля прошел, Бобби откинулся на подушки.

– Что тебе сделать? – спросила Джорджина. – Хочешь немного сока? Я утром поставила в холодильник клюквенный.

Бобби пошевелил пальцем, словно прося ее наклониться. Джорджина склонилась над ним.

– Ты помнишь ту вышитую шерстью обивку кресел в холле „Хелмсли"? – прошептал он.

Она не помнила, но кивнула.

– Это подделка, – сказал он и закрыл глаза. Похоронив Бобби, Джорджина почувствовала полную опустошенность. В тот же год она проводила в могилу Большого Сэма и Вилли Вонку. Танту Буфанту кремировали в Майами.

К тому времени, когда Таннер Дайсон пригласил ее на ленч, она была безысходно одинока. Все покинули ее.


Джорджина не заметила, когда таймер подал сигнал. Теперь она пожинала плоды рассеянности: из духовки тянулся дымок. Она вскочила и рванулась к ней, надеясь спасти картофельные биточки.

Но, увы, они уже никуда не годились. И без того больные СПИДом, которым Гровер, ее дворецкий, каждую неделю отвозил приготовленные ею кушанья, не страдали излишним аппетитом.

Рассеянно соскребывая остатки своей стряпни, она вспомнила о телефонном звонке Бэби Байер в пятницу. Она всегда знала, что у Бэби непомерные амбиции, но все же Джорджину удивило и несколько разочаровало, что Бэби пытается через нее надавить на Таннера. Их с Бэби уже нельзя назвать близкими подругами. А Таннер встречал каждое упоминание о Бэби ледяным молчанием.

Джорджина так и не поняла, в чем дело. Предполагая, что замкнутый Таннер ревнует ее к бывшей подруге, Джорджина постепенно свела на нет их отношения, хотя порой чувствовала себя ужасно одинокой. Конечно, она была женой Таннера, но все же тосковала о ком-то, кто мог бы относиться к ней не только как к его жене.

Но как чудесно быть женой Таннера! Не хуже, чем ощущать себя Лилит. Но не стоит забывать о том, что случилось с Лилит. Ей были уготованы смертные муки. Как знать, не ждет ли подобная судьба и жену мистера Таннера? Так что же ей делать?

Она вспомнила о головках салата, лежащих в ванне ее служанки Сельмы, и о других замыслах, которые она втайне воплощала дома. Неужели, читая о том, как отклеивать комочки жевательной резинки с ковриков в ванной, она спасется от этих проклятых мыслей? Так что же ждет женщину, вышедшую замуж за человека вдвое старше ее? Джорджину никогда не интересовало материальное благосостояние. Оно не имело для нее значения и сейчас. Но что Джорджина хотела испытывать постоянно, так это ощущения той ночи, когда Бобби Макс увлек ее, нелепо одетую, в круг танцующих. Когда она оказалась в том мире, который принял ее такой, какая она есть, когда к ней пришло чувство долгожданной свободы.

11

Едва Кик очутилась в центре, ей показалось, что она вступила в Сумеречную зону. Ее встреча за ленчем с Джо Стоуном должна носить строго деловой характер. Лучшее, на что она может надеяться, так это на то, что ей предложат постоянную работу или, на худой конец, одноразовое задание. Самое плохое с ней уже произошло. Через несколько минут она встретится лицом к лицу с этим человеком.

Дребезжащее такси, которое везло ее по Девятой авеню, ухитрялось налетать на каждую выбоину и подминать каждую банку из-под содовой, валявшуюся после выходных.

Подпрыгивая на заднем сиденье, Кик вспоминала всех мужчин, с которыми ей приходилось столкнуться за тот год, что она провела в доме Лолли. Их было семеро.

Двое китайских посыльных: один из „Хунана" на Коломбус-авеню, другой из закусочной на вынос „Ю Со". Был еще Лерой из конторы срочной доставки „Крылатые ноги". Ему позволяли подниматься к дверям их дома. Потом два швейцара, управляющий и лифтер – Майк. Да, еще кто-то из телефонной службы Манхэттена.

За целый год она общалась лишь с восемью лицами мужского пола.

Ну и ну! Восемь существ, обладающих, скорее всего, первичными половыми признаками, низкими голосами спрашивали ее: „Где засор в туалете?" и „Будьте любезны расписаться вот здесь, мисс". Нет, это явно не назовешь общением. Черт возьми, как же ей выдержать ленч с особой мужского пола, столь существенно отличающейся от прочих. Ведь именно Джо первым узнает обо всех событиях в мире?

Легкая беседа, вот что ей нужно. Поверхностный, остроумный, вполне толковый треп, который покажет Джо Стоуну, что она не только образованна и сообразительна, но и ориентирована в том, что такое девяностые годы.

Да что же с ней происходит? Никогда в жизни она не пугалась встреч с незнакомыми людьми. Во время путешествий, в школе, в газете она всегда считала, что общение с незнакомцами – самое интересное дело в мире.

Но Джо Стоун – мужчина. В этом-то и проблема. Человек, имеющий возможность круто изменить жизнь Кик, если она ему понравится. Ее никогда не волновало, нравится ли она людям: обычно они симпатизировали ей. Если последний из тех, кого она встретила, предал ее, не стоит делать вывод, что таковы и другие.

Когда такси оказалось на углу Девятой авеню и Семнадцатой Вест, Кик наклонилась к водителю.

– Здесь! Остановите здесь! – крикнула она, перекрывая звуки радио и дребезжание разболтанных механизмов.

Если объехать квартал лишь для того, чтобы оказаться прямо перед входом в ресторан, это обойдется ей в лишний доллар. Что бы ни сулил ей этот ленч с Джо Стоуном, постоянный доход он пока явно не гарантирует. А сейчас каждый пенни на счету, поскольку она принялась искать квартиру. В соответствии с законом управление домами любезно согласилось подождать плату месяц, но грузчики уже, конечно, наготове.

Очутившись после залитой солнцем улицы в полумраке холла, она сначала ничего не могла разглядеть. Потом увидела слева от себя длинную стойку бара, пустые столы, покрытые клетчатыми скатертями, и полосу света в дальнем конце помещения. Скорее всего, она падала из садика, где собирался загорать Джо Стоун.

Прислонясь к стене, за стойкой бара стоял грузный человек; скрестив на груди руки, он наблюдал за игрой в футбол на экране большого телевизора.

Когда Кик сделала несколько шагов, бармен опустил руки и повернулся к ней.

– Мисс Батлер? – спросил он.

Слава Богу, подумала Кик, он не пришел. Могу повернуться и идти домой. У меня ничего не получается. Придется преподавать в какой-нибудь начальной школе в Ист-Сайде, и в один прекрасный день я выйду замуж за учителя физкультуры.

Кивнув, она улыбнулась.

– Да, я мисс Батлер.

– Джо в саду.

Ну и ладно, подумала Кик. Не так уж мне хочется выходить замуж за учителя физкультуры.

Кик направилась к задним дверям. Она еле передвигала ноги, словно к ним были привязаны свинцовые гири. „Отлично, – подумала она. – Я хорошо выгляжу, неплохо соображаю, значит, в прекрасной форме".

Оказавшись в маленьком садике, она окинула себя взглядом и пожалела о том, что у нее небольшая грудь. Роскошные формы почему-то придают уверенность, а ей этого явно не хватает. Мужчины первым делом смотрят на грудь. Даже интеллектуалы начинают разглядывать ваш бюст, стоит вам отвести от них взгляд. Печальная истина или одна из истин. Только женщины с большой грудью говорят, что им это безразлично.

Кик испытала облегчение, убедившись, что в садике почти так же прохладно и спокойно, как и в холле. Над головой шелестела листва могучих платанов, под ногами – каменные плиты пола. За столиком, покрытом скатертью, сидел мужчина лет сорока с небольшим, с темно-каштановыми волосами и крупным подбородком. Он откинул голову и прикрыл глаза.

Подойдя к столу, Кик обнаружила, что глаза у него полуприкрыты и из-под ресниц он наблюдает за ней. Он удивленно поднял голову.

– Приветствую вас, – сказал он, встал и отодвинул складной стул, который с противным металлическим скрежетом протащился по полу. – Джо Стоун, – представился он, протянув одну руку, а другой придерживая сползающую с колен салфетку.

На нем была темно-синяя спортивная рубашка, аккуратно заправленная в хлопчатобумажные брюки. Он ничуть не походил на то помятое потное создание, каким она представляла его себе. Белые ровные зубы, густые брови и весьма привлекательная физиономия.

– Кик Батлер, – застенчиво представилась она, надеясь постепенно обрести уверенность. Она улыбнулась, глядя ему прямо в глаза, и неожиданно почувствовала напряжение.

– Вам здесь нравится? – он указал ей на стул. – Мы можем устроиться и внутри.

– О нет, – с деланной бодростью ответила Кик. – Здесь очень приятно. Такое неожиданно укромное местечко в Нью-Йорке: ребенком я ходила по этому кварталу сотни раз, не подозревая о его существовании.

– Вот как, – улыбнулся он. – Вы родом из Нью-Йорка? Мы с вами редкие птички. Я вырос в Ривердейле.

Садясь, Кик усмехнулась.

– Для девочки, выросшей в Гринвиче, Ривердейл – что-то вроде Северного полюса.

Джо взглянул через плечо.

– А вот и мой Джино спешит на помощь. Кик повернулась и увидела перед собой бармена со стаканами. В них, казалось, плавало облако: это был крошеный лед. Один стакан он поставил перед Стоуном.

– Фетуччино для вас и леди, Джо? – спросил Джино, отходя от стола.

Джо улыбнулся и подмигнул Кик.

– Я сам сделаю. У вас есть ветчина, Джино? – спросил он.

– Ну уж нет, – буркнул Джино. – В прошлый раз, когда вас пустили на кухню, вы там чуть все не спалили. Отдыхайте, я приготовлю спагетти.

Провожая глазами Джино, Кик подумала, что отплывает спасательная шлюпка, а она вот-вот потонет. Она повернулась к Джо, лихорадочно соображая, что бы сказать.

– Кажется, вы тут часто бываете, – решилась она.

– Лишь потому, что не стоит из-за ленча ходить далеко, – улыбнулся Джо. Кик с благодарностью отметила, что пока он не бросил ни одного взгляда на ее грудь. – Я живу в соседнем квартале.

– Удобное соседство, – закинула удочку Кик. Сказав, что живет рядом, он, может, добавит что-нибудь и об условиях жизни. Но он не сделал этого.

– Итак, Кик Батлер. Как это такая симпатичная девушка попала в услужение к такой ведьме, как Лолли Пайнс? – спросил он, помешивая лед соломинкой.

– Я была очень привязана к Лолли Пайнс, – осторожно заметила Кик. – Она... то есть, в ней было... что-то необычное.

– Что не облегчало жизнь ее помощниц.

– Я многому научилась у нее. – Кик прислушалась к своим словам: уж не начала ли она с ним спорить? Она поправилась: – Работа с Лолли дала мне очень многое в профессиональном плане. Я разнюхала массу сплетен, но пришла к выводу, что почти все написанное или сказанное относится именно к этому разряду, даже передовица в „Нью-Йорк Таймс".

Стоун поднял руки, дав понять, что сдается.

– Прошу прощения. Я и не предполагал этого. Скорее всего, у меня старомодное предубеждение против светских хроникеров.

– Я многому научилась от Лолли. И надеюсь когда-нибудь стать таким же репортером, как она. – Кик понимала, что это лучше всего выдать с улыбкой и тут же сменить тему. Ей совсем не хотелось, чтобы он воспринял ее как просительницу.

Стоун откинулся на спинку стула и заткнул за пояс угол салфетки.

– Давно вы занимаетесь этим, Кик? – спросил он, как равный равную.

– Начала еще в колледже Колумбийского университета, два года была репортером местных новостей в небольшой газетке, шесть месяцев приходила в себя после большой встряски, потом около года провела у Лолли.

– Более чем достаточно, чтобы излечиться от излишней скромности. Тот материал, что вы мне прислали, чертовски хорошо сделан.

Сердце у Кик забилось. В этот момент появился Джино с двумя тарелками горячей пиццы и корзинкой с хлебом, которую он придерживал локтем.

– Мы подождали бы, пока ты сходишь второй раз, Джино, – заметил Стоун.

– Ну уж нет. Уругвай выигрывает, черт побери, – буркнул Джино и, расставив все на столе, исчез.

– Почему бы нам не помянуть Лолли? – предложила Кик.

– Конечно, – откликнулся Стоун.

Их глаза встретились. В его взгляде было какое-то странное выражение, словно он хотел задать ей личный вопрос. Она понимала, что сейчас самое время проявить женственность и расспросить его о работе, жизни, о заветных мечтах и надеждах на будущее. Но, увы, все это ее совершенно не волновало. В Джо Стоуне ее интересовало одно – от него зависело, сможет ли она снова писать. Она не хотела посвящать его в свои проблемы, хотя стоило бы, посмотрев ему прямо в глаза, объявить, что она без работы и почти бездомная.

Она глотнула охлажденный лимонад и поставила стакан.

– Так вот, я безработная и почти бездомная.

– Ну что ж, приезжайте и работайте для меня, – почти сразу ответил он.

– Для вас? – ошеломленно спросила она.

Он сказал „приезжайте". Значит, это связано с путешествиями. Это слово вызывало ассоциацию с сережками и пиджаками с широкими плечами. Все равно что сказать, будто лакированные лодочки так же удобны, как кроссовки, но ведь у кроссовок нет высоких каблуков и острых носов, и от ходьбы в них не болят икры.

Усмехнувшись, Джо покачал головой.

– Что-то я не слышу возгласов радости и восторгов от девушки, мечтающей о карьере.

– Простите, – смутилась она. – Я слишком удивлена, чтобы бурно выражать чувства. Но, пожалуйста, считайте, будто мне не свойствен энтузиазм. Мне хотелось бы знать, вы говорите о работе в редакции или о чем-то другом?

– О чем-то другом, – ответил он.

– О другом? То есть вы хотите, чтобы я не только писала?

– Мне нужен сенсационный материал, – уточнил он. – О Лолли Пайнс.

– Сделать сенсационный материал о Лолли? Вот это мне нравится! Но почему я?

– А почему нет? Ваша небольшая статья очень и очень недурна. Вы живете в ее доме, и у вас есть доступ к ее досье. Кто же справится лучше вас? Наш предводитель, рыцарь без страха и упрека, Таннер Дайсон, хочет дать в воскресном номере большой материал о ней. Скорее всего, его распространит газетный синдикат, так что ваши строчки появятся во многих других изданиях. Я неплохо заплачу вам. И если справитесь с этой работой, получите другую. Так что ж, по рукам?

– Договорились. С удовольствием, – улыбаясь, сказала она.

– Это будет нелегко. О Лолли будут писать везде: от „Мирабеллы" до „Уолл-Стрит джорнал". А я хотел бы получить нечто иное. То, чего мы о ней не знали. Вела ли она какие-то записи или дневники, которыми вы могли бы воспользоваться?

Кик задумалась.

– Ее квартира забита барахлом. Едва ли она вообще что-нибудь выкидывала. Могу посмотреть. Когда вам нужен материал?

– Как только успеете.

– Постараюсь, – сказала Кик, горя желанием взяться за дело. Она чувствовала такое облегчение, что даже есть уже не хотелось. Конечно, он пока не предложил ей постоянную работу, но с души у нее все же свалился камень. – Сегодня же начну разбираться в ее вещах.

Принявшись наконец за еду, Джо Стоун заговорил. Не глядя на нее, он попросил:

– Расскажите мне о тех шести месяцах, когда вы погрузились в серьезные размышления.

Кик обрадовалась, что во рту у нее пицца: это дало ей возможность обдумать вопрос. Меньше всего ей хотелось вспоминать о том времени. Вкусная еда, солнце и приятный собеседник – все это не спасло ее от самого худшего, от кошмара, преследующего тех, кто ищет работу: в ее биографии зиял провал.

Врать она не хотела, но правда совершенно неприемлема, к тому же все это еще очень болезненно для нее. А между тем все пережитое ею не имеет никакого отношения к тому, сможет ли она справиться с материалом о Лолли Пайнс.

Хотя она жевала долго и старательно, отвечать все же пришлось.

– Я оказалась в очень неприятной ситуации личного характера. Это несколько выбило меня из колеи, но теперь я в полном порядке.

– Это связано с мужчиной? – спросил он, положив в рот паштет.

– М-м-м... – промычала Кик.

– Лионель Малтби!

Кик чуть не выронила вилку, но быстро оправилась.

– Откуда вы знаете о Лионеле Малтби?

– Слыхал.

– Но обо мне не интересно сплетничать. – Она старалась говорить ровно и спокойно. Почувствовав, что лоб у нее покрылся испариной, Кик промокнула его салфеткой.

– Те, кто связан с известными личностями, из-за одной только близости к ним привлекают внимание, – заметил он. – Кроме того, Федалия Налл – моя давняя приятельница.

– Не забыть бы внести Федалию в список моих кровных врагов, – сострила Кик, испытывая омерзение от того, что ее опять предали. Ей никогда еще не приходилось обсуждать такие темы, и она чувствовала раздражение.

– Лионель Малтби – крыса, – констатировал Джо, отломив кусок булки. – Полагаю, вы и сами об этом знаете.

– Сначала не знала. И мне было весьма неприятно убедиться в этом.

– Такие ситуации всегда тяжелы. Мне тоже нелегко досталось это знание.

Кик, обрадованная возможностью изменить тему разговора, невольно повысила голос:

– Правда? Расскажите мне об этом.

Джо Стоун пожал плечами.

– Не думаешь об этом, пока это не случается с тобой. Та, на которой я женился, была интересной, но трудной личностью. Со временем она становилась все более требовательной. Особенно, когда решила, что моя карьера отдаляет меня от нее. Теперь я развелся. Понимаю, почему вы так долго не могли оправиться от удара, нанесенного Малтби. Плохо, однако, что это сказалось на вашей работе.

– Так оно и есть, – сказала Кик, мечтая, чтобы на ресторан упала ракета. Тогда они оставят наконец эту тему и начнут спасать раненых.

– Слава Богу, что подвернулся „Курьер", – сказал он. – В этой суматохе я просто не успевал ни о чем думать. А возвращаясь домой, спасался виски.

Она с надеждой ухватилась за неожиданно представившуюся возможность, начав с энтузиазмом рассказывать ему, как любит газету. Сработало. Казалось, его обрадовало, что кто-то любит такие издания, да и вообще средства массовой информации.

Кик, выяснявшая для Лолли, собирается ли жениться Уоррен Битти, отправится ли в тюрьму Леона Хелмсли и каковы подробности развода Иваны Трамп, научилась внимательно слушать собеседников.

Время от времени он о чем-то спрашивал ее, и она коротко и четко отвечала, надеясь, что ей удастся отвлечь его от разговора о Малтби. Похоже, он с удовольствием слушал ее, иногда смеялся от души и сам рассказал ей несколько любопытных историй из тех времен, когда был военным журналистом. У него была пестрая жизнь: еще мальчишкой, с заданием от „Роллинг Стоун" он провел несколько дней в гибнущем Сайгоне, работал в Бейруте, ползал под пулями в Панаме и только потом стал редактором „Курьера".

Перед тем как Джино принес им кофе, Кик расслабилась настолько, что осмелилась спросить, кто займет место Лолли.

– Что будет с ее колонкой?

Джо Стоун застонал и схватился за голову.

– Вот тут-то мне и достанется куча радостей, – сказал он.

– Простите...

– Ничего. Просто я знаю, что меня заклюют до смерти. Слишком многие претендуют на это место, но далеко не все подходят для этой работы. Едва ли газета станет ждать, пока кто-то завоюет себе имя. Газета способна раскошелиться ради известного человека.

Джо помахал официанту, чтобы тот принес счет. Джино, стоявший в дверях, исчез.

Когда Кик повернулась, Джо сидел, положив руки на стол и навалившись на них грудью.

– Лучший ленч, который у меня когда-либо был, – улыбаясь, сказал он.

– Самый лучший из всех? – засмеялась Кик. Вдруг Джо задумался.

– Когда-то я писал о конференции НАТО в Париже и перекусывал в маленьком кафе, выходившем на Сену... – начал он, но тут же покачал головой. – Впрочем, сравнения быть не может. Тогда я был один.

Кик поняла, что он дурачится, но это было прекрасно.

– А мой лучший ленч был в старом винном погребке на Флит-стрит, когда я отмечала первое Рождество в колледже. Друг моего отца работал тогда в лондонской „Таймс" и привел меня туда. Стояли холода, шел дождь, там было полно журналистов, не желавших возвращаться на работу. Они пили и что-то рассказывали.

– „Эль Вино".

– Точно! Вы его знаете?

– Конечно. Немало часов я проторчал в „Эль Вино". Не могу припомнить, чем там кормили.

– Дело не в этом, там было ощущение общности. У меня ведь не было настоящей семьи. Только я и бабушка. И в тот день в „Эль Вино" я в первый раз оказалась в обществе людей, профессия которых сплотила их в семью. И этот день изменил мою жизнь.

Джо положил кредитную карточку на счет, протянутый Джино, и расписался в нем.

– Теперь вы, конечно, понимаете, что на ваше решение повлияло общение с компанией пьяниц, которые сочиняют байки, а не работают?

– Конечно, но я никогда не жалела об этом.

– Вам в самом деле так нравится эта бандитская профессия? – спросил Джо, отодвигая стул.

– Еще бы!

– Ну что ж, посмотрим, чем я смогу вам помочь.

Когда они шли по неровным плитам садика, Кик почувствовала, как его рука легко коснулась ее талии. Она надеялась, что он не заметил, как она вздрогнула.

12

Джо не собирался возвращаться в контору после ленча с Кик, но в такси было так душно, что когда оно вырулило на Восьмую авеню, хорошее настроение Джо рассеялось. Проехав еще пару кварталов, он понял, что с ним происходит. Последние два часа он нравился самому себе. Оказалось очень приятно быть самим собой.

Он попытался вспомнить, какой он представлял себе Кик. Когда он позвонил ей и пригласил на ленч, Джо просто не думал об этом. Он знал одно: она как следует вкалывала для Лолли. Этого было вполне достаточно. Ему хотелось, чтобы материал о Лолли, который должен был стать гвоздем номера, сделал человек, имеющий на это право и способный справиться с задачей.

Он совсем не ожидал, что повеет свежим ветерком, когда в садике Джино появится эта веснушчатая физиономия. Дело не только в том, что она обезоруживала простодушием. Эта девушка, умеющая слушать, была редким явлением в Нью-Йорке девяностых годов.

Думая о своих сложных и неровных отношениях с Бэби, он вспоминал непринужденный разговор с Кик, и душа его радовалась, словно он слышал „Бранденбургский концерт".

Слегка коснувшись ее талии, когда они выходили из ресторанчика, он почувствовал под легкой тканью летнего платья прохладное упругое тело. Может, это и показалось ему, но он готов был поклясться, что от его прикосновения она вздрогнула.

Трудно вообразить, что в Нью-Йорке осталась женщина, которая вздрагивает от прикосновения мужской руки.

Что-то надо решить с Бэби. Бэби... Это будет и трудно и неприятно. Поняв, что место Лолли освободилось, Бэби вцепилась в него, как хорек.

Погруженный в размышления, он чуть не столкнулся с какой-то парой, двигавшейся ему навстречу. Они были в шортах и майках, обычных для воскресного дня в Нью-Йорке. Мужчина катил перед собой коляску с ребенком, а малыш постарше сидел у него на плечах с водяным пистолетом. Под руку с ним шла женщина.

Когда они разминулись, Джо почувствовал такой острый приступ ностальгии, что у него закружилась голова. Он прижался к стене здания, чтобы немного постоять в тени.

Потом ускорил шаги, но это чувство не покидало его. Как странно, подумал Джо. Он же совсем не сентиментален. Он женился на Бэт потому, что хотел этого. Большинство его сверстников уже обзавелись спутницами жизни. Чтобы сделать предложение по всем правилам, ему пришлось проявить немалое мужество. Считая, что его уклад жизни дает ему право на это, Джо чувствовал уважение к себе. Хотя он никогда себе в этом не признавался, в те времена ему казалось, что появилась надежда на стабильные отношения, и он был бы не прочь даже обзавестись детьми. Как выяснилось, брак ничего не дал ему. Но теперь он понял, что все еще чего-то ждет.

Может, хаотичность его жизни объясняется тем, что он не хочет быть один. Он тосковал по спокойным отношениям без взаимного раздражения и скандалов. Но между „Касабланкой" и „Фатальным увлечением"[3] стало тяжелым испытанием быть гетеросексуалом.

Вот если бы Кик Батлер разделяла его стремления к спокойной нормальной жизни! В конце концов одно то, что она где-то рядом, окрыляло его надеждой.

Каковы бы ни были его отношения с Бэби, в них нет тепла.

Проведя несколько часов с Кик, он понял, что должен взять себя в руки и вернуться к нормальной жизни. Но вот вопрос – как?

Джо махнул охраннику в холле, свернул к дверям, ведущим в здание „Курьера", и поднялся в пустом лифте.

Увидев в коридоре Бэби, Джо почувствовал раздражение от ее покачивающейся верблюжьей походки. Таким способом она обычно старалась привлечь внимание к своей особе. Бэби прижимала к своему огромному бюсту компьютерную распечатку.

Господи, подумал он, сейчас она будет врать, что ждала меня.

– Что ты здесь делаешь? – грубовато спросил он, ускоряя шаг и тем самым давая понять, что занят по горло.

– Ты как всегда спешишь, – протянула Бэби, внимательно осматривая его с головы до ног.

Джо свернул к своему кабинету. И не оглядываясь, он знал, что Бэби следует за ним по пятам.

Он поспешил сесть за стол, надеясь тем самым оградить себя от ее цепких лапок.

– В чем дело? – спросил Джо, перебирая бумаги на столе.

– Господи, как тут холодно, – игриво сказала Бэби, прижимаясь бедром к краю его стола. – Честно говоря, Бэби мерзнет весь уик-энд. И кто-то все не навещает Бэби и не хочет ее согреть.

Подняв на нее глаза, Джо удивился: как это он считал, что у Бэби милая мордашка.

– Этот кто-то занят сверх головы. Если ты забыла, напоминаю, что газета потеряла выдающегося колумниста.

Бэби села на край стола и закинула ногу на ногу. Она все еще прижимала распечатку к груди.

– Не понимаю, почему ты должен тратить на это время, – промурлыкала она.

– Приходится, когда издатель затаскивает тебя в кабинет и просит организовать панихиду, – ровным голосом проговорил Джо.

– Поэтому ты сегодня и пригласил на ленч секретаршу Лолли?

– Она вовсе... не была секретаршей Лолли. Она репортер.

– Ну-ну, чего ты так взъерепенился?

– Откуда ты узнала, с кем я провел ленч?

– Ты сам мне сказал, – попыталась вывернуться она.

– Бэби, – он предостерегающе взглянул на нее.

– Ладно. Когда я пришла в контору, Джун сказала мне, что ты отправился к „Ренальдо". Я позвонила Джино и от него узнала, что ты сидишь с дамой по фамилии Батлер. Тут я позвонила Сэму и...

– Ладно, ладно, ладно. Бэби, ты никак не можешь угомониться, да?

– Зачем тебе понадобилась эта секретарша? Чтобы отдать ей колонку ее патронессы? Кто она такая, черт возьми, Эви Харрингтон, что ли?

– Бэби, чего ты хочешь? – раздраженно спросил Джо.

– Ты сам знаешь, Джо, – сказала Бэби, уставясь в потолок. – Я, как и все, огорчена смертью Лолли. Жутко неприятно. Но в газете есть люди, способные вести ее колонку.

Джо отъехал с креслом подальше к стене, чтобы не видеть микромини Бэби.

– Ты хочешь мне что-то показать, Бэби?

Она кивнула и прикрыла глаза.

– Просто небольшой материал для завтрашней „Виноградинки", который я только что получила. – Она подтолкнула бумагу к Джо, и та легла перед ним. – Вот тут, с самого верха.

Джо вслух прочел строки, на которые она указала ярко-красным ногтем.

– „Знаменитый адвокат Ирвинг Форбрац сообщил сегодня, что он собирается возбудить иск на двадцать миллионов долларов против телезвезды Кико Рама за попытку изнасилования..." – Дочитав, Джо вернул материал Бэби.

– Что? – взвилась она.

– Плохо.

– Я узнала это от самого Ирвинга, – гордо сказала Бэби.

– Послушай, – бесконечно усталым голосом произнес Джо. – В этом сообщении достойно внимания лишь одно: после смерти Лолли Форбрац собирается использовать тебя. Мы не имеем права сообщать, что он намерен делать. Каждый может позвонить и сказать, что он, мол, предполагает что-то совершить. Мы сообщаем лишь то, что уже произошло. И ты это знаешь, Бэби. А теперь – что ты на самом деле хочешь мне сказать?

Джо был знаком с Ирвингом несколько лет и не выносил его. Все в облике Ирвинга и его делах внушало подозрения – бегающие глаза, суетливые жесты, привычка подтягивать брюки, демонстрируя пояс от „Гуччи". Но хуже всего то, о чем знали все: Ирвинг занимался темными делами. На пустом месте, подумал Джо, такая репутация не возникает.

– Ну и что?! – взорвалась Бэби, мотнув головой. – Думаю, и я собой что-то представляю, раз уж Ирвинг поставляет мне информацию. Очень жаль, что это не произвело на тебя впечатления. Завтра я ему об этом сообщу. Он пригласил меня на коктейль в „Сент-Реджис", и, возможно, потом мы пообедаем.

Джо снова стал рыться в бумагах.

– Ну и отлично, малышка. Можешь, кстати, сказать ему, что я не забыл, как он испоганил моему приятелю договор на книгу. Просто упомяни Эдди Сомса. Он все вспомнит.

– Он был женат? – спросила Бэби, облизывая язычком верхние резцы.

– Да, он оставил вдову, покончив с собой из-за того, что не смог вернуть аванс в сто тысяч долларов. Его дом конфисковали. Так что я не могу благоволить к Ирвингу К Форбрацу.

– Да нет! – злобно буркнула Бэби. – Я говорю об Ирвинге. Он-то женат?

– О, Господи, Бэби, – простонал Джо. – Понятия не имею. В чем дело? Ты никогда не выпивала с женатым мужчиной?

– Конечно, приходилось. Просто, обзаводясь новым приятелем, я хочу знать, женат он или нет.

– Встань-ка, Бэби, – сказал Джо, вытаскивая из-под нее стопку бумаг. – Ты уселась на бумаги, с которыми мне надо работать.

Бэби прошмыгнула за стол и склонилась над его плечом.

– О-о-о, список приглашенных на панихиду по Лолли! – восхищенно сказала она. – Боже, кого тут только нет! Мы пойдем вместе с тобой, да?

– Нет, – сказал Джо, не глядя на нее. Запах ее духов волновал его.

– Нет?! – завопила Бэби. – Что ты хочешь этим сказать? Ты должен пойти со мной!

– Успокойся, Бэби. Там будет только руководство. Я не могу идти туда с тобой, и ты это отлично знаешь.

– Но это всего лишь деловое мероприятие. Никому ничего и в голову не придет, если я появлюсь с тобой, Джо. Так что брось, – взмолилась она, поглаживая рукав его рубашки. – Пожалуйста!

– Ирвинг Форбрац получил приглашение. Вот и попроси, чтобы он прихватил тебя. Это назначено на конец недели, и у тебя хватит времени, чтобы его обработать.

Бэби отдернула руку и резко повернулась на каблуках.

– Ты сущее дерьмо, Джо Стоун, – фыркнула она. – Кажется, такого я никогда и не встречала.

– Сомневаюсь, Бэби, – пробормотал он, делая вид, что читает.

– Я еще с тобой расквитаюсь, – пообещала Бэби, направляясь к двери.

– Уверен в этом, – ответил Джо.

Сквозь стеклянную перегородку он видел, как Бэби с развевающимися светлыми волосами вылетела в коридор.

Отложив бумаги, Джо уставился в окно. В пространстве между двумя складскими помещениями по другую сторону улицы он заметил медленно поднимающийся по реке прогулочный теплоход; его палубы были заполнены туристами.


Бэби права. Он и есть дерьмо. Вот почему Бэт не поехала за ним в Нью-Йорк и даже не попыталась найти какое-то компромиссное решение. Она устала находиться рядом с тупым и невнимательным дерьмом, эгоистом и карьеристом.

Не стоило так разговаривать с Бэби. Она тупа и нахальна, но все же не заслуживает такого отношения. Может, она займется Ирвингом и оставит его в покое? „Эта парочка составит великолепный дуэт, – подумал он, улыбнувшись. – Газетный вариант Бонни и Клайда".

13

Около тысячи человек прибыли на панихиду на Таймс-сквер в четверг утром после Дня труда. Начиналась она в полдень. Вылезая из машины, в которой приехала вместе с Таннером и двумя спутниками из руководства газеты, Джорджина заметила в середине толпы Бэби, направлявшуюся в холл.

Когда Бэби заговорила с кем-то, Джорджина заметила, что она сделала со своим лицом нечто невообразимое. Веки были покрыты чем-то блестящим, а длинные, как у жирафа, накладные ресницы придавали ей вид застывшего изумления. На ней была соломенная шляпа шафранового цвета в стиле Авраама Линкольна и свободное мини-платье из оранжевого и желтого шифона, складки которого сейчас колыхались.

Оказавшись в прохладном холле, Джорджина обратила внимание на то, что телевизионщики и фоторепортеры проявляют сдержанность, подобающую печальной атмосфере панихиды, хотя здесь собралось на редкость много знаменитостей. Несколько телеоператоров прижались к стенкам, освобождая проход.

Таннер, сказав несколько слов в микрофон, поднял руку, попросив, чтобы его пропустили. Он усадил Джорджину на место и пошел за кулисы, чтобы собрать тех, кто во время панихиды будет сидеть на сцене. Джорджина осмотрелась и вновь заметила соломенную шляпку Бэби через несколько рядов от себя. Она то подскакивала, то опускалась, когда Бэби говорила с мужчиной справа от нее, а потом с сидящим впереди.

После музыки в исполнении струнного квартета, к которому Таннер питал особое пристрастие, он поднялся, чтобы произнести проникновенную речь о долгом пути Лолли. Пока он говорил, Джорджина поглядывала по сторонам. Лолли испытала бы большое удовлетворение от того, что все эти люди пришли отдать ей последний долг.

Таннер завершил выступление, зачитав телеграммы от знаменитостей, которые не смогли прибыть сюда, после чего представил самого давнего и близкого друга Лолли. Абнер Хун слегка склонил голову.

На нем был серебристый галстук, а в петлице – огромная калла. Его слова о давней дружбе с Лолли казались вполне искренними. Когда Абнер возвращался на свое место, Джорджина заглянула в программку. Следующим должен был выступить Уолтер Кронкрайт, сидевший рядом с Таннером. Поймав взгляд Таннера, Джорджина помахала ему. Она улыбнулась, когда Кронкрайт махнул ей в ответ.

Таннер привстал, чтобы представить Уолтера Кронкрайта. В этот момент Джорджина увидела, как стремительно подпрыгнула шляпка Бэби. Она было подумала, что Бэби решила в самое неподходящее время удалиться в дамскую комнату, но когда увидела, что та торопливо идет по проходу к ступенькам, ведущим на сцену, у нее перехватило дыхание, и Джорджина снова уставилась в программку. Имени Бэби там не было.

Тем не менее Бэби, поднявшись на сцену, направилась прямо к трибуне. Ее оранжевые каблучки громко стучали, когда она проходила между цветочными вазами, стоящими вдоль рампы.

Таннер, сидевший далеко от трибуны, вскочил было с неудобного вращающегося стула. Он был вне себя от гнева. Однако, окинув взглядом аудиторию, он медленно сел. Конечно же он понял, что лишь усложнит ситуацию, если попытается остановить Бэби.

К счастью, кто-то поставил для Абнера небольшую подставку за кафедрой, иначе вместо Бэби появилась бы говорящая шляпка.

Бэби развернула листок бумаги, откашлялась, пододвинула к себе микрофон и подождала, пока стихнет гул в огромной аудитории.

Когда воцарилась тишина, Бэби заговорила тихо и проникновенно. Джорджина скоро поняла, что она читает стихотворение „Ветер моих крыльев", переведя все глаголы в прошедшее время; при этом она выразительно жестикулировала.

– Я так и не сказала тебе, что ты была моей героиней, – завывала она. – О, моя бесценная Лолли, ты была ветром моих крыльев.

Джорджина готова была провалиться от смущения. Никогда еще ей не было так неловко. Что-то наглое и липкое было в декламации этих переиначенных стихов. Чего ради Бэби это затеяла? Решила показать себя во всей красе этим людям, о большинстве которых писали журналы „Вэнити Фейр", „Форчун", а также коллеги Бэби. Так или иначе, она устроила вопиюще вульгарное представление, несовместимое с траурной церемонией. Джорджине казалось, что она воочию видит, как рушится карьера Бэби.

Наконец муки Джорджины прекратились: Бэби замолчала. Как ни странно, оркестр за сценой выразительно исполнил „Ты ветер моих крыльев". Джорджина предположила, что Бэби успела заблаговременно снабдить их нотами.

К изумлению Джорджины, Бэби проводили оглушительными аплодисментами, когда она под звуки музыки покинула сцену.

Все головы повернулись к ней, когда она шла к своему месту. Джорджина, чуть не вывернув шею, наконец увидела, что Бэби сидит с этим ужасным Ирвингом Форбрацем. Когда Ирвинг наклонился к уху Бэби, Джорджина уже не сомневалась, что они не только вместе пришли сюда, но именно Ирвинг толкнул ее бывшую подругу на этот неслыханный поступок.

Панихида продолжалась еще сорок пять минут, уже без всяких инцидентов. Джорджина так нетерпеливо ждала конца церемонии, что едва вникала в происходящее, не улавливая ни слова из речей ораторов.

Когда панихида наконец подошла к концу, Таннер поблагодарил всех прибывших отдать Лолли последний долг, и люди стали расходиться.

Лимузин Таннера был уже под навесом у входа. Джорджина ждала Таннера снаружи, обмениваясь репликами с газетчиками. Она стояла рядом с Мередит и Тимом Брокау, когда наконец заметила Таннера. Приблизившись к машине, он приложил к губам указательный палец. Склонившись к ней, он шепнул:

– Мы подбросим Брокау. И ни слова о Бэби.

Только в конце дня, после приема, Джорджина узнала о последнем сюрпризе, преподнесенном Бэби в этот необычный день. Таннер, который после их свадьбы почти не упоминал имени Бэби, назвал устроенное ею представление „довольно трогательным".

14

Прошло уже около двух недель после панихиды, а в „Курьере" так никто и не занял место Лолли. Чтобы заполнить пространство, столько лет отведенное под ее колонку, приходилось печатать сообщения с телетайпа и довольно слабые материалы, раздобытые репортерами.

Джорджина знала, что Таннер обдумывает, кого взять на место Лолли, но со дня ее смерти ему приходилось разбираться со многими проблемами в газете, и Джорджина почти не видела его. Он уходил рано утром и являлся домой поздно вечером.

Накануне она все же дождалась его и заставила пообещать, что завтра он пообедает дома. Ей хотелось провести с ним хоть немного времени. И на то у нее были особые причины.

Оставшись одна в своей огромной кухне, она весело мурлыкала что-то себе под нос, готовя Таннеру обед из его любимых блюд.

Она обваляла в сухарях свиные отбивные. С недавних пор она стала прибегать к маленьким хитростям, готовя блюда для Таннера. Она очень любила проводить вечера дома, вдвоем с мужем, но терпеть не могла благотворительные балы, приемы в четырехзвездочных ресторанах и обеды в огромных апартаментах на Парк-авеню и Пятой, где бывали люди, так или иначе связанные с жизнью Таннера.

Для каждого семейного обеда она всегда старалась приготовить что-нибудь особенное: то потушить мясо, нарезанное в виде сердечек, то украсить желе рожицами: долька лимона – рот, кусочки апельсина – глаза, земляника – нос. Обеды, которые она готовила, не только заклеймили бы позором на образцовой кухне журнала „Восхитительная пища", но над ними презрительно посмеялась бы та публика, с которой Джорджине приходилось теперь поддерживать отношения. В этой компании Джорджина была самой молодой из жен. Никого из этих людей она не воспринимала как друзей в привычном значении этого слова. Они занимали руководящие места в мире бизнеса и играли значительную роль в общественной жизни. Деловая жизнь этих банковских воротил и королей прессы была связана с Таннером. У многих из них были взрослые дети.

Некоторые жены считали очень милым, что Джорджина сама готовит для мужа, но относились к ней несколько снисходительно, хотя и брали у нее кулинарные рецепты.

Таннер пытался смягчить задевавшие Джорджину случайные замечания, высоко ценил ее искусство и при каждом удобном случае напоминал, что до того как они поженились, она была одним из самых известных в стране кулинаров. Он утверждал, что именно ее стараниями в зале для приемов „Курьера" подавались столь восхитительные блюда.

Замечая легкие усмешки на лицах слушателей, Джорджина с горькой обидой понимала, что умение приготовить отбивную не делает ее в их глазах интересной личностью.

Отбивные зашипели на сковородке. Соскользнув с высокого табурета, Джорджина стала искать лопаточку, чтобы перевернуть их. Они были золотисто-коричневыми и хрустящими, такими, какие любил Таннер.

Она посмотрела в глазок духовки. Ей осталось сделать только сырную подливку для цветной капусты и поджарить лук с грибами. Позже она взобьет мутовкой орехи с сахаром для карамельного соуса и польет им бананы на десерт.

Джорджина улыбнулась, подумав, в какой ужас привели бы ее обеды сторонников разумного питания. Они были не только разнообразны, но и перегружены жирами, калориями и холестерином. Но ее это не волновало. Сегодня был особый вечер, и хорошее настроение Таннера должно обеспечить успех ее замысла. Сегодня она расскажет ему о своем тайном проекте.

Джорджина послала свою рукопись о секретах домоводства и кулинарии единственному знакомому ей человеку в издательском мире. Рона Фридман была выпускающим редактором в „Восхитительной пище", когда Джорджина там работала; уйдя оттуда, она стала редактором в издательстве „Уинслоу-Хаус". Джорджина знала, что рукописи, поступающие не через агентов, часто возвращаются даже не прочитанными, но все же надеялась, что Рона когда-нибудь даст о себе знать.

Джорджина не знала, как Таннер отнесется к этому. Если не считать приготовления пищи для больных СПИДом, этот выношенный ею замысел, который она инстинктивно держала в тайне от Таннера, принадлежал ей и только ей. Муж не принимал в нем ровно никакого участия, в отличие от ее прочих занятий, вроде устройства общественных приемов, балов и украшения дома.

Но публикация книги – это совсем другое дело, настоящая работа, которая привлечет внимание именно к ней. Ей безумно хотелось, чтобы Таннер не только одобрил ее план, но и отнесся к нему с пониманием. Чтобы добиться этого, придется очень деликатно подойти к этой теме.

Она вспомнила, как советовала стажерам, приходившим на образцовую кухню в журнал: „Настоящее блюдо получается, если задумать его заблаговременно и готовить на небольшом огне".

Теперь она должна воспользоваться своим же советом – затеять разговор в начале обеда и спокойно дождаться момента, когда можно будет рассказать об этой идее.

У нее осталось время принять ванну, надеть любимое платье Таннера и даже послушать новости, чтобы побеседовать за столом и о том, что происходит в мире.

Через двадцать минут, когда перед зеркалом Джорджина накладывала последние мазки на веки, она увидела, что Таннер стоит у нее за спиной. Она улыбнулась ему и подставила щеку для поцелуя, засмеявшись, когда он пощекотал ей затылок.

– Не знаю даже, что пахнет вкуснее, обед или ты, – сказал он.

Закрыв глаза, Джорджина с облегчением перевела дыхание: кажется, он в хорошем настроении. Ведь Таннер всегда мог встретиться с кем-то: с коллегами, с профсоюзом, с юристами, с соперниками – да мало ли что происходит за день, после чего он возвращается весьма мрачным.

– Как прошел день, дорогой? – по обыкновению спросила она.

Сняв пиджак, Таннер бросил его на кресло, чтобы Гровер почистил его.

– Похоже, что Синди Адамс отвергла наше предложение вести колонку Лолли. Она не хочет уходить из „Пост". И мы опять остались ни с чем.

Джорджина поднялась из-за туалетного столика. Ей хотелось спросить, не думал ли он о Бэби. Заметив удовлетворение на его лице, когда он расстегнул светло-голубую рубашку, она решила не рисковать и промолчала.

Таннер отправился в свою гардеробную, где бросил рубашку. Он вернулся в спальню в махровом халате с монограммой – значит, он идет в бассейн в гимнастическом зале за террасой.

– Что ты сегодня мне приготовила, радость моя? – спросил он.

– Кое-что интересное, – загадочно ответила она. – Иди поплавай. А я расскажу тебе за обедом.

Рассевшись по обе стороны длинного стола, они почти одновременно развернули салфетки.

Гровер налил Таннеру немного вина и подождал, пока тот продегустирует его. После того как Таннер кивнул в знак одобрения, дворецкий снял с буфета поднос с любимым блюдом Таннера из телятины. За его спиной стояла Сельма, собираясь поменять тарелки.

– Потрясающий обед, моя дорогая, – сказал Таннер, поливая сырным соусом цветную капусту. – Ни один ресторан в городе не сравнится с твоим искусством.

– Спасибо, милый. – Полированная поверхность стола красного дерева отразила улыбку Джорджины. Она очень хотела начать разговор и при первой же возможности вскользь упомянуть о своей книге. Нельзя же сразу ошарашить его.

Она наблюдала, как он сосредоточенно и неторопливо ест, пока не почувствовала, что терпеть больше не в силах.

– Сегодня я вспомнила старую приятельницу, – небрежно сказала она, понимая, что этим привлечет его внимание. Выражение „старая приятельница" было чем-то вроде кода. Так она называла тех, кого знала до Д.Т. – до Таннера, – обитателей того темного загадочного мира, в котором блуждала Джорджина, пока не встретила его. Таннер положил вилку и посмотрел на нее.

– Да? – Он чуть приподнял свои седые брови. – И кто же это?

– Рона Фридман. Мы работали вместе в журнале. Она была выпускающим редактором. Она придумывала для куска мяса такое количество названий, что ты и вообразить не можешь.

Таннер подозрительно относился не только к ее бывшим подругам, но и ко всем, кто не входил в их круг и мог попытаться каким-то образом использовать Джорджину. Он сдвинул брови.

– И твоя подруга Рода все еще в журнале? – невозмутимо спросил он.

– Рона, – поправила его Джорджина, сделав глоток вина.

– Прости. Рона.

– Нет, она редактор в издательстве „Уинслоу-Хаус".

– Ага, – просветлев, сказал Таннер. – Роб Рой Каданофф, которому я давал в гольфе гандикап в шесть очков. Не так давно я играл с ним.

– Кто это Роб Рой Каданофф? – смутившись, спросила Джорджина.

– Главный в „Уинслоу". Отличный парень. Он мне очень нравится.

Джорджина перевела дыхание.

– Прекрасно, дорогой. – Она изобразила улыбку. Она могла бы догадаться. О чем ни заговоришь, Таннер неизменно имеет к этому какое-то отношение. Очень утомительно. Но сейчас это ей на руку. – Во всяком случае, – продолжала она, осуществляя свой план наступления, – я надеюсь, она сообщит мне что-то о замысле книги.

У Таннера слегка дернулся уголок левого глаза, но выражение лица не изменилось. Он аккуратно сложил салфетку и положил ее рядом с тарелкой.

– Должен признаться, что ты удивила меня, дорогая.

– Что же в этом удивительного? – как можно непринужденнее сказала она.

Таннер набрал в грудь воздуха и покачал головой.

– Я так и думал, что этого не избежать, – сокрушенно заметил он. – Я полагал, что рано или поздно ты получишь такое предложение от одного из этих городских стервятников. Но чтобы им оказался Боб Каданофф...

Джорджина совершенно растерялась от его реакции.

– О, мой дорогой, сомневаюсь, чтобы глава компании обратил внимание на столь незначительную работу.

Таннер кивнул Гроверу и подождал, пока тот наполнит его бокал.

– Не будь так наивна, Джорджина. Сомневаюсь, чтобы какому-нибудь скромному редактору пришла в голову такая мысль без распоряжения сверху. И, конечно же, она не рискнула бы самостоятельно обратиться к тебе с таким предложением.

Джорджина, нахмурившись, уставилась на мужа.

– Ты не понял, Таннер. Роне ничего и не приходило в голову. Я сама послала ей рукопись.

На правом виске Таннера запульсировала жилка.

– Прости? – Брови его слегка дрогнули. – Ты послала ей рукопись?

„Господи, – подумала Джорджина. – С чего это он взял, что издательство ни с того ни с сего вдруг обратилось ко мне?"

– Ох, мой дорогой, мне очень жаль, Таннер. Похоже, я начала тебе рассказывать все это с середины, а не с начала. Я написала нечто вроде... м-м-м... – она беспомощно развела руками, – кулинарную книгу с приложением советов по домоводству. Понимаешь, некое руководство для людей, которые работают целый день, но все же хотят, чтобы у них был хороший... – Она поперхнулась, взглянув на Таннера.

Джорджина не сразу поняла, что Таннер едва удерживается от смеха. Борясь с собой, он поднес ко рту скомканную салфетку. Она тоже невольно засмеялась. Хотя скорее изобразила смех. На самом деле она кипела от ярости. Как он может смеяться над тем, что так важно для нее?

– Таннер? – беспомощно вопросила она. Таннер, уже не сдерживаясь, бросил салфетку, запрокинул голову и взвыл от смеха. Наконец, взяв себя в руки, он извинился и удивленно покачал головой.

– Честно говоря, не вижу, что тут смешного, – сказала она, с трудом сдерживая раздражение.

– О, Джорджи, я старый болван, – проговорил он, вытирая глаза. – Ты знаешь, что я подумал, когда ты сказала... ну, когда ты... – Он снова разразился хохотом. Наконец, овладев собой, он начал объяснять: – Знаешь, что я подумал? Я было решил, что мой старый приятель Боб Каданофф подкатился к тебе с предложением написать исповедь. Типа „Как я вышла замуж за миллионера". Ну, и тому подобную чушь.

– Таннер! – воскликнула Джорджина. – Как тебе могло прийти в голову, что я способна сделать подобное?

– Милая, прости меня. Я имею дело с такими сенсациями каждый день, и я развращен. Мне очень жаль. А теперь расскажи мне толком о книге, которую ты написала, лисичка ты этакая. Когда только ты нашла время?

Веселье улетучилось. Джорджина, не поднимая глаз, водила пальцем по росписи на ободке тарелки.

– Время у меня было, – тихо сказала она. – Прости, что в этом нет никаких сенсаций, но таков уж круг моих интересов.

Таннер кивнул Гроверу, который поднес ему корзинку с хлебом. Взяв кусок, он заговорил:

– Так вот откуда ванна с салатом-латуком? Джорджина поджала губы.

– Значит, ты его видел? Я специально положила его в заднюю ванну, чтобы не вызывать у тебя подозрений.

– О, нет. Я просто отнес Гроверу обувь, чтобы он ее почистил, и увидел это. Мне ничего и в голову не пришло. Я все хотел тебя спросить, что это такое.

Джорджина улыбнулась. Если Таннер предпочитает говорить о салате в ванной для прислуги, а не о том, что она написала и собирается издать книгу, ей остается только поблагодарить его. Главное, что он не вышел из себя, а ее волновало лишь это.

– Едва ли это интересно тебе, но под водой салат может сохраняться до двух недель.

– Вот такие сведения ты и поместила в своей книге?

– И много других. Все то, чего не было в предыдущих работах.

Таннер положил вилку и потянулся за бокалом.

– Какой гонорар обещала тебе твоя приятельница?

– Таннер, книгу еще не приняли.

– Ты, конечно, понимаешь, что предлагать ее должен был твой агент. Тебе не стоило напрямую говорить с этой Роной.

– Таннер, дорогой, но у меня нет агента, – сказала она тем же тоном, которым сообщила бы, что у нее нет инструктора по парашютным прыжкам. Вести переговоры через агента – означало точно рассчитать каждый свой шаг, но Рона была ее приятельницей. Джорджине и в голову не пришло, что следует переслать ей рукопись через агента. Может ли она напускать этих типов с хваткой бультерьеров на старую подругу?

– Если ты хочешь осуществить свой замысел, дорогая, я сегодня же вечером позвоню Ирвингу Форбрацу.

– Ирвингу Форбрацу? – У нее так перехватило дыхание, словно он бросил перед ней на стол дохлую кошку. Минуту назад Таннер осуждал Рону за то, что та не упустила такой соблазнительной возможности. Он и не подозревал, что в ужасное время, предшествующее его разводу, этот наглец Ирвинг Форбрац предложил ей продать их историю. – Дорогой мой! Едва ли Ирвинг способен отличить голландский соус от чая; это не его сфера. Я видела его не так давно в телевизионной дискуссии, где шла речь о девушке, на которую покушался Кико Рам. Она собирается написать какую-то книгу обо всех знаменитостях, с которыми занималась сексом. А самое пикантное место в моей книге – это совет, как отбеливать грязное белье.

Таннер допил вино.

– Джорджи, радость моя, если ты всерьез решила издать книгу, тебе стоит воспользоваться нашими связями, – терпеливо сказал он. – Так что после обеда я позвоню Ирвингу. А утром он свяжется с Бобом Каданоффом.

Джорджина посмотрела на белоснежные обшлага Гровера, уносящего тарелки. Жаль, что она утруждала себя приготовлением десерта. Больше всего ей хотелось встать из-за стола и покончить с разговорами о своей книге. Она знала, что сидит, ссутулясь, чего Таннер не выносил. Но она ничего не могла с собой поделать. Что теперь будет? Через несколько минут ее скромным замыслом займется известный юрист, он же агент, а еще председатель совета директоров более чем преуспевающего издательского концерна. И то, что доставляло ей столько удовольствия в свободное время, станет предметом интересов матерых профессионалов.

К счастью, едва только Гровер убрал тарелку Таннера, появилась Сельма с десертом.

Таннер вытаращил глаза, увидев, как аппетитно украшены бананы. Джорджине и самой всегда нравились золотистые хрустящие плоды, посыпанные сахарной пудрой и плавающие в карамельной подливке: сервировка десерта была столь хороша, что хоть сейчас неси его в студию и фотографируй. Таннер, как обычно, почему-то сказал о том, сколько лишних дорожек в бассейне ему придется проплыть ранним утром. Когда Гровер подлил соуса, он отпустил еще несколько таких же банальностей.

– Дорогой, – обратилась к нему Джорджина, решив воздержаться от дискуссии: но ей все же следует решить вопрос с книгой, иначе ее ждет бессонная ночь. – Тебе не кажется, что Ирвинг Форбрац – слишком масштабен для столь незначительного замысла?

Вилка Таннера застыла в воздухе.

– Ирвинг умеет делать знаменитостей.

– Радость моя, я не хочу быть знаменитостью. Я просто хочу, чтобы моя книжонка вышла в свет. Если она понравится, я сделаю еще одну. Я не претендую на лавры Джули Чайлд. И пусть меня не втягивают ни во что, чуждое мне, как Ирвинг поступает с той девушкой из телепередачи.

Она увидела в глазах Таннера холодный блеск. Его не интересовали ее желания. Он видел перед собой лишь новый проект, который следует держать под контролем. Она должна подойти к мужу иначе.

– Ты не думаешь, что контакты с агентами и издателями пригодятся тебе, когда ты будешь писать мемуары?

Таннер встрепенулся.

– Если я займусь этим, все они будут к моим услугам. А сейчас я считаю, что ты нуждаешься в защите, дорогая.

– От кого? Кто-то может подать на меня в суд за то, что мое „мраморное пирожное" не отвечает медицинским установкам?

Таннер не засмеялся. Он бросил взгляд на Гровера, который тотчас сделал шаг назад и отодвинул стул хозяина.

– Я позвоню Ирвингу, и тогда мы, по крайней мере, начнем, – сказал он, бросая на стол салфетку.

– Но... – запротестовала было Джорджина и осеклась. Она налила себе еще полчашки кофе и разрешила Сельме убирать со стола. Ей хотелось спокойно посидеть хоть несколько минут.

Не в первый раз Таннер выхватывает у нее из рук то, чем она может заниматься сама. В прошлом его вмешательство не так уж сказывалось, касаясь куда более скромных вопросов. Когда она давала ему понять, что ей нужны новые платья, он звонил президенту „Сакса", и ей привозили изделия прямо на дом. Когда она надела на какой-то прием туфли на высоком каблуке и сломала себе большой палец во вращающихся дверях „Пьера", он вызвал заведующего ортопедическим отделением в больнице Монт Синай, и специалист явился к ней в номер отеля.

Покончив с кофе, Джорджина отодвинула стул. Она не может остановить Таннера. Ей было очень досадно.

15

Кик так давно ни с кем не общалась и не разговаривала, что невольно подумала: уж не привиделось ли ей все это. Лолли скончалась три недели назад; панихида, со дня которой прошло около двух недель, уже стала историей. Кик и в самом деле ни с кем не разговаривала до ленча с Джо Стоуном. Она потерла ноющую шею и запрокинула голову на спинку кресла Лолли.

С самого утра она сидела за компьютером, выжимая из себя тот „гвоздь номера", о котором ее просил Джо. На столе и на полу вокруг нее громоздились выцветшие пачки досье. От них поднимались такие облака пыли, что комнату, казалось, заволокла пелена тумана.

Она сидела, застыв на месте и слушая отдаленные звуки города. В старом доме никогда не было полной тишины. Сюда постоянно доносился слабый шум из Центрального парка, сигналы грузовиков или визг тормозов. Просто удивительно, как много могут рассказать даже затихающие глубокой ночью звуки.

Теперь, когда Кик осталась здесь одна, она порой могла поклясться, что слышит какие-то звуки, доходящие с нижних этажей. Но, скорее всего, то была игра ее фантазии. Может ли вздыхать мебель или шепотом переговариваться дюжина шкафов, очевидно полагая, что поблизости никого нет?

– Ох-х-х, – простонала она, закидывая руки за голову и потягиваясь. – Мне тут не по себе, – вслух призналась она. – От этого места у меня крыша едет. Может, снять комнату, чтобы кончить материал?

Она была в окружении вещей Лолли; их обилие подавляло ее больше всего. Усердно размышляя о жизни Лолли последние две недели, Кик не могла логично объяснить, что заставляло покойницу неустанно собирать и хранить все это барахло. Едва ли найдется кто-то, кому все это пригодится теперь, когда она ушла в мир иной. Кик тонула в этих завалах. Должно быть, Лолли никогда не думала, что умрет таким вот образом, подумала она.

Но кто же станет разбираться во всем этом?

Может, стоит еще раз попытаться отыскать этого слизняка Ирвинга. За последние две недели – а она пыталась дозвониться ему начиная со Дня труда – он не ответил ни разу. Но Лолли наверняка оставила ему хоть какие-то инструкции, если даже считала себя бессмертной. Как ее адвокат Ирвинг должен исполнить все ее указания.

После нескольких звонков из офиса Ирвинга Кик сообразила: он понятия не имеет, кто она такая, и не помнит о том, что они когда-то встречались. Сначала это ее разозлило, потом обрадовало. Вряд ли она могла бы общаться с ним, если бы он вспомнил, что в свое время из-за него ей отказали в работе.

Кик посмотрела на часы и вздохнула. Слишком поздно: рабочий день подошел к концу. Увлекаясь, она всегда забывала о времени. Но сейчас обязательно надо сделать перерыв. Она решила спуститься за почтой, а потом посмотреть, не осталось ли в холодильнике съестного.

Кик начала спускаться по лестнице, вращая руками, чтобы избавиться от скованности. От сидения за компьютером затекает шея. Она уже стала открывать замок, как вдруг заметила, что кто-то, скорее всего Майк, взял ее почту и сунул под дверь. Очень любезно с его стороны; он знал, что Кик никуда не вылезает, пока работает.

Кик просмотрела стопку: счета, счета, счета. Что, интересно, с ними делать? Черт бы побрал этого Ирвинга Форбраца! В конце стопки оказался конверт из его офиса. О, прошу прощения, Ирвинг, проговорила про себя Кик. Аккуратно открыв конверт, она пробежала глазами бумагу и, скользнув спиной по стене, сползла на пол.

Сидя, она потрясенно помотала головой. Из неразберихи юридических терминов ясно вырисовывалась сущность дела. Хорошая новость заключалась в том, что арендная плата была внесена до конца года – об этом Лолли успела договориться. Господи, всего 800 долларов в месяц. Не удивительно, что контора управляющего терпеть ее не могла.

Дурно было то, что все это проклятое барахло Лолли завещала ей, и она же, Кэтрин Морин Батлер, должна была распорядиться им по своему усмотрению.

Сначала это сильно огорчило Кик. Значит, Лолли была в этом мире одна как перст, если единственной наследницей назначила девушку, работавшую у нее на подхвате не больше года. Судьба и широкая известность изолировали Лолли от мира больше, чем предполагала Кик.

Потом ее одолели сомнения. Неужели таково последнее указание Лолли, обрекавшее Кик на рабский труд?

– О, нет, – простонала она. – Спасибо, Лолли, но я обойдусь без твоей признательности. – Откуда взять силы разгрести завалы, скопившиеся за жизнь трех поколений? Их так много! Даже избавиться от груд газет и журналов в кабинете – неподъемный труд.

Кик собралась с мыслями и побрела в гостиную. Оглядевшись, заметила проплешину на парчовом чехле дивана. Дверь огромного книжного шкафа красного дерева не закрывалась: полки были переполнены. Портрет Лолли на каминной полке покрыл толстый слой пыли. Столы, теснящиеся между другой мебелью, были завалены сувенирами, почетными знаками, коробками, где хранилось Бог знает что.

Похоже, в столовой все обстояло еще хуже. Вдоль стен рядами выстроились коробки. На полках красовались неоткупоренные бутылки со спиртным – воспоминания о давно прошедших рождественских праздниках, тщательно промытые пластиковые контейнеры для пищи, обрывки бечевки, полиэтиленовые пакеты.

Кик настолько пала духом, что не могла уже обследовать то крыло, где находились библиотека отца Лолли и комнаты для прислуги. Ошеломленная, она не знала, как справится со всем этим. Может, тут какая-то ошибка и она просто не поняла письма Ирвинга? Черт с ним, с концом рабочего дня, попробую пробиться к нему. Дело не терпит отлагательства.

Сжимая письмо в руке, Кик поднялась в кабинет и набрала номер Форбраца. Три, четыре, пять гудков. Она было собралась повесить трубку, как ответил женский голос.

– Алло, на месте ли мистер Форбрац?

– Нет, – коротко ответила женщина.

– Видите ли... мне нужно поговорить с ним по очень важному делу. Меня зовут Кик Батлер. Я... я была помощницей Лолли Пайнс и только что получила письмо от мистера Форбраца, очень встревожившее меня.

– Ничуть не удивляюсь.

– Простите? – переспросила Кик, сбитая с толку мрачным тоном собеседницы.

– Хобби Ирвинга – тревожить людей, – вздохнув, проговорила женщина. – Простите, мне не следовало этого говорить. Я Нива Форбрац. Вы застали меня в скверном настроении.

– Я тоже должна извиниться, – сказала Кик. – Но, видите ли... вы знали Лолли Пайнс, да?

– Конечно.

– Так вот, ваш муж написал, что Лолли завещала мне все свое имущество, и я, честно говоря, в растерянности.

– Вы шутите? Все три этажа? – жена Ирвинга явно заинтересовалась. – Судя по тому, что Ирвинг рассказывал об этом доме, вам нужна крепкая спина и хорошая лопата.

– Думаю, пригодился бы и подъемник.

– Я могла бы сказать о вашем звонке Ирвингу, но не знаю, когда он появится.

Опустившись в кресло, Кик прижала трубку плечом.

– О, Господи, что же мне делать?

– Вы можете выставить все это на аукцион, – предложила Нива. – Между прочим, я знаю, как все организовать.

Вот это да, подумала Кик. Ну и парочка! Из-за Ирвинга мне на голову свалилась рухлядь, с которой он не хочет разбираться, а его жена „между прочим" знает, как прибрать ее к рукам.

– Я учту это, благодарю вас, миссис Форбрац, – сказала Кик, чувствуя, как ее покидают последние силы. – Пожалуйста, оставьте мужу записочку, что я пыталась найти его, я буду очень признательна вам. – Попробую.

Повесив трубку, Кик направилась к небольшому бару, покрытому пылью, и налила немного виски в кофейную чашку. Сделав глоток, она взяла чашку и направилась к лестнице.

На втором этаже она остановилась и сделала еще один глоток. Только сейчас до нее наконец дошло, что ей предстояло сделать.

Мысленно окинув взглядом посмертный дар Лолли, она поняла, что стала обладательницей некоторых весьма ценных вещей. Кроме мебели, в ее распоряжении оказались дорогие украшения и довольно много дорогой одежды времен сороковых годов. Одни только платья, сшитые в прежние времена по заказу Лолли, заставили бы рыдать Дайану Врилэнд. Но чтобы избавиться от такого количества мусора, ей придется выложить столько денег, что о прибыли и речи не может быть.

Спускаясь по лестнице, Кик решила на следующее утро позвонить Ниве Форбрац и предложить ей заняться этим барахлом.

16

Двумя часами позже Бэби Байер лежала на огромной, покрытой волчьей шкурой кровати, закинув ноги на плечи Ирвингу и скрестив их у него за головой. Номер принадлежал Яну Макколли в „Бикман тауэр". Актер, постоянно живший в Лондоне, пользовался номером лишь раза два в году. Но Ирвинг, его агент и поверенный, регулярно прибегал к его услугам.

Бэби подсказала ему, какое он должен принять положение, чтобы довести ее до безумия. Он немного отдалился от Бэби, чтобы касаться ее лишь кончиком пениса. Ирвинг медлил и тянул, пока она не взмолилась; вот тогда он погрузился в нее с такой страстью, что она начала вопить и содрогаться так, словно ее насиловали.

Эрекция дала Ирвингу знать о себе, когда он шел с Бэби через зал ресторана „Ле Серк", где они обедали. Оплатив счет, Ирвинг попросил метрдотеля Сирио принести из гардероба его плащ, без которого он просто не мог встать из-за стола. Метрдотель, привыкший ко всякому, и глазом не моргнул, хотя знал, что Ирвинг приехал без плаща: на улице стояла дикая жара. Он понял, зачем Ирвингу понадобился плащ.

Едва плащ доставили, Ирвинг поспешно прикрыл им красноречивую выпуклость внизу живота.

Покидая переполненный зал, он не поднимал головы, делая вид, что не замечает знакомых, приветливо кивавших ему.

Плащ он держал на руке: и когда они сели в такси, и когда пересекали холл отеля, и когда поднимались на лифте в номер Макколли.

Едва только они оказались в безопасности, Ирвинг швырнул плащ на козетку в прихожей, расстегнул молнию на брюках и вывалил перед Бэби свое распухшее достояние. Бэби, по обыкновению, взвизгнула от удовольствия и потащила его в спальню. Через несколько секунд, раздевшись донага, они уже страстно занимались любовью на огромной кровати Яна Макколли.

До Бэби он никогда не встречал ничего подобного. Едва он увидел ее, как почувствовал к ней неудержимое влечение. После первого свидания в „Сент-Реджис" они стали встречаться каждый день. Ирвинг теперь не помнил, какой он представлял себе девушку, недавно снявшую трубку в „Курьере"; тогда его занимало одно – чтобы появился материал, в котором он должен был выступить от лица этой девчонки Лопес. Бэби Байер, которая подошла в тот день к телефону, могла выглядеть как угодно. И уж конечно же ему и в голову не приходило, что в „Сент-Реджис" явится такая пикантная темпераментная малышка. Оказалось, что Бэби обладает всеми женскими достоинствами, перед которыми Ирвинг не мог устоять, – выдающимся бюстом, смазливой мордашкой и крысиной хитростью.


Последующие дни его занимала только она. Он отказывался от встреч, переносил или отменял деловые свидания, не отвечал на звонки, хотя розовые бумажки с номерами телефонов тех, кто звонил ему, усеяли весь стол, к вящему раздражению Вивиан. Он почти перестал общаться с Нивой и разговаривать с ней. Ирвинг знал, что она выходит из себя, поскольку счета накапливались, а его все не было дома. Выходя за него замуж, она должна была знать, что он „трудоголик", тратит массу времени на встречи с клиентами и не безвозмездно уделяет им внимание, так чему же она теперь удивляется?

Решив провести уик-энд с Бэби, он солгал Ниве и Вивиан, что улетает на Западное побережье заниматься делом Лопес. Но сам примчался в номер Яна с цветами и шампанским. Бэби дожидалась его в холле.

Она напоминала ему шаровую молнию: в ней сочеталась неукротимая сексуальность с неутолимым желанием. Секс давно уже стал для Ирвинга хобби, но он постоянно имел дело с женщинами, которым в конечном счете были нужны его влияние и власть. Бэби, похоже, довольствовалась его телом и умом.

Он никогда не чувствовал себя лучше, чем в эти головокружительные две недели после их первой встречи. Когда он был с ней, ему казалось, что его заливают лучи солнца. Люди на улице обращали на них внимание. Когда они заходили в ресторан, к ним поворачивались все головы. Таксисты подмигивали ему и ухмылялись.

Ему это нравилось. Ему было приятно, что Сирио приподнимал брови, когда он три дня кряду являлся в ресторан под руку с Бэби. Он не сомневался, что все мужчины в зале смотрят на него с завистью, прокручивая в голове пикантные картинки.

Бэби отнюдь не походила на тех женщин, которые в роскошных ресторанах заказывают несколько листиков латука, питают склонность к легким светлым нарядам и демонстрируют тонкие ноги. Бэби не скрывала, что не прочь плотно поесть три раза в день, виляла аккуратной задницей и постукивала такими высокими каблучками, каких ему не случалось видеть даже у девиц, занимающихся стриптизом.

Он понял, что обладание ею опьяняет его не меньше самых крупных деловых успехов. Когда она была рядом, Ирвинг, образно говоря, чувствовал себя обладателем самого большого члена в городе.

Человек не склонный к рефлексии, он все же попытался проанализировать, почему она производит на него такое впечатление, и пришел к выводу, что дело не только в ее внешности и сексуальности. Больше всего Ирвинга пленяло то, что она восхищается им.

Она так жадно ловила каждое его слово, так искренне закатывалась хохотом от каждой его шутки, что Ирвингу пришлось выяснять у знакомых, не знают ли они новых анекдотов. В минуты серьезности Бэби расспрашивала его о работе, утверждала, что он необычайно умен, предлагала ему помощь и поддержку и готова была присягнуть в том, что любой его оппонент „дерьмо", „подонок" или „тупой болван".

Но удивительнее всего было то, что Бэби не пыталась прибрать его к рукам. Он никогда еще не встречал такого сочетания похоти и бескорыстия. Ему хотелось что-нибудь сделать для нее, но Бэби ни о чем его не просила.

Волчья шкура щекотала ему колени и локти. Если бы они не были охвачены такой страстью, когда влетели в номер Яна, он успел бы сдернуть эту чертову шкуру с кровати.

Он вышел из Бэби и замер, улыбаясь и глядя на нее сверху вниз. Бэби, освободив одну руку, запустила ее ему между ног.

– О, милый, не вынимай, – застонала она. – Дай мне твою большую штуку. – Она подалась лобком вперед и откинула голову, словно ее пронзила боль.

Ирвинг насмотрелся достаточно порнухи; все, что Бэби говорила в постели, не было для него новостью. Такое в дрянных видеофильмах говорили и порнокоролевы с синими прожилками на лицах и прыщавыми задницами. Те же самые возбуждающие слова слышал Ирвинг и от девиц по вызову, одна ночь с которыми обходилась в тысячу долларов, и от случайных подружек, подцепленных им в барах отелей. Однако никогда они не действовали на него так остро, как сейчас, когда он лежал на куколке Барби с атласной кремовой кожей. Она смотрела на него своими огромными голубыми глазами, а ее изящно очерченный ротик шептал:

– Прошу тебя, милый, пожалуйста! Загони в меня свою большую горячую штуку. Я хочу, чтобы она достала мне до горла.

Он не мог больше мучить ее и с силой загнал в нее член, двигаясь в одном ритме с ней и слушая ее стоны:

– Трахай меня, любимый, сильнее, сильнее!

Бэби всегда кричала, когда он доводил ее до оргазма. Все ее тело так напряглось, словно она летела по американским горкам. Бэби издала протяжный горловой звук; он прервался, когда ее сотрясла крупная дрожь, затем она обмякла под ним, залитая его потом.

Ирвинг скатился с нее и извлек член; он был таким же влажным и таким же твердым, как тогда, когда вошел в нее.

– В чем дело, дорогой? – спросила Бэби, лежа у него под мышкой. Проведя рукой по его влажному животу, она заметила, что он все еще в состоянии эрекции. – Ты не кончил?!

– Не хочется, – сказал он, переводя дыхание. Ирвинг не стал говорить ей, что он попросту не смог. В свои неполные шестьдесят он был еще в отличной форме: бегал, занимался в тренажерном зале на верхнем этаже клуба „Монахи", увлеченно плавал в свободное время в своем бассейне в Хэмптоне, но, увы, был не властен над возрастом. С него достаточно и того, что он слышит ее стоны и чувствует, как она содрогается под ним. Он кончит позже. Она в этом убедится. У Бэби самый лучший ротик, с которым ему приходилось иметь дело.

Приподнявшись на локте, Бэби уперлась подбородком ему в грудь.

– Почему Мистер Счастливчик не хочет кончать? – спросила она детским голоском. – Мне нравится, когда Мистер Счастливчик кончает. Мне становится та-а-ак хорошо.

Бэби стала называть его член Мистером Счастливчиком и говорить детским голоском с их первой ночи, после клуба „21". Никто раньше не болтал с его пенисом, и обожание, с которым Бэби относилась к нему, возбуждало в Ирвинге нечто вроде ревности.

Он пропустил сквозь пальцы завитушки светлых волос, упавших ей на лоб, и, приподняв голову, поцеловал ее в губы.

– Чуть позже, куколка. Ему надо немного отдохнуть.

Рука его лежала у нее на плече, и он бросил взгляд на часы. Уже больше шести часов никто не знал, где он находится. Должно быть, у него в кабинете надрываются телефоны. После того как Бэби сделала материал о нем и об этой девчонке Лопес, заговорили, что пахнет свежатинкой, и ритм его, жизни ускорялся с каждым днем. На прошлой неделе на него буквально обрушился поток предложений: его просили принять участие в сенсационных съемках, в еженедельной серии, зазывали на ток-шоу и умоляли предоставить журналу эксклюзивный материал. Спасибо опытному врачу, который прекрасно сообразил, что от него нужно, и держал девчонку в больнице. Это дало Ирвингу время разобраться с масс-медиа. История, опубликованная в „Уорлд", только разожгла у всех аппетит. Предложения запродать тему поступали даже из-за океана, из „Пари-матч", от британцев, а уж имя Лопес привлекло внимание испаноязычных стран всего мира. Включая, конечно, и те, куда синдикат продавал серии с участием Кико Рама. Например, в Италии мальчишку считали полубогом и соглашались вложить любую сумму.

Продюсеры, работавшие с Донахью, Салли Джесси и Опра, предложили поставить камеры в ногах ее койки, но Ирвинг понимал, что это ничего не даст, а только притупит интерес к ее истории. Он подождет. Оставить ее под присмотром в Городе Ангелов – не менее надежно, чем если бы она сидела в тюрьме. Он может держать под контролем распределение ее времени, а интервью, которое она дала „Уорлду", не помешало ему припрятать кое-какие смачные кусочки, запродав которые, Ирвинг совершит колоссальную сделку.

Он посмотрел, как ровно дышит возле него Бэби, и подумал: сколько еще таких „Бэби" осталось ему в жизни. Может быть, она последняя.

Внезапно он запаниковал, представив себе жизнь, в которой не будет ее. Он уже знал, что это такое. Год за годом он был на пределе напряжения, заключая сделку за сделкой, составляя один план за другим. Хитря, выкручиваясь, то и дело сходя с дорожки, как потерявший силы бегун, он все же добрался почти до самого верха.

Его брак с Сюзанной распался в основном потому, что она желала писать о своем внутреннем мире. Он пристраивал ее в роли „писателя-призрака" к своим знаменитым клиентам и, наконец, свел с романистом, автором одной-единственной книги. Книга снискала огромный успех, но тот больше не написал ничего. Но Сюзанна хотела получить свой собственный кусок пирога, и их совместная жизнь стала полем битвы. Сюзанна презирала его, их ребенок не разговаривал с ним. И мать и сын хотели, чтобы Ирвинг убрался. Сейчас у него есть покорная, никогда не жалующаяся, терпеливо ждущая его Нива. Вести тайную жизнь ему было нетрудно.

Вспомнив Ниву, он подумал, что сделал ее счастливой. Знай она о его тайных делишках, едва ли она согласилась бы с этим. Женщины никак не могут понять, что нужно мужчине, и считают странным его желание сексуально раскрепоститься.

Всегда есть женщины, готовые предложить для этого свои услуги. Девушка в соседней машине, остановившейся перед светофором; застенчивая официантка с соблазнительной попкой; а если уж слишком подпирает и некогда тратить время на пустую болтовню и обеды при свечах, всегда можно воспользоваться профессионалкой.

Каждая такая встреча отличалась своеобразием, порой даже удивлявшим его, но существо, которое ворковало, свернувшись у него в руках, было просто уникальным. Что-то столь же невиданное, как единорог в океане. Удержать ее при себе теперь казалось ему важнее любой хитроумной комбинации или сделки, которой он домогался. Он должен сделать это... но как? Его деньги ей не нужны. Она слишком независима, чтобы быть у него на содержании, даже если бы он мог себе это позволить. Но она слишком умна, чтобы довольствоваться этими тайными встречами в укромных местах. Хотя он так отчаянно хочет ее, океан полон молодых хищников с куда более выдающимися мужскими достоинствами.

Он снова посмотрел на свой „Роллекс" на восемнадцати камнях. Время уже поджимало. Он должен успеть проскользнуть в свою квартиру так, чтобы Нива не проснулась и ему не пришлось выкручиваться.

Он нехотя вытянул руку из-под плеча Бэби и спустил ноги с постели. Он уже собирался встать, когда почувствовал, как ее рука скользнула ему между ног и сжала яички.

– Не надо, – прошептала Бэби. – Не уходи. Я хочу поцеловать Мистера Счастливчика. Он ведь еще не кончил.

Ирвинг придержал ее руку и улыбнулся.

– В следующий раз, куколка. Мне пора. И стоит позвонить в контору.

Бэби скорчила гримаску и умоляюще посмотрела на него снизу вверх.

– Мне так грустно, когда ты уходишь, – тихо сказала она.

– Мне тоже.

– Я понимаю, что так нужно, но ты уверен, что не хочешь еще разок? – спросила она, отпуская его мошонку и перекатываясь на спину.

Повернувшись, он прижал губы к ее щеке.

– Все о'кей. Я великолепно провел время. Просто чуть перебрал с выпивкой. Идем же, сахарные грудки. Пора одеваться. Я отвезу тебя домой.

– Когда я снова увижу тебя? – с мольбой во взгляде спросила Бэби.

– Завтра. За ленчем или за обедом, как пожелаешь.

– Не могу, – Бэби надула губки.

– Не можешь? – встревожился Ирвинг.

– Завтра не могу. Работа.

– Проклятье, – прошипел он.

Бэби подоткнула под спину вторую подушку и приняла сидячее положение, заметив, что глаза Ирвинга приковались к ее грудям.

– Мне жутко не нравится в конторе. Я способна делать кое-что поважнее, чем вести переговоры с пресс-агентами китайских ресторанчиков и стряпать для Петры Вимс ту ахинею, которой она не желает заниматься, – сказала она, рассеянно глядя в потолок.

– Что, например, моя радость? – спросил Ирвинг, наклоняясь к ней и приникая губами к правой груди.

Бэби с облегчением вздохнула. Бэби точно определила момент, когда следовало намекнуть Ирву на то, как она мечтает получить колонку Лолли. До сих пор она не очень-то доверяла ему, но у нее было столько любовных связей, что Бэби отлично понимала, когда отношения достигают апогея и мужчина беспомощно повисает на крючке. Если она собирается получить колонку Лолли, ей нужен Ирв. Сейчас стоит рискнуть и все ему выдать. Она провела пальцем по набухшим венам на его запястье.

– Я могла бы вести колонку Лолли. И я бы с ней отлично справилась, – тихо сказала она.

Ирвинг продолжал лизать ее сосок. Конечно, подумал он, приподнимаясь, это было бы отлично. При жизни Лолли была сущим кошмаром. Она пользовалась принципом „услуга за услугу", и это постоянно держало его во взвинченном состоянии. Он не только оказывал ей юридические услуги почти даром, но она еще требовала компенсации или каких-либо сведений в обмен на упоминание его имени в ее колонке. С Бэби так не будет. Он даже не хотел спрашивать, хватит ли у нее профессионализма. Что этим интересоваться! Наконец-то он понял, как осчастливить Бэби.

– Так попроси, – бросил Ирвинг, не отрываясь от нее.

Бэби склонила голову набок.

– Не могу. Таннер Дайсон меня ненавидит. Ирвинг непроизвольно вскинул голову.

– Таннер Дайсон тебя ненавидит? Да что же ты ему сделала? Чушь! Чего это ради ему ненавидеть такую куколку? Ни один из ненавистников куколки не уцелеет. – Хотя он шутил, лицо Бэби стало холодным; она была убийственно серьезна.

Он взял ее за подбородок, повернул к себе и посмотрел ей прямо в глаза. Они были полны слез.

– О, моя сладкая, не надо. Прости меня. Что произошло между тобой и Дайсоном? Господи, да я его знаю много лет. Так что же случилось? Он пытался трахнуть тебя или что-то другое?

Бэби отвела глаза.

– Обещаешь не проговориться?

– Чтоб мне сердце вырвали!

– Он женился на моей лучшей подруге.

– Это его вторая жена? Она просто красавица. Бэби перекатилась на живот, решившись на откровенность.

– Ну, она не всегда была такой. Она была толстой, просто огромной. Я тогда не знала ее, но она показывала мне фотографии. А отощав, она подцепила Таннера. Я приютила ее, когда пресса охотилась за ней перед его разводом.

– Помню, да. Все первые полосы писали только об этом. Я как-то предложил ей продать свою историю, но она отреагировала так, словно я прошу ее продать левую грудь. Она этого и не помнит.

– Кажется, старик Таннер считает меня опасной, поскольку я была так близка с Джорджиной.

Он не подпускает меня к себе, с тех пор как женился. Какая-то болезненная ревность. По-моему, он просто боится, что я продам их историю.

– А ведь ты и в самом деле можешь это сделать, маленькая чертовка, – сказал Ирвинг, щекоча ей живот. – Господи, как бы я хотел сделать это вместе с тобой. Весь город заходил бы ходуном.

Бэби отодвинулась от него и встала.

– Ты прав – я могу продать их историю. Я сама ее написала. „Из уст лучшей подруги..." Можешь ее просмотреть. Раньше не было такой возможности, – сказала она, шлепая голая по ковру к туалетному столику, где лежала ее сумочка. Взяв ее, она вернулась к кровати и села напротив Ирвинга, широко раскинув ноги. От этого зрелища он застыл на месте.

– Только вчера нашла, – сказала она, протянув ему плотный конверт. – Я хочу, чтобы ты просмотрел это и сказал мне, нет ли тут чего-нибудь противозаконного.

Ирвинг взял конверт и вытащил текст, написанный на толстой гербовой бумаге. Прочитав почти половину, он повернулся к Бэби.

– Что это за дерьмо собачье?

– Прочти до конца.

Закончив, он покачал головой.

– Иисусе Христе, Бэби. Я думаю, он оставил себе копию этой мерзости.

Бэби пожала плечами.

– Конечно, Таннер сделал все, как полагается, он на редкость хитрожопый и просто с ума сходит из-за Джорджины, глаз с нее не спускает. Уверена, что, заставив меня подписать это, он хотел показать мне, что теперь, когда он женился на моей подруге, хозяином положения будет он. Кроме того, ты, конечно, помнишь, что пресса чуть не растерзала их. Его бывшая жена оповестила весь мир, какая он крыса и гадина. У родителей Джорджины спасу не было от фотографов. Они сопровождали ее мать даже в супермаркет. А Джорджина уже много лет не живет с родителями. По-моему, у Таннера слегка крыша поехала, когда он на ней женился.

– И крепко поехала, если хочешь знать мое мнение, – тряхнув головой, сказал Ирвинг. Он видел немало бредовых вещей с точки зрения закона, но эта была вопиющей. Как только человек с положением Таннера Дайсона мог предложить молодой женщине, зависящей от него, подписать документ, где она обещала, что никогда не будет ни говорить, ни писать о его личной жизни, да еще угрожать ей неприятностями! Разве что он окончательно рехнулся.

Ирвинг отбросил бумагу.

– А ты, оказывается... Минерва, – сказал он, уворачиваясь от шлепка, которым она хотела его наградить. – Я могу продать твою историю о романе Таннера, и ты получишь в десять раз больше, чем он намерен с тебя взыскать, даже если тут все законно.

– И тогда, конечно, колонка Лолли тут же достанется мне, – ухмыльнулась она. – Это он обещал мне, если я буду держать язык за зубами.

– Почему же я не вижу твоей очаровательной мордашки на верху десятой страницы, где она должна появляться каждое утро?

– Потому что он обдурил меня, вот так-то.

– Подонок, – пробормотал Ирвинг, разминая пальцы. – Что ты хотела бы знать по поводу этой бумаги, милая? – спросил он, складывая лист и возвращая конверт Бэби.

– Это законно?

– Брось, сладкая моя, дай мне передохнуть.

– Я серьезно.

– Во-первых, эта чушь не имеет ни силы, ни цены. Но из нее можно сделать потрясающую сенсацию. Парень, должно быть, рехнулся, считая, что так ему удастся спрятать концы в воду.

– Так я и думала, – сказала Бэби, застенчиво опустив голову. – Именно это я и хотела услышать. – Она сунула конверт в сумочку и щелкнула замком.

Насмешливо улыбнувшись, Ирвинг посмотрел на Бэби.

– Бэ-э-би, ты что-то задумала, – пропел он. – Что ты собираешься делать с этим письмом? Оно ведь лежало у тебя несколько лет.

Бэби вскинула подбородок и надменно посмотрела на него.

– Таннер дал мне одно обещание, когда я это подписывала. А Лолли на том свете вот уже две недели. Я слышала, что Таннер предлагал вести колонку Синди Адамс, а значит, не сможет отрицать, что обманул меня. Этому сукиному сыну придется сдержать обещание.

К ее изумлению, у Ирвинга появились признаки эрекции. Ничто не возбуждало его больше, чем такие интриги. Только для них он и был создан.

– Смотри, – сказал он, опрокидываясь на спину, – даже Мистер Счастливчик проявляет интерес к этому.

Бэби засмеялась и отошла от кровати.

– В подходящее время я проведу небольшой разговор с мистером Таннером Дайсоном.

Ирвинг не отличал петит от курсива, не разбирался во внутриредакционных отношениях, а тем более не представлял себе, что значит вести колонку светской хроники, которую стараниями синдиката читают во всем мире. Тем не менее он не сомневался, что ему представилась возможность урвать лакомый кусок.

– Ты великолепно справишься с этой работой, Бэби, – сказал он. – Ты толкова и с хваткой. Да по твоей колонке будут делать телепередачи... – Он замолчал. Они так недавно познакомились, что Ирвинг понятия не имел, умеет ли Бэби писать, но от него не ускользнуло, как она вела себя на панихиде по Лолли, как говорила, как все не сводили с нее глаз.

– Думаю, я смогу замолвить за тебя словечко Дайсону! – крикнул он Бэби, когда та стояла в ванной, обтирая тело влажным полотенцем. – Черт возьми! Да ты его с потрохами купишь, радость моя!

Бэби кинула полотенце в ванну и взялась за одну из зубных щеток Яна Макколли.

– Если я не получу эту колонку, мне понадобится агент, чтобы оторвать кучу долларов за мою историю, – сказала она, отплевываясь. – Ты знаешь кого-нибудь?

К тому времени, когда они оказались на улице, у него уже созрел план, как сделать из Бэби звезду.

17

Едва оказавшись в своей квартире, Бэби увидела, как мигает индикатор на автоответчике. Поступило лишь одно сообщение. Прослушает его она позже. Скорее всего, контора интересуется, куда она делась. Сейчас ей хотелось встать под душ – и поскорее.

Она скинула платье, бросив его на пол, и поспешила в ванную.

Если бы только Ирвинг Форбрац так не потел! Это сводило ее с ума. Трахаться с ним – все равно что плавать в поту. К тому же, в отличие от Джо Стоуна, у него была волосатая спина. Притом Джо никогда не выходил из нее, не кончив. Должно быть, Ирв просто стар, хотя и старается. О, как он старается!

И еще ей не хотелось бы заниматься этим в гостинице, но Ирвинг считал, что ее квартира в самом центре города слишком опасна для него. Всегда могут увидеть, как он приходит или уходит. Можно подумать, что его не замечают швейцары или лифтеры в „Бикмане". Как она догадалась, Ирвингу было достаточно одного взгляда на ее хозяйство, и он решил, что у „Бикмана" будет лучше. Конечно, он с женой живет в „Тауэр Трамп", а горничная вкалывает у них целый день. Апельсинная кожура под кроватью и нижнее белье в холодильнике, вероятно, надоели ему.

Пусть так, но номер актера – тоже не рай. Заставлен массивной мебелью, повсюду на восточных коврах валяются подушки, все такое громоздкое, будто специально подобранное для настоящих мужчин. Поневоле приходится вести себя чуть ли не по-королевски. Ирвингу было там жутко душно, и его ужасал вкус актера. Бэби чувствовала, что у нее мурашки бегут по коже, и знала, что шитый полог, из-под которого не был виден потолок спальни, укреплен ста двадцатью золотыми гвоздиками. Она сосчитала их, пока Ирвинг трудился над ней.

Через пять минут после того, как они встретились, она уже догадалась, каков он в постели. Бэби не раз имела дело с такими. Ирвинг из того мира, где мужчины думают только о своих членах, любят, чтобы женщина говорила с ними детским голоском и называла их члены разными именами: Длинный Носик, Тигренок или Большой Мальчик. Член Ирвинга получил имя Мистер Счастливчик. Он был такого же размера, как большой палец Ирвинга, и заметно увядал, когда тот принимался за дело во второй раз. Она делала вид, что не замечает этого, и уверяла Ирвинга, что Мистер Счастливчик – просто молодец.

Она не знала, какими именами женщины называют влагалище, но полагала, что если ее тело обладает достоинствами, известными всему городу, то они должны иметь имя собственное.

Она поняла, что Ирвингу нравится, когда она, занимаясь с ним любовью, произносит грязные слова. Потому она и считала эти золотые гвоздики. Иной раз ей приходилось придумывать не менее десяти синонимов избитого словосочетания „трахай меня".

Ей льстило, что Ирвинг, знакомый со многими знаменитостями, считается известной личностью. Ее приводило в сексуальное возбуждение даже то, что он не только знает законы, но и умеет их обходить. Но она не смогла бы влюбиться в Ирвинга, поскольку ей удалось так легко его соблазнить. Как любовник он не был ей интересен, но они могли пригодиться друг другу.

Бэби уже давно поняла, как следует прокладывать путь наверх. Еще во время школьных экзаменов и только начав работать, она научилась пускать в ход свою соблазнительную задницу. Образно говоря, проценты с этого капитала давали ей неплохие доходы; когда же речь шла о власть имущих, Бэби безошибочно находила среди них сексуально озабоченных.

Того же плана она придерживалась, взяв на прицел Джо Стоуна. Но тут она крупно просчиталась. Ей следовало догадаться, что он производит такое впечатление лишь потому, что недавно развелся. Он был так растерян и раним, что секс казался единственным способом улучшить ему настроение. Теперь, когда Джо ясно дал понять, что не поможет ей занять место Лолли, она считала его не таким уж интересным. Последней каплей стало то, что он отказался пойти с ней вместе на панихиду. С тех пор она с ним вообще не разговаривала.

Она приподняла волосы, подставив затылок и плечи под горячие струи воды, потерла красные пятна, оставшиеся от грубых подушек в номере актера, и вспомнила столик Ирвинга в „Ле Серк".

Пару раз она бывала в этом ресторане, обедая с мелкими чиновниками из „Паблик релейшнз", но их размещали так близко к кухне, что оттуда явственно доносились все запахи. Когда же она пришла туда с Ирвингом, метрдотель, казалось, готов был сдувать пылинки с его одежды. Бэби еще не успела осмыслить этого, как их уже усадили за первый от входа столик.

Все, кто входил в зал, посматривали на них. Многие останавливались и разговаривали с Ирвингом. У всех были знакомые лица. То же самое она испытала и в „21", но тамошних завсегдатаев она знала не так хорошо. Кроме, конечно, мэра. Он остановился у их столика и болтал минут пять, тогда как его спутники переминались у дверей. Ирв знакомил ее со всеми.

– Это мисс Байер, – говорил он. – Она пишет для „Курьера".

Когда Ирвинг сообщил это и мэру, тот попросил, чтобы Бэби позвонила помощнице Грейси Мэншин. Та должна была внести ее имя в список приглашенных на ежемесячный ленч для прессы.

– Ну еще бы! – прошептала она Ирву, как только мэр со своим эскортом покинул их. – Его помощница! Хорошо, если она не заставит меня взять с собой его туалетную бумагу.

Нельзя сказать, чтобы Ирвинг был совсем не интересен. В конце концов она не обязана стать для него искусной собеседницей. Ей следует расспрашивать его о нем самом и не отвлекаться от этой темы. Чуть позже она пустила в ход свое тело.

Она могла думать о чем-то своем и покатываться со смеху над его шутками и анекдотами. Все это она слышала еще в старших классах и в колледже, и уже тогда они не считались особо остроумными. И пока левое полушарие пребывало в покое, правое обдумывало следующий ход в игре с влиятельным мистером Ирвингом Форбрацем – мистером Пустое Место.

Бэби сжала тюбик с шампунем, и он потек щекочущей струйкой между грудей и по животу. В этот момент она вспомнила самое интересное из того, о чем говорил Ирвинг.

Разумеется, он был центром каждой своей истории, но все они содержали упоминания о знаменитостях, намеки и сведения, поиски которых отняли бы у нее недели.

И все, о ком он говорил, были его клиентами! Она попыталась представить себе, как реагировали бы все эти бедные идиоты, которые обманывали налоговое ведомство, своих жен и грабили людей, узнав, что их адвокат нашептывает ей на ушко. Ох, когда-нибудь она пустит в ход эти истории! В ней так и кипели замыслы. Не удивительно, что Ирв и Лолли Пайнс поддерживали столь тесные отношения. Этот человек – золотоносная жила.

Время от времени в течение обеда Бэби, извинившись, удалялась в дамскую комнату. Заперевшись в кабинке, она садилась на стульчак и торопливо делала заметки. Довольно скоро она стала прихватывать с собой один из тех маленьких диктофонов, что умещаются в сумочке.

Петра Вимс, эта сука, удавилась бы от зависти, знай она, какой информацией обладает Бэби. Она не могла дождаться момента, когда как бы вскользь упомянет кое о чем, а у Петры вытянется физиономия.

Она стояла в ванной с феном в руке, когда ей показалось, что звонит телефон. Выключив фен, Бэби услышала, как Ирвинг говорит автоответчику:

– Это я, сладкие мои титечки. Я только что пришел домой. И вот сижу тут, думаю о тебе, и Мистер Счастливчик стоит колом.


Лифтер „Тауэр Трамп" сидел возле лифтов, предназначенных для обитателей дома, задрав ноги на высокий мраморный мусорный ящик, когда появился Ирвинг. Лифтер вскочил.

– Добрый вечер, мистер Форбрац, – самым вежливым голосом сказал он.

– Как дела, Мэтью? – обронил Ирвинг, заходя в лифт и не трудясь выслушать ответ. Он бросил взгляд на часы. Уже третий час, Нива, конечно же, давно спит.

Он очень тихо открыл дверь и на цыпочках прошел по ковру к себе, заметив, что дверь их спальни в конце холла слегка приоткрыта. Там было темно.

Он поспешил в кабинет и прослушал автоответчик. Звонков было много. Он прислушался, не донесутся ли звуки из спальни, но тишину нарушало лишь тиканье антикварных часов на его столе и гудение кондиционера. Ирвинг бесшумно прикрыл дверь кабинета и сел в широкое кожаное кресло рядом с автоответчиком.

Два раза звонила Вивиан, настойчиво осведомляясь, куда он делся; „Уорлд" желал узнать, когда Мария Лопес сможет принять их репортера с Западного побережья и дать ему интервью. Адвокат Кико Рама из Лос-Анджелеса требовал, чтобы завтра Ирвинг был на месте.

Последним, к его удивлению, звонил Таннер Дайсон.

Ирвинг перемотал пленку и прослушал Таннера еще раз, не веря такой удаче. Ирвинг любил, когда хорошие вести приходят неожиданно: они гораздо приятнее тех, что подготовлены твоими трудами.

– Добрый вечер, Ирвинг, – произнес голос. – Говорит Таннер Дайсон. Прости, что беспокою тебя дома, но у меня спешное дело. Я хотел бы, чтобы ты представлял интересы моей жены в связи с небольшим издательским проектом. Не можешь ли завтра позвонить в мой офис?

Ирвинг долго сидел, улыбаясь в темноте и вспоминая о трогательной родинке на бедре Бэби. Представив себе густую растительность у нее на лобке, он убедился, что у него наступает эрекция. Он понимал, что уже поздно, но не мог совладать с собой: ему очень хотелось поговорить с ней.

Он снова прислушался, нет ли звуков из спальни, и снял трубку.

После четырех гудков включился автоответчик. Ирвинг знал, что она ответит, услышав, что это он. Он сложил ковшиком руку и сказал:

– Это я, сладкие мои титечки...

18

Этим вечером Нива выключила свет пораньше. Обычно она читала до возвращения Ирвинга, но поскольку в последнее время их отношения стали прохладными, она решила заснуть и не ждать его возвращения.

Они с Ирвингом стали отдаляться друг от друга после приема у Гарнов. Встречаясь, они вели себя вежливо, но сдержанно.

Тем не менее маленькие, но унизительные проблемы продолжали накапливаться. Все чаще звонили из магазинов. Позвонили из гаража в „Трамп Тауэр", попросив оплатить стоянку за июнь, июль и август. Все это было очень неприятно. У Ирвинга должны быть деньги. Практика его, похоже, процветает, судя по газетам и телевидению. Недавно его опять упоминали в „Курьере" в связи с историей этой сомнительной телезвезды.

Последняя неприятность обрушилась на нее в начале недели. Хильда Бернстейн, ее приятельница из отдела западноевропейской живописи XIX столетия, сообщила Ниве, что Ирва два дня подряд видели в „Ле Серк" с какой-то блондинкой. Оба раза муж Хильды, сидевший неподалеку, заметил, что Ирвинг так и увивался вокруг нее.

В лучшие времена Нива обязательно спросила бы у Хильды, что значит „увивался". Теперь ей не хотелось ни о чем спрашивать. Ей было слишком страшно услышать ответ.

Нива росла во власти постоянных страхов.

Ее психоаналитик однажды попросил ее записать все, чего она боится. Перечень занял несколько страниц. Начала она с самого главного. Она опасалась, что окружающие разлюбят ее, если она скажет или сделает что-то не то или не оправдает их ожиданий.

В детстве она боялась, что из унитаза, когда она поднимет крышку, появятся русские или полезут змеи. Она боялась растолстеть, ее страшили бури и Республиканская партия. Ее приводила в панику мысль, что ее родители разведутся, а ее отдадут в сиротский приют. Ей внушал страх гипсовый, истекающий кровью человек на кресте над ее изголовьем, и терзали опасения, что на ужин каждый вечер перед ней будут ставить блюдечко с майонезом.

Начав изучать искусствоведение в Хантер колледже, она боялась, что ее выгонят с занятий, если заметят на подоле платья пятна менструальной крови. На последних курсах она опасалась, что не сможет написать дипломную работу; завершив ее, она не сомневалась, что ее обвинят в плагиате и посадят в тюрьму.

Психоаналитик старательно внушал ей, что она всю жизнь мучительно стремилась держать под контролем все, что с ней происходит. Когда она была мала, у нее не хватало словарного запаса, дабы выразить свои эмоции и переживания. А повзрослев, научившись объяснять, что с ней происходит, она нуждалась в собеседнике, без поддержки которого была совершенно беспомощна.

Это открытие заставило ее вспомнить отношения с матерью. Все стало на свое место. Теперь она поняла, почему стремилась, чтобы место матери занял муж, относившийся к ней точно так же.

Психоаналитик убедил ее, что именно опасения испытать страх и заставили ее предпочесть Ирвинга. Уверенный в себе, ничего не боящийся и сильный, он как бы заменил Розу. Он не был Дэвидом Нивеном, но производил впечатление человека, управляющего своей жизнью, поэтому Нива не сомневалась, что он сможет позаботиться и о ней. Кончилось тем, что все, вызывавшее у нее страхи и сомнения, еще глубже укоренилось в ней. Ничего удивительного, что, вернувшись после медового месяца, она получила от доктора предписание принимать вместо желтого „Валиума" синий.

„Ты должна с кем-то поговорить, Нива. С ним происходит что-то неладное".

Она совсем не хотела, чтобы в ушах у нее звучал гнусавый голос Розы. Ей следовало догадаться, что Роза всегда на страже; она неизменно появлялась, когда Ниву мучила бессонница.

Нива вдруг представила себе, как Роза сидит за столиком для бриджа в компании с Элеонорой Рузвельт, Голдой Меир и миссис Гервитц, женой мясника с Джером-авеню. Миссис Гервитц обвешана драгоценностями, купленными на деньги мистера Гервитца, которые тот беззастенчиво крал у Розы, обсчитывая ее на грудинке и бараньих отбивных.

„Моя дочь считает, что два дня подряд с блондинкой за ленчем – это не повод для беспокойства, – обращалась Роза к Элеоноре Рузвельт, которая разбиралась в женщинах. – Мой зять не может встречаться с клиенткой в своем офисе? Он должен водить ее в ресторан, где обедает Джекки Кеннеди? Ему не нравится обедать дома, как делают все нормальные люди? Человек, у которого под рукой тринадцать телефонов и еще один в кармане, не выкраивает минуты, чтобы позвонить домой?"

– Мама, не надо, – выдохнула, лежа в темноте, Нива. Она все время ворочалась с боку на бок. Нива понимала, что Роза права. Роза всегда была нрава. Но что же ей делать? Спорить с Ирвингом так же трудно, как возражать матери.

Нива сознавала, что не обретет свободы, пока не выяснит отношений с Ирвингом. Но как это сделать? Разве сможет она оставить его? Ее работа в картинной галерее дает слишком мало средств к существованию. Если даже она останется там – дела идут все хуже. Месяц за месяцем аукционы приносили все меньше доходов, значит, экономический крах не за горами. „Дансмор и Стрит" пока в лучшем положении, чем остальные, но рано или поздно у них тоже начнутся неприятности.

„Дансмор и Стрит" имели дело с дорогостоящими предметами домашнего обихода; семейными драгоценностями, хорошо сохранившейся обстановкой, за которую можно не заламывать сумасшедшие цены; предметами декоративного искусства; безделушками и старым серебром. Постоянными покупателями у „Дансмор и Стрит" были люди, обожающие антиквариат и предметы искусства, а также мелкие торговцы, но даже и они теперь не показывались на еженедельных аукционах.

Нива отлично понимала, что, если спад будет продолжаться, ей придется уйти одной из первых.

Мысль о том, что она будет просыпаться, не зная, куда пойти и чем заняться, ужасала ее. Она боялась потерять не только ту относительную независимость, которую давала ей работа, но и любимое дело. Ей казалось, что она постоянно ищет сокровища. Ведь случалось, что в мятой картонной коробке находили что-то редкое или ценное; случалось также, что первоначальная цена заурядного полотна взмывала до небес, когда двое покупателей, торгуясь, принимались повышать ее. У каждой вещи, поступавшей в галерею, была своя история. Нива слушала эти истории с замиранием сердца. Предметы, которые никто не считал достойными внимания, внезапно обретали особый интерес. Работа захватывала ее, Нива погружалась в нее с головой и не могла представить себе, что когда-нибудь оставит ее. Теперь она опасалась, что выбора нет.

Ворочаясь с боку на бок на огромном ложе, она лелеяла две мечты: заниматься тем, что приносит ей счастье, и зарабатывать больше денег. Она начала думать, что скажет своему боссу Обри Дансмору в тот ужасный день, когда он объявит, что ей придется оставить работу. Тогда она напомнит ему о том, что безошибочно идентифицировала полотно Рафаэля Сенета Переса, валявшееся среди заурядных работ девятнадцатого столетия. Холст удалось продать, а цена на несколько тысяч долларов превышала ту, что назначали „Дансмор и Стрит". Но Обри не будет держать Ниву, надеясь, что ей когда-нибудь снова повезет. Как говорит Ирвинг: „Ты стоишь столько, сколько тебе заплатили в последний раз". А ее последний раз был давным-давно.

Оставалась надежда на вещи Лолли Пайнс. Скорее всего, Обри не уволит ее сразу, если она займется ими. Но это не изменит ее нынешнего положения. Она должна иметь больше денег, а не ту сумму, что ей платят. Мысли ее стали ходить по кругу. Если она не может придумать, как выкрутиться, значит, не заслужила ничего другого, кроме безрадостной жизни с Ирвингом.

Ей показалось, что ключ повернулся в замке.

Она легла на спину, закрыла глаза и прислушалась. Ирвингу понадобилось ровно одиннадцать секунд, чтобы дойти от входа до дверей спальни. Тут он остановился. Она увидела полоску света, падавшую из холла. Открыв глаза, она вновь прислушалась. Полная тьма. Она подождала еще несколько минут. Ирвинг, скорее всего, включил запись автоответчика.

Вдруг что-то привлекло ее внимание. Вспыхнул огонек телефонного аппарата, стоящего на ее ночном столике, и на подушку упал тусклый красный отсвет.

Едва ли Ирвинг звонит кому-то в такой час. Может, что-то случилось? Она осторожно сняла трубку и, приложив ее к уху, услышала первую фразу Ирвинга. Затем все остальное.

Она положила трубку, не в силах держать ее. У нее тряслись руки.

Это уже не безрадостная полужизнь, а сама смерть.

19

В издательском мире тайно обитают женщины, которые являются становым хребтом издательской индустрии, – молчаливая исполнительная армия умных образованных тружеников, рабочие лошадки, тянущие на себе всю самую тяжелую работу.

Они не обедают в „Четырех временах года", их портреты не встречаются в журнале „Пипл", о них не упоминают в „Вэнити Фейр", их не приглашают в полеты на частных реактивных лайнерах на юг Франции, где знаменитые писатели закатывают приемы в свою честь. Они не загорают на палубах фешенебельных яхт у Большого Барьерного Рифа и не играют в теннис на зеленых площадках кортов, устроенных на гонорары преуспевающих авторов.

Они сидят в своих кабинетах без окон, стараясь осмыслить потоки фраз, появляющихся на мониторах.

После работы они теснятся в переполненных поездах подземки, таща домой увесистые пакеты с рукописями, которые им предстоит прочесть и отрецензировать, а вечерами по уик-эндам смотрят свои любимые телепередачи. Они записывают их на кассеты, чтобы посмотреть в свободное время, оторвав покрасневшие глаза от рукописей, ибо издатель, купивший рукописи, взвалил на них и эту обязанность.

Порой их приглашают на суматошные презентации книг, которые только их стараниями стали удобочитаемыми. Тогда им приходится выкладывать недельную зарплату на экипировку, которая не слишком отличается от той, что они надевают на работу.

На этих приемах им случается наблюдать, как издатель фотографируется с известным автором, чей труд они так усовершенствовали. Тех же, кто действительно работает, редко кому-либо представляют на таких приемах и, уж конечно, не автору, потому что ему совсем не хочется встречаться с теми, кто по праву заслужил все эти почести.

Рона Фридман исполняла эти обязанности в „Уинслоу" вот уже пять лет. Она была помощником выпускающего редактора в кулинарном журнале, когда наконец ей предложили место в издательстве „Уинслоу-Хаус". Все ее коллеги сочли это воплощенной мечтой.

С работой и в самом деле все было бы в порядке, если бы не какая-то кафкианская атмосфера, создаваемая ее непосредственной начальницей.

Тощая, как щепка, Перл Грубман неизменно сохраняла надменный вид. Психология охранника тюрьмы строгого режима побуждала ее подбирать сотрудниц настолько воспитанных и уважающих печатное слово, что они попросту были не способны отвечать на ее колкости по поводу их работы. Перл мучила их потому, что они позволяли ей издеваться над собой. Как ни старалась Рона быть тише воды ниже травы, не попадаться на глаза этой даме и спокойно делать свое дело, Перл все же, как минимум раз в неделю, находила повод обрушиться на нее со вздорными замечаниями и оскорбительными намеками, презрительно отвергая все предложения Роны.

Рону не утешало и то, что все ее коллеги в „Уинслоу-Хаус" страдали точно так же.

Каждое утро, приходя в свой кабинет, Рона принималась за рукопись, которую отложила вчера из-за неотложных дел предыдущего дня, и нехотя принималась просматривать ее, ожидая, что принесет ей почта сегодня.

Джейсон Форбрац, славный мальчишка из отдела почтовых поступлений, выпускник школы Джульярда, был единственным светлым пятном в жизни Роны. Влиятельный издательский агент и юрист Ирвинг Форбрац расторг свой сенсационный брак с Сюзанной Дивер, романисткой средней руки и матерью Джейсона, когда их сын был ребенком. Разнося утреннюю почту, Джейсон развлекал всех издательскими слухами, сплетнями и рассказами о другой жизни, к которой он приобщился как пианист в одном джазе в Гринвич Виллидж.

Рона ждала его визитов, но опасалась больших коричневых конвертов, которые он бросал ей на стол. Конверты неизменно адресовали ей, поскольку ее имя упоминалось в справочниках издательств, имевшихся в каждой публичной библиотеке. В конвертах были работы, напоминавшие сочинения графоманов. До конца дня она старалась не думать о них, но потом все же приходилось читать все это, писать вежливые отказы и высылать их незадачливым авторам.

Поэтому, когда гибкая фигура Джейсона появилась в дверях, Рона даже не взглянула на толстый конверт у него под мышкой.

– Помоги мне, Рона, о, помоги мне! – игриво пропел он, подходя к ее столу. Он взял конверт и помахивал им в такт пению, потом бросил его на стол, и тот упал с таким шумом, что Рона подпрыгнула.

– Доброе утро, Джейсон. Кажется, в этих лирических стихах упоминается Ронда, – сказала она, одновременно вычеркивая из текста лишнее прилагательное. Перл поручила ей подготовить к изданию рукопись о путешествии в Непал, где прошлым летом побывала Перл с мужем. Рона возилась с рукописью уже целый месяц. До этого Перл страдала от опоясывающего лишая, а Рона редактировала книгу, посвященную этому недугу. Когда Перл разбила сад на террасе, Роне пришлось редактировать работу о садовых оросительных системах. Кроме того, Рона подготовила к изданию несколько книг о близнецах, ибо у Перл были близнецы, а также о кормлении из бутылочки, о физиологии близнецов и об искусстве пеленания.

Джейсон наклонился над ее столом и заглянул в рукопись.

– Ага, – сказал он, – похоже, что мадам Перл подкинула тебе очередной подарок о Непале?

– М-гм, – промычала Рона, не поднимая глаз.

– Курам на смех! И ста экземпляров не продадут. На прошлой неделе она пыталась всучить ее Кэти Стриклэнд.

– Так почему же она досталась мне? – спросила Рона, переворачивая страницу.

– Потому что Кэти тут довольно давно и может прямо сказать, что ей тошно читать это.

Рона положила ручку и откинулась на спинку стула.

– Почему бы и мне не сделать того же? – устало спросила она.

Джейсон боком сел на стол.

– Потому что ты – скромница и еще не научилась обводить вокруг пальца нашу белочку Перл. И тебя может стошнить.

– Конечно. Но меня могут за это выставить.

– Вот как? – удивился Джейсон, взяв леденец из коробки, стоявшей на краю стола, и сунув его себе за щеку. – Тогда ты обретешь свободу, сделаешь хорошую прическу и сходишь к косметичке.

Рона выхватила коробку с леденцами из рук Джейсона, когда он потянулся за следующим.

– Джейсон, то, что ты тут болтаешь, в один прекрасный день дойдет до нее. И она с тебя шкуру спустит.

Джейсон вскинул подбородок.

– Человек, рожденный с феноменальным талантом, обладающий неповторимой аурой, не позволит, чтобы задрипанная редакторша с прической, как у болонки, спускала с него шкуру. Кроме того, мой папаша ей ноги повыдергает.

– Мне казалось, что ты не разговариваешь с отцом, – удивилась Рона.

– Я – нет. А мать разговаривает, – сказал он, разгрызая леденец. – Каждый раз, когда приходит срок платить алименты, он приглашает ее на ленч и говорит, как переживает, что расстался с ней.

Джейсон вытянул шею, пытаясь разглядеть, сколько осталось леденцов в коробке.

– А клюквенного там нет? Обожаю клюквенные.

– Что за дрянь ты мне сегодня притащил? – спросила она, отбирая у него коробку с леденцами. Рона взяла конверт. – Может, хоть сегодня мне достанется что-то удобоваримое. А то я уже несколько месяцев не занималась ничем, кроме мусора, который подсовывает мне Перл.

Джейсон, удобнее пристроившись на краю стола, барабанил пальцами по конверту.

– Глянь-ка на обратный адрес, – сказал он с лукавой усмешкой. – Кажется, его старая шлюха испытает оргазм впервые после того, как трахалась с Чарли Мэнсоном.

Рона удивилась.

– О чем ты говоришь, Джейсон? – Подтянув к себе конверт, она прочитала имя в верхнем левом углу. – О, Господи! Джорджи! – воскликнула она, вцепившись в конверт обеими руками.

– Ну, изви-и-ините. Значит, Джорджи! Что-то давненько ее не видно на первых полосах.

– Джорджина Холмс. Я работала с ней. Моя старая подруга. Интересно, что она мне прислала?

– Ну так открой, цыпленочек, и узнай.

– Так я и сделаю! – с воодушевлением воскликнула Рона, но не двинулась с места.

– Когда?

– Когда буду готова, Джейсон! – процедила она сквозь зубы.

– Но мне хотелось бы посмотреть, – насмешливо сказал он.

– Угомонись, Джейсон!

– Ты же не думаешь, что там какие-то откровения, – заметил он. – „Как я оттрахала Таннера Дайсона и обрела миллион баксов". Послушай, Рона, если у нее еще нет адвоката, дай мне знать, и я поговорю со своим дорогим папашей, чтобы как следует пнуть его, если ты мне подыграешь.

– Непременно, – сказала Рона. – А не уберешься ли ты отсюда, пока я не попросила выставить тебя?

Джейсон поплелся к дверям.

– Ты не можешь меня выставить. Меня все любят. – Повернувшись, он широко раскинул руки. – В один прекрасный день все это станет моим. Тогда я вызволю тебя из рабства и завалю жевательной резинкой и леденцами.

– Убирайся, Джейсон, ты просто ужасен, – сдерживая смех, сказала Рона.

Она слышала, как Джейсон громко запел арию Ареты, перекрывая грохот своей тележки с почтой. Выкатив ее в холл девятого этажа, он отправился приставать к другим редакторам. Порой он надоедлив, но очень забавен.

Едва только смолк его голос, она надорвала конверт и извлекла из него аккуратно напечатанную рукопись, как будто вполне законченную.

Рона взглянула на заглавие. „Добрые советы перегруженной домохозяйке", – прочитала она, и сердце у нее защемило.

– О, нет, – вздохнула Рона.

20

Джеффри Дансмор одевался так, как свойственно богатым людям, не желающим подвергаться риску, выставляя напоказ свое богатство. На нем была выгоревшая зеленая рубашка, скромный пиджак и белые, безупречно чистые кроссовки. В таком виде он болтался днем в галерее своего отца в Ист-сайде.

Нью-йоркские грабители не подозревали, что рубашка его сшита из шелка ручной выделки и стоит сто долларов, а костюмы, которые он менял ежедневно, вышли из рук его личного портного в Милане.

Метрдотели в ресторанах и охранники в клубах даунтауна сразу же замечали, как он богато одет. Понимали это манекенщицы и богатые наследницы.

Нива знала, что по вечерам он одет, как манекен с витрины фешенебельного магазина. В клубах он появлялся в смокинге и черной шелковой рубашке.

Когда Нива, сидя в своем отсеке в дальнем конце галереи, положила телефонную трубку, она увидела, что у входных дверей стоит Джеффри, увлеченный разговором с одним из дилеров, которые являлись на каждый аукцион.

Чувствовала она себя ужасно. Услышав эти мерзкие вульгарные слова: „Это я, сахарные мои титечки. Мистер Счастливчик стоит у меня колом", она всю ночь пролежала без сна. Когда Ирвинг заснул, она поднялась с кровати и свернулась калачиком на диване в гостиной, накрывшись меховой шубкой, с рукава которой еще свисал торговый ярлычок. Она ощущала безысходное одиночество. Даже Роза, казалось, покинула ее. От бессонной ночи у нее болезненно пульсировала голова: когда она слишком резко поворачивала ее, мышцы на затылке сводила судорога.

Рассеянно глядя на Джеффри, она думала о только что состоявшемся телефонном разговоре. Ей позвонила ассистентка Лолли Пайнс и попросила организовать распродажу барахла, скопившегося в фантастическом доме над Центральным парком.

Не будь Нива в таком состоянии, она разволновалась бы. Она понимала, что в этом и есть разрешение ее проблем, но была так измотана, что не могла сосредоточиться. Она рассеянно смотрела, как блестят под лучами солнца иссиня-черные волосы Джеффри. Каждый раз, когда он поднимал руку, чтобы пригладить волосы, на его правом мизинце сверкало массивное золотое кольцо.

Джеффри, после того как кончил Браун, провел несколько лет в Европе – „изучал историю искусств", как говорил его отец со смущенной улыбкой. Последние два года он скупал у дилеров кое-какие вещички для своей коллекции.

Нива не испытывала к Джеффри материнских чувств: он был всего шестью или семью годами моложе нее. По отношению к нему она чувствовала себя, пожалуй, как старшая сестра, невинно флиртующая с обожаемым младшим братом.

– Джефф! – позвала она, видя, что он прощается с собеседником.

Повернувшись, Джефф широким легким шагом направился к ней, засунув руки в карманы широких брюк.

Он опустился в кресло перед ее столом.

– Нива, ты моя слабость, – расплывшись в улыбке, сказал он. – Доброе утро. Как поживает моя любимая девочка?

Нива понимала, что внешне она еще вполне привлекательна, но почему-то сомневалась в этом, когда Джеффри заигрывал с ней. Со вздохом она сказала:

– У меня было дурное утро, Джефф. Да, очень дурное.

– Кто же огорчил мою Ниву? Скажи мне, и я займусь им.

Снова вздохнув, Нива откинулась на спинку кресла.

– Джефф... ты все знаешь. Ведь ты вращаешься в самых разнообразных кругах.

– Кто так считает?

– Женские издания, Ричард Джонсон, Лиз Смит.

– Ах, эти, – сказал он. – Да, они так и считают. Это утверждает мой пресс-агент, а они просто повторяют.

– Джеффри Дансмор, вам не нужен пресс-агент, – улыбнулась Нива. – Я сама видела, как, откуда ни возьмись, выскакивают фотографы, чтобы щелкнуть вас.

– Если им не удается найти Джона Фитцджеральда Кеннеди-младшего, – пошутил он. – Ну, о чем ты собираешься меня спросить?

– Это нечто личное.

– Ага. М-да. И что же?

– Правда ли, что все мужчины...

– Да, да, – серьезно сказал он, наклоняясь к ней.

– Правда ли, что все мужчины обманывают?

Джеффри прижал ладонь к груди.

– Работая в нашем бизнесе, ты задаешь такие вопросы?

– Я имела в виду не это, совсем другое... у всех ли мужчин интрижки на стороне?

– Ты говоришь о женатых мужчинах, так?

– Ну, предположим, женатых... связанных с какой-то одной женщиной.

– Хм-м-м, – буркнул он, – довольно ханжеский подход.

– Я знаю, что ты холостяк, но тебе приходится встречаться со многими людьми. Как ты считаешь, мужчины, состоящие в браке, в основном неверны женам?

Джеффри, соединив кончики пальцев, казалось, погрузился в глубокое раздумье.

– Я бы сказал, что в основном, при определенных обстоятельствах, так оно и есть, хотя не могу дать этому научного обоснования... я не знаю.

– Джеффри, мне хочется влепить тебе оплеуху. Ты все отлично знаешь, но не хочешь сказать, потому что мужчины всегда солидарны друг с другом.

– В чем дело, радость моя? В последнее время Ирвинг слишком поздно приходит с работы?

У Нивы заболело сердце, она постаралась совладать с собой, но, не сдержавшись, разразилась рыданиями.

Наклонившись к ней, Джеффри взял ее руки в свои.

– О, моя милая, не надо. Прости меня. Я просто шутил, – сказал он, гладя ее руку. – Господи, похоже, я задел самый больной нерв.

Нива достала платок и прижала его к глазам, потом вытерла нос.

– Все в порядке, – сказала она. – Просто у меня выдалась тяжелая ночь.

– Понимаю, – посочувствовал Джеффри. – Чем я могу тебе помочь? Я сделаю все, что хочешь. Знаешь, притащу-ка я бутылку шампанского. Возьмем такси и покатаемся до ленча вокруг парка. А потом отвезу тебя к „Мортимеру" и угощу цыплятами.

– Джеффри, помолчи и послушай меня хоть несколько минут. Мне нужен деловой совет, и ты единственный, к кому я могу обратиться.

– Отлично! Думаю, я мастер давать деловые советы. Но мои советы личного характера заставляют женщин рыдать.

Она никогда раньше не замечала, какие у него безукоризненно белые зубы. Ясно, тайна зубоврачебного искусства, столь же дорогая, как частные школы и летние лагеря, в которых он бывал.

Нива распрямила плечи и вскинула подбородок.

– Сегодня мне звонили по поводу одного дела в Вест-Сайде. Трехэтажный дом на высотке.

– Трехэтажный? Ты имеешь в виду наследство Лолли Пайнс?

– Ты знал о нем?

– Да о нем все в нашем бизнесе знают. Мы сходим с ума, желая узнать, кому оно достанется. Я слышал, что у старой жабы нет наследников.

– Она сделала завещание. Я только что говорила с наследницей.

Симпатичная физиономия Джеффри просияла.

– Дело чистое?

– Похоже, что так. Лолли Пайнс оставила все своей ассистентке, некоей Кик Батлер. Она звонила мне и просила как можно скорее организовать распродажу.

– Потрясающе! – взвыл Джеффри, ударяя кулаком одной руки по ладони другой. – Папа знает?

– Еще нет. Мне хотелось бы сначала получить совет.

– Слушай, а не твой ли муж представлял Лолли Пайнс, как я где-то читал? Не удивительно, что позвонили тебе. Ну, ты и простофиля, подружка.

Смутившись, Нива опустила глаза.

– Ирвинг не должен иметь к этому отношения, Джеффри.

– Еще лучше, – улыбнулся он.

– Джеффри, ты знаешь о том, кого твой отец собирается уволить? То есть... нет ли меня в этом списке?

– Вот уж понятия не имею, Нива. Понимаю одно: когда пробьет час, придется делать большое кровопускание. А что? Ты считаешь, что тебя могут попросить?

– Не исключено. Все бывает. А мне нужно зарабатывать больше, чем здесь.

– Ясно. И...?

– Джефф, ты проводил для меня несколько аукционов. Если бы я сама решила этим заняться, какой суммой я должна располагать?

У Джеффа расширились глаза.

– Это зависит от ситуации.

– Это очень важно. У меня немного денег, совсем небольшая сумма, оставленная мне матерью. И меня очень волнует, что думает об этом твой отец. Вот мои самые главные проблемы.

– Откуда мне знать, о чем думает отец. Он просто помешан на тебе. Едва ли он уволит тебя, скорее он предпочтет, чтобы ты начала свое дело.

Настроение у Нивы немного улучшилось. Она не жалела, что доверилась Джеффри.

– Ладно, предположим, я получу благословение Обри. Хотя не хочу терять дружбу Обри, став его конкурентом. Так о каких первоначальных вложениях может идти речь?

Джеффри подтянул к себе лежащий на столе блокнотик и, сняв колпачок с массивной золотой авторучки, стал подсчитывать.

– Давай прикинем. Тебе придется дать объявление. С распечаткой я тебе помогу. Если не будет времени выпустить настоящий классный каталог, обойдемся без него. Сработает имя Лолли Пайнс. Тебе понадобится хороший текст; можешь воспользоваться мной, – сказал он, плутовски ухмыльнувшись. – Нужна секретарша – отвечать на звонки. Как оценщик может подойти мой приятель Сэл. Он мой должник. Тебе понадобится аукционист и временный штат для демонстрации предметов и организации продажи. Затем грузовики, грузчики, аренда складских помещений и торгового зала... хм. Все это не дешево, радость моя. Рассчитывай на... м-м-м... тысяч на пятьдесят. Конечно, ты должна убедиться, что там не мусор, и ты сможешь получить приличный доход.

– Пятьдесят тысяч? – Нива потерла переносицу. – Ты убиваешь меня, Джефф. Что я затеяла? У меня и половины такой суммы нет.

Не отрываясь от списка, Джефф надел колпачок на авторучку и улыбнулся.

– Я знаю, где раздобыть вторую половину. Возьми партнера.

– Ох, Джеффри, – устало сказала Нива, ощутив, что ее энтузиазм иссяк. – Не знаю идиота, который вложит в это деньги.

– Еще как знаешь!

К изумлению Нивы, Джеффри соскользнул на пол и встал перед ней на колени. Сжав ее руки, он умоляюще посмотрел на нее.

– Прекрасная, обожаемая, умнейшая леди! Могу ли я стать вашим партнером? – торжественно вопросил он.

Нива не могла удержаться от смеха.

– Вставай, Джеффри, – торопливо зашептала она, косясь на дверь.

– Разреши мне стать твоим мусорщиком. Бери мои деньги, пользуйся моим умом. Все это я впустую трачу на выпивку и машины.

– Смилуйся, Джеффри!

Высокий Джеффри неторопливо поднялся с пола, продолжая держать ее руки.

– Я совершенно серьезно, Нива. Мне необходимо воспользоваться своими знаниями. Кроме того, я испытывал сентиментальные чувства к Лолли Пайнс. В первый раз мое имя появилось в прессе в ее колонке. Она заприметила меня на вечеринке, куда я не хотел идти с дамой, которую толком и не знал. Я мечтал, чтобы обо мне упомянули в прессе. Давай же, девочка, подключи меня.

Нива осторожно отняла у Джеффри руки и посмотрела на него. По выражению его лица было видно, что он не дурачится.

– А что скажет твой отец?

– Мой отец завопит от радости, узнав что его беспутный сын наконец решил потаскать тяжести. Идем спросим его, а потом отпразднуем это событие за ленчем. Днем ты отведешь меня в этот дом, и мы хоть бегло посмотрим, что там такое. В любом случае компенсируем свои затраты и повеселимся.

Повеселимся, подумала Нива. Давненько с ней этого не случалось, и сейчас она решила, что ради маленьких радостей все же стоит жить.

У „Мортимера", как всегда, было полно народу. Нива правильно поступила, надев в это утро ярко-красный костюм. Пока они с Джеффри дожидались у входа Глена Бирнбаума, владельца маленького бистро на Лексингтон-авеню, который должен был усадить их, она видела, как на нее удивленно посматривают. „Мортимер" был тем местом, откуда по всему Манхэттену разносились слухи, и она не сомневалась: каждый думает, почему оказалась здесь миссис Ирвинг Форбрац с Джеффри Дансмором. Она узнала несколько знакомых, явно заметивших, что жена Ирвинга Форбраца пришла на ленч с симпатичным молодым человеком. Впрочем, это еще не повод упоминать о них в соответствующей колонке. Тем более, что они с Джеффри не сделали ничего, привлекающего внимание, и не собирались делать. Их связало дело. Блестящее, новое, восхитительное дело, которое пока оставалось их тайной.

Через несколько минут они сидели за столиком. Похоже, Джеффри, знакомый чуть ли не со всеми, хотел с каждым перекинуться словечком.

Заказывая бутылку шампанского, Джеффри бросил взгляд в сторону входа и тут же втянул голову в плечи и понизил голос:

– Там одна дама из „Курьера". Не поворачивайся. Она идет в нашу сторону. Я бы хотел сообщить ей о нашем замысле, если тебя не смущает... твой компаньон.

Нива улыбнулась, благодарная Джеффри за активное и вместе с тем предусмотрительное отношение к их совместному начинанию, в реальность которого она все еще не могла поверить.

– Это безумие, Джеффри, – зашептала она. – Как мы назовем наш альянс?

– Хм-м-м, к сожалению, я не имею права использовать марку „Дансмора", отец сочтет это нахальством.

– А я, разумеется, не хочу использовать фамилию Форбрац, – с гримаской неудовольствия заметила Нива. По выражению лица Джеффри она поняла, что его знакомая почти подошла к ним. – Скорее, Джеффри... какое шампанское ты заказал?

– При чем тут... да... да... „Моэ эт Шандон". А что?

– Галерея „Шандон", – выпалила Нива. Джеффри щелкнул пальцами.

– Отлично. Галереи „Шандон", пусть будет во множественном числе. Потрясающая находка!

Нива все еще улыбалась, когда Джеффри встал и поздоровался с кем-то у нее за спиной.

– Привет, радость моя, – весело сказал он. – Познакомься с моей партнершей.

Обернувшись, Нива увидела блондинку с чуть вздернутым носиком: та, улыбаясь, смотрела на нее сверху вниз.

– Нива, это Бэби Байер, она пишет для „Виноградинки" в „Курьере", – сказал Джеффри и обратился к блондинке: – Бэби, мы сотрудничаем вместе в галереях „Шандон"; познакомься, Нива Форбрац.

– Форбрац, – ровным голосом повторила блондинка, и улыбка исчезла с ее лица. – Редкая фамилия. Вы имеете отношение к Ирвингу Форбрацу?

– Да, – ответила Нива, подавая руку. – Ирвинг – мой муж.

– Очень приятно. – Блондинка словно не заметила протянутой руки Нивы, и та смущенно опустила ее. Бэби не сводила глаз с лица Нивы, будто ожидала увидеть размазанную косметику.

– Итак, Джеффри, – вдруг оживилась блондинка, – ты обзавелся собственной галереей? Когда же это произошло?

Джеффри бросил взгляд на Ниву.

– Недавно, Бэби, совсем недавно. Наш предстоящий аукцион может весьма заинтересовать тебя. Мы будем распродавать имущество Лолли Пайнс.

– Я бы хотела поговорить об этом с тобой, Джеффри, – выдохнула Бэби. – Могу я позвонить тебе сегодня днем?

– Конечно, ты ведь знаешь мой номер. Но Нива мой старший партнер. Почему бы тебе не позвонить ей?

– Я свяжусь с тобой позже, – многозначительно сказала та, торопливо послав ему воздушный поцелуй, и поспешила к своему столику, даже не взглянув на Ниву.

– Очень мила, – спокойно заметила Нива, наблюдая, как их собеседница посылает воздушные поцелуи мужчинам, сидящим за столиками вдоль кирпичной стены ресторана.

– Сомневаюсь, – возразил Джеффри, когда официант поставил на столик шампанское. – Но полезна.

Нива протянула ему бокал.

– Первый тост произнесу я, – сказала она.

– О'кей, – улыбнулся он, поднимая бокал.

– За новое восхитительное приключение Нивы и Джеффри...

– ...И за галереи „Шандон"... что бы они собой ни представляли.

Они чокнулись и выпили.

Вдруг Нива поняла, что боится – на сей раз ее испугала невероятная радость, охватившая ее.

21

Не успев на шестой маршрут, Рона на десять минут опоздала на работу. Когда она подошла к дверям своего кабинета, возле них уже стоял Джейсон, опираясь на тележку с почтой.

Когда она входила к себе, он шепнул:

– Где ты была, бэби? Дерьмо летит во все стороны. Главная Гадюка как с цепи сорвалась.

Рона подняла на него глаза.

– Она что, искала меня? – тоже шепотом спросила она. – Именно меня?

– Интересно, Бенихана делал ей пластическую операцию?

На губах Роны появилась мрачная улыбка.

– Джейсон, перестань дурачиться. Она сама приходила сюда или Шейлу посылала? Это очень важно.

Джейсон, вытянув шею, посмотрел в пустой длинный коридор.

– Я видел морду Лунного Пса.

– О, Господи, – простонала Рона. – Давно ли?

Джейсон взялся за свою тележку.

– В девять, мать его, часов.

– А что ей было надо?

– Думаешь, я знаю? Она не общается с простыми смертными. Но я заметил, как она сюда направлялась. Я слышал, как, выходя, она сказала Кэти, что хочет видеть тебя в своем кабинете в десять часов.

– Сколько же времени она тут торчала?

– Всего пару секунд.

– В десять? О, Боже, – выдохнула Рона. – Она просто спросила или, как всегда, рычала?

– Она была так мила, что вывела меня из диабетической комы. Мисс Образцовая Чиновница. Мне всегда казалось, что она села верхом на Роб Роя Каданоффа, чтобы заполучить это место. Где эти стеклянные потолки, которые так нам нужны?

– Ты знаешь, как ей досталось это место, Джейсон. Это ни для кого не секрет, – сказала Рона, вешая плащ на деревянный крючок за дверью.

– Пожалуйста, убеди меня, что она не пускала в ход секс. Такое омерзительное зрелище опасно представить себе после завтрака.

Рона села за стол.

– Лионель Малтби, – произнесла она.

– Догадываюсь, – небрежно бросил Джейсон. – Мой папаша представляет его. – Он приподнял пресс-папье в виде снежной глыбы и вертел его так, что пушинки снега посыпались на пингвина, находящегося внутри. Потом поставил на место. – Старый мошенник.

Рона выразительно посмотрела на него.

– Джейсон, ты порочишь реноме издательства „Уинслоу-Хаус". Ты хоть понимаешь, как возрос наш престиж, когда мы опубликовали его? Перл приобрела у него первую книгу, и это считают ее заслугой.

– А вторую она купила? – спросил Джейсон, склоняя голову набок.

– Конечно.

– Значит, Перл – такая же отъявленная мошенница, как и он, потому что мистер Малтби, трижды мерзавец, не писал ее.

Рона нахмурилась.

– Джейсон, в бизнесе куча дерьма. И не стоит верить всему, что говорят. Невозможно представить себе, что автор бестселлеров, Лионель Малтби, у которого вся стенка уставлена и увешана наградами, не писал сам своих романов.

Джейсон засунул руки в карманы саржевых брюк.

– Ты ошибаешься.

– Ох, Джейсон, как только ты можешь говорить такое?

– Дело в том, что их писала моя мать. И получала часть гонорара. Благодаря этому ей удалось содержать меня два года в закрытой школе, оплачивать мои развлечения и купить новый джойстик для моего раздолбанного „Атари".

Рона открыла рот. Она не могла отвести взгляда от Джейсона, ничуть не сомневаясь, что он говорит правду.

– О, Боже, – прошептала она. – Твоя мать! Не она ли пишет душещипательные дамские романы из эпохи фижм и корсажей для издательства „Хадден букс"? Сюзанна Дивер, так?

– Верно. Помнишь „Целуй меня до рассвета"?

– Конечно, – сказала пораженная Рона. „Целуй меня до рассвета" в начале семидесятых был едва ли не первым по-настоящему увлекательным историческим романом. – Почему же твоя мать стала работать на Малтби?

Джейсон сдвинул густые темные брови и усмехнулся:

– Догадайся.

– Дорогой папочка. Проклятье! – выдохнула она. – И, конечно, Перл знала об этом, верно?

– Разумеется, котеночек.

– И ты был посвящен в это с самого раннего детства? Как только ты не проговорился? Должно быть, тебе пришлось нелегко.

– Ты что, не понимаешь? – удивился Джейсон. – Да я рассказывал об этом всем, кто только хотел слушать. Но что бы ты ни нес – чистую правду или ахинею, – это срабатывает лишь в том случае, когда нарушает чьи-то планы. Но ты же понимаешь, что те, с кем я общался, не имели никакого влияния. Думаешь, мои подружки взвивались, услышав о такой вопиющей несправедливости? Ничуть. И я решил приберечь эти рассказы до той поры, когда смогу извлечь из них пользу для матери и поставить на подобающее место моего завравшегося старика. Не знаю, когда представится мне такая возможность, но я дождусь своего времени.

– О, Господи! Время! Который час? – суетилась Рона.

– Без пяти десять. Тебе нужен эскорт? Могу пойти с тобой. Не хочу упустить представления.

– Дай мне минутку, – попросила Рона. Она хотела быстро все осмотреть и, надеясь понять, предугадать, какого рода упреки сейчас посыплются на нее, пыталась поставить себя на место Перл. Что могло вызвать ее недовольство? У Роны не были приколоты к стене личные фотографии; она была вполне аккуратна. Ни посуда, ни кипятильник, ни коробки с остатками пищи – все, чего Перл терпеть не могла, – не стояли на виду.

Многим редакторам делали выговоры, но они не исходили непосредственно от Перл. Обнаружив забавные надписи или рисунки, пришпиленные возле рабочего места или к кожуху компьютера, она вынуждала других высказывать замечания по поводу состояния рабочих мест, приоткрытых окон, не убранного к концу рабочего дня стола. Некоторые правила менялись очень часто. Так, на прошлой неделе она потребовала, чтобы домашние растения, которые, по ее мнению, плохо влияют на здоровье, были изъяты. Роне пришлось отнести домой африканскую фиалку, пышную и радующую глаз; фиалка не прижилась, и за сутки у нее побурели листья.

Рона заглянула за дверь, где обычно оставляла свой велосипед. Это ей позволяли лишь потому, что и сама Перл так добиралась до работы. Там не было ни забытых пакетов, ни сапожек для слякоти, ни шарфов, ни перчаток, ни кроссовок „Рибок", вместо которых она надевала здесь сменную обувь.

Столь же тщательно она осмотрела и стол.

Потом со вздохом опустилась на стул. Какого черта ей надо? Рона заставила себя подняться, поняв, что единственный способ выяснить ситуацию – это спуститься в угловой кабинет Перл и во всем разобраться. Она вдруг почувствовала любопытство и странное спокойствие. Что бы ее ни ждало, а ждут ее, конечно же, неприятности, она наконец-то готова постоять за себя.

Несколько лет назад, после бурного развода, Перл Грубман решила потратить большую часть своих денег на пластическую операцию. Ей подтянули морщинистую кожу лица, приподняли уголки глаз и привели в порядок зубы. После этого она стала походить на череп, но ее большим и ровным зубам дантист, по-видимому, не решился придать белый цвет.

Туго натянутая кожа и серые зубы лишили ее лицо выразительности. Привлекали внимание только ее глаза. Длинные каштановые пряди волос закрывали ее высокие скулы так, что казалось, будто из-под надвинутого капюшона на вас смотрят глаза убийцы.

Грудей у нее почти не было, и она носила пушистые свитера с высокими воротниками. Из них высовывалась маленькая совиная голова.

Двери кабинета Перл оказались открытыми, и Рона, отмахнувшись от Джейсона, постучала о косяк.

– Вы хотели видеть меня? – вежливо спросила она.

Перл сидела за столом, спиной к дверям. Услышав голос Роны, она повернулась вместе с креслом. Голова шевельнулась на неподвижных плечах, и она гаркнула:

– Рона!

Рона дернулась и не удержалась от смешка, походившего на нервный тик.

– Хи-хи, – хмыкнула она, потирая руки.

– Радость моя! Заходи! – горланила Перл. – Какой милый костюмчик! Не иначе, как от Ральфа Лорина. Очень идет тебе.

Рона опустила глаза, припоминая, что же такое, черт возьми, она напялила на себя утром. Оказалось, что это джинсовая мини-юбка, цветастая рубашка, изъятая ею несколько лет назад у младшего братишки, и тканый жилетик, купленный на уличной распродаже в Гринвич-Виллидж.

– Садись! – скомандовала Перл.

Рона села, подумав: хорошая собачка, добрая собачка.

Она огляделась. Кабинет Перл между собой все называли Ледяным Дворцом. Он был расположен в самом углу здания, так что окна с серебряными жалюзи выходили на разные стороны. В баре красного дерева, встроенном в книжные полки, стояли бутылки со спиртным. Перл приобрела плетеные козетки и кресла, обитые ситцем в цветочек, которые никак не сочетались с ковровым покрытием мрачного серого цвета и серебряными жалюзи.

Перл встала.

– Великолепная прическа. Скажи, как у тебя дела?

Она говорила с Роной таким задушевным тоном, какого та не слышала с того Рождества, когда она впервые появилась в „Уинслоу-Хаус". Перл, явно перебрав тогда рома с кокой, обняла Рону за плечи и засыпала вопросами, давая при этом понять, что внимательно изучила ее биографию. Она говорила, как рада работать вместе с ней, уверяла, что Рона станет звездой среди редакторов и у нее блестящие перспективы в издательстве. На следующее утро Перл прошла мимо нее в холле, не удостоив ни словом.

– Великолепно, Перл. Просто... о, ну да... просто великолепно. – Рона отчаянно перебирала тайники своей памяти, надеясь найти тему, которая позволит ей завязать светскую беседу, но выдавила лишь пару невнятных фраз. Мужчинам проще, они умеют вести такие разговоры.

Она решила выждать, пока Перл сама объяснит, что ей надо. Из-за плеча Перл она бросила взгляд в простенок между окнами, где висело несколько фотографий. На самой большой из них, в темной лакированной рамке с золотой каймой красовался, конечно же, Лионель Малтби. Он сидел в альпинистской клетчатой рубашке на скалистом уступе, густые пряди волос падали на его мужественное лицо.

Другая запечатлела Перл рядом с английским колумнистом Абнером Хуном на банкете в „Русской чайной", где они праздновали выход сборника его статей о коронованных особах. А вот Перл с доктором Соней Вернер, написавшей труд „Меняя позы, вы меняете жизнь". Лучший бестселлер всех времен на темы секса, изданный Перл. Рона помнила, как под Рождество ей пришлось редактировать эту работу после того, как у нее вырвали зуб мудрости. Еще одна фотография увековечила Перл с юмористом из южных штатов Рэнди Бэгли. Его последняя книга называлась „Разнообразие – это прекрасно, но сомневаюсь, чтобы оно приносило пользу". Прошлым летом Роне пришлось отказаться от отдыха в своем доме в Прованстауне. „Моей музе Перл Грубман, которая метала бисер перед такой свиньей, как я".

Рона убрала руки за спину и заставила себя широко улыбнуться.

– Итак? – сказала она, стараясь придать своему голосу веселую непринужденность вкупе с любопытством.

– Рона, – обратилась к ней Перл, почти воркуя. Казалось, она поет на клиросе. – Как я слышала, ты хорошая подруга Джорджины Дайсон.

„Проклятье, – подумала Рона, – Джейсон – единственный, кто знал об этом, но он не проболтался бы Перл, даже если бы она загоняла ему под ногти раскаленные скрепки для бумаг". Тут замешан кто-то другой, а значит, ей следует тщательно взвешивать каждое слово.

– Ну, в общем-то... мы работали когда-то в „Восхитительной пище", – небрежно обронила Рона. – Я бы сказала, что мы были скорее коллегами, чем подругами. Ее считали весьма талантливым специалистом по оформлению стола.

Что-то возле носа Перл, явно ускользнувшее от внимания хирурга, дрогнуло.

– „Восхитительная пища"? В журнале? Вы там работали? – спросила Перл, несомненно осведомленная об этом.

– Конечно.

– Хм, – разочарованно буркнула Перл, опуская глаза. – То есть до того, как она вышла замуж за Таннера Дайсона.

– Задолго до этого.

– Значит, ты была на их свадьбе? – просияв, спросила Перл.

– О, нет. Я же сказала: мы были только коллегами. И отношения наши почти прервались, когда я перешла сюда. А вскоре и она ушла работать в „Курьер", где и встретила Таннера Дайсона.

– Так ты никогда с ним не общалась? – Лицо Перл опять стало сумрачным и замкнутым.

– Ну как же, в общем-то виделась.

В глазах Перл снова мелькнула тень надежды.

– Как-то вечером я стояла перед „Блумингдейлом", а с Третьей авеню вырулил какой-то огромный лимузин, и Джорджина окликнула меня из окошка. Они с Таннером подвезли меня домой. Он очень симпатичный и даже обаятельный.

– Они... подвезли... тебя... домой, – медленно повторила Перл. – Ага, понимаю.

– Вы интересуетесь этим, потому что Джорджина только что прислала мне рукопись, – сказала Рона, понимая, что бросает Перл вызов. Негоже, чтобы она первой узнала об этой рукописи.

– Верно. – Лицо Перл стало маскообразным, а между тонкими полосками губ выступили серые зубы. Перл была так убеждена в непреложности своего права знать все, что Рона поняла: ей следует отвечать, не дожидаясь следующих вопросов. – Я заметила, – сказала Перл, – что рукопись не зарегистрирована. Между тем должно регистрироваться все, что к нам поступает.

Взгляд Перл устремился куда-то между ключиц Роны. Перл терпеть не могла смотреть кому-то в глаза, а потому обычно обозревала пространство от промежности до пояса.

– Простите, я собиралась сделать это сегодня.

– А ты прочитала это?

– О, да, – ответила Рона, возблагодарив Бога за то, что справилась с этим.

– Ну и?..

Рона потерла переносицу, почувствовав приступ головной боли.

– Довольно обычный материал. Похоже, мы уже освоили эту тему со „Счастливым домом" Нэнси Джиллиан. Кроме того, есть „Всеобщий каталог уборки и стирки".

– Эту книгу выпустил не „Уинслоу-Хаус", – сказала Перл нравоучительным тоном, не терпящим возражений.

– В том-то и дело. Не думаю, что мы можем конкурировать.

Откинувшись на спинку стула, Перл вытащила розовый листок из стопки бумаг на столе.

– Знаешь, что это такое?

– Простите, Перл, я только что пришла.

– Конечно, – сказала та, кисло улыбнувшись. – Это второй звонок от Роб Роя Каданоффа. Первый был в девять. Кстати, в это время начинается рабочий день.

Рона знала, что за этим последует. С ней уже случалось такое. Муж одной из самых ничтожных писательниц получил доступ к печати и почте, поскольку играл в гольф с боссом „Уинслоу-Хаус" Роб Роем Каданоффом. Роне пришлось не столько редактировать, сколько переписывать эту кучу навоза. Издательству это недешево обошлось. „Уинслоу-Хаус" заплатил за аренду помещения, где валялись книги, возвращенные магазинами.

Никогда не жаловаться, никогда не спорить, мрачно напомнила себе Рона. Жаль, что старый господин Р.Р.Каданофф не ездит в подземке.

– Насколько я понимаю, мистер Каданофф – приятель Таннера Дайсона.

Перл до предела вытянула жилистую шею. Впервые глаза убийцы, смотрящие прямо из черепа, впились в Рону.

– Купи это, Рона, – прошипела она. – Для начала предложи пятьдесят.

Встав, Рона оправила юбку.

– Пятьдесят, – спокойно повторила она.

– И прибавляй по двадцать пять тысяч. Если придется превысить сотню, звони мне.

– Сто... тысяч... долларов? – чуть не поперхнувшись, переспросила Рона, вспомнив о скаредности Перл, которая вынимала скрепки прежде, чем вернуть секретарше почту. Только Перл позволяла себе уточнять цены на десерт на общих ленчах. А над деньгами „Уинслоу-Хаус" она тряслась так, словно они были кровью, сочащейся из ее ран.

– Именно так, – сказала Перл. – И если будет давить, уступи ему права и на зарубежные издания.

– Прошу прощения, Перл. Должно быть, я чего-то не понимаю. Кто это „он", с которым мне придется торговаться?

– Вот. – В руке с ярко-красными ногтями Перл держала клочок бумаги. – Это номер телефона Ирвинга Форбраца. Он ее представляет. Ты хоть знаешь, кто такой Ирвинг Форбрац?

– Конечно. У меня есть телевизор, – терпеливо сказала Рона, взяв бумажку. – Я ему сразу же позвоню.

Она вышла в холл, держа бумажку двумя пальцами, точно так же, как Перл. Перл...

До чего захватывающее чувство ненависть, подумала она. Его сила как-то странно опьяняет.

22

Самое большое удовольствие Абнер Хун получал от телефона; набирая номер, он просто хмелел. Телефон был в его маленьком „Триумфе", он носил аппарат с собой в неизменном атташе-кейсе; телефоны стояли в каждой комнате его апартаментов на Слоан-сквер, хранящих следы былого благосостояния. В последние несколько лет он привык прибегать к услугам „Уиззарда", маленького, размером с ладонь, компьютера, в программу которого были вписаны тысячи необходимых ему номеров.

В течение тридцати лет он мало-помалу плел сеть, которая в конце концов охватила почти весь мир, и значительно превзошел в этом Лолли Пайнс. За все эти годы, кажется, не было дня, когда он хотя бы полчаса не говорил с ней по телефону. Для такого сверхзанятого человека, как Абнер, полчаса значили очень много.

Вернувшись в лондонскую квартиру, он в первое же утро сполна ощутил пустоту, оставшуюся в его душе после смерти Лолли. Он поймал себя на том, что, потянувшись к телефону на ночном столике, начал набирать код США. Поняв, что делает, Абнер медленно опустил трубку. Его жизнь необратимо изменилась.

Из своего расписания он вычеркнул полчаса, отведенные на разговоры с Лолли. Открывая страницу „Курьера", на которой он много лет видел фотографию Лолли, и не находя ее, Абнер сначала чувствовал печаль, но когда пошла третья неделя со дня ее смерти, он удивился, почему до сих пор ей не нашли замены. Ведь жизнь как-никак продолжается.

В понедельник утром, по обыкновению ровно в восемь, Абнер вошел в общередакционный зал „Лондон газетт", последнее издание такого рода, оставшееся на Флит-стрит. Он мог работать везде, но любил атмосферу этого зала, напоминающего театр. Здесь, бок о бок с другими, он принимался делать все то, что входит в обязанности светского хроникера.

Едва он начал проглядывать присланную по факсу из „Ньюсдей" колонку Лиз Смит, как зазвонил телефон у него на столе.

– Хун слушает, – сказал он тем особым тоном, каким всегда говорил по телефону.

– Мистер Хун? – спросил оператор. – На второй линии Кенсингтон Палас.

Абнер, чрезвычайно возбужденный, вскочил из-за стола. Он всегда разговаривал с принцессой Маргарет стоя – не только из уважения к короне, присущего убежденному тори; его коллеги дол были знать, что он говорит с лицом королевской крови.

Услышав голос ее королевского высочества, протяжно произносивший его имя „А-а-абне-е-ер", он прижал трубку плечом и поспешно натянул пиджак.

– Доброе утро, мадам, – сказал он так громко, чтобы коллеги услышали его. – Благодарю вас, мадам. Да, очень впечатляющая поездка... Да, да, просто ужасно.

Замолчав, он стал слушать, как принцесса, утопая в подробностях, стала рассказывать длинный анекдот о том, как она сидела за одним столом с Лолли Пайнс на вилле Али-Хана в Сардинии. Впрочем, он не особенно вникал в его суть, пытаясь вспомнить что-нибудь достойное внимания принцессы. Он знал: она позвонила ему лишь для того, чтобы услышать сплетни из первых уст и не просматривать газету. Осведомленность была разменной монетой Абнера, и он щедро одаривал всех.

Принцесса, начав смеяться и фыркать, дала понять, что ее повествование подходит к концу.

– О, ваше высочество, Лолли у вас, как живая. Просто потрясающая история, я слушал ее затаив дыхание, – сказал он с восторженным придыханием. – Ах, да, прием у Гарнов... Да, да, конечно. Он и был целью моей поездки, мадам.

Боже милостивый, подумал он, об этом проклятом приеме он может рассказать ей только одно – что там стояла чудовищная жара.

Внезапно он вспомнил то, что слышал за ужином. Придется, слегка смягчив выражения, передать самую суть.

– И вот что еще, мадам, – сказал он, понизив голос почти до шепота. – Все... то есть все дамы в Нью-Йорке прибегают к этому методу. Правда, это несколько рискованно для телефонного разговора... м-м-м... м-м-м...

Он оглянулся и посмотрел, кто его слушает. Все тут же отвернулись, занявшись своими делами, а он прикрыл трубку ладонью.

– Итак, ваше высочество. Полагаю, что им занимается та венгерская эрзац-графиня... как же ее зовут...

Он быстро придумал имя, по его мнению, звучавшее, как венгерское.

– Яна. Да, Яна. Последний крик моды. То, чем она занимается, называется... подход в стиле Венеры. Он представляет собой... если можно так выразиться, совершенно специфическую обработку волосяного покрова. Как бы объяснить Вам? Ну, ниже талии.

Собеседница проявила живой интерес.

– Да, да... – с энтузиазмом сказала она. – О, Боже, да... весьма интересно.

Поняв, что принцесса с жадным вниманием слушает его, он дал волю фантазии.

– Это своеобразное искусство фигурной стрижки волосяного покрова нижней части тела; полоски, как у зебры, листики, сердечки, самые разнообразные рисунки. – Он помолчал, прикидывая, нужно ли продолжать. – И даже... как мне говорили – даже фамильные гербы.

Принцесса намекнула, что хотела бы увидеться с мадам Яной. Может ли та приехать? Как встретиться с ней, не привлекая внимания?

– Полагаю, я мог бы это устроить. Нужно сделать лишь несколько телефонных звонков. Корону? Не понимаю, почему бы и нет, ваше высочество. По-моему, это вполне возможно. Да... да... дайте-ка подумать. Могу ли я увидеться с вами у леди Дункан-Нолл в четверг? Восхитительно, восхитительно! Итак, до встречи, великодушно благодарю за звонок.

Вешая трубку, Абнер не мог сдержать восторженного восклицания. Будь Абнер азартным, он побился бы об заклад, что еще до восхода солнца услышит эту историю, стоит лишь ему где-нибудь появиться. Он не мог даже вообразить, сколько заказов пришлось бы выполнить придуманной им мадам Яне к заходу солнца. Но, да поможет ему Бог, если принцесса в самом деле изъявит желание... Нет, сказал он себе, это невозможно, и вернулся к факсу, который продолжал жужжать, выдавая тексты. Только не принцесса.

Опустив глаза, он увидел, что полоса „Виноградинка" из утреннего выпуска „Курьера" строка за строкой ползет ему на стол. Когда факс, щелкнув, выдал последние слова, он поднес текст к глазам.

„Маленькая черная книжечка, найденная в мотеле в Санта-Монике, где в первых числах месяца так трагически завершился прием в номере Кико Рама, может быть представлена в качестве вещественного доказательства на предстоящем судебном слушании. Выясняется, что Мария-Луиза Лопес до ее несчастного падения с балкона в мотеле Санта-Моники, исполняла свои обязанности „актрисы" в составе международной службы сопровождения на частных реактивных лайнерах, где выступала под именем Моники Шампань. Похоже, что в круг весьма известных друзей мисс Шампань входил не только Кико Рам, телегерой с детской физиономией. Информированные источники сообщают, что оглашение некоторых из этих имен потрясет не только официальный Вашингтон, но и поколеблет трон королевы Елизаветы. Сейчас мисс Лопес-Шампань находится в больнице Лос-Анджелеса и едва ли на этой неделе сможет предстать в зале суда. Ее интересы защищает знаменитый адвокат Ирвинг Форбрац. Следите за нашими публикациями".

Едва начав читать материал, Абнер сразу же понял, что имеет дело с затасканной историей „маленькой черной книжечки". Эта книжечка появлялась всякий раз, как только какая-нибудь девушка по вызову попадала в заголовки газет. Насколько он знал, содержание ее никогда не предавалось огласке, но она помогала держать историю на плаву, когда уже не было новостей, достойных публикации. Но, заметив в тексте упоминание „королевы Елизаветы", он понял, что не может пропустить этот намек мимо ушей. А что, если там в самом деле была такая книжечка с именами, которые привлекут внимание читателей „Газетт" не меньше, а может, и больше, чем американцев?

Он поднял глаза к настенным часам и выругался. В Нью-Йорке еще глухая ночь. Но стоит рискнуть – пусть даже тебя сочтут невоспитанным.

Взяв свой „Уиззард", он вывел на экранчик номер телефона Бэби.

Услышав с другой стороны Атлантики частые сигналы, он с отвращением пробормотал:

– Занято. Кто в здравом уме треплется по телефону в три часа ночи?

Еще через пять минут он соединился с заокеанским оператором и попросил его прервать разговор, ибо звонил он по срочному делу.


Перекатившись на живот, Бэби положила трубку на подушку и, спустив руку с широкого дивана, подтянула к себе тарелку с остатками пиццы с анчоусами, которая стояла на полу. Из трубки до нее доносились стоны Ирвинга. Выплясывая и дергаясь у своего телефона в библиотеке, он, наверно, уже кончил.

Отхватив основательный кусок пиццы, она прижала трубку правой щекой и сдавленным голосом выдохнула:

– Бери меня, сладкий мой, я люблю, когда ты во мне. – Она услышала, как заскрипело кожаное кресло, в котором он обычно сидел.

Бэби оторвала кусок поджаренной корочки, засунула его в рот и стала жевать.

– Стреляй в меня, сахарный мой, заполни меня с головы до ног. – Сдерживая зевоту, она слушала, как он тяжело дышит и постанывает. Она устала. Уже больше трех часов ночи.

В трубке раздался щелчок. Бэби решила, что у Ирвинга что-то с телефоном, и с усталым вздохом переменила позу.

– Мисс Байер. Это оператор из Лондона. Вас срочно вызывает мистер Абнер Хун.

Бэби привскочила и замерла, едва не угодив ногой в коробку с пиццей.

– Что за чертовщина?

– Бэ-э-эби-и-и! – завопил Ирвинг. – Медовая моя дырочка! Я кончаю!..

– Ирвинг! – рявкнула Бэби. – Ирвинг, я больше не могу.

– Я понимаю, сладкие мои титечки... пусти в ход ручки, свечу, что-нибудь.

– Ирвинг, я больше не могу болтать. Ты слышал? Меня срочно вызывают.

– Мисс Байер? Вы ответите?

– О, дерьмо, – прошипела Бэби. – Ирвинг, тебя могут услышать. Оператор? Мистер Хун на проводе?

– Говорит Хун, – сказал певучий голос, заглушив очередной стон Ирвинга. – Это вы, Бэби? Что у вас происходит?

Бэби чуть не взвыла от смеха.

– Ирвинг, – сказала она. – Ради Бога, отключись.

– Ага, ага, – пробормотал Ирвинг. – О'кей, моя куколка. Люблю тебя.

Бэби ему даже не ответила, охваченная восторженным возбуждением. Ей звонит Абнер Хун! Услышав щелчок в трубке, она приподнялась на постели.

– Абнер? Я слушаю, – сказала она. – Как вы?

– Все в порядке, дорогая. Что это за шум был у вас на линии?

– Э-э-э... да ничего. Просто сказала спокойной ночи своему приятелю.

– У него был такой возбужденный голос.

– Все в порядке, Абнер, – сказала Бэби. – Господи, как я рада слышать вас! Так в чем же дело?

– Я только что прочитал сегодняшнюю „Виноградинку". Статью о той девушке Кико Рама, – небрежно сказал Абнер.

– Вы ее видели? Но как? Она же появится только в завтрашнем номере.

– Утреннее издание, дорогая. Оно пришло ко мне по факсу в девять утра по нашему времени, – с легким самодовольством сообщил он.

Бэби упала на подушку.

– Ну, конечно! – воскликнула она. – До чего же я глупа!

– Послушай, Бэби... насчет этого материала. Прав ли я, предполагая, что его написала ты?

Радость от звонка Абнера мгновенно улетучилась. Бэби покрылась холодной испариной, испугавшись, что он обнаружил какую-то ошибку. Продиктовал ей материал Ирвинг. Они оба понимали, что он не имеет ничего общего с действительностью, но имя девушки уже несколько дней не упоминалось в прессе. Поэтому Ирвинг решил, что если придать этой истории международный характер, это может разжечь интерес. Вот почему она и упомянула о королеве.

– Бэби? Ты слушаешь?

– А... да, да, Абнер... э-э-э... кошка залезла в ванную, – запинаясь, пролепетала Бэби.

– Так вот о статье, – продолжал настаивать Абнер. – Что это за намеки на королевский дом? Нас это заинтересовало.

– А почему ты решил, что это написала я, Абнер? – промурлыкала Бэби.

– Брось, Бэби, я же знаю, что вы с Ирвингом занялись этой темой. И я хотел извлечь что-нибудь для моей колонки. Я не намерен ставить под сомнение вашу... э-э-э... профессиональную этику.

– Может, она из тех девушек, что летали на „Конкорде" с принцем Уэльским, – наудачу бросила Бэби.

– С принцем Уэльским? – оскорбился Абнер. – Очень сомневаюсь.

– Тогда, значит, с Бенни Хиллом? – пошутила Бэби. Что она сделала? Пусть Абнер играет в эти игры с кем угодно другим.

– Бэби, не скрываешь ли ты что-нибудь от меня?

– Я? Скрываю? Абнер, да как это только пришло тебе в голову?

– Значит, ты утверждаешь, что у нее были какие-то дела с... – ну, назовем их клиентами, – здесь? Я имею в виду известных людей. С именами.

– Конечно. Не сомневаюсь, – соврала она и вытаращила глаза, удивляясь легковерию Абнера.

– Бэби?

Вот зануда, подумала она. Явно подлизывается к ней. Но ей нравилось, когда известные люди чего-то хотели от нее.

– Что, Абнер?

– Если ты узнаешь что-то еще, сможешь ли немедленно позвонить мне? В офис, домой, в машину или по моему сотовому телефону... куда угодно, в любое время. Я передам тебе по факсу все номера.

– Конечно, Абнер, – опять соврала она.

– А теперь и я сообщу тебе интересную новость. Я выяснил, что это за обработка в стиле Венеры.

– Ух ты, неужели?

– М-гм.

– Рассказывай.

– Ты уверена, что тебе больше нечего сказать мне об этой девушке?

Бэби задумалась. Она понимала, что неплохо было бы что-нибудь выдать ему. Получить возможность пользоваться связями Абнера было очень важно. Но она не посмела сообщить ему непроверенные сведения. Одно дело намекать и поддразнивать, но совсем другое – подсунуть утку такому человеку, как Абнер Хун.

– Ладно, скажу тебе кое-что, но ты не должен ссылаться на меня.

– Я никогда не выдаю своих источников, дорогая.

– Ирвинг подписал с одним из еженедельников контракт, и они получают эксклюзивные права на обнародование истории этой девушки.

– С каким?

– Сначала расскажи о Венере.

– Подожди, – Абнер заметно волновался. – Это „Уорлд"?

– М-м-м... может быть.

– И сколько они платят?

– Хороший кусок. Он договорился прямо в больнице. Она лежит в Городе Ангелов, вся в оборках, как рождественская гусыня. Ирвинг отправился прямо туда и договорился. И теперь он может распоряжаться каждым ее словом – до конца жизни.

– В Городе Ангелов? – весело переспросил Абнер. – То есть в Лос-Анджелесе?

Бэби уже надоели его расспросы. Было поздно, она устала, и ей не понравилось, как он произнес название города.

– Да, Абнер. Так что это за обработка в стиле Венеры?

– Ну что ж, – с деланной озабоченностью вздохнул он. – Как бы поделикатнее это изложить? Она имеет отношение к...

Бэби поудобнее устроилась на подушках. Еще несколько минут у телефона она выдержит...


В среду Бэби немного опоздала на ленч с Ирвингом в „Артистическое" кафе. Спеша туда в такси, она обдумывала предстоящий разговор с Ирвингом. Проблема была в том, что неделю назад она столкнулась у „Мортимера" с Джеффри Дансмором.

Расположившись с Ирвингом на красной бархатной банкетке напротив бара, Бэби выжидала, пока они не пропустили по коктейлю. Она уже чуть было не заговорила о том, что так беспокоило ее, как вдруг в атташе-кейсе Ирвинга под столом зажужжал телефон.

Пока Ирвинг разговаривал, Бэби подкрасила губы. Она начала привыкать к тому, что он вечно занят, и не обращала особого внимания на его разговор, пока он не вскрикнул. Это тотчас насторожило ее.

– Ты хочешь сказать, что ее похитили? Бумажная салфетка, которой Бэби промокала губы, застыла в ее руке. Все головы повернулись к ним.

Ну и ну, подумала Бэби. Вот тебе и Абнер Хун. Город Ангелов.

Ну и ладно. Мортону следовало подумать, стоило ли доверять ей такую закрытую информацию.

– Не ври! Ты шлюха еще почище, чем твоя дочь. Сколько эти английские подонки заплатили тебе? – допытывался Ирвинг у матери Марии Лопес. Бэби поняла, что договор, который Ирвинг заключил на историю девчонки, швырнули ему в физиономию. Видимо, Мария Лопес сама заключила договор с „Лондон Газетт", а ее мать старалась сейчас уверить Ирвинга, что дочь просто похитили из больницы.

Бэби, не так уж давно знакомая с Ирвингом, даже не представляла себе, что он способен прийти в такую ярость. Такого побагровевшего лица и выкатившихся глаз она вообще не видала. Он с такой силой швырнул телефонную трубку на стол, что она только чудом не разлетелась вдребезги.

– Ирв, милый, успокойся, – торопливо зашептала Бэби.

– Успокоиться? Уж тут успокоишься! – рявкнул он. – Эти ребята из „Уорлд" повесят мои яйца на антенну своей машины. Как эта шлюха осмелилась выкинуть такой номер?

– Сколько они ей заплатили?

– Пятьдесят, – простонал Ирвинг и потянулся за бокалом. – Ну ладно, семьдесят пять. Мне пришлось потратиться.

– Думаю, они потребуют свои семьдесят пять назад, если „Газетт" опубликует ее историю.

– Дерьмо! – Ирвинг врезал кулаком по столу, и его бокал подпрыгнул. – Двуличная сука! Пытается убедить меня, что девчонку похитили. Просто она устала ждать денег и подписала другой договор. Поскольку ей не заплатили, она решила, что может нарушить наше соглашение.

– Ирв, – тихо спросила Бэби, – ты потратил ее деньги, не так ли?

– Ерунда! – буркнул он. – На чьей ты стороне? – Ирвинг запустил пятерню в редеющие волосы. – Господи, все пошло через задницу!

– Ну, так верни деньги в „Уорлд", – обронила Бэби.

В ответ на ее легкомысленное предложение Ирвинг посмотрел на нее так, что она сразу поняла, чем была вызвана его нервная вспышка. Он сделал основательный глоток виски с содовой.

– Мне нужны наличные, – пробормотал он, озираясь вокруг, словно в поисках того, к кому можно обратиться с этой просьбой. – Но где же, мать твою, мне взять наличные?

– Но это же целая куча денег, радость моя. Он поднял голову. Лицо его побледнело.

– Проклятье, – выдохнул он.

– Ирвинг, – наклоняясь к нему, прошептала Бэби. – Почему бы тебе просто не выписать чек?

Ирвинг запустил большой палец за пояс брюк и закусил нижнюю губу.

– Чем я его покрою, малышка? – фыркнул он. – Как ты выражаешься, я поиздержался. Денег нет. Капут. У меня были большие расходы. И теперь мне нужна наличность, длинные зеленые бумажки, которые придется всучить Дейву Каско, прежде чем всплывет все это дерьмо.

Бэби это не понравилось.

– Я могла бы обработать этого Каско.

Похоже, Ирвинг даже не обратил внимания на ее предложение.

– Ты очень добра, милая, но это не стоит семидесяти пяти тысяч.

Бэби промолчала.

– Дай-ка минутку подумать, малышка. Должен же быть какой-то выход, – сказал он и махнул официанту. – Хочешь еще выпить?

Кивнув, Бэби склонилась к нему. Кажется, сейчас самое время.

– Слушай, Ирв, а как насчет твоей жены? Ирвинг уставился на нее. Он никогда при ней не упоминал о жене. Они никогда не обсуждали ее.

– А что насчет моей жены?

Бэби почти обрадовалась, убедившись, что он, по крайней мере, не отрицает ее существования. Это было бы предельно глупо, но порой и самые толковые типы проявляют удивительную тупость, когда об этом заходит разговор.

– У нее должны быть деньги, – сказала Бэби, решив заставить его высказаться на эту тему.

– У Нивы? Деньги? Ха! – фыркнул он. – Да как раз из-за нее мне и приходится частенько искать деньги.

Бэби внимательно разглядывала виски с содовой, помешивая в бокале тонкой пластмассовой трубочкой, именуемой наивными туристами соломинкой. Ирвинг разваливался прямо на глазах, и ей это не нравилось.

– Бэби? – тихо спросил Ирвинг, поглаживая ее руку, пока она не подняла на него глаза. – Что ты знаешь о моей жене?

– Я встретила ее несколько дней назад, – сказала Бэби, глядя куда-то мимо него. Ей хотелось проронить одну-другую слезу, но это не получалось.

Ирвинг, так и не отпив из бокала, поставил его.

– Ты ее видела? Ты встретилась с Нивой? Где, черт побери, ты могла встретиться с ней?

– У „Мортимера", – она наконец подняла на него глаза.

– Ах, да!

– Она сидела за ленчем со своим компаньоном.

– С компаньоном? У Нивы есть компаньон? Бэби поразила его реакция.

– Она затевает новое дело. Аукцион. Подожди, я загляну в свои заметки.

Взяв сумочку, Бэби извлекла из нее красную книжечку. Найдя нужную страницу, она прочитала:

– Галереи „Шандон", Ирвинг. – Ее так разозлило, что он водит ее за нос, что она чуть не выкрикнула это название.

– С чего ты так разозлилась? Что я сделал?

– Она собирается выставить на аукцион имущество Лолли Пайнс.

– Это для меня новость.

– Какую невообразимую чушь ты несешь, Ирвинг Форбрац! Ты же был адвокатом Лолли. А теперь твоя жена получит вдвое больше тебя, пустив с молотка ее вещи. А ты сидишь тут, раззявив рот, и несешь чушь, что, мол, жена выжала из тебя соки, тогда как она – владеет крупной галереей. И еще делаешь вид, что это для тебя новость! А каково при этом мне, а? Ну?

– Бэби... – беспомощно пролепетал Ирвинг, покраснев от смущения.

– Ты знаешь, что я заслужила место Лолли. Ты пошевелил хоть пальцем, чтобы оно досталось мне? Нет! Но ты, не моргнув глазом, отдал на откуп своей женушке имущество Лолли. Спасибо, что выставил меня круглой дурой, Ирвинг. Спасибо, что даром трахал меня.

– Успокойся, Бэби. Надеюсь, мы обсудим эти проблемы. Как ты докопалась до всего этого?

– Ты не понимаешь, в чем проблема, Ирвинг. Ты врал мне, что ни у тебя, ни у твоей жены нет денег. А я-то уж расчувствовалась! Ты хотел, чтобы я помогала тебе решать твои выдуманные проблемы, но не сделал ничего, чтобы решить мои.

Она не признавалась даже самой себе, что собиралась вцепиться в него еще до того, как пришла сюда. То, что он растерян и уязвлен, если это на самом деле так, было ей только на руку. То, что при ней он лишился такой выгодной сделки. Ей было приятно, что мужчину, игравшего некоторую роль в ее жизни, обвела вокруг пальца какая-то дешевка. Ирвинг уже не казался ей таким умным и изворотливым.

– Ирвинг, ты никогда не хотел по-настоящему помочь мне. На уме у тебя было одно: как следует потрахаться. Ну так вот, иди и трахай свою хитрожопую жену, а меня оставь в покое.

Наконец-то у нее потекли слезы. Бэби даже не попыталась удержать их. Пусть все, кто смотрит на них, видят, в каком она горе.

– Бэби, Бэби, – взмолился Ирвинг, пытаясь усадить ее. – Успокойся. Ты не понимаешь. Моя жена не имеет к нам никакого отношения.

Потянувшись через стол, она взяла свой шарфик, блокнот и сумочку и увернулась от его руки, вцепившейся в ее плечо.

– Да, да, да, знаю! – взорвалась она. – Чек отправлен по почте. Нет, нет, меня это не затруднит. Выдай мне еще что-нибудь... жопа с дыркой!

Она в ярости вылетела из бара и промчалась через обеденный зал. Ее провожали любопытные взгляды.

Уже пересекая Бродвей, Бэби спохватилась, что в горячке забрала со стола и портативный телефон Ирвинга. Она сунула его в сумочку и остановилась у кромки тротуара, чтобы поймать такси.

Она устала охмурять Ирвинга, тщетно надеясь, что он наконец пустит в ход свои связи и устроит ее на место Лолли. Так вот всегда и случалось, когда она рассчитывала на мужчину. Она не встречала ни одного, кто в конце концов не подвел бы ее. Несколько месяцев она ездила верхом на Джо Стоуне, и что же? А теперь она потеряла время с Ирвингом.

Она заметила такси, миновавшее светофор. Разглядев лицо водителя, она сунула два пальца в рот. Ей нравилось наблюдать их реакцию, когда они слышали ее пронзительный свист. Машина остановилась возле нее.

В такси Бэби вытащила телефон Ирвинга и набрала лондонский номер.

23

В среду к вечеру, усталая, но довольная результатами своих трудов, Нива покинула квартиру Лолли. Ее потрясло, сколько барахла накапливается на протяжении жизни, но к общей радости ее и Джеффри они находили в грудах мусора поистине ценные вещи. Пока такси огибало с запада Центральный парк, Нива размышляла о том, как много перемен произошло всего за одну неделю.

На следующий день после памятного ленча в „Мортимере" она позвонила Кик и прихватила с собой Джеффри, чтобы хоть бегло окинуть взглядом дом Лолли. Кик встретила их радостно, словно они были бригадой спасателей, еще на пороге обняла Ниву и трясла руку Джеффри гораздо дольше, чем положено. Нива еще по телефону объяснила Кик условия сделки: они получают десять процентов от стоимости дорогих вещей и двадцать от тех, которые оценены меньше, чем в 2000 долларов. Кик предложила сразу же приступить к делу.

Пока Кик знакомила их с домом, Джеффри хранил молчание. Сначала Нива решила, что так и держатся профессионалы, не желающие наобум оценивать все, что попадается им на глаза. И лишь когда Кик провожала их, благодаря за участие и помощь, Нива поняла, что дело совсем не в профессионализме Джеффри. Он был просто ошеломлен.

Подождав, пока Кик закрыла за ними двери, он выдохнул в ухо Ниве:

– Ты веришь в это? Я бывал с отцом не на одном таком кладбище, но мне и в голову не приходило, что можно увидеть нечто подобное.

Нива подавила нервный смешок.

– Потрясающе, да? Кик предупреждала меня, но такого я и представить себе не могла.

– А вещей-то сколько! Неужели эта старая дура никогда в жизни ничего не выбрасывала?

– Должно быть, так. Ей повезло, что она вовремя умерла. Еще год – и тут все было бы завалено до потолка.

Они вернулись в кабинет Нивы и решили отработать детали замысла, не подозревая, насколько все это сложно. Лишь около полуночи Джеффри закончил предварительные расчеты и поведал Ниве о невеселых результатах.

В их первоначальные расходы входят аренда склада, фургона для перевозки вещей, мусороуборочной машины и контейнеров, ежедневная выплата наличными рабочим и оценщику, а также двум помощникам, которым предстоит составить каталог вещей.

Однако Джеффри не унывал. Перепугалась Нива. Той же ночью Джеффри потратил не менее часа, успокаивая ее и уверяя, что в пентхаусе намного больше ценностей, чем они могут вообразить. То, что это имущество Лолли Пайнс, делает эту невообразимую свалку золотоносной жилой. Их ждет невероятно удачный аукцион.

Нива убедила его сразу же пустить в ход ее средства. Им понадобятся немедленно двадцать пять тысяч долларов – все, что было у Нивы. На следующее же утро, отправившись в „Чейз Манхэттен банк", она перевела в наличные наследство матери и положила его на другой счет. Банк пообещал выдать чековые книжки, выписанные на „галереи „Шандон", в предельно короткий срок.

В тот же день Нива и Джеффри приступили к работе, сортируя мусор и отделяя от него ценные вещи. Работать на пару было весело и интересно. Нива улыбалась, видя энергию и энтузиазм Джеффри. Он действительно был человеком незаурядным.

Она продолжала улыбаться, когда, толкнув вращающиеся двери „Трамп Тауэр", вошла в холл. Портье вручил ей пухлый конверт с грифом „Чейз Манхэттен банка". Ее новые чековые книжки! Швейцар протянул Ниве записку от оценщика, сообщавшего, что высокие напольные часы на лестничной площадке – подлинный Чиппендейл XVIII века; эта антикварная вещь непременно принесет им доход.

Нива прикрыла глаза, почувствовав легкое головокружение от этой новости. Удача сопутствовала ей. Хотя она пришла к ней лишь несколько дней назад, они с Джеффри уже убедились, что под грудами мусора кроются такие сокровища, которые обеспечат успех аукциона, высокие цены принесут им неплохой доход даже после того, как будут оплачены все счета.

Изображение часов следует присовокупить к другим фотографиям в том объявлении, которое они предполагали опубликовать, там же появятся и две фотографии инкрустированных столиков работы Пемброка: они были завалены старой одеждой в заднем холле. А в двух парижских фарфоровых вазах начала прошлого столетия Лолли держала свои карандаши.

Усталая, но радостно возбужденная, Нива уставилась на конверт. Чековые книжки – первое и неопровержимое свидетельство того, что теперь у нее есть свое дело, свой бизнес. Мечта, которая возникла в ее подавленной душе, как смутное стремление к свободе и финансовой независимости, начала претворяться в действительность. Когда дверь лифта открылась, она увидела, что через холл к ней спешит швейцар.

– Извините, миссис Форбрац, я забыл сказать вам, что мистер Форбрац просил предупредить вас, что вечером его не будет.

Счастливое опьянение Нивы улетучилось.

– Благодарю вас, Мануэль. Войдя в лифт, она кивнула лифтеру.

Чего ради Ирвинг беспокоился? Его и так каждую ночь не бывало дома, но он продолжал делать вид, что считается с ней. Лучше бы он этого не делал. Это только напоминало ей, что их отношения становятся все хуже. Она была так занята в квартире Лолли, что ее уже не терзали мысли о том, почему Ирвинг задерживается ночь за ночью.

Догадка, что у Ирвинга появилась любовница, сейчас почти не беспокоила Ниву. Пока он не ткнет ее в это носом, она будет терпеть. От него ей нужно только одно – пусть оплатит счета. В почтовом ящике скапливалось все больше и больше посланий от разгневанной администрации магазинов. За последние месяцы конверты изменили цвет. Все чаще приходили ярко-желтые.

Нива не собиралась платить ни по одному из этих счетов. Она вообще перестала думать о них. Раньше неоплаченные счета очень беспокоили ее, но решив, что она не имеет к ним отношения, Нива по крайней мере избавилась от чувства вины. Теперь она жила в совершенно ином мире, и сообщения Ирвинга об его отлучках были за пределами этого мира.

Она вошла в квартиру и бросила связку ключей на серебряное блюдо на столике в фойе. Прижав конверт с новыми чековыми книжками к груди, Нива скинула туфли и заторопилась в спальню. Она села на кровать, все еще прижимая к себе конверт и предвкушая радость, с какой увидит чековые книжки.

Наконец она начала вскрывать его, но тут же заметила: с ним что-то не то. Похоже, его уже вскрывали, а потом заклеили на скорую руку. Щупальца страха сжали сердце Нивы. Вскочив, она поспешила в кабинет Ирвинга, отделанный деревянными панелями. В нем, как всегда, пахло лимонной мастикой для мебели и сигарным дымом. Нива подошла к заваленному бумагами столу Ирвинга, убеждая себя, что беспокоиться не о чем.

Среди груды бумаг лежала... одна из ее новых чековых книжек. Рядом с ней валялся листок бумаги: отрывной корешок ее нового счета. Она перевернула его. На обратной стороне чьей-то рукой было несколько раз написано: „Нива М.Форбрац". Ее подпись удачно подделали! Схватив чековую книжку, она перелистала ее: разумеется, первого чека уже нет. Овладев собой, Нива позвонила в информационный отдел банка, номер которого значился в чековой книжке. Она тут же убедилась, что подтвердились худшие ее опасения. Чек был уже оплачен. Она швырнула трубку.

Ирвинг! Этот подонок подделал ее подпись и снял все деньги со счета. Он даже не позаботился как следует замести следы, что почему-то особенно оскорбило ее.

Если Ирвингу позарез нужны деньги – ее это больше не волнует. Если бы его сыну, с которым он не виделся и даже не разговаривал, нужны были бы деньги для пересадки печени или мафиози требовали бы за него выкуп, даже это не оправдало бы того, что сделал Ирвинг.


Нива бывала в баре одна лишь в тех случаях, когда слишком рано приходила на встречу с Ирвингом. При этом она любезно улыбалась знакомым, объясняя, что ждет мужа, заняв уединенный столик, заказывала воду „Перрье".

Бар в Дубовом зале „Плазы" всегда казался ей каким-то особенным. В нем все было очень элегантно: высокие потолки, изысканные полированные панели на стенках и огромные окна, выходившие на Центральный парк. Посетители Дубового зала обычно были хорошо одеты и выглядели куда солиднее, чем завсегдатаи других заведений. Администрация неусыпно следила за теми, чей внешний вид внушал подозрения, например, за слишком ярко накрашенными женщинами, и уж, конечно, не допускала, чтобы их поведение выходило за рамки приличий. Но дама ее лет, в костюме из плотного светло-серого шелка, вполне может снять номер в отеле, и у нее не возникнет никаких проблем, если она в тишине захочет выпить одна коктейль в конце дня.

Когда она появилась в дверях бара, администратор слегка поклонился и сдержанно улыбнулся ей. За столиками в центре зала сидело несколько пар. Возле бара было многолюднее: позади сидящих у стойки женщин стояли мужчины.

– Я одна, – сказала Нива администратору, чуть вздернув подбородок и расправив плечи, чтобы выглядеть увереннее, хотя уверенности она не чувствовала.

– Обедать? – спросил администратор, как-то неопределенно указав направо рукой, в которой было объемистое меню.

– Просто выпить.

– За столиком или у стойки?

– За столиком, пожалуйста.

– Прошу вас сюда, мэм.

Когда он провел ее к угловому столику у окна, Нива подумала, что за стойкой она будет меньше привлекать внимание, поскольку оттуда доносились смех и разговоры.

– Пожалуй, лучше у стойки, – сказала она уже отошедшему администратору.

Он повернулся и развел руками.

– Пожалуйста, мэм, сюда. – Он подвел ее к высокому, табурету в дальнем конце бара у зеркальной стены. – Здесь вам нравится? По вечерам у нас обычно собирается много народу.

Нива улыбнулась и села.

– Прекрасно, благодарю вас. Отсюда мне все отлично видно.

– Дайте знать, если решите пообедать, – сказал он и отошел.

Нива толком не знала, что заказывать. Обычно за обедом она выпивала немного вина. Но здесь все, казалось, пили весьма крепкие напитки. Она взглянула на бокал с прозрачной жидкостью, который бармен поставил перед ее соседом. Сверху плавала долька лимона. Бокал запотел, а его грани поблескивали в полумраке бара.

Повернувшись к Ниве, бармен улыбнулся:

– Чем могу служить, мисс?

Нива заставила себя улыбнуться и посмотрела на напиток, стоявший возле ее соседа справа.

– Это мартини? – спросила она.

– Совершенно верно. Добавить джина и размешать?

Она не помнила, случалось ли ей когда-нибудь пить мартини. Нива не раз слышала шутки о том, каковы последствия таких возлияний. Хотя она не вполне понимала эти шутки, мартини казался ей чем-то опасным. Поэтому она решила, что увлекаться им не следует. Но разве повредит ей один бокал: может, наконец уляжется ярость, которую разбудил в ней Ирвинг?

Положив ногу на ногу и при этом чуть не упав с табурета, Нива ухватилась за край стойки.

– Да, я хотела бы мартини.

Она неторопливо потягивала этот ледяной напиток, слушая, как двое мужчин обсуждают какое-то шоу. Допив мартини, она почувствовала, как по всему ее телу разлилось тепло. Двое мужчин привлекли ее внимание. У них были слишком светлые для Нью-Йорка костюмы. Когда один из них, темно-русый, направился в мужскую комнату, она заметила, что у него коричневые ботинки, брюки чуть короче, чем полагается, и едва прикрывающие щиколотки прозрачные носки. Как только он вернулся, Нива снова прислушалась к их разговору. Мужчины оказались инженерами; они приехали на съезд и остановились в „Марриотт". Они были из Иллинойса и увлекались гольфом. Тот, что повыше, с темными редеющими волосами в свое время служил в морской пехоте, а в колледже они оба играли в футбол.

Когда она добивала первую порцию мартини, блондин увлеченно рассказывал, как на Второй авеню увидел в витрине картину. Продавец заломил чудовищную цену за этот холст, написанный в девятнадцатом столетии.

Нива не отрывала глаз от своего бокала, на дне которого осталась долька лимона. Чувствовала она себя прекрасно – спокойной и чуть возбужденной. Теперь-то она поняла, почему так говорят о мартини. Жаль, что она раньше не познакомилась с ним. Нет, тогда она бы давно спилась. Как бы там ни было, легкое опьянение очень приятно, можно сказать, чудесно. Надо изведать жизнь как можно раньше, начала философствовать она, чтобы к ее годам уже знать, как устроен мир, и не удивляться, сталкиваясь с мерзостями. Если бы она пристрелила Ирвинга в день их свадьбы, сегодня ее уже могли бы выпустить из тюрьмы.

Она усмехнулась этой мысли. И тут же смутившись, испуганно прикрыла глаза. Осторожно глянув вдоль стойки, она убедилась, что никто не обратил на нее внимания, но заметила, как смотрит на нее блондин. Поспешно отвернувшись, Нива увидела полный бокал, поставленный перед ней барменом.

Правый висок перестал пульсировать. Судорога, сводившая правое плечо, отпустила ее. Она чувствовала удивительный покой и умиротворение. Придется выпить вторую порцию, чтобы сохранить эти чудесные ощущения.

– Ну, как? – с дружелюбной улыбкой спросил бармен.

– Прекрасно, – просияла Нива, – но я не заказывала вторую порцию.

Бармен кивнул в сторону двух инженеров.

– Джентльмены прислали вам.

Не зная, как реагировать на это, она взглянула на мужчин. Они улыбнулись ей и приподняли бокалы.

Нива тоже улыбнулась и кивнула им. Взяв бокал, она пролила на руку несколько капель. Потом подняла его в знак приветствия так же, как это сделали мужчины. Припав к нему губами, она сделала глоток. Напиток был обжигающе холодным. Следует ли ей вступить в разговор с этими мужчинами или достаточно поблагодарить их, подумала Нива.

Пара, сидевшая между ними, расплатилась и ушла. Мужчины по-прежнему обсуждали картину. Когда она услышала свой голос, ей показалось, будто говорит кто-то другой.

– На вашем месте я не стала бы покупать этот холст.

Они повернулись к ней.

– Я знаю эту лавку. Блондин удивился.

– Вы шутите! На углу Второй и Пятьдесят третьей?

– Да, – подтвердила она, опуская бокал. – Ту самую. Все картины малюют там в задней комнате. Это что-то вроде фабрики. Вас интересуют пейзажи с горными пиками и снеговыми шапками или вы любите цветы пустыни под красным небом?

Ее собеседники с неподдельным изумлением переглянулись. Блондин чуть придвинулся к ней. В свете, падавшем из-за стойки бара, его пиджак казался почти розовым. – На той, к которой я приценивался, был лес с ручьем.

– С косулей на берегу ручья? – осведомилась она.

– Кажется, там был медведь, – смущенно ответил он. – Продавец утверждал, что эта картина, написанная в Европе, уникальна.

– Ах, да, медведь. Они обычно выставляют в витрине только одну картину с медведем. Поверьте, если вы захотите украсить свой дом изображениями медведей, они вам охотно помогут. По стенам гостиной развешаны картины, похожие как две капли воды! Я каждое утро прохожу мимо этого магазина. И там всегда картина с медведем. В городе масса туристов. Думаю, что всех косуль они уже продали.

Мужчины расхохотались. Их смех подействовал на нее как вторая порция мартини. Как приятно, когда незнакомые люди находят тебя интересной и привлекательной.

Смех затих, но блондин все еще улыбался ей.

– Вы кого-то ждете? Если нет, может быть, присоединитесь к нам?

– Пожалуйста, – поддержал его другой, отодвинув от стойки разделявший их стул. – Я хотел бы спросить вас, откуда вы так много знаете о подделках.

Нива помолчала, сделав вид, что погружена в размышления. От них исходило дружелюбие, так что ей ничего не угрожало. Они хотят поговорить об искусстве, ну что ж, в этом Нива чувствовала себя увереннее всего.

– Конечно, – сказала она. – Почему бы и нет?

Когда она соскользнула с табурета, бармен передвинул поближе к ней ее бокал.

– Я Нед, – сказал блондин, протягивая ей руку.

– А я Том, – представился второй.

– Меня зовут Нива. Еще раз спасибо за мартини.

– Вы здесь живете, Нива? – спросил Том, помогая ей усесться. – Держу пари, что да. Похоже, вы настоящая нью-йоркская леди. Ведь так, Нед?

– Принесите леди еще порцию, – попросил Нед бармена.

Ниве казалось, что потом они обедали в большом зале, примыкающем к Дубовому залу: Нед заблаговременно заказал столик. Она попросила принести ей салат, но почти не дотронулась до него. Ее спутники ели большие румяные бифштексы с кровью. Спиртное они взяли с собой, и Нива пропустила четвертую порцию мартини.

Том с трудом объяснялся с официантом, потому что Нива и Нед громко хохотали и дурачились.

Нива заметила, что Нед рассказывает старые неостроумные анекдоты, начиная каждый раз так: „Значит, входит этот парень в бар" или „Значит, привез домой моряк попугая". Она уже не раз их слышала. Но сейчас они казались ей смешными, и Нива покатывалась от хохота.

К обеду подали красное вино и шампанское. Его как будто прислали из-за соседнего столика, но Нива не была в этом уверена. Потом возле них остановилась какая-то пара. Нед схватил мужчину за руку и не отпускал его, пока не рассказал ему анекдот о горилле с поносом.

Нива пролила вино на платье и, занятая этим, не уловила, о чем говорят ее спутники. Вокруг все орали и суетились, а у нее так звенело в ушах, что она почти ничего не слышала.

Она не помнила, как подали счет, но, должно быть, потом они ушли, потому что внезапно она оказалась перед гостиницей; подъехало такси, а она все давилась от смеха, слушая шутки Неда.

Нива расположилась на заднем сиденье между Томом и Недом, которые подтрунивали над водителем. Перед глазами у нее давно уже все расплывалось, так что она не могла разглядеть его лица.

Вдруг Нива заметила, что такси мчится мимо „Тауэр Трамп". Башня сияла огнями.

– А я здесь живу, – захихикала она и повалилась на Тома, пытаясь показать ему здание. Он обнял ее за плечи.

– Ну не говорил ли я тебе, Нед? Самая настоящая нью-йоркская леди!

Она помнила толстую шею широкоплечего мужчины, стоявшего под навесом у входа. Сейчас они были в неосвещенной части города. Нед вылез из машины, держа в руке купюры; тогда перед ними опустили толстый бархатный канат, перегораживавший проход.

Она помнила, как кружилась в быстром танце под громкую музыку, доносившуюся откуда-то из темноты.

– Делай Обезьяну! – кричал Нед, перекрывая музыку. – Делай Мятую Картошку! Делай Щеголя-Цыпленка!

А Нива все танцевала.

Она помнила, как сидела за столом, в тесноте, почти на коленях у Неда. Он целовал ее в шею, а его рука под столом шарила по внутренней поверхности ее бедер.

Он запустил ей в рот язык, но в этот момент чья-то рука легла на ее плечо, и она услышала:

– Нива? Это ты, Нива?

Оттолкнув Неда, она оглянулась. Над ней, нахмурившись, стоял Джеффри.

Она не помнила, представила ли его своим новым знакомым. Скорее всего, нет.

Кажется, объяснила ему, что веселится, потому что Ирвинг украл все ее деньги.

– И галереям „Шандон" больше ничего не светит, Джеффри. Ну, не смешно ли это?

Она не помнила, что он ответил. Потом он исчез, а Нива опять стала целоваться с Недом.

Очутившись в кабине лифта, где пахло мужским одеколоном и полиролем, она вспомнила, что, будто сквозь сон, видела Джеффри, но так смутно, что она выкинула это из головы. Из маленьких динамиков в углах лифта доносилась „Лунная река", и она отдалась во власть музыки.

Когда открылись створки лифта, она увидела длинный коридор с серой от пыли ковровой дорожкой.

– Это что, „Плаза"? – пробормотала она.

– Нет, бэби, – рассмеялся Нед, крепко держа ее за локоть. – В „Плазе" мы просто пили. А это дом, наш милый дом.

Потом они пили из небольших толстых стаканчиков в комнате: телевизор был прикован к стене железной цепочкой.

Позже она лежала голая, не понимая, куда делась ее одежда, и чувствуя руки Неда на своей груди, на животе, а потом между ног. Она поняла, что это Нед, лишь узнав его запах.

Почему-то его рот оказался между ее ног, и он что-то говорил ей о том, какая она умная и веселая, как нравится ему и как пахнет. Он говорил ей, что беспокоиться не о чем, он обо всем позаботится. Он притянул к себе ее руки, чтобы она помогла ему натянуть кондом. И тогда она увидела его спину, совершенно не похожую на спину Ирвинга: прохладную, широкую и безволосую.

Должно быть, она задремала. Из соседней комнаты доносились голоса и смех. Снова почувствовав руку Неда между своих бедер, она перекатилась на спину. Он тут же снова оказался сверху и вошел в нее. Она провела руками ему по спине.

Но спина оказалась другой: такой худой, что выпирал позвоночник. Колени Неда давили на нее, а эти были расставлены по сторонам. На ступнях были носки, а покрытый латексом пенис был толще и короче.

Она куда-то плыла, но это был не сон. Она как бы плыла высоко над городом. Дышалось легко, вокруг было тихо, а небо было усеяно звездами. В руке она держала металлическую цепочку, та тащилась за ней, и когда мимо проплыл Ирвинг в светлых брюках и в фирменных белых кожаных туфлях, она, накинув цепочку ему на шею, задушила его.

Проснувшись утром в своей постели, Нива так и не могла вспомнить, как она тут оказалась.

24

Во второй половине дня, после злосчастного ленча с Ирвингом, Бэби, кипя от ярости, закончила историю о похищении. Она было решила написать правду – что этот поганец Абнер Хун не похищал девчонку, а всего лишь перекупил ее, – но „похищение" звучало куда романтичнее. Вытащив листы из принтера, она понеслась в кабинет Петры за стеклянной дверью.

Влетев туда, она швырнула на стол пачку листов.

– Может, ты хочешь показать это Джо, – изобразив смущенную улыбку, сказала Бэби. – Думаю, он решит что-то сократить. Ну скажем, на первой странице.

Петра бесстрастно взглянула на нее, чтобы не обнаруживать истинных чувств, которые она питала к Бэби. Опустив подведенные ресницы, она быстро пробежала текст и подняла палец.

– Подожди, – сказала она.

Сняв трубку, Петра нажала три клавиши.

– Джо, это Петра. Послушай вот это. – Она быстро прочитала ему материал Бэби о „похищении". Выждав несколько секунд, она повесила трубку.

– Джо сказал, что потрясающе, да? – спросила Бэби.

– Джо сказал, что хорошо, если все проверено. В первый раз услышала от него такое. Откуда ты знаешь, что эту женщину похитили?

– Можешь мне поверить, так и было.

– Человек считается похищенным, если его насильственно переместили из точки А в точку Б.

– Я знаю, что значит похищение, – сказала Бэби, и ее глаза превратились в щелочки. Порой ей нравилось врать Петре – просто так.

– То есть ты хочешь сказать, что два человека, нанятые лондонской бульварной газетой, вошли в большую больницу и покинули ее с женщиной, замешанной в грандиозном голливудском скандале? И, кроме тебя, об этом не знает никто? По-моему, в этой истории чего-то не хватает. Может, стоит проверить? М-м-м?

– Мои источники абсолютно надежны, – решительно заявила Бэби.

– Твои источники?

– Да, люди, которые вплотную занимаются этим делом.

– Не назовешь ли их имена своему редактору? – спросила Петра таким тоном, словно хотела сказать: „Ты-у-меня-дерьмо-свое-есть-будешь".

Бэби смешалась, как маленькая.

– Нет, не назову, – таким же тоном ответила Бэби.

– Ты звонила в „Лондон Газетт" и все проверила?

– Да, – отрезала Бэби. – Она у них, так они мне и сказали. И спрятана в очень надежном месте.

– Так вот, через десять минут имена твоих источников должны быть у меня на столе или материал не пойдет.

– Я хочу видеть Джо! – взбеленилась Бэби.

– Иди и повидайся с ним. – Петра развела руками, давая понять Бэби, что снимает с себя всякую ответственность, а значит, материалом займется кто-то другой.

Бэби схватила распечатку и вылетела из кабинета.

– Не могу, не могу, не могу, – бормотала Бэби, спеша по коридору. – Корова, корова, огромная жирная корова!

Когда она ворвалась в кабинет Джо, тот удивленно поднял глаза.

– Вы с Петрой снова поцапались?

– Джо! – взвизгнула Бэби. – Она хочет, чтобы я назвала источники, а я обещала...

– Полагаю, основной источник – твой новый хахаль, Ирвинг Форбрац.

Бэби уставилась на свои туфли.

– Ты знаешь об этом? – робко спросила она. Джо откинулся на спинку кресла и улыбнулся.

– Очнись, малышка. „Двадцать один", „Ле Серк", ты показала себя во всем блеске. – Он выразительно поднял руку и почти продекламировал заголовок: – „Почему у девочки-репортера такое внимательное лицо, когда она сидит в лучшем банкетном зале города с одним из самых влиятельных женатых пресс-агентов и юристов?" Слово „женатый" подчеркнуть.

– Не в этом дело, Джо. Он – потрясающий источник.

– Он, наверно, рассказывал тебе много интересного в номере Яна Макколи?

У Бэби отвалилась челюсть, и она села.

– Откуда ты знаешь об этом номере?

– В этом же доме принимает мой дантист. Не случись мне на прошлой неделе ставить пломбу, я бы и не узнал.

Бэби вздохнула.

– Можно присесть?

– Ты уже сидишь.

– Так ты поставишь материал? Я думаю, он весьма острый.

– Едва ли Ирвинг так считает. Ты выставила его идиотом.

Бэби пожала плечами.

– Меня это не волнует.

– Ты проверила данные в „Газетт"?

– Ага!

– У Абнера Хуна?

– Все совпадает.

– Воображаю! Я слышал кое-что о вас после приема у Гарнов.

– О, – она отвела глаза и откашлялась. – Вот как? Так как же с моим материалом? Он слишком хорош для паршивой „Виноградинки", правда.

– Поэтому я и тисну его. У нас проблемы с первой полосой. Кстати, гвоздя номера сегодня нет. Твой текст будет хорошо смотреться, если ты немного почистишь его и сделаешь выразительнее. Напомни об истории с Кико Рамом. Звякни родителям девчонки, пусть они что-то скажут. Намекни, как и почему англичане выкинули такой номер. Ты знаешь, что делать. А я распоряжусь насчет фотографий.

Бэби с восторженным воплем вскочила с кресла и попыталась через стол дотянуться до Джо.

Тот отпрянул к окну.

– Еще шаг, я вызову охрану, чтобы охладить твой пыл.

Бэби выпрямилась и одернула платье.

– Спасибо, Джо, – тихо сказала она. Джо улыбнулся.

– Всегда пожалуйста, Бэби. Материал в самом деле хороший. И меня не волнует, как ты его раздобыла. Ты – профессионалка.

Бэби, покраснев, повернулась к дверям.

– Бэби? И еще...

– Да, – она остановилась, вдруг решив, что он передумал.

– Прости, что был не слишком любезен, когда ты просила взять тебя на панихиду. В тот день у меня голова шла кругом.

Бэби усмехнулась.

– Как тебе мое маленькое выступление?

– Все было о'кей, Бэби, – медленно сказал он. – Но на вульгарной латыни оно прозвучало бы куда лучше.

25

В четверг утром Кик проснулась рано, смутно ощущая предстоящие заботы, которые свалятся на нее днем. Статью для Джо она закончила, но теперь ее ждало дело, с которым, по утверждению Нивы, может справиться только она. Ее ждал непосильный труд очистить спальню от личных вещей Лолли. Это была единственная комната, в которую рабочие отказались входить. Они с грохотом таскали вещи в нижних комнатах, пока она, забаррикадировавшись в кабинете, заканчивала материал. Время от времени Нива, чтобы не беспокоить ее, совала под дверь записки, спрашивая, что она собирается делать с тем или иным предметом. Грузчики не хотели их выкидывать без ее разрешения.

Приготовив кофе, Кик отправилась в спальню Лолли, чтобы наконец приняться за дело. Работа отвлечет ее, пока она ждет известий от Джо.

Она расположилась за старым массивным туалетным столом в спальне Лолли, вытянула средний ящик и устало вздохнула, увидев, что там находится. Остальные ящики производили такое же тяжелое впечатление. Они были забиты старыми коробочками пудры „Скромная девушка", тушью для ресниц „Смуглая леди", заколками для волос, окаменевшей губной помадой, давно изменившей цвет. Все слиплось, склеилось, покрылось налетом, припорошенным розовой пудрой. Она сгребла все это в огромный мешок для мусора и вытерла руки о старые джинсы.

Сначала она откладывала то, что еще могло когда-нибудь пригодиться. Ей попадались пакеты с надеванными чулками, коробочки и футлярчики с накладными ресницами, ногтями, с мозольным пластырем, флакончики с лаком для ногтей и духами. На верхней крышке комода она обнаружила странную старую статуэтку, сдернув украшение из бисера, которое набросила на нее Лолли. От такого количества барахла Кик замутило. Ее донимал крепкий запах любимых духов Лолли, терпкий восточный аромат. Эти духи создала специально для Лолли Элизабет Арден. Когда Лолли была жива, этот запах казался приятным. Но после ее смерти внушал отвращение.

Работая над статьей, она ощущала, что этим запахом пропитаны все документы, дневники, заметки и старые фотографии – все, что Кик разыскала в завалах на третьем этаже, когда пыталась выстроить хронологическую таблицу творческого пути Лолли. В заметках Лолли сохранились наброски о каждом более или менее известном человеке последнего тридцатилетия. Попадались замечательные фотографии: пожелтевшие и обтрепанные по краям, они все же давали представление о прежней Лолли.

На одной из них Лолли наступила своей туфлей на высокой платформе на ногу Шейлы Грэхем, когда соперницы пробивались к взлохмаченному Полу Маккартни. На другой Лолли с блокнотом в руках сидит рядом с Марлоном Брандо. А вот здесь Лолли с Норманом Мейлером, Ричардом Бартоном, Труменом Капоте, Леонардом Бернстайном, Брижит Бардо и со всеми президентами, начиная с Эйзенхауэра. Здесь Лолли на палубе корабля в шезлонге между графом и графиней Виндзорскими. И наконец, Лолли с Ирвингом Форбрацем и Джули Экснер, подругой Джона Кеннеди.

Из всего этого Кик пыталась построить убедительную повесть, тщательно избегая упоминания о своих отношениях с Лолли. Закончив материал, она перепечатала его и прочитала еще раз. Он ей понравился. Один из лучших ее текстов. Она аккуратно положила страницы в самый чистый конверт, который ей удалось найти, и позвонила в службу срочной доставки.

С тех пор прошло больше суток. Если Джо собирается поставить материал в воскресный номер, до конца дня он должен объявиться.

Кик перешагнула через пластиковый мешок для мусора, забитый обувью, которую предстояло отправить в магазин для бедных, и высунулась в окно взглянуть на Тельму. Она коснулась ее бедра, словно давая понять, что ей не хватает общения с бетонной подругой. Холодный воздух заставил ее поежиться. К удивлению Кик, порыв утреннего ветра принес с собой дыхание осени.

Она любила осень, предвещавшую начало новой жизни. Новые платья, новые карандаши и книги, новые классы, новые друзья. Она впервые увидела Париж осенью. Когда она наконец выбралась из своей квартиры после тех ужасных шести месяцев и, взяв такси, отправилась в этот странный старый дом над Центральным парком, чтобы навсегда забыть о Лионеле Малтби, тоже близилась осень.

Приглушенный звонок телефона заставил ее вскочить. Вылетев из спальни, она помчалась к телефону: в доме не было отводных трубок. Должно быть, это Джо.

Лавируя между ящиками в кабинете, она подбежала к столу.

– Простите, Кик, – сказал Джо.

Кик села, отупев от охватившего ее страха.

– Вы извиняетесь, – пролепетала она.

– Мне в самом деле понравился материал. В самом деле, – повторил он.

– Ну ла-адно, – протянула она, стараясь сохранить остатки самообладания.

Значит, Джо зарезал ее материал. Не в первый раз издатели отвергают ее работу. В газете время от времени это случается, сколько раз это бывало в „Четверти часа". И не стоит осуждать Джо, ему ведь невдомек, что он порвал ее билет в настоящий мир.

Она молча слушала его слова о том, что материал отличный, просто потрясающий, что она „чертовски хороший литератор" и что совсем не он принял решение завернуть его.

– Вы можете сказать мне, кто его зарезал?

– Это неэтично. Кик промолчала.

– Кик? Где вы? – спросил он.

– Вишу на волоске, – вздохнула она.

– Если бы это попытался сделать кто-то другой, я мог бы остановить его.

– О чем вы говорите, Джо?

– Это был издатель, – мрачно признался Джо.

– Таннер Дайсон? А я-то думала, что именно он хотел первым делом увидеть мою статью.

– Так и было. Но теперь он решил включить большой материал о своей жене.

– Как трогательно, – саркастически заметила она.

– Больше чем трогательно. Это чистое хамство, готов поспорить...

– Что же такое она сделала? Рассказала, как сама украсила свою яхту парусами из пестрого ситца? – с горечью спросила Кик.

– Ну, ну, – откликнулся Джо.

– Простите, Джо. Я так разочарована... и так устала от всего этого. А нельзя ли поставить материал в другой номер?

– Хм... сомнительно. Общество журналистов планирует выпустить мемориальный номер именно в следующем месяце. Мы собираем все, что должно быть сказано в день, посвященный Лолли. Жизнь продолжается, Кик. Что еще я могу вам сказать?

Кик глубоко вздохнула. Ей не хотелось спорить с Джо. Он делает свое дело.

– Мне просто интересно, Джо. Что же такое сотворила обаятельная и талантливая миссис Дайсон, чтобы пробиться в номер?

– Она работала в журнале „Восхитительная пища". А Таннер тесно связан с одним из супермаркетов, которые поставляют нам рекламу. Можно догадаться: миссис Таннер в вечернем платье готовит моллюсков в своей новой норвежской керамической печке или миссис Таннер в жакете сервирует стол на террасе.

– Я понимаю, что мне стоило бы научиться готовить, – сказала Кик, радуясь, что им не приходится вести этот разговор лицом к лицу. Ее нижняя губа дрожала.

– Боюсь, это ничего не меняет, малышка, но не думаю, что все дело тут в кулинарии. Вы помните публикации в газетах пару лет назад о Джорджине Дайсон? Из нее пытались сделать роковую женщину. На самом же деле она очень мила.

– Да как я могу испытывать к ней добрые чувства, если у меня их нет? – обиженно сказала Кик.

– Послушайте, – бодро произнес Джо. – Я чувствую себя ответственным за все это. Разрешите мне хотя бы развеселить вас. Может, пообедаем?

Кик бросила взгляд на царивший вокруг беспорядок.

– С удовольствием, от этого хаоса у меня крыша едет.

– Значит, позвоню в шесть, – обрадовавшись, сказал Джо. – Не принимайте все это слишком близко к сердцу, Кик. Может, удастся продать материал в какой-то другой журнал.

– Конечно, Джо, конечно, – устало согласилась она. – Пока.

Кик не была завистлива. Никто никогда не уходил от нее к другой женщине. Ей никогда не отказывали в работе, отдав предпочтение кому-то более способному, умному и толковому. В ее жизни было не так уж много мужчин, а те, с кем она была близка, никогда не унижали и не обманывали ее. История ее непродолжительных отношений с Лионелем была исключением из общего правила. Но что-то случилось. Неужто она потеряла чутье? Хватит ли у нее сил начать все сначала? А может, люди слишком буквально воспринимают ее имя[4] и, произнося его, испытывают подсознательное желание дать ей по башке?

Когда телефон зазвонил снова, она с трудом заставила себя снять трубку. А ведь день только начинается. Может, худшее еще впереди.

– Кик, это Нива. – Голос как-то странно дрожал.

– Привет, Нива. Приедешь?

– Едва ли, – тихо ответила Нива.

Что-то не так. Кик взглянула на часы: начало десятого.

– Все в порядке?

– Нет. У меня тяжелое похмелье.

– У тебя, Нива? Ты не казалась мне выпивохой.

– Я и не пью. Просто... – Голос опять дрогнул, и она не закончила фразу.

Кик собралась с силами. Правда, Нива замужем за самым гнусным подонком, но она была симпатична ей, и Кик не могла слышать, как она плачет.

– Нива, в чем дело? – спросила Кик.

Та долго молчала. Кик слышала только приглушенные всхлипывания.

– Я не смогу организовать этот аукцион, – проговорила наконец Нива.

– Как? Почему?

– Случилось нечто ужасное.

– Нива, – задохнулась Кик. – Что?

– Муж подделал подпись на одном из моих чеков. Я разорена и не могу даже оплатить счета, которые выписала.

– Боже мой! Ирвинг? О, Нива, даже не верится! Кик была потрясена. Она давно уже поняла, что в деловых отношениях Ирвинг ведет себя как отъявленный мерзавец, но украсть деньги у жены?! Это уж слишком... такое предательство... прямо как Лионель. Это привело Кик в такое смятение, что она едва улавливала слова Нивы.

– Не знаю, что делать. Завтра надо платить за машины. Я и так уже запоздала выписать чек оценщику. Понимаю, что это не твои проблемы, Кик, но мне кажется, что я схожу с ума.

Так же, как Лионель, Ирвинг мимоходом сломал жизнь женщины, преследуя свои цели. Но ведь Нива – жена Ирвинга, а не подружка! От этой мысли Кик пришла в ярость.

– Нива, перестань плакать и скажи мне, где Ирвинг? – потребовала она, едва удержавшись, чтобы не назвать его „подонком".

– Не знаю. Его всю ночь не было дома. Может, у него в самом деле большие неприятности, раз он пошел на такое, но у меня вся жизнь рухнула.

– Джеффри знает?

– О, Господи, Джеффри! Может, и знает. Прошлой ночью я видела его и, кажется, что-то ему говорила. Я в таком отчаянии, что даже не могу ему позвонить, – сказала она, стараясь не всхлипывать. – Он так верил в меня, считал, что я взрослый серьезный человек, а я так подвела его. Я подвела и его отца. А он гордился и Джеффри, и нами обоими.

Кик говорила медленно и веско, стараясь подействовать на Ниву.

– Нива, ты одета?

– Я в свитере. А что?

– Отлично, выходи на улицу, хватай такси и мчись сюда. Сразу. Сию же минуту. Я еще толком ничего не знаю, но надо разобраться. А затем найдем Ирвинга.

26

Впав в депрессию, Джорджина считала, что, хорошо поев, можно излечиться от нее. Так было раньше. Теперь она не ела, а готовила... готовила и готовила. В четверг, к десяти тридцати утра, она уже приготовила шесть подносов с печеньем; казалось, она успокоилась, но вдруг ее снова стало колотить. На столе остывал кофейный торт, еще одно средство для успокоения нервов; она принялась печь его на рассвете. Когда стрелки часов показали девять и она поняла, что Рона Фридман уже у себя в кабинете, лишь приготовление лимонного мусса и паштета из печенки удержало ее от того, чтобы немедленно позвонить.

Закончив все, она хотела засунуть свои изделия в холодильник в буфетной, но оказалось, что он забит. Она стояла, разглядывая шедевр кулинарного марафона, который начался в то утро, когда Таннер предложил Ирвингу Форбрацу заняться продажей ее рукописи. Слава Богу, что ей надо опекать больных СПИДом: она должна отвезти им все эти изделия.

Присев у обеденного стола на кухне, она начала бороться с искушением позвонить. Битва проиграна, наконец решила она. Лучше узнать хоть что-то, чем оставаться в неведении.

А что, если Ирвингу не удалось заключить сделку? После того вечера, когда она завела с Таннером разговор о книге, на эту тему не было сказано ни слова. Правда, на следующий день Таннер позвонил ей из офиса и посоветовал „не забивать глупостями хорошенькую головку". Ирвинг возьмет все на себя и заключит для нее отличный договор.

К концу дня, когда от Роны, которая могла хотя бы сообщить, что получила ее рукопись, звонка так и не последовало, Джорджина всерьез разволновалась. А что, если Рона после разговора с Ирвингом глубоко оскорбилась и бросила ее рукопись в мусорную корзинку? Она знала по опыту работы в журнале, как сетуют редакторы, что литературные агенты донимают их своей навязчивостью и требованиями. Может, так случилось и в „Уинслоу-Хаус"? А что, если рукопись потеряли на почте или доставили не по тому адресу? Что, если?.. А что, если?.. Она не могла больше вынести неопределенности.

Решившись, она потянулась к телефону.

– Мисс Рону Фридман, пожалуйста.

– Я слушаю.

– Рона... это Джорджина. Джорджина Холмс, – добавила она, надеясь, что Рона вспомнит минувшие дни.

– Джорджи! Ну и ну! Просто великолепно!

Как ты? Я так рада, что ты позвонила. Я получила твою рукопись и собиралась звонить тебе. Честное слово, но... дело в том... словом, я жду... – Рона запнулась, будто от смущения, и не смогла закончить фразу.

– Мне нужно было позвонить тебе прежде, чем высылать рукопись.

– Да нет... нет же, послушай, никаких проблем.

– Мне просто хотелось узнать, успела ли ты просмотреть ее.

– Конечно, я просмотрела ее. То есть прочитала. Всю. Я рада, что ты вспомнила обо мне.

Не по себе, как у дантиста, подумала Джорджина. Почему Рона говорит так скованно, словно ее подслушивают.

– Ну и как? Что ты об этом думаешь? – наконец спросила Джорджина, ненавидя себя за то, что ей приходится задавать такие вопросы.

– Послушай, Джорджи, – полушепотом сказала Рона. – Ей-Богу, я сейчас не могу обсуждать это с тобой. Поскольку тут замешан Ирвинг, все ушло у меня из рук.

У Джорджины упало сердце.

– Ох, – вздохнула она. – Это не я придумала, Рона. Мой муж – приятель Ирвинга и твоего босса. Я могу попросить Ирвинга держаться в стороне, если он тебе мешает.

– Брось, Джорджи, не надо, – с притворным ужасом сказала Рона. – Ты и так повысила мой рейтинг в конторе. Шеф не подозревал о моем существовании, пока ты не прислала рукопись лично мне. Кроме того, насколько мне известно, речь идет о гонораре порядка ста тысяч. Я полагала, что кто-то тебе уже звонил. Неужели с тобой никто не связался?

Что же там происходит такое, о чем Рона знает?

– А кто мне должен был позвонить? – ничего не понимая, спросила удивленная Джорджина.

– Ну, хотя бы Ирвинг. Он же твой агент.

– Разве он разговаривал не с тобой?

– Ну, я всего лишь мелкая сошка, Джорджи. Я получаю почту и читаю ее до рези в глазах. Я предлагаю начальную цену, но при таких договорах разговор идет напрямую с шефом.

Джорджина изумилась.

– Прости, Рона, надеюсь, ты не сердишься на меня?

– Что за чушь, Джорджина, конечно же, нет. Все отлично.

– Нет, не отлично! – невольно крикнула Джорджина. У дверей раздался звонок, потом послышался голос Сельмы. Подняв глаза, Джорджина увидела на пороге горничную. – Рона, когда все образуется, я хотела бы пригласить тебя на ленч. Пообещай, что придешь.

– Конечно, Джорджи, с удовольствием. Мы давно не виделись.

Джорджина, крайне неудовлетворенная, положила трубку и посмотрела на горничную.

– В чем дело, Сельма? – со вздохом спросила она.

– Там пришли какие-то люди из газеты, миссис Дайсон, – ответила Сельма. – Репортер и фотографы. Они спрашивают, где им расположиться.

Джорджина растерялась.

– Какие люди? Я никого не жду. Сельма указала на дверь.

– Ну, с камерами и прочим.

Джорджина поднялась из глубокого кресла, стоявшего у стола Таннера, и, раздраженная, направилась в холл. За аркой, в дальнем конце холла, она увидела трех мужчин в синих джинсах. Они устанавливали штатив для камеры на светлом ковре. Из окна, выходящего на террасу, выглядывала женщина с диктофоном.

– Сельма, кто эти люди? – разволновалась Джорджина. – Почему вы впустили их?

Сельма растерялась.

– Они сказали, что мистер Дайсон прислал их сделать снимки для журнала.

С трудом сдерживая раздражение, Джорджина попросила Сельму угостить их охлажденным чаем и передать им, чтобы они подождали. Закрыв за собой дверь библиотеки, она кинулась к телефону и связалась с секретаршей Таннера. Та сказала, что попытается разыскать шефа. Он где-то в редакции „Курьера", но где именно, никто не знает.

Он наконец подошел к телефону, взволнованный и недовольный.

– Таннер, дорогой, – сказала Джорджина, изо всех сил стараясь сохранять спокойствие. – Тут какие-то люди из „Курьера", фотографы и репортер. Они говорят, что это ты их прислал. Что происходит?

– Дорогая, я был ужасно занят и забыл сказать Надин, чтобы она предупредила тебя. Полагаю, что хороший материал в воскресном выпуске позволит выгоднее продать твою книгу. Мортон намекнул, что речь идет о шестизначной цифре.

– И у тебя тут же нашлось свободное место в воскресном номере? – съязвила она.

– Ну, мы кое-что передвинули, – весело отозвался он. – Я подумал, что такую возможность нельзя упускать.

– Понимаю.

– Они хотят сфотографировать тебя на кухне, дорогая, – сказал он. – Надеюсь, у тебя есть под рукой что-нибудь для выразительных снимков.

Изумленной Джорджине казалось, что ее подхватила и куда-то влечет неведомая сила. Сначала Рона, теперь вот это. Такого она уже не может вынести.

– Да, – механически, как робот, ответила она. – У меня здесь есть кое-что для выразительных снимков. У меня есть лимонный мусс, много пирожных, кофейный торт и паштет из гусиной печенки. Это сойдет, Таннер?

– Великолепно, дорогая. Я должен бежать. Позвоню попозже, и ты расскажешь, как все прошло.

Джорджина застыла на месте, держа в руке телефонную трубку. Почему она ничего не сказала? Почему даже не возразила? Она вообще не готова к тому, чтобы ее фотографировали. Волосы в беспорядке, в доме нет живых цветов, поскольку она не успела послать Гровера на рынок.

Конечно, Таннер старается ей помочь, пуская в ход влияние и связи, чтобы содействовать ее успеху. Почему она ничего не сказала ему об этом? Почему не убедила его, чтобы он не подвергал ее таким испытаниям?

На самом деле она понимала почему. Она поступала так потому, что в душе продолжала чувствовать себя все той же толстушкой, почти без друзей и с весьма неопределенным будущим. Она до сих пор считала, что не заслужила права называться миссис Таннер Дайсон. Но раз уж такое случилось, она должна испытывать только благодарность.

Из гостиной она слышала, как люди из „Курьера" спрашивали у Сельмы, где электрические розетки и какое напряжение на террасе.

Она окинула взглядом кухню. Сельма и Гровер уже успели убрать следы ее стряпни, горшки и кастрюли. Все, как всегда, сияло такой безукоризненной чистотой, словно она не трудилась здесь с самого рассвета. Позже Гровер погрузит в фургон все, что она приготовила, и отвезет на кухню в отделение для больных СПИДом.

Причесавшись и подкрасившись, она посмотрела на себя в стеклянную дверцу шкафчика. Пора идти фотографироваться и делать все то, чего хочет от нее Таннер. Она должна доставлять ему удовольствие. Завтра она зажарит и поставит в холодильник индейку. Нет, она сделает настоящий обед ко Дню благодарения. Его можно хранить в морозильнике хоть два месяца. Затем она испечет сладкое: ореховые пирожные, тыквенный пирог, вишневый, черничный. Она думала о пирогах, направляясь в гостиную, и широко улыбнулась ждавшим ее репортерам.

27

Бэби сидела на заднем сиденье такси. Направляясь в центр, она перечитывала свой материал, желая убедиться, что он напечатан в газете без поправок и изменений. Джо разверстал его на всю первую полосу. Фотоотдел раздобыл откуда-то выразительный снимок грудастой Моники Шампань. Наверно, из лос-анджелесской „службы сопровождения". Джо знал, что не снимки домов, снесенных ураганом „Эндрю" во Флориде, а такая врезка на первой полосе позволит продать почти весь тираж.

Внизу страницы были два небольших снимка – Абнера Хуна и Ирвинга Форбраца в смокинге. Под одним из них было написано: „Выдающийся юрист Ирвинг Форбрац представляет интересы жертвы похищения". Под другим: „Замешан хроникер из Лондона. См. стр. 4".

Бэби развернула эту страницу.

„Дама из Лос-Анджелеса обвиняет ТВ-идола Кико Рама в покушении на убийство; он сбросил ее с балкона мотеля в прошлом месяце, после чего она была похищена из больницы Лос-Анджелеса. Вследствие этого дерзкого поступка может начаться трансатлантическая юридическая борьба за право публикации ее истории".

Бэби раскрыла следующую страницу, чтобы посмотреть, нет ли там продолжения.

Она была разочарована, обнаружив продолжение под телевизионной программой.

„В заявлении, сделанном вчера Ирвингом Форбрацем, известным нью-йоркским адвокатом, связанным со средствами массовой информации, сообщается, что лондонское издание „Газетт" похитило мисс Шампань, узнав, что в ее записной книжке, переданной в департамент полиции Лос-Анджелеса, содержатся имена некоторых выдающихся персон, принадлежащих к британскому высшему обществу. По данным источника, осведомленного о ходе переговоров, которые ведутся по поводу публикации истории мисс Шампань..."

„А этот источник – я, – ухмыльнувшись, подумала Бэби. – Как забавно быть своим собственным источником".

.....Адвокат Форбрац передал эксклюзивные права на публикацию истории мисс Шампань американскому суперконцерну средств массовой информации вскоре после того, как мисс Шампань перенесла травму. Представитель „Уорлд" сказал, что они не знают о местонахождении мисс Шампань и пытаются связаться с мистером Форбрацем с целью получить подтверждение своих прав на данную публикацию.

Светский хроникер лондонской „Газетт" Абнер Хун утверждает, что его несправедливо подозревают в причастности к этой истории. Вчера днем Хун сообщил „Курьеру": „Я не имею ни малейшего представления ни о каком „похищении". Я никогда не слышал о мисс Шампань, и мне почти незнакомо имя Кико Рама".

В ответ на замечание, что телевизионные серии с участием Кико Рама вот уже два года идут по британскому телевидению, Абнер Хун заявил, что „никогда не смотрит телевизор".

Связаться с мистером Форбрацем и получить его разъяснения не удалось. В офисе мистера Форбраца сообщили, что его нет в городе и они готовы предложить его заявление".

Бэби сложила газету и глубоко вздохнула. Скорее бы эта история дошла по факсу до Абнера. Вот уж он взовьется, когда прочтет свои высказывания, сочиненные ею от первого до последнего слова! Но сделать уже ничего не сможет.

Она снова раскрыла газету.

– Проклятье! – пробормотала она. Все же вычеркнули строчки, которые она исподтишка вписала в полосу. Сразу же после дурацкого утверждения Абнера, что он не смотрит ТВ, Бэби вставила: „Мистер Хун недавно посетил Нью-Йорк, чтобы выяснить, как светское общество относится к новейшему оружию в борьбе за непревзойденную красоту, названному обработка в стиле Венеры".

Вписывая эти строчки, она прекрасно понимала, что, скорее всего, их вычеркнут, но решила попытать счастья. Ну и пусть, подумала она, найду и другой способ намекнуть Хуну, что знаю обо всех его проделках, связанных с этими Венерами. Ему, как и Ирвингу, следует понять, как она действует, когда ей врут. Она может обойтись и без Абнера, поскольку ее материалы идут на первой полосе, да еще с продолжением.

Потом она откинулась на сиденье, поглядывая в окно всякий раз, когда машина снижала скорость.

Почти все афишные тумбы были обклеены портретами с выдающимся бюстом Моники Шампань.

Где бы ни был Ирвинг, ему придется почесаться. Теперь он представал полным идиотом в глазах всех клиентов. Ребята из „Уорлд", должно быть, уже волнуются. Скоро до них дойдет, что он растратил весь аванс, не отдав клиенту ни цента.

Груди Моники сопровождали Бэби по всему коридору, пока она шла к себе. Несколько голов приподнялось.

– Отлично сработано, Бэби!

– Классный материал, малышка!

Обычно мужчины, мимо которых она проходила, отпускали ей комплименты по поводу ее задницы или бюста. Другие даже не смотрели на нее.

Да имела я их всех, подумала Бэби и еще увереннее застучала каблучками. Да провалиться бы им всем! Она еще им покажет. Бэби догадывалась, что не обретет популярности в редакции. Ну и плевать! Скоро они изменят мнение о ней. Как сказала мудрая Элизабет Тейлор: „Нет лучшего дезодоранта, чем аромат успеха".

На краю стола лежала свернутая полоса из факса. Развернув ее, Бэби обнаружила текст Абнера: „Видел твой материал. Я в полном недоумении, Бэби. Позвони как можно скорее. С любовью – взволнованный Абнер".

– Не повезло тебе, старый перечник, – проворчала она, скомкав полоску факса и швырнув бумагу в корзинку.

Неожиданно перед столом Бэби возникла Петра Вимс.

– Звонил Таннер Дайсон, поздравлял тебя с выходом материала, – ровным голосом сказала она.

– Кому звонил Таннер Дайсон?

– Мне. Но я подумала, что тебе будет приятно узнать об этом.

– Он считает, что я оглохла? Он не мог позвонить и поздравить меня лично?

– Я пока твой босс, Бэби.

– Я бы предпочла сама с ним поговорить, – сказала Бэби. Едва только ей в руки попала история Лопес, Бэби поняла, что час ее пробил. Если она хочет получить место Лолли, надо ковать железо, пока горячо.

Петра ткнула пальцем в телефон.

– Как связаться с ним, ты знаешь. Звони сама. – Она, видно, считала, что Бэби не рискнет.

– Я хочу повидаться с ним, – надула губки Бэби.

Петра пожала плечами.

– Запретить я не могу, – сказала она, направляясь в свой кабинет.

– Подожди. Не можешь ли ты позвонить ему и попросить, чтобы он встретился со мной?

Петра повернулась к Бэби с самым надменным выражением.

– Ты... должно быть... шутишь.

Бэби прищурилась, в упор глядя на Петру.

– Если ты этого не сделаешь, то я расскажу первому же человеку, которого встречу в туалете, что видела, как ты воровала вещи в магазине „Сакс".

– Ты... что? Что ты несешь?

– Ты знаешь, – многозначительно ответила Бэби.

– Байер, у тебя, видно, размягчение мозгов, если ты несешь такой бред. Я не была у „Сакса" уже пять лет. – Петра была вне себя от ярости.

– Но этому поверят, когда пойдут слухи, м-м-м? Ты же знаешь, как это срабатывает, не так ли, Петра? Вспомни, как ты распространяла слухи обо мне и Джо Стоуне. Потом они разлетятся по всему издательству. – Бэби изобразила пальцами трепыхание птичьих крыльев.

– То были не слухи, и ты это знаешь! – рявкнула Петра.

– Успокойся, – небрежно сказала Бэби. – А теперь, с твоего разрешения, я удаляюсь в дамскую комнату.

– Ладно, ладно. Я позвоню Дайсону. Но клянусь тебе, Байер, ты за это заплатишь.

– Спасибо, радость моя, – оживилась Бэби, взбивая прическу. – Попроси его принять меня как можно скорее, ладно? Полагаю, что у него нет отбоя от звонков. И кроме того, теперь я эксперт по делу Моники Шампань.

Когда Петра вылетела, Бэби попросила, чтобы ее ни с кем не соединяли.

Она очистила стол от лишних бумаг и сделала несколько звонков, чтобы собрать материал для завтрашнего номера. К полудню Петра, не желая встречаться с Бэби, прислала ей записку, что издатель готов принять Бэби в своем кабинете в десять часов следующего утра.

Бэби, охваченная возбуждением, решила, что сегодня она уже наработалась, и выплыла из редакции. Ей нужно было время, чтобы почистить перышки, отполировать коготки, купить новую одежду и подготовить несколько копий той самой бумаги, подпись под которой у нее вырвали „буквально силой". Она должна быть при ней, когда Бэби встретится с Таннером, – на случай, если разговор отклонится от намеченного ею курса.

28

Ирвинг открыл было глаза, но тут же закрыл их, ибо в висках мучительно пульсировала боль. Потолок спальни в его апартаментах был гладким, цвета бледной поганки. А тот, на который он смотрел сейчас, был украшен лепными розами и листьями, соединенными гипсовыми лозами и лентами. Посреди потолка висела большая хрустальная люстра.

Под искусственными резцами верхней челюсти он нащупал языком болезненное место. Во рту был такой вкус, словно он жевал сигары. Да еще этот шотландский виски; он явно перебрал накануне.

Не открывая глаз, он провел рукой вдоль тела: на нем была верхняя одежда. Тут он начал припоминать. Он лежал на диване в комнате Эда Салливана в клубе „Монахи" на Пятьдесят пятой улице Ист-сайда.

Господи, подумал он, как же я сюда попал? Преодолевая боль, он приподнял голову и посмотрел, закрыта ли дверь. Члены клуба вели себя здесь весьма раскованно, но провести ночь в клубе – такого еще не случалось. Должно быть, он надрался в стельку, если не помнит, как попал сюда.

Все сразу заболело, едва он попытался сесть. Ирвинг посмотрел на ковер, по привычке нащупывая обувь. Слабый свет пробивался из-за зашторенных окон.

Медленно, какими-то обрывками, он стал припоминать последние двадцать четыре часа, когда им владели страх и беспокойство.

Он припомнил ленч с Бэби в среду; телефонный звонок хитрой мамаши Марии. Бэби жутко взбеленилась в тот самый момент, когда официант принес их заказ. С чего это она вышла из себя? Что-то связанное с Нивой.

– Проклятье! Нива, – простонал он, уронив голову на руки. Все казалось так просто, а теперь он сходит с ума.

Все лето Вивиан предупреждала, что его могут ждать финансовые трудности, а он не обращал на это внимания. Всегда подворачивалась какая-то сделка или он находил способ обобрать Питера, чтобы расплатиться с Полом. Постепенно он понял, что Вивиан была права.

Их дом в Хэмптоне – прорва, куда уходят деньги. Его недвижимость в пригороде не стоила и половины того, что он выложил за нее. Апартаменты в „Трамп Тауэр" слишком дороги, чтобы оплачивать их. В середине восьмидесятых, когда он приобрел их, они казались удачным помещением капитала, но сейчас выкладывать десять кусков в месяц весьма нелегко. Машина с водителем, рестораны и счета из клуба. Одно к одному.

Все, что он мог продать, постепенно ветшало. Он почти не занимался юридической практикой, но бездну времени поглощали различные сделки, связанные со скандалами в масс-медиа, и участие в телевизионных ток-шоу. Он боялся подумать о том, как рассчитываться со Службой внутренних доходов.

Делом Марии Лопес он стал заниматься от полного отчаяния. Он ухлопал на него слишком много сил и средств, надеясь на удачу.

Из-за романа с Бэби все окончательно пошло вразнос. До этого он занимался дюжиной дел одновременно, успевая, как „скорая помощь", провернуть все. Глупее всего то, что он откровенничал с Бэби. Если бы он пользовался услугами тех же ничтожеств, как и прежде, все сошло бы ему с рук. Но связаться с Бэби, не преминувшей пустить в ход все, что услышала от него, было фатальной ошибкой. Теперь ей плевать на него, ибо цель Бэби – удовлетворить свои непомерные амбиции. Это не женщина, а заряженное ружье, которое в любой момент может отстрелить ему яйца.

После того как она вылетела из ресторана, он вернулся в офис и стал названивать всем, чтобы возместить сорванную сделку с „Уорлд". Он должен раздобыть деньги до того, как они узнают, что Мария исчезла.

Как же унизительно оказаться в таком положении из-за сравнительно ничтожной суммы. Несколько тысяч почти ничего не значили для него. Обычно они хранились у него в офисе на всякий случай, но их давно уже не было. Деньги пошли в дело – отчисления, гонорары. У него было в запасе несколько дней, пока эти крутые ребята из „Уорлд" не выяснят, что произошло, но рисковать не стоило. Они слишком хорошо знали, как он работает. Он должен раздобыть эти семьдесят пять кусков немедленно, потому что пластиковые карточки пустить в ход нельзя.

К двум часам он убедился, что все его старания напрасны. Вымотанный, не знающий, что делать дальше, он вернулся домой вздремнуть и сделать еще одну попытку. В холле швейцар протянул ему почту. Там была неизменная пачка счетов, какие-то каталоги и толстый конверт из банка на имя Нивы. Заинтересовавшись, он заглянул в него.

Все оказалось так просто!

Он даже не подумал о том, какого черта Нива перевела двадцать пять тысяч на новый счет. При виде чековой книжки у него закружилась голова. Двадцати пяти кусков, конечно, не хватит, чтобы расплатиться с Каско, но, черт побери, ему непременно повезет за игорным столом у „Монахов". Он успел в банк как раз перед закрытием.

Деньги! Он лихорадочно ощупал карманы брюк. Его пиджак! Где его пиджак? Он нашел его у изголовья дивана и тщательно обыскал карманы. В одном из них он нашел бумажник с двумя десятками. Портсигар был пуст: ничего, кроме счета на „Америкен экспресс" за тот проклятый несъеденный ленч.

Проклятье, где же деньги? Он не мог потерять их. Что же он с ними сделал? Он поставил на кон десять кусков. Потом еще. Застонав, Ирвинг рухнул на постель, пытаясь припомнить, что произошло.

Игра, в которую он ввязался, почти до одиннадцати шла ни шатко ни валко. Данни Мэнн, пресс-агент, сломался. Макси Бакус то и дело занимал у Ирвинга большие суммы, которые тот доставал из портсигара. К часу перед ним уже стояло несколько стопок черных фишек. Он разбогател, четыре раза подряд – полный сбор, у него была куча денег. Затем он проиграл. К двум часам он спустил все. Две десятки в его бумажнике – последнее, что осталось от таинственных денег Нивы, и он по уши в дерьме. Рано или поздно ему придется объясняться с Нивой, хотя это его беспокоило меньше всего.

Он не хотел думать ни о том, как он очутился в комнате Эда Салливана, ни о том, кто притащил его сюда.

Ирвинг посмотрел на часы, интересуясь скорее датой, чем временем. Проклятие! В сумасшедшем марафоне телефонных звонков, когда он взывал ко всем о помощи, Ирвинг договорился о ленче с Таннером Дайсоном, надеясь, что, может, связи Таннера, особенно его долгая дружба с лордом Мосби, владельцем „Лондон газетт", помогут вытащить у британцев эту девчонку Лопес. Тогда Таннер сможет купить эту историю.

Во всяком случае, едва только Лопес окажется в Штатах, он напомнит ей, что оба они погрязли в грехе, а значит, ей нечего поворачиваться к нему задницей. Он рассчитывает на нее и даст ей понять, что если уж истина нанесет урон ему, ее она просто уничтожит. Да и кому больше поверят? Если она хочет получить хоть малость – от „Уорлд" или от „Курьера", пусть учтет, что придется поделиться и с ним. Этого хватит, чтобы расплатиться с „Уорлд" и получить то, на что он вначале рассчитывал.

Едва Ирвинг сказал Таннеру, что хочет поделиться с ним сообщениями по поводу публикации книги Джорджины, как тот с радостью согласился посидеть с ним за ленчем в полдень у „Монахов".

Болезненно морщась, он сполз с низкого дивана. Он должен привести себя в порядок и обрести форму. У него есть еще время зайти в гимнастический зал на верхнем этаже, попариться и побриться. Остается надеяться, что швейцар успеет погладить мятый пиджак, в котором он спал, и сбегать к Полу Стюарту за свежей рубашкой.

Ему удалось, не одеваясь, добраться до зала и проскользнуть в парную, не столкнувшись ни с кем из членов клуба.

Он сидел на влажной каменной скамье, обернув голову полотенцем; жаль, что он не назначил встречу Таннеру в более уединенном месте. К полудню в обеденном зале „Монахов" веселое братство шумело и дымило вовсю. Любой идиот мог прервать самый важный разговор, хлопнув тебя по спине и начав нести чушь. В этом месте, где все на короткой ноге, трудно вести столь деликатный и конфиденциальный разговор.

В четверть двенадцатого, свежевыбритый, с иголочки одетый, Ирвинг спустился в обеденный зал, чувствуя себя почти в форме. Пожалуй, стоит пропустить бокал „Кровавой Мэри", чтобы избавиться от шума в голове.

Когда он вошел, в зале с темными деревянными панелями сидело лишь двое. Он направился к стойке бара, за которой бармен Мэрфи, склонившись к раковине, мыл кружки из-под пива.

– Доброе утро, Мэрфи, – с нарочито ирландским акцентом сказал Ирвинг.

– Желаю и вам хорошего дня, мистер Форбрац, – ответил Мэрфи, поставив кружку и вытирая руки.

– Дай-ка мне „Кровавую", а, Мэрфи? – весело и непринужденно попросил Ирвинг. Взгляд его упал на открытую коробку с „Лас Пальмас", стоявшую возле кассы. – И подкинь мне пару сигар, Мэрф. Запиши их на мой счет.

Кивнув, Мэрфи подал ему две пятидолларовые сигары и начал готовить напиток.

– Сегодня утром видел вашу фотографию в газете, – заметил Мэрфи.

Ирвинг, сорвав обертку с сигары, поднес ее к губам. Рука застыла.

– Мою фотографию? Где? В какой газете?

– Кажется в „Пост". Нет, как будто... в „Курьере". А вы не видели? Ну, должно быть, у вас таких снимков целая куча, – пожал плечами Мэрфи, наливая томатный сок в высокий стакан.

«В „Курьере"! – в панике подумал Ирвинг. Видно, дело рук Бэби. Вот сучка! Она что, хочет погубить меня?» Ему стоило невероятного труда сохранить спокойствие.

– Интересно, Мэрфи. И о чем же там шла речь?

– О той девчонке, которую чуть не пришил телеактер. Вроде ее похитили по поручению какой-то английской газеты.

Ирвинг потерял дар речи и обмяк на стуле. Значит, это Бэби, подумал он. Чтоб она провалилась! Скорее всего, сообщила в газету по его же чертову телефону, будь он проклят.

Ирвинг не мог собраться с мыслями, чувствуя, как под новой рубашкой от Пола Стюарта бешено колотится сердце.

Он должен позвонить Вивиан. Она прочитает ему весь материал. Может, тут, в клубе, есть экземпляр? Он машинально похлопал по карманам пиджака в поисках портативного телефона и снова проклял Бэби за то, что она прихватила его.

– Придержи для меня выпивку, – сказал Ирвинг Мэрфи, который украсил его стакан с „Кровавой Мэри" веточкой сельдерея.

Он спустился по винтовой лестнице, чтобы попросить у швейцара газету, и тут же увидел Таннера Дайсона.

Ирвинг замер. Таннер улыбнулся ему, решив, что Ирвинг пришел встретить его. Деваться было некуда.

Волосы Таннера отливали серебром, так что загар, приобретенный в солярии, казался особенно темным. Типичный англосакс! Когда Таннер двинулся к лестнице, люди, направляющиеся в обеденный зал, почтительно приветствовали его. Клуб „Монахи" был не совсем подходящим заведением для таких, как Таннер Дайсон, и, вне всякого сомнения, его завсегдатаи удивились, увидев здесь газетного магната.

Пока Таннер пожимал руки и обменивался любезностями, Ирвинг с завистью рассматривал его безукоризненный костюм, который подчеркивал отличную форму Таннера, скрывая десять фунтов лишнего веса. Подтянутость Таннера как нельзя лучше отвечала европейскому покрою костюма.

Ирвинг поджидал его, моля Бога просветить его насчет того, что опубликовано в газете.

Дайсон обменивался рукопожатиями, как опытный политик. Протягивая одну руку, другой придерживал очередного знакомого за локоть.

– Привет, Ирвинг, – сказал он, добравшись до верхней площадки лестницы.

– Здравствуй, Таннер, – радостно встретил его Ирвинг.

– Надеюсь, не заставил тебя ждать. Я знаю, как ты занят.

Ирвинг с облегчением вздохнул: кажется, пронесло.

– К счастью, слушание дела в суде отложено. Я говорил утром с судьей Маркусом.

– Ох, знай я, что мы встретимся, я бы прихватил тебе сегодняшнюю утреннюю газету, – сказал Таннер, когда они направлялись в обеденный зал.

– Я что-то слышал. Можешь напомнить? Что будешь пить, друг мой? – спросил Ирвинг, похлопав Таннера по плечу, когда они подошли к стойке бара.

– „Перрье" с лимоном.

Они уселись за угловой столик, и к ним поспешил официант с напитками.

– Итак, – начал Таннер, положив ногу на ногу и тщательно расправив острую, как лезвие бритвы, складку на брюках. После этого он вкратце передал Ирвингу содержание материала Бэби, подчеркнув, что его поместили на первую полосу не столько из-за текста, сколько из-за фотографии девушки.

– Ничего страшного, – весело бросил Ирвинг, стараясь показать, что имеет лишь косвенное отношение к этой истории.

– Похоже, британцы сработали довольно быстро, – заметил Таннер, отхлебнув „Перрье". – Рад, что им не удалось доставить тебе неприятности, Ирвинг. Хорошо, что мы договорились именно сегодня встретиться за ленчем. А теперь я хотел бы услышать настоящую историю.

Ирвинг уставился на Таннера, почувствовав какой-то подвох.

Он постарался как можно достовернее изложить историю с этой девчонкой. Если Таннера заинтересуют потенциальные возможности этой истории, может, все и сдвинется с мертвой точки. Лучше надуть его, втянув в это дело, чем оказаться в унизительном положении просителя, ищущего покровительства влиятельного лица. Может, в Дайсоне взыграет газетчик и он поможет Ирвингу выйти победителем из соперничества с англичанами. Игра стоит свеч.

Бэби рассказала ему так много о давних отношениях Таннера с этой сисястой кулинаркой, ради которой он бросил свою первую жену, что Ирвинг понял: тот не только неискушен в отношениях с женщинами, но и вообще чистый сосунок по части секса. Такая закрытая информация была мощным оружием.

Ирвинг вытащил из „Кровавой Мэри" веточку сельдерея и отложил ее. Пора брать быка за рога, или он упустит шанс.

– Все, что ты рассказал об истории Лопес – далеко не самое главное. Ты и половины не знаешь, – бросил он, многозначительно сдвинув брови.

– Да? – удивился Таннер, расплываясь в похотливой улыбке. – Как это ты так здорово разбираешься в своих клиентах, Ирвинг?

Склонившись к нему, Ирвинг заговорил шепотом.

– Строго между нами, – начал он и сосредоточился на „Кровавой Мэри", выжидая, пока в голове у Таннера прокрутятся грязные сцены. – Но сначала хотелось бы поговорить о книге Джорджины. У меня есть несколько потрясающих идей. Я намерен побеседовать с Бобом Каданофф о выпуске целой серии таких работ. Думаю, мы делаем ее знаменитой. Она обладает потрясающим чувством стиля. Твоя мысль дать в воскресенье статью о ней – просто блистательна. Это подтолкнет „Уинслоу-Хаус", что нам и необходимо. Я договорюсь о встрече на понедельник...

– Звучит здорово, Ирвинг, – прервал его Таннер. – Я безоговорочно тебе доверяю. Думаю, Джорджина будет вне себя от радости. Клянусь Богом, у нее куча соображений насчет такой серии. Так что вперед. Делай то, что считаешь нужным.

Таннер таял от расположения к Ирвингу и очертя голову шел в его ловушку.

– А теперь, – наклонился к нему Таннер, – расскажи мне подробнее об этой Лопес. Ты в самом деле... ну, ты знаешь.

Раз! Мышеловка захлопнулась.

Когда Ирвинг пошел плести, как он выдумал ее „сценическое" имя, застав ее за мастурбированием, Таннер перешел от „Перрье" к шотландскому.

Когда Ирвинг начал перечислять якобы названные девушкой имена тех, с кем она занималась сексом, Таннер отмахнулся от официанта.

Ни для кого не было секретом, что в восьмидесятые годы издательская империя Таннера находилась под угрозой. К этому приложил руку некий тип по имени Арнольд Элиху, самодовольный ханжа, постоянно цитирующий Библию, папаша одиннадцати детей, которых он постоянно снимал портативной камерой для масс-медиа. Это было в разгар шумного развода Таннера, и в те восемь месяцев, когда Элиху расточал брань в адрес Таннера, он превратил его жизнь в ад. Таннеру все же удалось сохранить контроль над своими компаниями, но его ненависть к Элиху не угасла.

Исходя из того, что любопытство Таннера безгранично, Ирвинг пустился в повествование, на ходу сочиняя подробности. Он изложил якобы рассказанную ему Марией Лопес историю о том, как проходила садомазохистская вечеринка с известным нью-йоркским бизнесменом. Внезапно Ирвинг остановился, словно запамятовав что-то, и хлопнул себя по лбу.

– Боже! – выдохнул он. – Я только что сообразил: ты должен знать этого типа.

Таннер, вытаращив глаза, уставился на него.

– Думаешь?

– Ну да, конечно, – сказал Ирвинг, делая вид, что вспоминает имя. – Он еще хотел, чтобы девчонки связывали его колготками. Вот черт... – Он щелкнул пальцами. – Невысокий такой, лысый, год тому назад купил „Пенн-медиа". У тебя не было с ним каких-то дел пару лет назад? Точно не помню... – бормотал Ирвинг, притворяясь, что все еще не вспомнил имени.

Таннер посмотрел, не подслушивают ли их.

– Господи, Ирвинг! Уж не имеешь ли ты в виду Арнольда Элиху?

– Ну конечно же! Элиху! – Ирвинг снова щелкнул пальцами. – В общем, девчонки согласились его связать. Затем он предложил им еще по куску, если они согласятся прижигать ему соски зажигалкой.

Все эти детали осеняли Ирвинга так быстро, что он едва успевал выговаривать их. Он никак не мог вспомнить, есть ли у Таннера дети, в частности дочери, от первого брака. Надо намекнуть ему, что напарницей Марии в этом представлении была четырнадцатилетняя девочка.

Он бросил взгляд через стол, но, заметив выражение ярости на лице Таннера, решил не рисковать. Ирвинг всегда гордился своим умением тушеваться, когда ему удавалось одержать победу.

Поняв, что его миссия успешно завершена, Ирвинг помахал официанту.

Они заглянули было в меню, но вдруг Таннер как бы между прочим сказал:

– Слушай, Ирв, а что, если украсть девчонку у британцев?

– Ты имеешь в виду второе похищение?

– Я мог бы отправить кого-нибудь выяснить, где она находится. Если ей понадобятся деньги, это не проблема. Если к этой истории имеет отношение Элиху, ее можно как следует раскрутить. Ну что?

Ирвинг помолчал, словно размышляя над этим. На самом деле он даже расслабился, потому что план сработал.

– Ну, в общем-то... старина, это круто. Придется поспешить. Я не уверен. Не думаю, что даже тебе это удастся.

– А что, если прямехонько отправиться к англичанам и перекупить девчонку? Билли Мосби – мой хороший приятель. Кажется, он троюродный брат королевы, но любит баксы, как простой смертный.

– Н-н-ну, – тут есть определенная опасность: догадавшись, что мы имеем к этому отношение, они ее упрячут будь здоров.

Таннер попросил официанта принести мясной салат и охлажденный чай. Ирвинг поспешно заказал то же самое, надеясь, что они здесь не засидятся. От этих планов у него голова пошла кругом.

Они молчали, дожидаясь официанта. Таннер наклонился к нему.

– Я справлюсь, – спокойно сказал он. – Я точно знаю, что нам делать. Это нелегко, но думаю, сработает. Завтра я встречусь с одной молодой репортершей, которую заприметил мой редактор. Петра Вимс говорит, что она сложная штучка, но ничего не боится. Может, ей удастся разрешить нашу проблему на месте. Давай, я сначала подкину ей нашу идею, а потом поговорим.

Ирвингу было жаль расставаться с историей Марии Лопес. Он с удовольствием продолжал бы накручивать Дайсона. А теперь они неизбежно вернутся к пустой болтовне об этой чертовой книге, сочиненной королевой лимонных суфле.

29

Открыв двери, Кик сразу поняла, что Нива уже успокоилась. В ней не было ни смятения, ни растерянности, которые Кик слышала в ее голосе всего час назад.

Перешагнув порог, Нива протянула Кик промасленный бумажный пакетик с изделиями французской пекарни на Колумбус-авеню.

– Шоколадные булочки для подкрепления сил, – слегка улыбнувшись, сказала она.

Открыв мешочек, Кик зажмурила глаза от упоительного запаха свежих круассанов с шоколадом.

– О, Господи, как ты догадалась? – выдохнула она. – Я обожаю их! У меня нет никакой еды, кроме двух банок спагетти. А я проголодалась.

– Хотя я не знаю, какой ты любишь кофе... – начала Нива, извлекая из сумки банку с растворимым кофе, – я взяла сладкий, послабее, к тому же двух сортов. – Она провела здесь так много времени, разбираясь в вещах Лолли, что убедилась в скудности запасов в холодильнике.

– Пошли, – сказала Кик, махнув в сторону лестницы. – Давай заберемся наверх и попируем.

Они устроились в кабинете: Кик – за столом, а Нива – на старом диване, с чашкой растворимого кофе.

– Значит, так, – сказала Кик, осторожно положив круассан на листок бумаги. – Сейчас ты уже не такая взвинченная. Есть какие-нибудь новости?

– Я набралась храбрости и позвонила Джеффу, – со вздохом облегчения сказала Нива. – Он просил меня не волноваться. Горящие счета оплатит он.

– Какой хороший человек, – заметила Кик, пережевывая булочку.

– Просто замечательный!

– Значит, ты продолжишь это дело?

– Надеюсь, но двадцать пять тысяч долларов уплыли.

– Мы вернем их, не беспокойся.

– Хочу в это верить, – растерянно сказала Нива. Отхлебнув кофе, она задумалась, потом умоляюще посмотрела на Кик. – Кик, я не знаю, что делать с Ирвингом.

– А что бы ты хотела?

– Бросить его.

– Вполне реально.

– Ты была замужем, Кик?

– Никогда. С ума от любви сходила, но замужем не была.

– Почему?

Кик пожала плечами.

– Как-то не получалось. Все последние годы пыталась понять, что я собой представляю. Звучит несколько эгоцентрично, ведь так?

– Нет, это умно. Со мной никогда такого не было. Я жила в надежде встретить мужчину, с которым могла бы реализовать себя. Мать все уши мне прожужжала. И в старших классах и в колледже я жила как Спящая красавица в ожидании настоящего мужчины. Даже моя работа, которую я так люблю, в какой-то мере соотносилась с этим желанием. И тут мне встретился Ирвинг, сильный, умный, способный. Я думала – что бы ни произошло, он будет заботиться обо мне. Я влюбилась в него безоглядно. Но существовала одна маленькая проблема.

– Какая?

– Он был женат.

– А, – выдохнула Кик, чуть не сказав: „Ну да, конечно". – Дети?

– Только один сын, Джейсон. Очень способный и милый мальчик. Сейчас ему двадцать один или двадцать два года.

– Ты даже толком не знаешь, сколько ему лет? Нива опустила глаза.

– Нет. Мать настроила его против Ирвинга. Сначала я считала это жестокостью. Теперь я понимаю ее лучше. Как бы там ни было, Ирвинг с ним почти не видится.

– Итак, Ирвинг получил развод.

– Да, но ты не представляешь, что мне пришлось выдержать из-за этого, – со вздохом сказала Нива. – Я чуть наизнанку не вывернулась. Жена Ирвинга была писательницей, стремилась к успеху. Ирвингу это не нравилось. Она была весьма требовательной, и это тоже не нравилось Ирвингу. Она не считала, что Ирвинг может пройти по морю, как по суху. Ирвингу это особенно не нравилось.

– Но ты же совсем другая, – заметила Кик.

– В том-то и дело. Мне было нетрудно превратиться в милую, послушную, обаятельную маленькую девочку. Ведь меня так воспитали. Я посвятила жизнь тому, чтобы все у нас было хорошо, всячески избегая ссор. В этом я преуспела, если в браке с Ирвингом вообще можно было преуспеть.

– Но что же изменилось? – спросила Кик, чувствуя облегчение оттого, что она не единственная, которая изменила себе ради любви.

– В сущности, все это началось давно, – сказала Нива, заглянув в мешочек с булочками. Решительно покачав головой, она преодолела искушение и закрыла его. – Я постепенно поняла, что блеск Ирвинга – показной и он только пускает пыль в глаза; когда он украл деньги, оставленные мне матерью, чаша моего терпения переполнилась.

– Откровенное воровство! – со злостью воскликнула Кик. – Тебе стоило позвать копов.

Она увидела слезы в глазах Нивы.

– Нива, – мягко сказала Кик, – мы не так уж хорошо знаем друг друга, но если тебе нужно облегчить душу, я охотно тебя выслушаю.

Нива подняла глаза на Кик и закусила губу.

– К тому же у Ирвинга роман, – проговорила она.

Поскольку Кик давно уже догадалась, как много сходства у Ирвинга с сексуально разнузданным Лионелем Малтби, ее это не удивило. Но она очень огорчилась за подругу.

– Ох, Нива! Как только ты могла все это выносить?

Нива пожала плечами.

– С трудом. Вчера вечером, увидев, что пропали деньги, я поняла, что с меня хватит. Я ушла из дому и поступила так же, как Ирвинг.

– То есть?

– Вывалялась в грязи, – тихо сказала Нива, протянув Кик мешочек из пекарни. – Хочешь последнюю?

Кик покачала головой.

– Так что же произошло ночью?

– Мерзость. Сомневаюсь, что тебе нужно об этом знать.

– Нужно! Но учти: я – человек пишущий, поэтому все застревает у меня в памяти.

– Ну что ж. Измени имена, чтобы не наказать без вины виноватых.

– Ладно.

Нива вынула последнюю булочку и откусила от нее.

– Я пошла в Дубовый зал, надралась мартини и подцепила двух приличных мужчин.

– Нива! Ты?

– Подожди, дальше – хуже. Мы поехали на какую-то чертову дискотеку. Потом я оказалась у них в гостинице и трахалась с обоими. Но, к счастью, на Среднем Западе заниматься сексом безопасно.

– Слава Богу, – подтвердила Кик.

– Один из них даже носки не снял, – усмехнулась Нива, стряхивая крошки с ладони.

Кик не выдержала и, упав грудью на стол, расхохоталась.

Ну просто порнофильм, – сказала она, выпрямившись и вытирая глаза. – Когда же они превратились в доберман-пинчеров?

– Меня тошнит от этих воспоминаний. Ко всему прочему, я столкнулась с Джеффри на той дискотеке. Меня охватил такой ужас, что утром я не могла заставить себя позвонить ему. Он очень добр, правда, даже ни о чем не напомнил мне.

– Ох, бедняжка! Представляю, до чего тебе тошно, – сказала Кик. – Надеюсь, ты не представилась им.

– Нет, но они знают, что я живу в „Трамп Тауэр". Проезжая мимо, я не удержалась и похвасталась.

Кик скинула пальцем крошку с бумаги.

– Может, они решили, что ты Ивана Трамп? Жду не дождусь, когда это появится в соответствующей колонке.

– Кик, ты считаешь, мне нужно исчезнуть? Ведь я вела себя ужасно, да?

Кик, сделав серьезную мину, покачала головой.

– Тебя можно понять. От горькой обиды люди способны на все. На твоем месте я сделала бы вид, что ничего не произошло.

Нива поставила чашку на столик и свернулась на диване.

– Я уже все решила. Никогда больше не вернусь к прежней жизни, – тихо, но твердо сказала она. – Когда Джеффри пообещал бросить мне спасательный круг в виде оплаты счетов, я поняла, что это знак свыше. Я должна спастись от этого брака. Мой замысел и поддержка Джеффри впервые позволили мне почувствовать себя человеком.

– Что же ты собираешься делать? Куда-то отправишься?

– Не знаю. Но оставаться в его квартире больше не могу. Пусть водит туда свою девку. Мне это безразлично.

– Нива, ты можешь остаться здесь. Я сплю в кабинете, а днем постараюсь не попадаться тебе на глаза, чтобы не мешать работать. Ты можешь расположиться в комнате Лолли, если тебя не смущает этот хаос.

– О, это так великодушно с твоей стороны. Только дай мне немного подумать, ладно?

– Ты знаешь, что у него за девица?

– Нет, – вздохнула Нива. – Но сомневаюсь, что она у Ирвинга первая. Задним числом я думаю, что он занимался этим всегда.

Кик поставила чашку в раковину.

– Сегодня вечером я обедаю с редактором „Курьера", – сказала она, ополаскивая чашку. – До него доходят все городские сплетни. Кто-то наверняка видел Ирвинга с этой женщиной. Я выясню.

– О, Кик, ты правда узнаешь? – с надеждой спросила Нива.

– Без проблем!

– У тебя сегодня вечером серьезное свидание?

– Хм... что-то вроде, – с усмешкой ответила Кик.

Поднявшись, Нива отряхнула свитер.

– Ты должна хорошо выглядеть, да?

– Хотелось бы, – нахмурилась Кик. – Но у меня лишь два черных платья, одно на размер меньше, другое – на размер больше, чем нужно. Сейчас я не могу позволить себе покупать новые вещи.

– Идем, – сказала Нива, взяв свою сумочку.

– Куда?

– Я отведу тебя к Саксу. Плачу я!

– Нива, ты не можешь это себе позволить, – запротестовала Кик.

– Могу. Не спорь.

– Я верну тебе долг.

– Не нужно. Карточка принадлежит Ирвингу. Последняя, за которую он расплатился. Мы спокойно воспользуемся ею.

Весь день Нива и Кик делали покупки, потом пили чай в „Мэйфлауэре", обсуждая перспективы той новой жизни, которую начнет Нива. Прощаясь с Кик, Нива пообещала переехать к ней, пока не подыщет себе жилье. Она съездит домой, соберет кое-какие вещи и вернется.

День клонился к вечеру, когда Нива посадила Кик со всеми ее покупками в такси. Кик дала ей запасные ключи, сказав, что не будет шуметь, если поздно вернется. Нива наклонилась к окошку и поцеловала Кик в щеку.

– Спасибо, Кик, ты очень хорошая подруга.

– Не за что, – улыбнулась Кик. – Жду тебя.

– Все эти дела с Ирвингом дорого мне обошлись. Когда оправлюсь от этого удара, останутся только материальные проблемы.

Кик кивнула.

– Полагаю, ты сможешь вписать эти слова в последний абзац „Унесенных ветром" в виде оригинального завершения, – с комической серьезностью сказала она.

Нива усмехнулась.

– Ты спятила, Кик.

– Нет, настоящий псих – твой муж, – ответила Кик, поднимая стекло. Потом сказала в щелку одними губами: – Мне очень нравится мое новое платье.

30

Когда Кик открывала дверь, зазвонил телефон в прихожей.

Джо спросил, не согласится ли она пообедать у него. Она охотно приняла предложение. Что может сказать о мужчине больше, чем его дом?

Она наденет подаренное ей Нивой черное вязаное облегающее платье от Николь Миллер. У нее никогда не было такого дорогого платья. Сначала она не позволяла Ниве купить его, но, примерив, впервые поняла, почему женщины тратят по восемьсот долларов на одежду. Оно облегало тело, как теплое облако. Нива восхищенно наблюдала, как Кик неторопливо поворачивается перед трехстворчатым зеркалом. Кик почти забыла о том, что хорошо сложена, а между тем это платье подчеркивало изящество ее фигуры.

Приняв душ, Кик облачилась в новое платье. Сейчас оно нравилась ей еще больше, чем в магазине, но она никогда не смогла бы купить такого платья. Может, она в самом деле помогла Ниве в трудную минуту, но Нива сделала для нее еще больше.

Когда она вышла из „Баррингтона", пошел дождь. Обычно Кик сразу же ныряла в подземку, чтобы добраться до центра. Но войти в подземку в таком платье казалось немыслимым. А вдруг возвращение в реальный мир станет для нее ловушкой? Тратишь кучу денег, чтобы хорошо выглядеть, сдуваешь с себя пылинки, а потом приходится все отдавать в чистку. Ну нет уж, подумала она и остановила такси.

Джо жил в одном из отвратительных многоквартирных нью-йоркских домов грязного цвета, с пожарной лестницей по фасаду, зажатом между клиникой для наркоманов и автомагазином, всего в квартале от „Ренальдо", где они встретились впервые.

Когда она вышла из лифта на верхнем этаже, Джо уже стоял в дверях в холщовом переднике до колен с надписью: „Я работаю на „Нью-Йорк Курьер".

– Ну и ну! – воскликнул он, осматривая ее с головы до ног. – Вот это да, я просто онемел.

Кик улыбнулась.

– Неплохо, а?

– Я могу подобрать не более девяти слов, но этого нет среди них. – Он протянул Кик руку. – Заходите. Вам придется подождать, пока мои глаза, вылезшие из орбит, вернутся на место.

Кик вошла в прихожую, и он закрыл за ней дверь.

– Что за восхитительные запахи? – спросила она.

– В духовке поджаривается хлеб с чесноком.

– А вы еще готовите, – весело сказала Кик, проходя в гостиную. – Великолепные ароматы для дождливого вечера!

– Дайте мне пальто.

– Я сама справлюсь. А вы займитесь хлебом.

– Спасибо. Так в самом деле будет лучше, – сказал он и поспешил на кухню. – За дверью ванной есть вешалка для одежды. Налейте себе вина. Я сейчас освобожусь.

Кик вошла в комнату, точно такую, какой она себе ее и представляла. Повсюду были книги. На столе в углу стоял „Макинтош" и принтер. Перед камином – продавленный, но уютный диван, а рядом с ним кресла.

Она открыла бутылку вина, стоявшую в ведерке на кофейном столике. Взглянув на разгорающийся в камине огонь, Кик с бокалом в руке подошла к стеклянным раздвигающимся дверям и посмотрела на мокрые темные крыши.

Сделав глоток, она почувствовала, как у нее перехватило дыхание и сдавило грудь. Странная скованность ощущалась в плечах и затылке. Пальцы слегка задрожали, и она поспешила поставить бокал на край каминной полки. Чтобы унять дрожь, она обхватила себя руками.

„Что за чертовщина со мной происходит?" – подумала Кик, прерывисто дыша.

Вдруг она поняла: это музыка, книги, огонь в камине, мужчина на кухне и омерзительная погода.

Да поможет мне Бог, пронеслось у нее в голове, когда она прижалась лбом к холодному стеклу раздвижных дверей. Мне кажется, что я все это уже видела. В этот вечер я впервые возвращаюсь в мир нормальных людей. Завершился какой-то цикл.

– Как дела? – крикнул Джо.

– Пр... пр... прекрасно, – еле вымолвила она. – Все хорошо, не отвлекайтесь.

– Надеюсь, вы едите говядину с картофельным пюре?

– Мое любимое блюдо, – отозвалась она, подумав, нормально ли звучит ее голос. Она направилась на кухню. Джо стоял перед открытой духовкой.

– Можно, я воспользуюсь вашей ванной?

– Конечно, – он широко улыбнулся и посмотрел на нее. – Я...

Кик не расслышала конца фразы. Она влетела в ванную, закрылась и прислонилась к дверям; на лбу у нее выступили бисеринки пота. Она присела на закрытый стульчак: ей показалось, будто она теряет сознание.

Она должна взять себя в руки. Это безумие. Нельзя же приходить в такое состояние каждый раз, как видишь огонь в камине. Неужели при виде мужчины на кухне у нее будет страх, с которым ей придется жить и дальше?

„Перестань, – стала уговаривать себя Кик, колотя кулаками по бедрам. – Это не Лионель. Все прекрасно. Спокойно, Джо – друг. И тут меня никто не обидит".

Тихий ехидный голосок, которого она не слышала с того дня, как обнаружила мертвую Лолли, вдруг проговорил: „Точно так же ты думала и о Лионеле".

Она выпрямилась и стала размеренно дышать, надеясь, что дыхательные упражнения из йоги помогут ей овладеть собой.

– Мадам, обед подан, – услышала она за дверью голос Джо, подражавшего английскому дворецкому.

Она откашлялась.

– Сию минуту.

Посмотрев в зеркало, Кик несколько раз ущипнула себя за щеки, чтобы стать хоть чуточку румянее. Жаль, что она не захватила сумочку. Стоит привести в порядок волосы и подкрасить губы. Она еще раз внимательно взглянула в зеркало.

– Успокойся, Кэтрин Морин. Успокойся, черт бы тебя побрал. Все прекрасно. Радуйся жизни.

Когда она вернулась в гостиную, гордый Джо стоял у ломберного стола, заставленного блюдами.

– Надеюсь, вы не возражаете, если мы сразу сядем за стол, – спросил он, отодвинув ее стул. – Если будем распивать коктейли, до обеда дело не дойдет.

– Как же я проголодалась! – призналась Кик, посмотрев на угощение. – Джо, зрелище весьма эффектное. Как вы научились все это делать?

Джо взял с каминной полки ее бокал и подлил туда вина.

– Наука выживания, – сказал он, садясь. – Я довольно долго ел холодную пиццу, стоя у раковины. Но недавно решил, что заслуживаю более приятного образа жизни, если даже это доставит мне хлопоты. Честно говоря, этот обед – первый, который я приготовил своими руками.

– Вы долго были женаты? – спросила Кик. Ею, конечно, владело любопытство. Правда, она знала: задав мужчине такой вопрос, придется сидеть и слушать.

Во время обеда вел разговор в основном Джо, подробно отвечая на все ее вопросы, даже личные. Наконец Кик сказала, что это выглядит так, словно она берет у него интервью. Впрочем, ему явно льстил ее интерес к нему.

После обеда Джо убрал со стола.

– Отдыхайте, – сказал он и поставил две рюмки для бренди. – Налейте бренди, а я принесу кофе.

Теперь Кик чувствовала себя гораздо раскованнее. Налив бренди, она откинулась на мягкие плюшевые подушки. Тихо звучал рок, заглушая завывания ветра. Кот Джеральдо появился во время обеда из тайного укрытия и, присмотревшись к Кик, решил, что с ней можно поладить. Он прыгнул к ней на колени и уютно расположился там. Поглаживая его бархатную спинку, она смотрела на огонь.

Джо появился с подносом, на котором стояли две кружки и кофейник „Чемекс".

– Много ли вы знаете обладателей такого кофейника? – спросил он.

– Двоих, – засмеялась Кик. – Мы нашли в чулане у Лолли семь кофейников. Один из них был „Чемекс".

– Мечта коллекционера, – засмеялся он, усаживаясь в кресло у камина.

Кик обрадовалась: если бы он сел рядом с ней, ей было бы не по себе. Тогда все пошло бы как обычно.

– Восхитительно, Джо, – сказала она, думая именно об этом. – Как мило, что вы отважились на такие хлопоты.

– Я люблю хорошо поесть, – усмехнулся он. – Это позволяет отдохнуть от работы, которую постоянно подпитывают темы насилия и секса.

– К сожалению, сегодня я еще не видела „Курьера".

Он пошевелил дрова в камине.

– Ужасно! А сегодня наша первая полоса посвящена людям, которых вы, должно быть, знаете.

– Шутите? Что же такое на первой полосе?

– Ну, самое выразительное – это бюст Моники Шампань. На потребу читателям. А кроме того, об Ирвинге Форбраце и Абнере Хуне.

Кик спихнула Джеральдо с колен и наклонилась вперед.

– Моника Шампань?

– Девушка по фамилии Лопес. Помните дело Кико Рама? Моника Шампань – ее псевдоним.

– И что же? Я знаю, что ее представляет Ирвинг Форбрац, но при чем здесь Абнер Хун?

– Его газета похитила девушку. Полагают, что Хун имел к этому отношение: он узнал, где она находится.

– Что? – с изумлением спросила она. – Как это могло случиться?

– Думаю, что похищения вообще не было. Скорее всего, девушка заключила с британцами более выгодную сделку, оставив Форбраца в дураках. Но он-то оправится. В таких играх он дока. Каждый раз, когда в скандале фигурирует какая-нибудь привлекательная дама, непременно появляется Ирвинг как ее агент и адвокат.

Кик прикрыла ладонью рюмку, когда Джо взял бутылку с бренди.

– Неужели Ирвинга обошли? – как бы вскользь спросила она. – Значит, вы считаете, что у него не было связи с этой Моникой?

– Едва ли у него могло быть две дамы одновременно.

– Что это значит?

– Его последняя пассия работает у меня.

О, подумала Кик, надо притормозить. Не стоит проявлять особой заинтересованности.

– И как же Ирвинг отнесся к этому? Пришел в ярость?

– Конечно. Скорее всего, он готов был ворваться в „Конкорд" с автоматом. Я слышал, он продал за шестизначную сумму эксклюзивные права на эту историю „Уорлду". А теперь англичане оставили его с носом, ибо намерены сами издать книгу.

– Книгу? – с отвращением переспросила Кик. – Как можно построить книгу на откровениях девушки по вызову только потому, что она была связана с телезвездой... Хорошо еще, что она осталась жива после того, как он сбросил ее с балкона.

– Говорят, ее история весьма занимательна. Похоже, она летала на лайнерах в Лондон с очень известными персонами, поэтому британцы так и заинтересовались ею.

– Видно, эта информация поступила к вам от хорошо осведомленного репортера.

– Да, – подтвердил Джо. – От Бэби Байер. Вы, вероятно, видели, какой номер она отколола на панихиде по Лолли.

– О, да! Это она читала стихи „Чувства".

– „Ветер под моими крыльями", – поправил Джо.

– Ну как же, Джо, она так выразительно декламировала. – Кик помолчала, наблюдая за ним.

Джо, нагнувшись, похлопал ее по коленке. Кик едва удержалась от смеха.

– Довольно странная особа, – сказала Кик. – Она хороший репортер?

Джо посмотрел на огонь.

– Ну в общем-то, неплохой. Умеет раскапывать информацию. Не скажу, что она настоящий профессионал. Вот вы, дружок, пишете действительно хорошо.

Кик скорчила гримаску.

– Оставим это.

– Мне искренне жаль вашего материала, Кик. Вы же понимаете, что его судьба не связана с его качеством. Это все редакционная политика. Но у меня есть идея.

– Ну... – осторожно начала Кик. Поскольку она закончила статью о Лолли, ей хотелось переменить тему.

– Серьезно. Я хотел бы предложить ваш текст моей приятельнице.

– Кому?

– Федалии Налл.

Кик поежилась.

– Господи, Джо, не надо сыпать соль на старую рану.

Он остановил ее жестом.

– Послушайте, Кик. Просто стыдно потерять такой материал. Позвольте мне отослать его Федалии. Если он не понравится ей, ничего не изменится. Федалия – отличный редактор, думаю, она поймет, что материал превосходный.

– Не знаю, Джо. Сомневаюсь, что Федалия ценит мои профессиональные качества. Я уже имела с ней дело.

– Судя по тому, что она рассказывала, на нее крепко надавил Ирвинг. Федалия отлично руководит журналом, но у нее есть роковой изъян. Она стремится угождать влиятельным людям. И клиенты Ирвинга для нее важнее, чем толковые журналисты. Это сущие джунгли, Кик.

Кик уставилась на огонь.

– Джунгли... – задумчиво повторила она. – Мне казалось, что я выбралась из них. Только сейчас начинаю понимать, какую уединенную жизнь я вела в башне Лолли.

– Добро пожаловать в наш бренный мир, – мягко сказал Джо, легко касаясь ее руки. – Не бойтесь, у вас есть друг.

Кик отвела взгляд от камина и посмотрела на Джо. У нее перехватило дыхание от выражения его глаз.

– Спасибо, Джо, – сказала она, – это очень много значит для меня. Больше, чем вы думаете.

Джо потянулся через кофейный столик и взял чашку Кик.

– Я налью вам горячий.

Кик смотрела на огонь, размышляя о предложении Джо. Может, стоит согласиться. Предположим, Федалия вспомнит ее без особой симпатии, сунет материал в конверт и попросит Джо не присылать ей любительских сочинений. Ну что ж. И все же ей хотелось это обдумать.

Джо вернулся с кофейником и наполнил чашку Кик.

Она сделала глоток.

– Вы варите хороший кофе, Джо Стоун, – улыбнулась она, – прекрасно готовите мясо, и, как говорит Росс Перо, у вас картофельное пюре мирового класса.

– Еще бренди? – спросил он, берясь за бутылку.

– Спасибо, – согласилась Кик. – В общем-то, мне пора.

– Пожалуйста, посидите еще немного, – покраснел Джо, снова рассматривая ее платье.

– Знаю, что вам этого хочется, – поддразнила его Кик.

– Слишком заметно, да?

– Да, но очень приятно. Можно не беспокоиться, и это прекрасно.

– Мне очень хочется, чтобы вы задержались. Мы можем поиграть в „Монополию" или посмотреть мою коллекцию бейсбольных открыток. Или пойти в постель и предаться любви.

– Да, вот это здорово, – рассмеялась Кик. Она поднялась с низкого дивана. – Плотно поев, я не играю в „Монополию".

– Я подожду четыре-пять часов, – покорно согласился Джо.

Кик улыбнулась и пошла за плащом.

– К тому же Джеральдо не спускает с меня глаз. А я не переношу, когда за мной наблюдают.

Вернувшись, Кик увидела, что Джо натягивает замшевую куртку.

– Вам холодно? – спросила Кик.

– Будет холодно, если я выскочу без нее. Я найду такси.

– Не нужно, Джо. Я спущусь и тут же поймаю машину.

– Улица кишит агрессивной шпаной, жаждущей женщин и бумажников, – сказал Джо, когда они выходили. Он дважды повернул ключ в замке.

Когда они вышли на улицу, дождь уже прекратился. Машин не было видно, поэтому, обходя лужи, они добрались до угла Восьмой авеню.

– Так с кем же роман у Ирвинга Форбраца? Какая счастливица заполучила такую знаменитость?

– Строго между нами?

– Конечно, – не моргнув глазом ответила Кик.

– Мой репортер, Генриетта Хат.

Кик, которая шла впереди, остановилась и повернулась к нему.

– Бэби Байер? Интересно. Так вот как она делает материалы о Марии Лопес?

– Возможно, – согласился Джо.

Кик поняла, что он не хочет говорить об этом. Ну и ладно. Зачем ей подробности? Она узнала то, что нужно Ниве, и с нее хватит.

– Я отнюдь не в восторге от Ирвинга, но у него есть некоторые достоинства, – заметил Джо.

– Почему вы об этом говорите?

Джо остановился и посмотрел на Кик. Потом положил руки ей на плечи.

– Кик, я хотел бы чаще видеться с вами, если не возражаете.

– Нет, – с радостью кивнула Кик.

– Я должен вам кое-что сказать. Лучше, чтобы вы услышали это от меня. Вы знаете, как все сплетничают, так что скоро услышите, что у меня с Бэби был... ну, в общем... кое-что было...

– Кое-что, – спокойно повторила Кик. – То есть роман.

– Это не точное определение отношений, которые представляли собой нечто среднее между пьяной связью и кулачными боями. Но, как бы там ни было, с этим покончено. И славу Богу.

Кик засмеялась, благодарная Джо за то, что он сам ей это сказал. Он прав. Она слышала об этом.

– Спасибо, Джо, – обронила она, когда они снова двинулись в путь. – А теперь и я вам кое-что скажу.

– О'кей.

– Между нами?

– Ладно.

– Жена Ирвинга – моя подруга. Она собирается уйти от него и пожить у меня, пока не найдет себе что-нибудь.

– Господи! – удивился Джо. – Значит, у меня будут неприятности?

– Нет, но мне придется рассказать ей о Бэби. Простите, что я выведала у вас все это.

– Ничего, – весело сказал Джо. – Но, как говорят в пьесе „Чай и симпатия", если зайдет речь обо мне... не поминайте лихом.

– Я не буду упоминать вас, – пообещала Кик, пожимая ему руку. – Я никогда не ссылаюсь на источники.

Внезапно Джо поднял руку: невесть откуда вынырнувшая машина подрулила к обочине. Когда Кик прощалась с ним, он легко обнял ее за талию.

– Я не поцелую вас на прощание, пока вы не пообещаете серьезно обдумать мое предложение о Федалии Налл.

– Я не люблю принуждений, – сказала она, поднимая на него глаза. В желтоватом свете уличного фонаря были видны морщинки в уголках его глаз; от этого казалось, что он улыбается. – Что за условие? Если вы поцелуете меня на прощание, я обещаю вам подумать.

Наклонившись, Джо нежно коснулся ее приоткрытыми губами. Хотя в его поцелуе не было никакой чувственности, у Кик в груди что-то дрогнуло. Он отступил.

– Так вы подумаете?

– Подумаю о том, что надо подумать, – пошутила она.

– Может, вы и о моем времени подумаете? – буркнул водитель. – Счетчик включен, знаете ли.

Они рассмеялись, и Кик скользнула на заднее сиденье.

– Я позвоню вам, – бросил Джо в окно.

– И поскорее.

– А если через час?

– Я буду дома через двадцать минут! – крикнула она, когда машина тронулась.

31

Бэби выбрала черное облегающее платье. Хотя декольте было не очень глубоким, под ним выступала грудь. Ткань плотно, как корсет, облегала бедра. Она выглядела весьма соблазнительно. Желая убедить Таннера Дайсона, что она может вести колонку Лолли, Бэби должна заставить его глазеть на себя. Тогда подключатся к делу его гормоны. Если он начнет возражать, в сумочке у нее, рядом с телефоном Ирвинга, лежит копия их соглашения, заключенного в день его свадьбы. Последним штрихом была алмазная брошка, которой Таннер пытался ее подкупить. Она приколола ее на груди.

Бэби в последний раз прошлась щеткой по волосам и улыбнулась. Ирвинг, сукин сын, где бы он ни был, заскулит без своего драгоценного телефона. Она не сомневалась, что он страдает без него. Больше всего ей хотелось бы увидеть, как он читает историю Моники Шампань.

„Ты обо мне еще услышишь", – подумала она, с возмущением вспомнив, как он солгал ей о жене и ее деньгах. Она терпеть не могла, когда ее считали дурой. А если тебе врут, значит, так и считают. Хуже всего, когда тебе лжет тот, с кем ты трахаешься. Ведь такие отношения обязывают людей не лгать друг другу.

Конечно, ей-то приходилось врать мужчинам, но это совсем другое. Девушке приходится выкручиваться.

Он включила автоответчик, заперла дверь и двинулась через холл, твердо уверенная, что вечером у нее будет то, что принадлежит ей по праву – колонка Лолли Пайнс, – или что-то еще.

Дождь, который лил всю ночь напролет, стих. Бэби обрадовалась, что не придется накидывать плащ на свое эффектное платье. Пусть перед встречей с Таннером на нее поглазеют прохожие.

Их вниманием она насладилась в полной мере, ожидая такси на углу Второй авеню.

– Эй, куколка, хочешь развлечься? – крикнул водитель старого синего фургона, минуя перекресток.

– Только во сне! – крикнула ему в ответ Бэби, выставив указательный палец и залезая в желтое такси, затормозившее перед ней.

Она заметила, что все секретарши отделов, появлявшиеся в длинном коридоре, не сводят с нее глаз. Вскинув голову и покачивая бедрами, она подошла к высоким двойным дверям кабинета Таннера.

Бэби мигнула, когда в глаза ей ударил свет из высокого окна в дальнем конце кабинета. Блеск лучей, отражавшихся от Ист-Ривер, едва не ослепил ее.

На фоне окна вырисовывалась высокая, поджарая фигура Таннера. Серебристые волосы походили на ореол. Неужто он работает стоя? – подумала Бэби. Или он встал, услышав зуммер секретарши? Он все хорошо продумал, желая дать ей понять, что хотя он и ждал ее визита, времени у него в обрез.

– Доброе утро, Бэби, – услышала она. Он стоял против света, и она не могла разглядеть выражение его лица. Видно, он дока в таких делах, подумала она. Он так напоминал Дарта Вадера из „Звездных войн", что она ощутила неуверенность. Тот, в ком гнездится страх или опасения, при встрече с ним, должно быть, цепенеют.

– Доброе утро, Таннер, – сказала она, медленно приближаясь к нему. Бэби раздражало, что из-за слепящего солнца она не видит, скользит ли его взгляд по ее телу. Конечно, он предан Джорджине, но Бэби не встречала мужчину, который бы равнодушно смотрел на нее.

– Милости прошу, – сказал он, указав на одно из жестких гарвардских кресел.

Они уселись. Бэби кокетливо закинула ногу на ногу. Вот так-то лучше, подумала она. Теперь она видела, что он одет, как всегда, безукоризненно. Он был без пиджака, наверное желая показать, что он такой же крутой журналист, как и те, которые вкалывали этажом ниже. Поверить в это мешали маленькая монограмма ТД, вышитая на груди, и массивные золотые запонки. Серо-лиловый в полоску галстук очень подходил к его светло-лиловой рубашке. Загар его казался таким же ненатуральным, как и в те сумасшедшие дни с Джорджиной. Сегодня он выглядел точно так же, ни на день старше. Наверно, благодаря Джорджине. Скорее всего, она готовит ему ванны с шампунем, чтобы не шелушилась кожа от этого искусственного загара.

– Вполне своевременно, – произнес Таннер, скрестив руки на блестящей поверхности стола.

„Черт возьми, что он имеет в виду?" – удивилась Бэби. Она питала к нему такое недоверие, что ей даже захотелось отодвинуться от его стола.

– То есть, Таннер? – спросила она голосом Мэрилин Монро.

– Если бы мы не договорились о встрече, я сам послал бы за вами.

– Ах, вот как, – сказала она, подумав: „Вот подонок. Уж я-то знаю эти игры. Начать с болтовни и ошеломить – ты сразу же в гамбите". Она и сама не раз пускала в ход этот прием, чувствуя к себе неприязнь. Она отражала нападение, давая любые обещания не колеблясь, намекала и на сексуальные радости. Сейчас она не сомневалась: Таннер ей подыграет.

– Во-первых, разрешите поздравить вас с отличной работой по делу Моники Шампань, – любезно сказал он. – Выборочный опрос показал, что розничная продажа не достигала таких высоких показателей с момента публикации в „Пост" истории Марлы Мэпл „Лучший секс в моей жизни". Похоже, вам под силу спровоцировать громкий скандал, а?

– Может, все дело в ее выдающемся бюсте? – с похотливой улыбкой заметила Бэби.

– Может быть, – сказал Таннер. – Итак, я знаю, что вы просили меня встретиться с вами, но сначала я хотел бы кое-что обсудить, если вы не возражаете.

Бэби задумалась.

– О'кей, – медленно протянула она.

– Похоже, у вас ключ к истории Марии Лопес. Полагаю, нам следует продолжить эту работу. Но вот что меня интересует больше всего: кто из знаменитостей был среди ее клиентов?

– Не знаю, как это можно выяснить, Таннер.

Во всяком случае, помимо нее. Потому-то англичане и выкрали ее. Они хотят узнать имена ее английских клиентов.

Хотя ледяные глаза Таннера чуть потеплели, она по-прежнему не доверяла ему.

– Бэби, – сказал он, наклоняясь к ней, – в редакции нет никого, кроме вас, кто сможет разнюхать об этой истории.

„Куда, черт побери, он клонит? – подумала Бэби. – Он годами не замечал меня, а теперь делает вид, что не может без меня обойтись".

– Выкладывайте, в чем дело, Таннер?

– Я хочу, чтобы вы нашли Марию Лопес. Предложите ей столько денег, сколько она захочет, и вытряхните из нее все.

Бэби молча уставилась на него.

– Я бы хотел, чтобы вы немедленно вылетели в Лондон. Где бы ни была эта девчонка, Абнер Хун должен об этом знать.

– Только не говорите мне, что собираетесь предложить Хуну деньги, – резко сказала Бэби. – Не знаю, что он думает по поводу этой истории с Лопес, но Абнер никогда не пойдет на риск потерять свою колонку. „Газетт" точно его уволит.

– Я и не собираюсь, Бэби, – несколько покровительственно заверил ее Таннер. – Выудить информацию из Абнера Хуна – это лишь часть задачи. Я слышал, что вы друзья. До меня дошли слухи о ваших проказах на приеме у Гарнов.

Бэби закатила глаза.

– Никто, ну никто в этом городе не умеет держать язык за зубами.

– Не сомневаюсь, что вы были привлекательной парой, – сказал Таннер, откидываясь на спинку кресла и ухмыляясь.

– Мы вовсе не пара, – разозлилась Бэби. – И если вы надеетесь, что я соблазню Абнера Хуна, чтобы найти девчонку Лопес, у вас совершенно превратные представления о сексе.

Склонившись к столу, Таннер нахмурил седые брови.

– Бэби, вы остановитесь в „Клэридже". Все расходы будут оплачены. Можете ли вы вылететь в Лондон следующим рейсом „Конкорда"?

Искушение было слишком сильным. Все это как-то скажется на Ирвинге. Он просто ошалеет, если ей удастся доставить его клиентку обратно, стянув из-под носа у тех, кто украл ее. Услышит об этом и Джо Стоун. И, уж конечно, Петра, эта сучка. Она еще толком не знала, как поведет дела с Абнером, но у нее есть еще несколько часов, чтобы обдумать это.

– Нет проблем, – сказала она, спустив ногу с колена и слегка выгнув спину. Она стряхнула воображаемую пылинку с корсажа, чтобы привлечь его внимание к своему декольте. – Мне следует приодеться.

Таннер слегка улыбнулся и покачал головой.

– Ладно, Бэби, – со вздохом сказал он. – Я сам об этом позабочусь. Идея принадлежит мне. Вы понимаете, что наша договоренность носит конфиденциальный характер?

Бэби вскинула подбородок и опустила глаза.

– Об этом никто не знает?

– Никто.

Бэби ему не поверила. Склонившись к столу, она бросила на него один из самых убийственных взглядов.

– А не Ирвинг ли Форбрац все это придумал? Вы поняли из моего материала, что он из-за этой истории оказался в глубоком финансовом прорыве? Так не он ли попросил вас стащить ее у англичан?

– Вы знаете Ирвинга Форбраца? – спокойно спросил он.

– Не близко, – так же спокойно ответила она.

– Тогда позвольте заверить вас, что Ирвинг никогда не обращался ко мне с такой просьбой. Он не имеет понятия о нашей встрече, как и никто другой. Я не могу допустить утечки информации. Если кто-то из нас проболтается, все пропало. Вы же знаете, что такое сплетни.

– Нет, может, вы мне расскажете, – с сарказмом бросила Бэби.

– Можно считать, что мы договорились?

– Предположим. Есть кое-что еще. Допустим, я ее найду и она мне все выложит. Каковы мои перспективы?

Таннер встал, давая понять, что встреча закончена.

– Если вам удастся это сделать для меня, Бэби, то по возвращении вы получите колонку Лолли Пайнс.

Ошеломленная Бэби посидела несколько секунд, желая убедиться, что не ослышалась.

– Вы обещаете? – спросила она.

– Я обещал в день моей свадьбы. И не изменю своему слову, – сказал он, обходя стол.

– Но почему же вы так тянули, ждали... ведь она скончалась уже месяц назад. Вы могли мне и раньше сказать об этом.

– Возможно. Но говорю сейчас. Похоже, именно об этом вы и хотели поговорить, не так ли?

– Мда... да, но...

Таннер стоял так близко к ней, что она чувствовала запах его одеколона. Молния на брюках была почти у ее лица.

– Так мы договорились?

Бэби встала и одернула юбку, стараясь держаться подальше от него. Она чувствовала себя неловко и знала, что Таннер заранее просчитал это, чтобы лишить ее уверенности в себе.

– О'кей, – растерянно сказала она, пожимая ему руку. – Да, можно считать, договорились. У кого мне узнать о билетах и всем прочем?

– Моя секретарша сделает все необходимое. Подойдите к ней сейчас. Она ответит вам на любой вопрос. Она знает, куда вы отправляетесь, но понятия не имеет зачем. Не проговоритесь.

Бэби кивнула. Голова у нее шла кругом. Ей казалось, что надо спросить о чем-то еще, но она не помнила о чем.

Она поплелась за Таннером к дверям. Бэби была уже на пороге, когда вдруг ее осенило: гарантий, что она получит колонку Лолли, сейчас у нее не больше, чем в день свадьбы Таннера.

– Кстати, – бросила она, обернувшись, – откуда мне знать, что вы в самом деле дадите мне эту колонку?

Таннер улыбнулся. Точнее, у него слегка дрогнули уголки губ. Но в глазах стоял арктический холод.

– Почему бы вам не положиться на тот документ, что лежит у вас в сумочке? Не могу поверить, что вы не прихватили его с собой.

Бэби открыла рот и машинально прижала к себе сумочку.

– Думаю, так и следует сделать, – улыбка сползла с его лица.

– Но откуда вы знаете, что я захватила его? – растерянно спросила она.

– Вы – одна из самых хитрых и честолюбивых женщин, каких я встречал. Каждый раз, слыша ваше имя, я вспоминал об этом документе. Я даже несколько удивлен, что вы до сих пор не пустили его в ход.

Бэби никак не могла понять, что с ней происходит. Когда-то очень давно она испытывала нечто подобное.

– Удачи, Бэби. Пожалуйста, свяжитесь со мной, как только прибудете на место, и держите меня в курсе всех ваших действий.


С этими словами Таннер тихо закрыл дверь.

И лишь когда щелкнул замок, она поняла, что это за чувство.

Она потерпела крах. Она пришла к Таннеру, чтобы заставить его дать ей то, чего она хотела. Вместо этого он вынудил ее делать то, что было нужно ему. Ей пришлось заключить с ним сделку, и она должна совершить нечто почти невыполнимое в обмен на его ничем не подкрепленное обещание отдать ей колонку Лолли.

Прежде Бэби была убеждена, что нет никого хитрее ее. Но Таннер значительно ее превзошел.

32

Проснувшись, Кик увидела зеленовато-голубые лучи утреннего солнца; они пробивались сквозь стеклянную крышу башни. Значит, грозовые облака рассеялись и дождь прекратился. Спина у нее ныла: виною тому был слишком долгий сон. Впрочем, в этой комнате Кик всегда чувствовала себя отлично, словно сроднилась с ней.

Присев, она откинулась назад, но тут же в ребра ей уперлось что-то твердое. На стене за диваном она увидела какую-то ржавую штуковину, напоминавшую штурвал. Похоже, что его удерживали на месте толстые провода, которые поднимались кверху, незаметные за лепниной. Эта штука, должно быть, много лет была скрыта за диваном.

Лолли как-то сказала, что ее отец выращивал в этой комнате орхидеи. Может, эта штука имеет отношение к механизму подъема и опускания стеллажей с цветами. Пожав плечами, Кик сложила постель и пододвинула диван так, чтобы не натыкаться на это устройство.

Ею овладела такая лень, что не хотелось спускаться на кухню, она вскипятила воду в кофейнике и бросила в чашку растворимый кофе, который принесла Нива. Интересно, проснулась ли Нива. Когда вчера вечером Кик пришла домой после обеда с Джо, дверь в спальню Лолли была закрыта. Кик решила, что Нива так вымоталась, перетаскивая сюда свои вещи, что улеглась пораньше.

Выпив кофе, Кик накинула халатик. Был уже десятый час, и им с Нивой предстояло обсудить планы на сегодняшний день.

На площадке второго этажа Кик легонько постучала в дверь спальни Лолли. Не услышав ответа, она постучала погромче, а затем приоткрыла дверь. Большая кровать Лолли осталась нетронутой. Не было ни чемоданов, ни сумок; на туалетном столике пусто. Едва ли Нива появлялась здесь. Может, она раздумала перебираться к ней? В кабинете зазвонил телефон. Должно быть, это Нива, сейчас она все объяснит. Кик взбежала по лестнице.

– Привет, Нива. Что случилось?

Она услышала холодный незнакомый голос.

– Это мисс Кик Батлер?

– Простите, я думала, что это моя подруга. Да, это Кик Батлер. Чем могу быть полезна?

– Говорит медсестра Дриггс из нью-йоркской городской больницы. Вчера вечером сюда была доставлена миссис Нива Форбрац. Она попросила меня сообщить вам об этом.

– О, Господи, что случилось? Что с Нивой?

– Муж пытался убить ее.

Кик бросила трубку. Через несколько секунд она оделась и, схватив сумочку, помчалась вниз по лестнице.

Усталая регистраторша в главном вестибюле больницы оторвала глаза от журнала „Пипл" и, почти не поднимая тяжелых век, объяснила Кик, в каком крыле и в какой палате находится миссис Форбрац.

– Не возникнут ли сложности, если я захочу повидаться с ней? – торопливо спросила Кик.

– Нет, пока вы сами ничего не усложните, – ответила та, снова уткнувшись в журнал.

Кик удивилась.

– А что может произойти?

– Вас не пропустят, если вы не ее родственница.

– Я ее сестра, – тут же нашлась Кик.

– Тогда все в порядке.

– Спасибо за совет, – пробормотала Кик, поспешив к лифту.

Кик минут пять бродила по третьему этажу, прежде чем нашла палату Нивы. Она осторожно постучала в полуоткрытую дверь. Услышав какой-то звук, Кик вошла.

– Нива, – громким шепотом позвала она.

С кровати, стоящей у окна, донесся какой-то шорох.

– Кто там?

– Это я, Кик.

Нива приподнялась на кровати, и на пол посыпались страницы „Нью-Йорк Таймс".

– Кик, как здорово! Я только что собиралась позвонить тебе, – сказала Нива, подкладывая подушку под спину и усаживаясь. – Я так рада, что ты пришла. Хочешь кофе?

Кик заметила аккуратную прическу Нивы и оборки на ночной рубашке. Нива совсем не походила на жертву покушения.

– Что за чертовщина происходит? – спросила Кик.

– Смотри, медсестра притащила мне полные тарелки.

Изумленная Кик увидела, как Нива потянулась за прикроватным столиком и подкатила его поближе.

– Ничего не понимаю, – сказала Кик, подходя поближе. – В чем дело? Что за тайны мадридского двора? Медсестра позвонила мне и сказала, что Ирвинг пытался убить тебя. Почему же нет трубочек в носу, экрана кардиографа? Пластиковой палатки? Ты потрясающе выглядишь.

Нива поцеловала Кик.

– Ох, дорогая! Ты насмотрелась боевиков. Все прекрасно. Я так хорошо провела ночь, – сказала она. – Садись. Я все тебе расскажу.

– Да уж, будь любезна. Я никогда в жизни так не пугалась. Ирвинг был в квартире, когда ты пришла?

Нива поправила подушку и улыбнулась. Свет мягкими бликами ложился ей на лицо. Кик впервые заметила, что без косметики Нива гораздо привлекательнее, чем с макияжем.

– Кик, все самое плохое, что я предполагала насчет Ирвинга, подтвердилось. Он сущая крыса. И после прошлого вечера мне безразлично, что бы с ним ни случилось.

– Так что же он сделал? – спросила Кик, пристраиваясь на неудобном хромированном больничном стуле возле кровати Нивы.

Как только Нива убедилась, что Ирвинга нет дома, она решила не спешить укладывать вещи.

Ей не хотелось возвращаться в пустую квартиру до прихода Кик. Она приготовила себе поесть и села посмотреть вечерний выпуск новостей. Нива стояла на кухне у раковины, когда услышала, что дверь открылась. В прихожей стоял Ирвинг, пристально глядя на нее.

– Знаешь, Кик, это просто смешно, – сказала Нива. – Но я всегда чуть побаивалась Ирвинга. Не слишком сильно, но ощущала какую-то скованность, когда он входил в комнату. По выражению его лица я пыталась угадать, в каком он настроении. Если он был зол, я считала, что в чем-то провинилась, что-то сделала не так – забыла убрать его рубашку, не закрыла бутылку с кетчупом, что-то не то сказала. Что именно, я не знала. Я никогда не делала ничего ужасного, но любой мой поступок мог вызвать вспышку дикой ярости.

– Ты хотела, чтобы он похвалил тебя? – предположила Кик.

– Вот именно, – кивнула Нива. – На приемах я присматривалась к другим женам. Когда кто-то шутил, они смотрели, как реагируют их мужья. Если смеялся муж, начинала смеяться и жена. Я вела себя точно так же.

Кик поставила ноги на металлическую спинку кровати.

– Итак, Ирвинг уставился на тебя, а ты не встречалась с ним с тех пор, как он стащил твои деньги. Ты не разъярилась, увидев его? На твоем месте я бы хотела убить его.

– Ничего такого я не чувствовала, Кик – удивленно сказала Нива. – Я вообще ничего не чувствовала. Нет, не так. Точнее, я ощутила полное равнодушие. Помню, в эту минуту я подумала: о, черт, я же съела последнюю банку тунца. Вот и все. Меня совершенно не беспокоило, сыт ли он и где он был. Вероятно, увидев лужу крови у его ног, я бы подумала: проклятье, я не намерена вытирать пол. Я здесь больше не живу.

Кик налила себе кофе.

Нива приняла сидячее положение.

– Но как только он открыл рот, равнодушие исчезло.

– Что Же он сказал? Что он вообще мог сказать?

– Представь себе эту сцену, Кик. Мы стоим, глядя друг на друга, секунды кажутся вечностью, и он говорит: „Как насчет обеда?" Этот напыщенный болван, который обманывал меня, украл мои деньги! Ты ведь помнишь, в каком состоянии я была. После того как я в последний раз видела его, я потеряла все до последнего цента, надралась с горя до беспамятства, вела себя как полная дура на людях, что видел и мой новый компаньон, да к тому же еще занималась сексом с двумя совершенно незнакомыми мужчинами. Все, что осталось у меня после десяти лет, проведенных со столь знаменитой личностью, может уместиться в десяти картонных ящиках. Между тем этот бандит, занимающийся сексом по телефону со своей потаскушкой, когда я нахожусь в другой комнате, не находит ничего лучшего, чем сказать: „Как насчет обеда?" – Нива, разгоряченная воспоминаниями, откинулась на подушки. – Я не сразу ему ответила, продолжая убирать и без того чистую кухню. Убедившись, что дверцы шкафчиков закрыты, я вытерла руки и повернулась к нему.

– Ирвинг, – зарычала я. – Немедленно верни мне деньги! Не прошло и четырех секунд, как он спросил: „Какие деньги?" – и направился в гостиную.

О, Господи! Я повесила полотенце на ручку холодильника и поняла, что он хочет спровоцировать меня и потребовать от меня доказательств. Тем временем он успеет продумать систему обороны. Тут я услышала, как он бросает лед в стакан. Я прошла через холл, остановилась в дверях гостиной и сказала:

– Мои деньги, Ирвинг.

– Понятия не имею ни о каких деньгах, – отозвался он.

– Ладно, – сказала я. – Выясним кое-что другое. Что это за Сахарные титечки?

– Сахарные титечки? – переспросила Кик, еле сдерживая смех.

– Так он называл свою потаскушку.

– Боже, ты-то как об этом узнала?

Нива нетерпеливо отмахнулась.

– Потом расскажу. Есть кое-что поважнее. Я спросила о ней, потому что хотела разжечь в себе бешенство. Ведь меня охватило полное равнодушие. Я видела, в кого превращаются женщины, знающие об изменах мужей. Они никогда не показывают, что им это известно. Они смиряются с этим. Ты знаешь, как выглядят такие женщины, когда их мужья попадаются с поличным? Окаменевшее лицо. Мертвые глаза, потому что они постоянно подавляли душившую их ярость. И взгляд убийцы, обращенный в себя. Если они попытаются бороться, их ждет одиночество. Я уже столкнулась с одиночеством. Но если я назову ему имя этой женщины, скажу, что знаю ее, и заставлю его во всем признаться, я избавлюсь от ярости, пожирающей мою душу.

Я знала, что Сахарные Титечки – последняя из тех, с кем он связался. Мужчина не начинает на склоне лет ни с того ни с сего бегать на сторону. Если он уж так устроен, если в этом суть его натуры... Я не могу изменить его, но не хочу метаться в ярости среди шуб и микропечей.

– Но если уж он не признался, что украл твои деньги, – удивилась Кик, – как он признается, что у него есть связь?

– Он этого и не сделал, – замотала головой Нива. – Он считал, что я все та же Нива, которая позволяла водить себя за нос. Он повернулся, глотнул джина, скривился и налил себе еще. Я видела, что он думает, как мне ответить. И тут что-то взорвалось, – продолжала Нива. – Говорят, что от гнева мутится в голове. Я никогда этого не испытывала, но тут у меня перед глазами поплыли красные круги. Я физически ощутила этот цвет, словно в глаза мне откуда-то изнутри хлынул поток крови.

Он стоял спиной ко мне, у бара. Я схватила нож для хлеба, сама не понимая, что делаю, и подскочила к нему.

Потом велела ему повернуться. Он тянул время, выбирая оливки получше и опуская их в стакан. Наконец он не спеша повернулся и увидел, что у меня в руках нож.

– Положи его, Нива, – сказал он таким тоном, словно говорил с ребенком. – Ты такая неловкая, что можешь пораниться.

Но я направила нож на него.

– Ирвинг, – сказала я, – меня не волнует, с кем ты трахаешься. А вот деньги – другое дело. Я не могу пойти ни в полицию, ни в совет гильдии. Я не могу даже обратиться в суд, ведь никто не поверит, что знаменитый Ирвинг Форбрац обокрал свою жену. Но если ты не вернешь деньги, мне придется позвонить моему знакомому, редактору „Нью-Йорк Курьер", и рассказать ему, какая ты свинья и что ты сделал.

Надеюсь, ты не станешь возражать, Кик, хотя это дохлый номер.

Кик развела руками.

– Пожалуйста! Честно говоря, Джо наверняка заинтересуется этой историей.

– Увы, это не сработало. Он захохотал и сказал, что уж ему-то известно – никакого редактора „Курьера" я знать не знаю. Я понимала, что это глупо, но заорала: „Ах, нет? Так вот, женщина, к которой я переезжаю, встречается с ним!" Зная, что его ничем не проймешь, я не могла вести себя как перепуганная старшеклассница.

– Отлично! – воскликнула Кик, искренне наслаждаясь рассказом Нивы. – Но, как я понимаю, события развернулись иначе?

– Да. Кстати, об этих Сахарных Титечках я услышала случайно, подняв отводную трубку. Он трепался с ней, сидя у себя в кабинете.

– Ясно, – сказала Кик.

– Не забывай, я все еще держала в руке этот большой нож, и он явно беспокоил Ирвинга. Теперь-то он внимательно слушал свою обычно безмолвную, безропотную жену. Я сказала ему, что годами подслушивала его телефонные разговоры, хотя это вранье. Но я-то видела, что он не сомневается в моих словах. Сказала, что знаю все об его жульнических сделках, о том, как он втягивал людей в разные аферы и получал от них деньги. И я еще добавила, что стоит мне свистнуть, и все взлетит на воздух.

Он, конечно, подумал: „О дерьмо!", но продолжал держаться. Сделав глоток джина, он сказал:

– Не докажешь.

– Он прав, – заметила Кик. – Ирвинг прав, хоть он и сущая крыса.

– Да, – согласилась Нива, спустив ноги с кровати. – И вдруг меня осенило. Нельзя же столько лет прожить с человеком и не знать его уязвимого места. Обычно это держат в себе и никогда об этом не упоминают. Но ситуация была необычная. Я села и очень спокойно и тихо сказала:

– Ирвинг, я расскажу и о том, как ты делал подтяжку и как парикмахер укладывает тебе волосы. А еще поведаю о том, как ты нюхал кокаин, пока шел процесс Тикки Шамански.

Вот это его доконало, Кик. Жаль, что ты не видела выражения его лица. То он имел дело с послушной женой, которая семенила в четырех шагах позади и из года в год слушала все те же пошлые шутки, а тут она угрожает рассказать всему свету самое сокровенное.

Он поставил стакан, сделал два шага ко мне и поднял кулак. Уверена, он ударил бы меня, не будь у меня ножа.

И тут он сказал даже как-то по-мужски: „Ну, ты и тварь, Нива!" Мило, а? А что это значит? Вот он, мистер Серебряное Горло, постоянный участник телевизионных ток-шоу, красноречие которого может спасти человека от электрического стула! Это все, на что он был способен.

– А что ты ответила? – спросила Кик.

– Сказала: „Ирвинг, я расскажу всем, что твоя любовница называет твой член Мистер Счастливчик".

Тут уж Кик, не выдержав, разразилась хохотом, хотя понимала, что Ниве выпала нелегкая доля.

– И эта угроза напугала его? – заливаясь смехом, спросила она.

– Я-то думала, что больше всего его испугала укладка волос. Во всяком случае, когда я упомянула об этом, он побагровел. И, кроме того, он понял, что я действительно подслушивала его телефонные разговоры. Он понимал, что только поэтому я и узнала о Мистере Счастливчике.

– И что было дальше?

– Ну... ну... же, – возбужденно продолжала Нива. – Кажется, он решил, что главное для меня – бизнес. Он потянулся за стаканом, сделал глоток и сказал: „Слушай, Нива, если речь о деньгах, не беспокойся. Получишь ты свои паршивые деньги, хотя представить себе не могу, зачем они тебе понадобились".

– Сукин сын, – пробормотала Кик. – И что ты ему ответила?

– Что-то вроде: „Засуну крысе в задницу". Не помню. Что-то вульгарное. Кик, ты даже не представляешь, как я обозлилась. Я никогда в жизни не повышала голоса. Никогда не возражала матери. Для меня это было то же самое, что спорить с Господом Богом. И, уж конечно, я никогда, никогда не кричала на Ирвинга. Я только тихо плакала или отмалчивалась.

– Продолжай. – Кик пододвинула к себе поднос и налила еще кофе.

– Рукой я показала ему, чтобы он сел на диван.

– Ножом, – уточнила Кик.

– Да, я чуть не ткнула им в него. Наконец-то он хоть признался, что украл деньги. Я спросила его, как он мог украсть их у меня? Он же такая знаменитость – так стоит ли красть у жены наследство ее покойной матери? Я думала, он соврет, что решил отнести их в сейф на работу. Там они с Вивиан складывают полученные ими взятки.

– Ну, тебя и понесло! Есть такой сейф? Нива отмахнулась.

– Да не знаю. Но это имело бы хоть какой-то смысл, да?

– Ага.

– Так что я притворилась, будто слегка сдвинулась по фазе, и он начал отступать. Он сказал, что ему пришлось взять деньги. Это объяснение меня не устроило. Видя, что он перепуган, я ощутила прилив сил и тогда выжала из него все.

Нива рассказала Кик всю историю о деле Марии Лопес и Кико Рама.

– Вот почему ему и понадобились мои деньги. Чтобы газета не дала ему пинка в зад.

– Знаешь, Нива, тут что-то не так... какая-то фальшь. Не в сговоре ли он с этой девчонкой?

– Ох, Кик, ты чертовски умна. Именно так, он признался. Он работал на пару с этой шлюхой в этом грязном деле. Она все время провоцировала Кико Рама. И, в сущности, сама спрыгнула с балкона. Но мало того. Обычно Ирвинг проводил время со шлюхами, когда бывал в Лос-Анджелесе. Там он и встретился с ней, он не хотел мне говорить, но запутался и попал в капкан.

– Ну и дешевка! – сказала Кик, испытывая к Ирвингу Форбрацу острую ненависть. – Расскажи мне еще об Ирвинге и об этой Лопес. Похоже, у него возникли большие неприятности после стычки с британцами.

– Верно. Он не может дотянуться до нее и поэтому вообще остался не у дел.

– Да, со звездами порой такое случается, – заметила Кик. – Такие, как Лопес, нарочно компрометируют их, а потом продают свои истории кому попало, а в суде их показания звучат более чем убедительно. Как правило, эти бедные знаменитости предстают перед судом, даже не догадываясь, что их подставили. Но если бы даже и знали, это не мешает прессе компрометировать их. И все это делается при содействии таких подонков, как Ирвинг, который умеет манипулировать средствами массовой информации.

– Мерзко, да? – тихо сказала Нива. – Но сейчас его беспокоит одно – то, что девчонка ведет двойную игру и обвела вокруг пальца и его, и англичан.

– А что же Ирвинг? Медсестра сказала, что он пытался убить тебя. Так что же он сделал? Попытался отнять нож?

– О, нет, – улыбнулась Нива, опять ложась на подушки. – Я положила нож, когда он стал рассказывать мне эту историю, считая, что если заставлю его разговориться, то получу куда более надежное оружие, чем старый тупой нож.

– Да, информация – это сила, – улыбнулась Кик.

– И самая надежная.

– Но как же ты сюда попала?

– Ах, это? Я не успела разобраться с ним. Я хотела, чтобы он признался в измене, о которой он и рассказал подробно, но уклончиво. Однако он не назвал ее имени. И вот тут мы стали орать друг на друга. Должно быть, кто-то услышал. Когда появилась служба охраны дома, я истерически вопила и рыдала. Ирвинг ругал меня площадными словами. Я сказала охране, что он угрожает мне, поэтому они доставили меня сюда, где ему до меня не добраться.

– Ты можешь перебраться ко мне, – снова предложила Кик.

– Спасибо, Кик, не могу сказать, как много значит для меня твоя помощь. Но сейчас мне лучше здесь. – Она показала на поднос с едой. – На полном пансионе, верно?

Кик улыбнулась. Она отлично понимала Ниву и не осуждала ее: когда ей приходилось спать в старой спальне Лолли, у нее мурашки по коже бегали.

Обе повернулись к дверям, увидев медсестру. Та взяла поднос и улыбнулась Ниве.

– Только что в отделение звонил доктор Джекобс; он просит вас остаться здесь на весь уикэнд, миссис Форбрац. Вы себя лучше чувствуете?

Нива кивнула. Едва медсестра вышла, она шепнула Кик:

– Старый добрый доктор Джекобс. Я рассказала ему обо всем, и он опекает меня. Он тоже терпеть не может Ирвинга.

– Кое-что начинает проясняться, – сказала Кик и прошлась по палате. – Слушай, Нива, ты всерьез считаешь, что способна разрушить имидж Ирвинга?

Подумав, Нива покачала головой.

– Я не могу этого сделать, Кик. Мне это внушает отвращение. Может, у меня и хватило бы сил, но мне мерзко копаться в грязи лишь для того, чтобы компрометировать Ирвинга.

– Этим могу заняться я, – предложила Кик с видом заговорщицы.

– Что ты имеешь в виду?

Кик подошла к кровати и взяла Ниву за руку.

– В этой истории есть все, что надо, Нива. Секс, преступление, известный юрист, он же литературный агент, которого все не выносят. В ней просматривается работа рэкетиров, наживающихся на знаменитостях. Я готова взяться за это, но мне нужна твоя помощь.

– Но я толком ничего не знаю, Кик, и не могу доказать того, что мне известно.

– Это и не нужно. Только направь меня по верному следу, а уж я найду тех, кто все докажет. Я расскажу тебе, с кем Ирвинг крутил роман, если ты будешь работать со мной в одной команде.

Нива выпрямилась и застыла.

– Кик, – выдохнула она, – ты знала и не сказала мне?

– Я выяснила это только вчера вечером и собиралась сказать тебе, но то, что случилось, спутало все карты.

– Так скажи! – возбужденно потребовала Нива.

Кик выложила ей то немногое, что знала о Бэби Байер, но и этого оказалось достаточно, чтобы Нива побагровела от гнева.

– Я ее видела, – сквозь зубы процедила Нива, – когда была с Джеффри в „Мортимере". Не удивительно, что она так странно вела себя, услышав мое имя.

– Да, а что с Джеффри? Ты ему рассказала обо всем этом? – спросила Кик, снова садясь на стул.

Нива отвела глаза, явно смутившись при упоминании Джеффри.

– Нива? Что с Джеффри? – спросила Кик.

– Я звонила ему вчера вечером. Он зашел навестить меня, ну и... – Она взглянула на Кик и чуть улыбнулась. – Мы были одни, проговорили несколько часов и... ну, ты понимаешь...

– Нива, – изумилась Кик. – Ты и Джеффри?

– Мы вдруг поняли, что всегда были немного влюблены друг в друга, а это потянуло за собой другое.

– И вы занимались этим здесь? – удивилась Кик, делая вид, что поражена поведением Нивы, но втайне восхищаясь ею. Именно это сейчас и было нужно Ниве, а Джеффри, конечно, очень мил. В последнюю неделю, наблюдая, как он носится по квартире Лолли, она и сама испытала к нему безотчетное влечение. – На больничной койке шириной меньше метра? Ты же могла себе шею сломать!

– О, нет, – серьезно возразила Нива. – Это совсем безопасно, когда мужчина сверху. Это было просто прекрасно!

Легкий стук в дверь заставил их замолчать.

– О, Боже! – шепнула Нива, запахнув открытую ночную рубашку. – Он сказал, что придет утром. Как я выгляжу?

– Сияешь, – сказала Кик, широко улыбаясь. Джеффри Дансмор вошел в палату с огромным букетом роз, ошеломив их. На нем были черные брюки, черный кашемировый свитер с высоким воротом и изумрудно-зеленый замшевый пиджак. Его густые черные волосы блестели в лучах утреннего солнца.

– Доброе утро, леди, – улыбнувшись, сказал он.

– Доброе утро, Джеффри, – ответила Нива, и глаза ее увлажнились.

Подойдя к кровати, он нежно поцеловал Ниву. Поскольку поцелуй затянулся, Кик пришлось кашлянуть, чтобы напомнить о себе.

– Ты выспалась? – спросил Джеффри, кладя букет на ночной столик.

– Не очень, – ответила Нива, многозначительно усмехнувшись.

Кик поднялась с неудобного стула и потянулась за своей курткой.

– Мне надо бежать, милые мои. Я хочу сразу попытаться воплотить новый замысел. Ты обещаешь содействовать мне, Нива?

– Конечно, – ответила Нива, поворачиваясь к Джеффри. – Кик хочет раскрутить эту историю и разоблачить Ирвинга.

– Вперед, Кик! – провозгласил тот и выставил большой палец.

– Я должна быть уверена в Ниве: ей следует понимать, что на определенном этапе у нее могут возникнуть неприятности. Главная зацепка – последняя история, но я хотела бы показать Ирвинга во всей красе. Мне придется писать только о том, что известно Ниве, но я сотру его в порошок, может, его даже лишат возможности практиковать, если мне удастся подтвердить фактами, что он на пару с той особой шантажировал Кико Рама. Что вы об этом думаете?

– Сможешь ли ты это раскрутить, располагая лишь сведениями о том, что он укладывает волосы, и зная, как любовница Ирвинга называет его пенис.

– Что? – удивленно спросил Джеффри.

– Сделаю все, что от меня зависит. – Кик посмотрела на Джеффри. – Джефф, ты компаньон Нивы. Значит, вас могут ждать не совсем приятные публикации. Что ты об этом думаешь?

Джеффри посмотрел на Ниву, потом на Кик. Его черные глаза блестели.

– Думаю, что это просто великолепно. Если Нива вступает в игру, то и я тоже. Теперь она – моя единственная забота.

– Это, конечно, не мое дело, – сказала Кик, – но по репортерской привычке хочу все знать. Когда у вас это началось?

– Ты имеешь в виду вот это? – уточнил Джеффри и, наклонившись, снова поцеловал Ниву. Сначала в щеку, потом перешел к губам и к шее, пока она, смеясь, не оттолкнула его.

– Ого! – воскликнула Кик.

Не сводя глаз с Нивы, Джеффри сказал:

– Кажется, в ту минуту, когда я встретил ее в клубе. Сначала я жутко возревновал. Потом понял, что Нива не оказалась бы там, если бы с ней не приключилась беда. Мне захотелось защитить ее. Думаю, я всегда был слегка влюблен в нее. Но та встреча заставила меня понять, что пора действовать. Я не хотел потерять ее.

– Счастливые, – сказала Кик. – А теперь мне пора бежать. Кстати, Джеффри, разбираясь в спальне Лолли, я нашла необычную маленькую статуэтку, на которую она вешала свои бусы и ожерелья. И у меня возникло какое-то странное ощущение. Тебе стоит взглянуть на нее.

– Я всегда полагался на такие ощущения, Кик. Я забегу попозже, когда мне станет ясно, что с Нивой все в порядке. – Нива прильнула к его плечу и радостно вздохнула.

Кик попрощалась с ними и двинулась по коридору. Потом вернулась и тихо прикрыла дверь палаты. Она не была вполне уверена, поскольку сама ничего не видела, но шестое чувство подсказывало ей, что после ее ухода Джеффри едва ли по-прежнему стоит возле кровати.

33

Джорджина проснулась поздно и почувствовала облегчение от того, что Таннер ушел на работу. Ей не хотелось при нем готовиться к тому небольшому ленчу, который она затеяла.

Наверно, надо было сказать ему, что она пригласила на ленч Рону, но ей почему-то не хотелось. Таннер никогда не признается, что обижен, но она всегда замечала, как он поджимал губы и отрывисто задавал вопросы. Он, скорее всего, спросил бы, с чего это она пригласила на ленч своего редактора, и сказал бы, что в этом нет необходимости. Он всегда считает, что ему виднее. Не далее как вчера он встретился за ленчем с Ирвингом Форбрацем у „Монахов" и обо всем договорился. Не имеет смысла усложнять и без того деликатную ситуацию с публикацией, вовлекая в это дело рядовых сотрудников „Уинслоу-Хаус". Иными словами, вам, девочки, не стоит забивать свои хорошенькие головки тем, о чем могут позаботиться мужчины.

Она откинула одеяло на кровати, уверенная, что поступает правильно. Не будь Роны, она не стала бы связываться с „Уинслоу-Хаус". По крайней мере, она сможет сказать подруге, как рада ее видеть и как высоко ее ценит.

Зайдя на кухню около одиннадцати, Джорджина убедилась, что делать здесь ей нечего, все в порядке. Значит, надо как-то убить еще час.

Она подошла к телефону внутренней связи и позвонила швейцару.

– Арнольд, – сказала она, – я жду к ленчу, примерно в двенадцать тридцать, гостью. Ее зовут мисс Фридман. Сразу же пропустите ее, хорошо?

– Да, мэм, так и сделаю, даже не стану звонить вам.

– Извините, Арнольд. Я забыла, что уже предупредила вас.

Повесив трубку, она оглядела идеально прибранную кухню, решив, что спятила. Как это она запамятовала, что уже звонила Арнольду? Он, конечно, решил, что у нее не все дома.

Нет, с головой у нее все в порядке, просто она очень волнуется. Из тех, кого она считала своими давними друзьями, Рона Фридман придет сюда первой.

Заняться было нечем, поэтому, чтобы успокоиться, Джорджина стала ходить по квартире, пытаясь увидеть все глазами Роны. Та по-прежнему жила в квартире с одной спальней далеко, на Девяностых улицах Ист. Нельзя считать, что она преуспела: в ее перестроенном доме без лифта постоянно пахло вареной капустой и лизолем. Свои домашние растения Рона держала на площадке пожарной лестницы, которую в шутку называла своей террасой.

Поежившись, Джорджина остановилась у стеклянной стены гостиной, выходившей на огромную террасу. Она огибала всю квартиру. Приходивший дважды в неделю садовник только что заменил летние растения на уже расцветшие осенние циннии и ноготки. Когда они завянут, он уберет горшки. Висячее кресло на двоих все еще покачивалось в стеклянном бельведере в юго-западном крыле, но, когда ударят холода, его, конечно, придется убрать.

Она обвела взглядом огромную гостиную, заполненную предметами старины, посмотрела на великолепное пианино. Джорджина вспомнила, как жили они с Роной. Эта квартира и ее интерьер были прекрасны, но вдруг у нее возникло ощущение – что-то здесь не так. Эта роскошь подавит Рону. Еще хуже, если Рона решит, будто она специально пригласила ее сюда, а не в ресторан, чтобы продемонстрировать все это.

Она вошла в столовую. Сельма уже сервировала ленч на длинном полированном столе. Внезапно Джорджина подумала, что они с Таннером выглядят довольно нелепо, обедая вдвоем за этим огромным столом.

Поспешно убрав со стола антиквариат – английский фарфор и столовое серебро с монограммами, – она пошла на кухню. Вот тут они посидят и перекусят. Она расставляла на кухонном столе сине-белую фаянсовую посуду, которой обычно пользовались Сельма и Гровер, когда раздался звонок. Джорджина поспешила в холл, чтобы опередить Сельму, радуясь, что догадалась натянуть джинсы и старый свитер.

Распахнув двери, она увидела Рону с толстым конвертом в руках.

– Уф, – выдохнула, улыбаясь, Рона. – А я-то все думала, каковы эти дома внутри. Только сейчас поняла, что ты занимаешь весь этаж, черт побери.

Джорджина сморщила нос.

– Да, дом великоват. Заходи.

– Мне кажется, он тянется от Парк-авеню до Лексингтон.

– Ну, не совсем.

В холле Рона протянула ей конверт.

– Держи – бессмертная проза из осеннего каталога „Уинслоу".

Взяв пакет, Джорджина прикинула на руке его вес.

– О, Рона, зачем ты это сделала? Книги сейчас так дороги!

Рона засмеялась.

– Не так уж, если берешь их со склада на четвертом этаже. Одно из немногих преимуществ издательского бизнеса – бесплатные книги. Стоит заглядывать туда перед самым Рождеством.

– Очень мило с твоей стороны, я рада любой из этих книг, – сказала Джорджина, покидая холл и надеясь, что Рона не заметит китайские обои с ручной росписью.

Но вдруг Рона воскликнула:

– Ну и ну, Джорджи! Это же обои с рисунками династии Мин. Надеюсь, тебе известно, что их расписывают чистым золотом.

Джорджина бросила на обои такой взгляд, словно видит их в первый раз.

– Откуда ты знаешь? Рона пожала плечами.

– Однажды редактировала пятидесятидолларовое подарочное издание объемом в пару листов. Могу рассказать также, как выглядит водопроводный кран из золота.

Джорджина рассмеялась. Она уже забыла, как непринужденно ведет себя Рона и как приятно встретиться с кем-то из прежней жизни.

– Пошли на кухню. Я думаю, мы посидим там. Так уютнее, – добавила она, направляясь в задний холл. Не услышав ответа, Джорджина оглянулась, но Роны не увидела. Она вернулась в большой холл: Рона стояла перед аркой, ведущей в гостиную.

– Рона?

– Боже милостивый, – выдохнула та. – Это что, терраса или часть Центрального парка, которой я раньше не видела?

– Терраса, Рона. Идем на кухню.

– Если ты не возражаешь, можно мне пройтись по дому? – спросила Рона. – Кажется, я не видела ничего подобного после того, как в старших классах побывала на экскурсии в Бленхеймском дворце.

Осматривая дом, Рона почти все время молчала, видимо, она знала куда больше Джорджины о происхождении антикварных вещей, тканей, которыми пользовались декораторы, и о том, когда был изготовлен серебряный сервиз, а также лебеди высотой почти в метр у входа в столовую.

– Джорджи, – вдруг тихо сказала Рона, – не покажется ли тебе дерзким мое желание посидеть за ленчем в гостиной?

– Что ты... нет... ради Бога. Ты в самом деле хочешь остаться здесь?

– Видишь ли, в конторе есть одна крайне несимпатичная мне особа, которой я с удовольствием расскажу об этой обстановке. У нее от этого голова закружится.

– Закружится?

– Да она просто потеряет дар речи.

– Ну, тогда... – сказала Джорджина, дерну) шнурок колокольчика, чтобы вызвать прислугу, – давай так и сделаем.

Сельма тотчас появилась на пороге.

– Да, мэм?

– Сельма, это моя подруга Рона Фридман. Мы решили посидеть здесь. Накройте, пожалуйста, на стол.

– Хорошо, мэм.

– И скажите Гроверу, что мы хотим самое лучшее сухое белое. Он сам выберет.

Рона с большим интересом наблюдала за происходящим. Когда Сельма бесшумно скрылась на кухне, Рона спросила:

– Кто такой Гровер?

– Наш дворецкий. Обычно Гровер не обслуживает нас за ленчем, но, думаю, он нам понадобится. Не возражаешь?

– Нет, – ответила Рона, сдержав улыбку. – А он носит белые перчатки?

– Конечно, – с насмешливым высокомерием подтвердила Джорджина.

– Отлично; меня никогда не обслуживал настоящий дворецкий. Я хочу изведать все, что только возможно.

– Но он молчит, пока к нему не обращаются.

– Слава Богу, что в этом гнусном мире осталось хоть что-то аристократическое.

– Идем, – пригласила Джорджина, – Сельма принесет вино на террасу. Мы посидим там, пока она накроет стол для ленча.

На женщин падали мягкие лучи осеннего солнца. Отсюда был виден почти весь Манхэттен.

Подойдя к парапету, Рона облокотилась на него и посмотрела на юг.

– Как в кино, – сказала она, изумленно тряхнув головой. – Я знала, что есть и такая жизнь, но до сих пор не соприкасалась с ней.

Джорджина подошла к Роне.

– Восхитительно, не правда ли? Мне до сих пор не верится, что все это происходит со мной.

– Ох, Джорджи, – сказала Рона. – Я была права, обрадовавшись, что хоть тебе выпала такая судьба.

– Я для этого ничего не делала, – задумчиво произнесла Джорджина. – Это все Таннер. Все здесь принадлежит ему. А я просто вышла за него замуж.

– Ты недооцениваешь себя, Джорджи. Тебе удалось стать такой, что Таннеру захотелось положить все это к твоим ногам.

Джорджина растерянно улыбнулась.

– Временами меня охватывает чувство вины, словно я здесь чужая и не по праву пользуюсь этим.

– Брось! Ты это заслужила. Кроме того, подумай о том, что могло бы быть с тобой. Сейчас ты живешь обеспеченно и спокойно. Рядом с тобой мужчина, обожающий тебя. И все это – твое. – Она развела руками, как бы поясняя, что и весь Манхэттен тоже принадлежит Джорджи.

На террасе появилась Сельма с подносом. На нем стояли два бокала с вином.

– Давай посидим в бельведере. Солнце слишком печет.

Они уселись на небольших пестрых диванчиках, очертания которых напоминали изгиб стеклянной стенки, ожидая, когда Сельма подаст им вино.

– Ленч будет подан через десять минут, мэм, – тихо сказала та Джорджине.

– Спасибо, Сельма. Кстати, подогрейте те булочки, что я сделала утром. Они на буфете.

Кивнув, Сельма исчезла.

Сделав глоток вина, Джорджина поставила бокал на стеклянный столик. – Расскажи мне, как ты живешь?

– В общем-то, неплохо, но порой несколько устаю, чувствуя в этом городе особое одиночество.

Я часто мечтаю, как вернусь в Вермонт и займусь еженедельником отца. Он подумывает уйти на покой.

– Так сделай это, – оживилась Джорджина, желая, чтобы ее подруга решилась осуществить то, на что не решалась она.

– Я не такая храбрая, Джорджи. Последние десять лет мне приходилось выплачивать долг за учебу. Наконец я нашла работу по душе, но оказалась под пятой у злобного монстра. Я уж думала, что жизнь хоть немного улыбнется мне, но этого не случилось. Тебе так повезло. Все впереди.

– У меня? Рона, я вышла замуж за человека, который оставит меня богатой вдовой прежде, чем мне исполнится сорок лет. И мне придется начинать все сначала. Если не считать особой удачей массаж лица и ленчи.

– Но у тебя будут твои книги... – Рона умолкла.

– Книга.

– Да, пока. Скоро ты начнешь работать над новой. Кажется, речь шла о шести. Во всяком случае, так говорили на встрече сегодня утром.

Джорджина сползла на край дивана и уставилась на подругу.

– Что ты имеешь в виду?

– Твою серию... ее хотят представить в телевизионном шоу.

Джорджина вскинула голову, внезапно поняв, о чем речь.

– Повтори, Рона, повтори, – отрывисто сказала она. – Я в полной растерянности.

– Ты ничего не знала?

– Это безумие. Какая серия? Что за шоу? Рона вздохнула.

– А я думала, что потому ты и пригласила меня на ленч. Я решила, что... ну, не знаю, что ты хочешь отпраздновать...

– Рона, ты должна мне все объяснить, – взмолилась Джорджина. – Поскольку Таннер взял все в свои руки, я в полном неведении.

– Вступи в клуб. – Рона отвела глаза.

– Рона, – начала успокаиваться Джорджина. Какая удача, что она пригласила Рону. Интересно, когда Таннер собирался все рассказать ей об этом? – Во что они меня втягивают?

Сделав глоток вина, Рона поведала ей обо всем, что знала. Ирвинг Форбрац договорился с главой издательства, конечно же с ведома Таннера, и намерен провести целую кампанию, чтобы сделать Джорджину звездой домоводства.

Ошеломленная Джорджина слушала молча. Когда Сельма сообщила, что ленч готов, они пошли в гостиную и сели по обе стороны изысканно сервированного стола. Никто из них не произнес ни слова, пока Сельма подавала блюда, а Гровер наливал вино в бокалы.

– Даже не верится, что ты не в курсе дела, Джорджи, – наконец сказала Рона, разворачивая огромную камчатную салфетку и раскладывая ее на коленях. – А тебя это чем-то смущает?

Джорджине было трудно ответить: в горле стоял ком. Она не могла объяснить Роне, как потрясена, как зла на Таннера. Может, это даже не гнев. Она чувствовала себя раздавленной и беспомощной.

– В общем-то, да, – с трудом выдавила она, ковыряя салат. – Хотя, наверно, я должна радоваться.

– Не замечаю энтузиазма, голубушка.

– Да его у меня и нет. На меня свалилась куча забот.

– А, вот в чем дело, – небрежно сказала Рона, отламывая кусок теплой булочки. – Ты почувствуешь себя куда бодрее, когда тебе представится возможность окунуться во все это. Кстати, что ты носишь?

Джорджина оглядела свой свитер.

– Толком не знаю. Вроде купила у Донны Каран, на распродаже.

– Нет, нет. Я спрашиваю, что ты наденешь на прием.

Джорджина выронила вилку.

– Прием? – как автомат, повторила она. – Будет прием?

– Конечно. О, Господи, ты и об этом не знаешь! – Рона схватилась за голову. – Он состоится... примерно через неделю, в следующую пятницу. В Зимнем дворце, в таком большом стеклянном зале в Финансовом центре. Надеюсь, ты расскажешь мне, как все пройдет, потому что меня там не будет. Прием только для светил из „Уинслоу" и прессы.

– Прием... для меня? – спросила Джорджина, уставившись в пространство.

– Конечно, его устраивают из-за тебя.

– Чего ради из-за меня устраивать прием? Моя книга выйдет в свет в лучшем случае через несколько месяцев. Вот тогда можно устроить прием.

– О, не сомневаюсь, что тогда будут и вечеринки и приемы, дорогая. А на этом объявят лишь о том, что заключен договор на издание этой книги. Что-то вроде: „Ура нашей Джорджине, ура!"

Джорджина не могла пошевелиться. Она сидела, глядя в одну точку. К ней вернулась знакомая по прежним дням подавленность; в ушах стоял гул. Она молча потянулась к серебряному колокольчику, чтобы вызвать Сельму. Не успела она поставить его на место, как та появилась.

– Сельма, не принесете ли другую вилку? – попросила она.

– Конечно, мэм. Подавать десерт, мэм?

– Да, спасибо, Сельма, – безучастно произнесла она. – Десерт очень вкусный, Рона. Малина с подливкой из соуса Гран Марнье, посыпанная сахарной пудрой, с кремом „фраше". Делать его очень просто. Можете сами. Возьмите чашку густых сливок, размешайте их...

– Джорджи! – воскликнула Рона, переводя взгляд с Сельмы на подругу.

– ...и добавьте такое же количество сметаны. Пусть смесь стоит сутки при комнатной температуре.

– Джорджина? Ты в порядке? – спросила Рона.

Джорджина замолчала, все так же глядя в пространство. Не слышала она и слов Сельмы:

– Миссис Дайсон?

Воцарилось тягостное молчание. Наконец Джорджина взглянула на Рону, внимательно наблюдавшую за ней.

– Помоги мне, – прошептала она, глядя на нее потухшими глазами. – Помоги мне, пожалуйста. Я задыхаюсь.

34

Прошла неделя после столкновения Ирвинга с вооруженной кухонным ножом Нивой, но она так и не вернулась в квартиру в „Трамп Тауэр". Это его весьма устраивало. Если он в чем-то и разбирался, то уж, конечно, в законах. Она его бросила. Поскольку она съехала с квартиры, у него будет серьезное преимущество в суде по бракоразводным делам.

Сидя в своем кабинете и ожидая звонка Таннера, он размышлял о том, выполнит ли Нива свою угрозу и обратится ли в прессу. Ирвинг понял, что этого не произойдет. Он сможет контролировать каждый шаг Нивы, как это ему всегда удавалось. Если она и доберется до Джо Стоуна в „Курьере", Ирвингу достаточно сказать лишь слово Таннеру, и любая история Нивы будет зарезана на корню. Да и вообще, к масс-медиа ей не подступиться. Всю жизнь завязывая нужные связи, он понял, как устроен мир, на какие кнопки надо нажимать чтобы добиться какой-либо публикации, и как закрывать доступ к средствам массовой информации.

Его значительно больше волновало, справилась ли репортерша Таннера со своей миссией в Лондоне, удалось ли ей выкрасть девчонку у англичан и доставить ее в Штаты. Тогда у него появится возможность убедить эту Марию в том, что он обладает бесспорным правом опубликовать ее историю.

Несколько дней его беспокоило, не слишком ли много он выболтал Ниве. Этого не стоило делать, но он отлично знал Ниву. При таком трепете перед ним она ни на что не решится. Кроме того, у нее нет никаких доказательств. Если она хочет получить свободу – пожалуйста. Уговаривать ее он не станет.

Как только Вивиан сообщила ему по интеркому, что звонит Таннер, он тут же схватил трубку.

– Доброе утро, Таннер, – возбужденно сказал он, решив сразу изложить Таннеру те новости, которые тот хотел услышать. – В шоу „Сегодня" я заручился твердой поддержкой, а Си-эн-эн завтра будет освещать прием в честь Джорджины.

– Прекрасные новости, Ирвинг, – удовлетворенно произнес Таннер. – Все остальное под контролем?

– Все в моих руках, старина. Все. Маккензи Росс, сотрудники „Паблик Релейшнз", руководство „Уинслоу-Хаус" – все наготове. Все они – профессионалы и знают, как прокручивать такие дела. Джорджина готова к сегодняшнему вечеру?

– Приготовится. Ей придется привыкать к таким вещам. Сегодня вечером я проведу с ней еще одну подготовительную беседу. Она будет в наилучшей форме.

– Надеюсь, – сказал Ирвинг, думая, как бы сменить тему. Джорджина Дайсон была не из тех клиентов, с кем он любил иметь дело. Она на корню отвергла его идею большого рекламного приема, задуманного ради того, чтобы двинуть книгу. Теперь Таннеру придется ее уговаривать. В сущности, Ирвингу было плевать на это. Его волновали проблемы посерьезнее – его собственные. Пришло время упомянуть и о них. – Кстати, Таннер, какие новости из Лондона?

– Мда... там небольшая заминка.

– Заминка? – пробормотал Ирвинг, чувствуя, как почва уходит у него из-под ног.

– Та репортерша, которую я послал, исчезла.

– Что? – заорал Ирвинг. – Что за идиотку ты послал туда? Репортеры просто так не исчезают!

– Ты должен ее знать. Бэби Байер сообразит, что делать на месте. Работает она отменно, но нужно какое-то время.

– Бэби? Ты сказал, Бэби? Что за имя для серьезного журналиста? – бросил он, стараясь совладать с паникой. Только этого ему не хватало! И Бэби еще сюда впуталась. Ему и в голову не пришло, когда он надавил на Таннера, предложив ему заняться Марией, что он поручит это единственному человеку, из-за которого все пойдет коту под хвост. – Послушай, Таннер, вот о чем я подумал в связи с этим делом, – еле шевеля губами, сказал он. – С деловой точки зрения, эта девчонка Лопес – всего лишь дешевка. Может, у нее и нет сногсшибательной информации.

– Думаю, ты ошибаешься, Ирв. Эта репортерша очень толковая. Надеюсь, она вернется с девчонкой и с материалом, который всех ошеломит.

„Рассказывай-рассказывай мне о ней", – подумал Ирвинг.

– Прости, Ирвинг, минуточку, я должен кое-что подписать.

– Конечно, конечно. – Ирвинг нетерпеливо барабанил карандашом по столу, проклиная случайность, из-за которой Бэби оказалась замешанной в эту историю. Насколько она осведомлена? Он столько нес при ней, что ему и не вспомнить, что он выболтал. Пока она была его любовницей, он еще мог себе это позволить, но что делать теперь, когда она злится на него. Если ей удастся спрятать от него Марию, вот тут-то у него и начнутся настоящие неприятности.

– Итак, Ирвинг, – снова услышал он деловитый голос Таннера. – Есть кое-что еще, о чем, мне кажется, я должен проинформировать тебя.

„Черт побери, – подумал Ирвинг. – Что еще?"

– Вчера я был на ленче в Метрополитен-клубе. И то, о чем говорили за моим столиком, должно быть, заинтересует тебя. Это касалось твоей жены.

– Моей жены? А что такое с моей женой? – слишком торопливо, словно оправдываясь, спросил Ирвинг. Неужели кто-то узнал, что она попала в больницу? А может, по городу уже ходят слухи, что она ушла от него? Или, что хуже всего, она уже начала поливать его?

– Мне, право, неловко, старина, – сказал Таннер. – Но ты так поддержал меня, когда я разводился, что я решил все же предупредить тебя об этих сплетнях.

– С чего это там упоминали Ниву? Она немного прихворнула, и ее на несколько дней положили в больницу. И по своей воле она там лишнего дня не останется.

– Да? Об этом я и не знал, Ирвинг. Что с ней?

– Что-то по женской части, вот и все. Продолжай, Таннер, продолжай.

Таннер смущенно кашлянул.

– Говорят, твоя жена перебралась в „Ривертон" на Пятьдесят седьмой стрит Ист. И будто у нее роман с сыном Обри Дансмора.

Ирвинг задохнулся.

– Какая ерунда, – сказал он, чувствуя себя так, словно его лягнула лошадь. Он попытался успокоиться. – Кто это несет такую ахинею? Что за чушь собачья?

– Видишь ли, – веско сказал Таннер, – люди, с которыми я был, обычно не склонны к пустым сплетням. Я предпочитаю не называть имен, но услышанные мною подробности были весьма красноречивы.

Подробности Ирвинг знать не хотел, совершенно не сомневаясь в том, что Таннер говорит чистую правду. Таннер Дайсон относился к окружающим с подчеркнутым уважением. Конечно, он любил сплетни и с интересом выслушивал их, но сам никогда не сплетничал, если не чувствовал необходимость досадить кому-нибудь из коллег. Ирвингу не оставалось ничего иного, как начисто отрицать услышанное.

– Просто удивительно, как все искажают, Таннер, – сказал он, лихорадочно пытаясь найти объяснение и спасти репутацию. – Нива готовится к аукциону антиквариата Лолли Пайнс – вместе с мальчишкой Дансмором. Кто-то, должно быть, видел их, когда они забежали в ресторан перекусить. Скажи своим друзьям, что они полностью заблуждаются и пусть поостерегутся распространять сплетни, если не хотят уплатить компенсацию за клевету. Господи, ну и зловредные же языки в этом городе!

– Извини, Ирвинг. Я не хотел волновать тебя, но решил, что тебе стоит об этом знать. Представляю, что бы я чувствовал, если бы такие слухи стали распространять о моей жене.

– Ценю твою заботу, Таннер. Теперь я смогу придушить эти сплетни в зародыше.

– Конечно, Ирвинг. Я позвоню тебе, как только получу известия из Лондона.

Ирвинг положил трубку и, не в силах совладать с волнением, откинулся в кресле. Мысли о Ниве и этом щенке Дансморе преследовали его. Черт возьми, что она себе позволяет! Господи, да он же еще ребенок, сосунок. Ну, может, и не такой уж ребенок. Ирвинг как-то видел его на матче „Никербокеров". На каждой руке у него висело по манекенщице. Да и сам он походил на дешевую кинозвезду. Ему всего-навсего лет тридцать с небольшим. Копна иссиня-черных волос и отменные зубы. Может, мальчишка – извращенец. Слишком уж привлекателен, чтобы быть нормальным. Такие типы всегда симпатизировали Ниве. Они так и вьются вокруг нее в галерее. В этом-то все и дело. Она бросила его, чтобы проводить время с этим педиком. Ирвинг знал квартиры в „Ривертоне". Там нет Ни одной, где меньше восьми комнат. У мальчишки просто нет возможности платить за такую квартиру, и он охмурил Ниву в расчете на ее деньги. „Ха! – усмехнулся он. – Ниве не выкрутиться".

И Ирвингу тоже не выкрутиться.

35

Гровер и Сельма ходили на цыпочках по тихой квартире Дайсона на Парк-авеню, стараясь не нарушать атмосферу частного санатория. С самого утра Джорджина заперлась в ванной, а Таннер уже час был в гимнастическом зале наверху.

Решив, что Джорджина несколько задержалась с туалетом, Таннер пошел в гостиную, чтобы позавтракать и просмотреть утренние газеты. Покончив с лимонным соком и свежеиспеченной лепешкой из отрубей, он просмотрел газеты и с удивлением отметил, что Джорджины все еще нет.

Сложив „Уолл Стрит Джорнал", он вернулся в спальню. Прислушавшись, он окликнул Джорджину, потом осторожно постучал в дверь ванной и приложил ухо к двери. Чувствуя себя идиотом, он снова окликнул ее.

Но так как и на этот раз Джорджина не ответила ему, он дернул за ручку двери. Обеспокоенный тем, что она заперта, а жена молчит, он поспешил в буфетную.

Гровер открыл дверь отмычкой и почтительно отступил в сторону, пропуская Таннера.

Джорджина сидела в позолоченном шезлонге совершенно нагая. Ее широко открытые глаза бессмысленно смотрели в пространство.

– Дорогая? – в ужасе сказал Таннер и, опустившись возле нее на пол, взял ее за руку. – В чем дело, Джорджина? Ты больна?

Она молчала. Так прошло несколько мучительных секунд. Наконец, еле шевеля губами, она прошептала:

– Нет, я не больна.

Таннер дотянулся до шелкового халата, упавшего на пол, и накинул его ей на плечи.

– Почему ты сидишь тут в таком виде? Я жду тебя к завтраку.

– Я сижу здесь, потому что схожу с ума.

– Джорджина, – еле вымолвил он, цепенея от ужаса и изумления, – я позвоню доктору Уиллису.

– Не надо, Таннер, – сказала она. – Он не поможет мне.

Таннер в полной растерянности поднялся на ноги. Он никогда не видел Джорджину в таком состоянии. Она походила на зомби.

– Иди ложись в постель, дорогая. Ты простудишься здесь. – Он протянул руку, обращаясь с ней мягко и спокойно, чтобы не напугать и не встревожить ее.

Джорджина позволила взять себя за руку и легко поднялась с шезлонга. Обняв жену, Таннер нежно повлек ее к двери. С порога он позвал Гровера.

– Пожалуйста, уходите, миссис Дайсон не одета, и я хочу уложить ее в постель.

– Не прислать ли Сельму? – спросил Гровер.

– Да, да, будьте любезны. И поскорее.

Прижимая жену к себе, Таннер донес ее до постели. Сняв с нее халат, он бросил его на кресло и заботливо накрыл Джорджину одеялом.

– О, Боже, – услышал он голос Сельмы. – Миссис Дайсон плохо себя чувствует?

– Пожалуйста, Сельма, найдите халат потеплее. Похоже, у нее высокая температура. – Он приложил руку ко лбу Джорджины, сухому и прохладному. Он понял, что температуры у нее нет. Но, как бы там ни было, он хотел, чтобы Сельма считала это гриппом.

Он стоял возле кровати, когда Сельма надела на нее шелковую ночную рубашку с длинными рукавами и застегнула пуговицы.

Джорджина лежала с закрытыми глазами. Казалось, что она спит.

– Джорджина, я позвоню доктору Уиллису. Открыв глаза, она схватила его за руку.

– Нет, – отрезала она. – Я не хочу его видеть. Пусть придет Рона.

– Кто? – окончательно сбитый с толку, спросил Таннер.

– Рона Фридман, мой редактор из „Уинслоу-Хаус".

– Ничего не понимаю, – сказал он, не в силах сохранять тот спокойный тон, каким до сих пор с ней разговаривал. – Ты в таком состоянии хочешь видеть своего редактора? Что-то непостижимое!

– Пожалуйста, Таннер. Прошу тебя, позвони ей. Таннер беспомощно посмотрел на Сельму; она, похоже, была растеряна не меньше, чем он.

– Может, растереть тебе ступни, дорогая? Ты это любишь. Тогда ты расслабишься.

– Я расслабилась, Таннер, не надо растирать мне ноги, – ровным голосом сказала она.

Таннер перевел дыхание и сложил руки на груди.

– Ну тогда... новую запись Паваротти? Все твои любимые арии. Поставить ее для тебя? Сельма, будьте любезны, пойдите в музыкальный салон и принесите нам...

– Таннер, прошу тебя, – простонала Джорджина. – Пожалуйста, позвони Роне!

Таннер сделал вид, что не расслышал ее:

– ...Тот компакт-диск, что на стерео. А также поесть миссис Дайсон. Думаю, чай и тост с корицей. – Он посмотрел на Джорджину. – И еще яйцо, лучше всего в мешочке. Или вкрутую. Ты же любишь вкрутую?

– Таннер, я больше не могу. Пожалуйста, позвони Роне.

Таннер глубоко вздохнул.

– Хорошо, Джорджина, хорошо, – неохотно согласился он. – А потом доктору Уиллису. Я очень беспокоюсь. Может, ты подхватила грипп или что-то в этом роде. Просто не представляю себе, что завтра вечером тебя не будет на приеме.


Влетев в своей кабинет, Рона так и подпрыгнула. В ее кресле у стола сидел Джейсон Форбрац, с нижней губы у него свисало несколько скрепок для бумаг, напоминающих экзотические украшения.

– Чтоб ты провалился, Джейсон, – сказала Рона. – Перестань дурачиться хотя бы сегодня утром. День предстоит нелегкий.

Джейсон сдернул скрепки и кинул их в мусорную корзину.

– Он уже так и начался.

– Боже, что случилось?

– Только что звонила рептилия, притворяющаяся женщиной.

– Зачем ты валяешь дурака и издеваешься надо мной? Скажи, что случилось, Джейсон, – умоляла Рона, вешая пальто.

– И кое-что похуже.

– Вон из моего кресла, мне негде сесть, – потребовала Рона, схватив Джейсона за плечо. – Что значит „похуже"? Я должна позвонить ей?

Джейсон, обойдя стол, опустился в другое кресло.

– Нет. Ты должна немедленно позвонить Таннеру Дайсону.

– Что? Муж Джорджины звонил Перл?

– Нет, он вошел в контакт с моим отцом, а тот с шефом, который и позвонил Перл. А Перл позвонила тебе и велела звонить Таннеру, но тебя не было на месте, и мне пришлось снять трубку и слушать голос Перл. Она полила грязью тебя и меня, сказав, что к работе следует приступать вовремя.

– Понимаю, что все это значит, Джейсон, – сказала Рона, хватаясь за голову. – Это начало конца. А потом от меня останется мокрое место.

– После чего, тыковка моя?

Подняв голову, Рона обреченно вздохнула.

– Джорджина Дайсон отказалась прийти на прием, который устраивают в ее честь. Перл взбеленилась и почему-то решила, что во всем виновата я.

– Молодец, Джорджина! – восторженно вскинул кулак Джейсон.

– Это не смешно, Джейсон, – сказала Рона, испытывая нечто более сильное, чем обычное утреннее раздражение.

– С чего ты взяла, что она не придет на прием? – уже серьезно спросил Джейсон.

– Потому что с того дня, как я побывала у Джорджины, мы с ней разговариваем каждое утро.

– Разве кроме тебя у нее нет подруг?

– Спасибо, Джейсон! – взорвалась Рона. – Конечно, есть. Но все они – знакомые ее мужа. А ее совершенно сбила с толку эта рекламная суета.

Встав, Джейсон прислонился к своей тележке с почтой.

– Господи, молю тебя, пусть кто-нибудь собьет меня с толку таким же образом! А то за два месяца я получил лишь один ангажемент на сто долларов. Я уже готов бросить джаз и вернуться на академическую стезю.

– Сочувствую твоим проблемам, болтунишка, но мои – посерьезнее, – сказала Рона, подняв трубку. – А теперь, с твоего разрешения, мне надо позвонить.

– Просто потрясающе! – воскликнул Джейсон, делая антраша. – До чего же это мне нравится – проматывать деньги, губить карьеру, лицемерить и притворяться.

– Не нахожу, что это так уж потрясающе, скорее отвратительно, а мысль, что придется искать новую работу, повергает меня в отчаяние.

Не успела она протянуть руку к телефону, как тот зазвонил. Она поняла, что это Перл, и сердце у нее упало.

– Рона Фридман, – сказала она деловым тоном.

– Мисс Фридман, это Таннер Дайсон.

– О, здравствуйте, мистер Дайсон, – растерявшись, ответила Рона.

– Я звоню по просьбе моей жены. Полагаю, ей нужен доктор, а не редактор, но она непреклонна. Не могли бы вы заехать к ней? Должен признаться, я... несколько встревожен.

Рона повесила трубку, пытаясь понять, что свалилось ей на голову. Как бы то ни было, прежде всего она должна хранить верность Джорджине. Она автор, но главное – ее подруга.

Выскочив из конторы и остановив такси на Шестой авеню, она поняла, что чувствует не только беспокойство, но и... гнев. Хотя она искренне привязана к Джорджине, но ей следует быть честной с самой собой. Ей крайне не нравилось поведение Джорджины. Роне приходилось иметь дело с авторами, которые плакали от радости, если стараниями отдела рекламы о них упоминали в дневной передаче по радио где-то в Западной Вирджинии. Один из ее авторов, действительно владеющий пером, выложил все свои деньги за пачку небольших объявлений. И вместе со своим девятилетним сыном несколько вечеров и уик-эндов расклеивал по всему Манхэттену рекламные объявления о своей книге, которую так никто и не прочитал.

А тут Джорджина, которой любящий муж помогает сделать блистательную карьеру! Для этого ей даже не надо вставать с постели, а она, видите ли, капризничает, как принцесса на горошине. Рона пожалела, что не рассказала Джорджине, как сурова жизнь, неделю назад за ленчем, когда та чуть не упала в обморок, узнав о приеме.

Она продолжала возмущаться, пока не доехала до роскошных апартаментов Джорджины. Сельма, обрадованная ее появлением, доложила о ней. Когда Рона решительно вошла в спальню и увидела, в каком состоянии Джорджина, сердце ее оттаяло.

– Джорджи, – спросила Рона, – чем я могу тебе помочь?

– Я в ужасе, Рона. Нам надо поговорить.

– Ты не хочешь идти на этот прием? – спросила Рона.

Джорджину передернуло.

– Я не могу. Эта липа не для меня.

– Так я и предполагала, – сказала Рона. – Но умоляю тебя, Джорджи. Неужели ты не можешь собраться с духом и пустить пыль в глаза? Ты же понимаешь, что ради тебя многим людям пришлось приложить огромные усилия.

– Они делали это ради собственного обогащения, – оскорбленно возразила Джорджина.

– Будь реалисткой, детка! – взвилась Рона. – Разве существуют другие резоны? Это дело, за которое людям платят деньги. Кстати, в том числе и мне.

– Пожалуйста, не злись на меня. Это просто... – У Джорджины упал голос.

– Что, Джорджи? Мне ты можешь сказать. Я не злюсь. Просто испытываю разочарование. Было намечено большое торжество, крупная сделка. Да многие душу прозакладывали бы за такую возможность.

– Знаю, знаю, – отмахнулась Джорджина. Подняв голову, она умоляюще уставилась на Рону. – В этом-то и дело. Мне все поднесли на блюдечке, я и пальцем не пошевелила и не имею на это права, Рона. Таннер следит за всем, что я делаю. Сначала это относилось к тому, как я выгляжу и одета, какое впечатление производит наш дом и каковы те, с кем мы встречаемся. Я сделала эту книгу, желая убедиться, что и сама что-то из себя представляю. А теперь он отнял ее у меня.

– Мне казалось, что ты смирилась с этим, Джорджи.

– Да, – серьезно сказала та. – Так и было. Я решила, что жене иначе нельзя себя вести. Рона, ты же помнишь, какой я была. Чудовищно толстой. Таннер не знает о том периоде моей жизни. Я сожгла все фотографии, распрощалась с прошлым. В те дни я ничего собой не представляла, у меня был только маленький талант вкусно готовить. Я принесла его в дар Таннеру. Но я должна иметь нечто, принадлежащее только мне.

Рона поставила свой бокал. У нее явно недоставало опыта, чтобы дать Джорджине жизненно важные советы, тем более касающиеся ее брака. Она гордилась тем, что никогда не позволяла себе вмешиваться в чью-то личную жизнь, в особенности своих авторов. Ее обязанность – только подготовить приемлемую для чтения книгу, вовремя и без ошибок, если это в пределах человеческих возможностей. Рона не была замужем, не сходила с ума от любви, а потому и не впадала из-за нее в отчаяние. Однако, работая в издательстве, она прочитала и отредактировала столько любовных романов, что поняла: время от времени женщины сталкиваются с серьезными проблемами. Если женщина, охваченная тоской, листает журнальчик, сидя в трейлере, или попивает французское вино на борту своей яхты, ей все равно придется понять, в чем причина ее тоски, и найти способ избавиться от нее.

– Ты любишь Таннера, Джорджина? – спросила она, отважно нырнув в те темные и опасные глубины, опускаться в которые заставляет лишь дружба.

– Да.

– И тебе все это нужно? – спросила Рона, давая понять, что она имеет в виду не только апартаменты.

– Да, поскольку все это связано с Таннером.

– Ты хочешь стать знаменитым автором, иметь свое шоу, читать лекции, раздавать автографы, слышать звуки труб и фанфар, которые сопутствуют всему этому?

Джорджина уставилась в парк за окном, потом перевела взгляд на Рону.

– Нет, – сказала она. – Я просто хочу писать маленькие книжки, видеть, как их публикуют, и, может быть, получить от кого-нибудь письмо о том, как удалось использовать аэрозоль для волос, чтобы вывести пятна от шариковой ручки.

– Как ты считаешь, – Таннер знает, о чем ты думаешь?

Джорджина на минуту задумалась.

– Скорее всего, нет.

– О'кей, а теперь слушай внимательно. Порой самые простые советы нелегко усвоить. Кажется, я знаю, как ты сможешь решить свои проблемы с Таннером и пресечь его желание вмешиваться в твои дела, раз уж тебе это не нравится. Ведь он обожает тебя и хочет, чтобы ты была счастлива. Джорджина наклонилась к ней.

– Как? Как заставить его понять, что я чувствую себя униженной?

– Рассказать ему все, – отрезала Рона.


Большой „выход в свет", задуманный как прием Джорджины Дайсон, так и не состоялся. Его отменили меньше чем за двадцать четыре часа до начала. Это обошлось ее мужу в сто тысяч долларов и привело в ярость и ее издателей в „Уинслоу-Хаус", и поставщиков, уже готовых все это осуществить. Руководство Зимнего дворца было огорчено, оркестр Тьюсбери неожиданно получил выходной, а сотни больных СПИДом были удивлены и обрадованы ростбифами, салатом из креветок, вирджинской ветчиной в желе и ризотто с пармезанским сыром, доставленными из ресторана. Птифуры и пирожные из клюквенного марципана доставили в столовую Армии Спасения. Газетам, которые уже отвели полосы для освещения этого события, пришлось выкручиваться из создавшегося положения. Репортеры разбежались по городу, чтобы дать информацию о событиях менее знаменательных.

36

В тот вечер, на который был назначен прием Джорджины, Кик с Джо возвращались в квартиру Лолли после торжественного обеда с Нивой и Джеффри в их уютной маленькой квартире в „Ривертоне". Этот вечер для Кик был одним из самых счастливых. Все безмерно радовались тому, что ей удалось написать об Ирвинге. Затем выяснилось, что маленькая статуэтка, обнаруженная Кик в спальне Лолли, – подлинная работа великого Родена. Эту раннюю бронзовую статуэтку искусствоведы считали окончательно утраченной. Счастливые, они провозгласили тост „за самую дорогую в мире вешалку для бус". Благодаря тонкой интуиции Джеффа и его связям с „Паблик релейшнз" новость о том, что эта работа Родена тридцать лет простояла на туалетном столике Лолли, а также сообщение о предстоящем аукционе в галереях „Шандон" скоро появится на первых полосах газет почти всего мира.

Чувствуя головокружение от такой удачи, а заодно и от превосходного вина Джеффри, Кик взяла Джо за руку, когда такси остановилось у „Баррингтона".

– Вот теперь пора, – сказала Кик, заметив, как его веселость сменилась восторженным недоверием.

– Ты правда так считаешь? – спросил он, роясь в карманах куртки в поисках банкнот.

– Конечно.

– И ты будешь нежной и доброй?

– Выходи, – скомандовала она, таща его за руку.

– Да подожди, – засмеялся Джо, выскочив из машины. Он подошел к открытому окошку и сунул водителю несколько банкнот.

В кабине лифта они молчали, ибо Фрэнк, ночной лифтер, явно проявлял интерес к тому, что леди из дома номер три приглашает к себе джентльмена в одиннадцать вечера. Кик улыбнулась, понимая, что утром это станет известно всем и каждому.

Открыв двери, она услышала телефонный звонок. Кик схватила отводную трубку в прихожей.

– Кик, это Федалия Налл.

– О... да, мисс Налл... здравствуйте, Федалия, – сказала Кик, делая знаки Джо, чтобы он закрыл входную дверь. – Вы можете подождать минутку?

Кик взглянула на Джо.

– Это Фиддл. Наверно, ей не понравился материал о Лолли, – сказала она, пожав плечами.

– А если и не понравился, невелика беда, – ответил Джо. Он уже стоял в холле, разглядывая апартаменты, просторные, как пещера. – Потрясающе! Дай мне осмотреться. Пока... поговори с Федалией, – сказал он, выходя на лестницу.

Кик потерла переносицу и зажмурила глаза, чтобы окончательно прийти в себя.

– Да, Фиддл, привет. Прошу прощения. Я слушаю.

– Прости, что беспокою тебя так поздно, Кик. Я обещала Джо Стоуну поскорее сообщить тебе о материале, посвященном Лолли Пайнс. Я только что прочитала его. Отличная работа, Кик. Правда, отличная. Должно быть, тебе пришлось основательно покорпеть над ней.

– О, – выдохнула Кик. – Конечно. Спасибо. Да, пришлось поработать.

Она чувствовала, как колотится у нее сердце. Но только ли от того, что ей позвонила Федалия? А может, Кик вспомнила, как она чувствовала себя в тот проклятый день, когда Фиддл, потворствуя Ирвингу Форбрацу, уволила ее?

– Я очень рада, что Джо поговорил со мной о твоей работе. Я часто думала о тебе.

Поскольку сесть было не на что, Кик прислонилась к стенке и стала медленно сползать на пол. По дружелюбному тону Фиддл она поняла, что услышит что-то хорошее.

– Послушай, Кик, мне очень нравится твой материал, но боюсь, что он не для нас. Сейчас мы стараемся давать более эффектные вещи, этакий публичный стриптиз. Мы в последнее время поняли, что круг наших читателей испытывает пристрастие к...

Сидя на холодном полу, Кик слушала гудящий голос Федалии и чувствовала отупение. Та нудно перечисляла объем тиража, демографические данные, специфику читателей „Четверти часа", которые хотят видеть то-то и то-то, дух времени девяностых годов... ба-ба-ба... Дерьмо собачье!

Когда-нибудь Кик разберется, что именно в этом разговоре заставило ее изменить отношение к своей работе. Может, дело в том, что ее статью снова отвергла Федалия, которая так безжалостно обошлась с ней в прошлом. Почему она так спешила сообщить ей плохие новости, что даже не поленилась позвонить в одиннадцать вечера? Кик вернулась домой в таком радостном настроении. Нива и Джефф, казалось, опьянели от счастья. Аукцион станет сенсацией, поскольку они обнаружили бронзовую статуэтку Родена. Но лучше всего то, что наверху ее ждет человек, влюбленный в нее, добрый, умный, привлекательный. Он сделал для нее то, на что не способна и дюжина таких, как Фиддл: вернул ей уверенность в себе.

Слушая Фиддл, Кик подумала, что если она не поймет, в чем ее цель, ей придется смириться с тем, что ей постоянно будут отказывать. Отказывают всем, но Кик принимала это, не возражая, не повышая голоса. После предательства Лионеля она примирилась с ролью жертвы. Она вспомнила совет, который дают туристам в Нью-Йорке: если вы чего-то боитесь, значит, постоянно будете попадать в беду. Если опасаетесь неприятностей, они произойдут.

Она, конечно, не обладала опытом Федалии Налл, не могла руководить большим журналом и распоряжаться судьбами пишущих. Но Кик знала: то, что делает она, ничем не хуже всего другого.

В городе есть журналисты, которые душу бы продали за такой звонок Федалии. Но Кик имела право рассчитывать на него.

Встав с пола, она взяла в руки телефон и стала ходить, держа его.

– Спасибо, что прочитали мой материал, Фиддл, – оборвала она собеседницу. Надеюсь, я дала представление о Лолли. Теперь я работаю над другим материалом.

Наступила пауза, Федалия явно обдумывала слова Кик.

– Да? – спросила она. – И над чем же ты сейчас работаешь?

– Сомневаюсь, чтобы это могло вас заинтересовать, Фиддл. Это связано с весьма антипатичной личностью, которая числится у вас в друзьях.

– У меня в друзьях? – забеспокоилась Фиддл.

– Да, – твердо сказала Кик. – Я располагаю достоверной информацией о его мошенничестве. И к этому имеют отношение весьма заметные персоны. – Кик блефовала: она знала об Ирвинге меньше того, на что намекала. Ну и ладно, терять ей нечего. Чем больше Кик ощущала воздействие своих слов, тем увереннее становилась.

– Ты сказала „мой друг"? – тревожно переспросила Фиддл.

– Ирвинга Форбраца ждут крупные, очень крупные неприятности, – обронила Кик, напряженно ожидая, как отреагирует на это ее собеседница.

– Вот черт! – с силой выдохнула Федалия. – Рано или поздно кто-то должен был его прижать. Этот тип из года в год обводил нас вокруг пальца.

– Вы хотите сказать, что не так уж дружны с ним? – спросила Кик.

– Дружна? Да я терпеть его не могу. Всем известно, что он темная личность. Нам приходится поддерживать с ним отношения, потому что от него зависит слишком много талантливых людей. Ну, Кик, желаю удачи. Это потрясающе!

– Я тоже так считаю, – сказала Кик, стараясь по мере возможности говорить спокойно.

– Ты этот материал уже кому-нибудь продала?

– Нет. Хочу посмотреть, как развернутся события.

– Он мне нужен, – коротко бросила Федалия. – Сколько попросишь за него?

Прежняя Кик рассыпалась бы в благодарностях, но теперешняя сдержалась.

– Я бы хотела кое-что предложить вам, Фиддл, – проговорила она, радуясь обретенной уверенности в себе. – Есть один очень важный источник информации, с которым мне следует поговорить. Если журнал сможет предоставить мне билет в Лондон и обратно и оплатить несколько дней пребывания там, вы первая получите текст.

Фиддл рассмеялась.

– Остынь, малышка, – с неподдельной теплотой сказала она. – Считай, что договорились. Я пришлю тебе билет с посыльным.

Во время разговора Кик успела сбросить туфли. Наскоро попрощавшись с Фиддл, она швырнула трубку, в одних чулках помчалась вверх по лестнице и вылетела на площадку.

На третьем этаже она крикнула:

– Джо, где ты? Джо, ты не поверишь!

Она заскользила по полу в чулках от открытой двери кабинета и притормозила у края стеллажа с досье. Вдруг она открыла рот от удивления.

– Что за... – Кик замерла на полуслове, подняв голову к потолку. Огромный стеклянный купол был полностью раздвинут, и над ним простиралось угольно-черное небо, усеянное звездами. Она неуверенно шагнула вперед, и ей под ноги попало что-то вроде гальки.

Джо сидел на диване с чашкой кофе в одной руке и бутылкой бренди в другой. Запрокинув голову и полуоткрыв рот, он смотрел в проем потолка.

– Даже не верится, – прошептал он. – Никогда в жизни не видел ничего более потрясающего.

– Но как... как это получилось? – спросила Кик.

Джо показал на стенку за диваном.

– Вот, – он ткнул в металлический штурвальчик, который она недавно заприметила.

– Отодвинув диван, я увидел это приспособление и стал изучать его. Смотри. – Под штурвалом был ржавый рычаг. – Устройство из тех, что обожал Руб Гольдберг. Видишь? – Он нагнулся, что-то сделал, и у них над головой раздался протяжный звук.

Кик снова подняла голову и увидела, как гигантские стеклянные панели начали сдвигаться. Пыль и грязь, скопившиеся за много лет на их поверхности, казалось, кружились в воздухе. Кик закрыла руками голову.

– Джо, прекрати! Вся эта чертова штука может рухнуть на нас! – завопила она.

– Посмотри сюда. – Он восхищенно показал на металлические провода, идущие от штурвала. – Они регулируют угол наклона панелей.

– Нет, не надо! – закричала она, едва удерживаясь от смеха. – Ты убьешь нас обоих. Оставь все как есть и налей мне бренди, пока я уберу мусор.

Пока Кик искала на кухне метлу, Джо наполнил ей рюмку. Она подмела пол и бросила на диван постельное белье. Приведя в порядок все, кроме открытой крыши, она села рядом с Джо. Запрокинув головы, они в немом изумлении смотрели в ночное небо.

Кик прислонилась к плечу Джо. Она молчала, когда он взял у нее из рук рюмку и поставил ее на пол. Молчала, когда он осторожно расстегнул ее шелковую блузку, распустил галстук и стянул с себя рубашку.

Джо натянул на них старое теплое одеяло. Они долго лежали обнявшись, вслушиваясь в тишину и глядя на звезды.

– О чем ты говорила с Фиддл? – тихо спросил Джо.

– Она не может дать материал о Лолли, но заинтересовалась моей статьей об Ирвинге, – так же тихо ответила Кик.

– Сильно заинтересовалась?

– Утром мне принесут билет в Лондон.

– Великолепно! Когда же ты вылетаешь?

– Как можно скорее, – ответила Кик, прижимаясь к нему. Он медленно скользил рукой по ее телу – все ниже и ниже.

– Тебе холодно?

– Уже нет.

– Будешь скучать? – спросил он, касаясь губами ее лба.

– Пока не знаю.

– Почему?

– У нас с тобой еще ничего не было.

– Чего не было?

– Ты знаешь, – хмыкнула Кик.

Джо лег на нее и покрыл ее тело поцелуями.

– Ты об этом? – спросил он, целуя ямочку у горла и спускаясь к грудям.

– Не совсем, – ответила она, изогнувшись и ощущая тепло между бедрами.

Казалось, он целую вечность целовал ее соски, плечи и бедра; затем раздвинул ей ноги и всей тяжестью лег на нее.

– Об этом ты говорила?

– Ну... еще не совсем то.

Он снова приник к ней губами, и когда Джо вошел в нее, Кик выдохнула его имя.

– Это? – сказал он, медленно и бережно двигаясь в ней. Их дыхание соединилось.

– Да, – сказала она. Ее тело напряглось от истомы. – Да, это.

Они любили друг друга весь остаток ночи под звездами; он ласкал ее тело, которое так давно томилось по его прикосновениям, что Кик уже думала, будто никогда уже не придется ей испытать такого.

На рассвете она проснулась в объятиях Джо. Осторожно перекатившись на спину, чтобы не разбудить его, Кик посмотрела на небо. Там уже мерцали золотые лучи восхода, но звезды еще не исчезли.

Она тихо лежала, наблюдая, как одна за другой меркнут звезды, словно таинственный страж гасит их, зная, что ночи приходит конец.

Она подумала о том, сколько лет была закрыта крыша и знала ли Лолли об устройстве, раздвигающем ее. Интересно, занималась ли когда-нибудь Лолли любовью в такой волшебной обстановке? А может, желая обрести покой и стремясь к одиночеству, она иногда открывала крышу и смотрела на звезды?

Лолли принадлежала к другому поколению, которое с уважением относилось к институту брака. Какая же сильная была у нее воля, если она, известная и влиятельная, вела такую одинокую жизнь.

Может, в этой комнате она черпала силы, чувствуя, как слабеет ее хватка, и сознавая, что не все ей подвластно. Другого такого места не было на земле.

Она встала и закуталась в большую рубашку Джо, охваченная утренней прохладой. Яркие лучи солнца уже озарили восток.

Во что все это превратится, когда в конце года этот дом начнут перестраивать? – подумала она. Кик представила себе бригады грузчиков и монтажников, нанятые богатыми йяппи. Они разобьют стеклянные панели, сломают металлические рамы, полагая, что все это старомодно. Бог знает, что воздвигнут на этом месте, может, гимнастический зал с маленьким бассейном и сауной. А может, эти скромные апартаменты превратят в однокомнатные квартирки-студии.

Кик никогда не стремилась обладать недвижимостью. Она привыкла путешествовать налегке, ей это нравилось. Необходимость отвечать за имущество Лолли казалась ей тяжкой ношей. Но вдруг Кик поняла, о чем всегда мечтала. Да, она хотела писать и снискать профессиональный успех. Но кроме того, она мечтала встретить человека, с которым будет жить в своем собственном доме.

37

Уже около часа Кик сидела в элегантном холле роскошного лондонского отеля „Клэридж". Она прекрасно видела всех, кто входил в гостиницу. Если даже ей придется просидеть здесь всю ночь напролет, она должна дождаться Бэби Байер. Может, Бэби и не нашла пока эту Лопес, но она наверняка знает, где ее искать.

Джо выяснил, что Бэби остановилась в „Клэридже". Услышав название этого почтенного старого отеля, Кик обратилась к своему списку. Он и на этот раз не подвел ее. Гай Хантинг, очаровательный стажер, с которым она познакомилась несколько лет назад, сейчас работал ночным администратором и, к радости Кик, вспомнил ее, когда она позвонила ему из США.

У Гая даже голос изменился, когда Кик спросила его, знает ли он что-нибудь о том, чем занимается Бэби, с тех пор как прибыла в Лондон. Гай сообщил Кик, что, едва появившись в гостинице, где она пробыла относительно недолго, Бэби сразу же привлекла внимание персонала „Клэриджа". Ее видели в холле и в лифте с итальянцем по кличке Пако, членом известной международной корпорации фотографов, снимающих знаменитостей скрытой камерой. Пако пользовался телеобъективом, снимая членов королевских фамилий, а потом продавал снимки бульварным изданиям всего мира.

Гай быстро проверил список клиентов. Оказывается, фотограф провел три дня в номере Бэби, куда они заказывали внушительные порции еды и выпивки и несколько раз посылали портье в ближайшую аптеку.

Когда Кик к десяти вечера прибыла в отель, Гай ждал ее у входа. Высокий и худой, с выступающим кадыком, он был в безукоризненном синем пиджаке и серебристом галстуке, что свидетельствовало о значительном повышении, ибо Кик видела его последний раз в костюмчике мальчика-посыльного. Смеялся он все так же заразительно.

Он протянул Кик руку и поцеловал ее.

– Дайте-ка мне посмотреть на вас, – сказал он, отстраняя ее и разглядывая. – И почему это я ожидал встретить тощую девочку-подростка? Вы возмужали и расцвели.

– Спасибо, Гай, – рассмеявшись, сказала Кик. – Вы сами выглядите весьма внушительно.

Он взял ее под руку и увлек за соб