Book: Выбор оружия



Выбор оружия

Йен Бэнкс

Выбор оружия

Незначительное механическое повреждение

Теперь Закалве на свободе:

Клубится дым на небосводе,

Туннели в воздухе полуденного блеска,

Там жгучий дождь и гнили запах резкий.

Ты полз среди раздавленных машин,

Смотрел на муки и страдания души;

Оружием и кучкой микросхем последних лет,

В поту, чужою кровью, писал ты букву Z.

И вновь восстал из пепла, грязи, фальши;

Тебя заставили забыть, кем был ты раньше:

«О, мальчик мой — ты плеть, кинжал, уловка,

Секретное оружие с боеголовкой!

Помни:

Путь к сердцу — сквозь грудную клетку».

Ты был игрушкою, марионеткой,

Летел, как пуля, к цели.

И чувствуя неуправляемость их мыслей,

Винтовку сжав и зубы стиснув,

Чертил ты букву Z…

Распд-Кодуреса Дизиэт Эмблесс Сма да'Маренхайд 115 г. (Земля, Кхмерский календарь). Из неопубликованного [1]

Пролог. Выбор оружия

— Скажи, что такое счастье?

— Счастье? Счастье… ну, скажем, проснуться однажды светлым весенним утром после утомительной ночи, проведённой с красивой страстной женщиной…

— И это все?

— … зная, что она, не далее как вчера вечером, отправила на тот свет целую толпу!

— Ну, ты даёшь!

Юноша в генеральском мундире явно с чужого плеча стоял на балконе, держа в руке стеклянный бокал. Прозрачная золотистая жидкость, качнувшись, мягко блеснула, отражаясь в его глазах. Он поднёс бокал к губам, выпил залпом и стал ждать, когда алкоголь начнёт действовать. Первые ощущения были не из приятных. Горло обожгло, и в глазах вспыхнул яркий свет. Но вскоре его охватила лёгкая истома, горячая волна, стремительно прокатившаяся по телу, сменилась приятной, расслабляющей усталостью. Он заворожённо следил за игрой ярких искорок, что скользили по краю бокала, затем глаза его странно сузились. Прищурившись, он смотрел теперь на безмолвный город: серые крыши, ажурные шпили и приземистые башни, покрытые пылью кроны редких деревьев. Вдали неровная линия городской стены отделяла постройки от широкой белесой равнины и слабо дрожащих в жарком мареве далёких голубых гор.

Не оборачиваясь, юноша швырнул бокал через плечо в полумрак прохладного зала. Тишину нарушил звон разбитого стекла.

— Ты, ублюдок! — произнёс кто-то после небольшой паузы. Приглушённый, невнятный голос, словно у говорящего заплетался язык. — Я подумал, что начался обстрел и едва не наложил в штаны. М-мм… Черт, я порезался…

Юноша промолчал.

— Слышишь? — Голос стал чуть громче. — Мне нужна помощь. Или ты хочешь, чтобы я все здесь залил своей бесценной голубой кровью? — Послышалось кряхтение, негромкие вздохи, затем что-то звякнуло и тот же голос повторил:

— Ты — ублюдок.

Молодой человек перестал изучать панораму города, тряхнул головой и, чуть пошатываясь, вернулся под гулкие своды зала, где высокие треугольные витрины из разноцветного стекла отбрасывали красные, синие, зелёные блики на пол, мебель и стены. Огромные балки смыкались наверху, словно гигантские узловатые пальцы. На каменных стенах сохранились выцветшие фрески, в основном изображающие батальные сцены. На крюках висело старинное оружие, покрытые пятнами ржавчины мечи и сабли, огромные колчаны, наполненные стрелами и щиты с разнообразными символами, пики и топоры.

На истёртом полу древняя мозаика, насчитывавшая не одно тысячелетие, сохранилась в некоторых местах благодаря прозрачному лаку, защитившему кусочки керамики от разрушительного действия времени.

Вокруг массивного резного стола в беспорядке стояли стулья, вдоль стен кто-то столь же бессистемно расставил приземистые комоды тёмного дерева и глубокие кресла, обтянутые тиснёной кожей. Юноша тяжело опустился в одно из них.

— Это у тебя-то голубая кровь? — засмеялся он и машинально провёл рукой по обритой голове, словно поправляя волосы.

— Что? — переспросил голос, доносившийся из-под стола.

— Когда же это в твоём роду появились аристократы, старый пьяница? — Молодой человек протёр глаза, покрутил головой, затем принялся энергично массировать лицо.

После недолгой паузы прозвучал ответ.

— Ну, меня однажды укусила принцесса… Бритоголовый закатил глаза и фыркнул.

— Разве это доказательство!

Он поднялся с кресла и снова вышел на балкон, на сей раз вооружившись огромным биноклем, который прихватил по пути с одного из комодов. Пришлось опереться о стену, чтобы панорама города в окулярах перестала подрагивать. Юноша покрутил колёсико настройки, ещё раз поднёс бинокль к глазам, секунду-другую пытался что-то рассмотреть, затем, вздохнув, положил бинокль на каменный парапет и скрестил руки на груди.

Внезапно город, потемнев, закачался перед ним, и вместо серых и коричневых крыш, похожих на горбушки хлеба, он увидел совсем другое — обречённый палаточный лагерь в пламени пожара… Почти сразу же возникло ещё одно видение — молодая девушка, уютно свернувшаяся калачиком в широком кресле — где? — в башне Зимнего дворца… Но её же давно нет в живых! Усилием воли он вытеснил эти воспоминания из своего сознания.

— А как насчёт тебя?

Юноша обернулся.

— Что?

— У тебя когда-нибудь были, м-м-м… связи с дамочками из высшего общества? Молодой человек нахмурился.

— Я знал… знал одну особу, которая была… почти принцессой. И какое-то время её образ жил в моём сердце.

— Как-как? Что ты сказал? Кто где жил?

— Её образ… в моём сердце.

— Что ты имел в виду?

— В общем, нас связывали довольно странные отношения.

Юноша снова прильнул глазами к окулярам в надежде заметить на улицах хоть какое-нибудь движение. Безрезультатно: застывшая панорама с таким же успехом могла быть нарисована на заднике сцены. Только воздух слегка дрожал — интересно, вдруг подумал он, можно ли как-нибудь технически создать дрожание воздуха во время спектакля?

— Видишь что-нибудь? — донеслось из-под стола.

Бритоголовый не ответил. Он сунул руку под мундир и сквозь рубашку нервно почесал грудь. Покачав головой, повернулся на каблуках и быстро прошёл в глубину зала. Забравшись на широкую каминную полку, бритоголовый принялся разглядывать висевшее над ней огромное короткоствольное ружьё с раструбом и открытым ударным механизмом. Попытка оторвать ружьё от стены не увенчалась успехом. Через некоторое время он сдался и спрыгнул на пол.

— Видишь что-нибудь? — снова спросил голос.

Осторожно ступая, бритоголовый подошёл к украшенному резьбой комоду, возле которого выстроилась целая батарея бутылок, по большей части пустых. Правда, нашлась и одна почти полная. Молодой человек осторожно уселся на пол и залил в себя добрую половину содержимого. При этом ни одна капля не попала ни на одежду, ни на мозаичный пол. Поперхнувшись, он сплюнул и поставил бутылку рядом с собой, затем поднялся и пинком отправил её под сервант.

Перемещения по залу на этом не закончились. Из огромной кучи одежды и оружия, сваленной в углу, юноша вытащил ружьё. После непродолжительного изучения он отбросил его в сторону. Взяв ещё два, бритоголовый проверил их исправность, одно повесил на плечо, а другое положил на стоявший рядом комод. Он продолжал копаться в оружейном хламе до тех пор, пока крышка комода не скрылась под всевозможными образцами стрелкового оружия. Все это он засунул в мешок, попытался его поднять, но тут же уронил на пол.

— Нет, — сказал он.

Внезапно где-то вдали громыхнуло.

Из-под стола донеслось невнятное бормотание. Юноша, опустив ружьё дулом вниз, обернулся к балкону.

— Эй, — окликнул его голос. — Не поможешь мне подняться?

— Что же ты делаешь там под столом, Келлис? — осведомился бритоголовый.

— Если бы я сам знал…

Юноша усмехнулся, присел на корточки и, протянув руку, помог выбраться из-под стола рослому краснолицему мужчине в фельдмаршальском мундире. У мужчины были совершенно седые волосы. Приглядевшись, можно было заметить, что один глаз был у него искуственный. Он поблагодарил юношу и отряхнул мундир; на пол, звякнув, упало несколько осколков стекла.

— Сейчас утро или вечер? — просипел он.

— День…

— Ха! — глубокомысленно изрёк седой. — Я так и думал.

Молодой человек снова принялся перебирать оружие. Келлис между тем осматривался. Заметив на столе большой кувшин, украшенный изображением старинного парусника, он схватил его и, зажмурив глаза, вылил содержимое себе на голову. Поднял его над головой, слегка покачнулся, перевернул кувшин вверх дном и зажмурил глаза. Потом тщательно вытер ладонями лицо и опустил воротник кителя.

— А, — произнёс он, — вот так-то лучше.

— Ты пьян, — бросил ему молодой человек. Келлис задумался, затем мрачно констатировал:

— Это звучит как упрёк.

Он потёр свой искусственный глаз, который на самом деле не был глазом, а представлял собой вставленный в глазницу микропистолет. Моргнул несколько раз и повернулся к противоположной от входа стене. Его внимание привлекла фреска, изображавшая морское сражение. Взгляд остановился на самом большом корабле. Старик стиснул зубы, мотнул головой, стоявшая на полу в трёх метрах от нарисованного корабля большая тёмная ваза превратилась в тучу пыли.

Седовласый грустно покачал головой.

— Похоже, я действительно пьян. Молодой человек обернулся к нему, держа в каждой руке по ружью.

— Будь у тебя два глаза, ты бы… Вот, лови. — С этими словами бросил седому ружьё.

Тот сделал попытку поймать, но промахнулся — ружьё ударилось о стену у него за спиной и упало на пол.

— Думаю, — произнёс он, — мне лучше вернуться под стол.

Бритоголовый поднял ружьё, подошёл к седовласому и, взяв его за локоть, подвёл к куче оружия.

Седой был значительно выше ростом бритоголового, и оба его глаза, настоящий и искусственный, смотрели на товарища сверху вниз, пока тот обвешивал его ружьями, патронташами, подсумками. Когда их взгляды случайно встретились, юноша поморщился и, взяв седого за подбородок, повернул его голову в сторону. Затем извлёк из нагрудного кармана специальную повязку и старательно застегнул ремешок на затылке старика.

— Но так я ничего не вижу! — запротестовал Келлис.

Молодой человек поправил повязку.

— Прошу прощения, закрыл не тот глаз.

— Вот так-то лучше! Где эти ублюдки?

— Не знаю. Вероятно, все ещё снаружи. Вчерашний ливень прибил пыль к земле, — с этими словами бритоголовый подал Келлису ещё одно ружьё.

— Грязные ублюдки.

— Совершенно верно.

— Хм-м, знаешь, я бы не прочь выпить. — Келлис пошатнулся и только сейчас заметил, что у него в руках.

Молодой человек хотел достать из кучи ещё несколько ружей, но передумал и направился к заставленному бутылками серванту. Желая запастись как можно большим количеством спиртного, он распихал бутылки по карманам, а также засунул парочку за широкие обшлага, застегнув мундир на все пуговицы. Закончив с этим, он повернулся к товарищу и обнаружил, что седовласый снова разлёгся на полу и мирно похрапывает. Юноша пнул его ногой в бок, тот открыл глаза и с недоумением воззрился на бритоголового, затем произнёс хриплым шёпотом:

— Сколько, ты сказал, сейчас времени?

— Время уходить, мне так кажется.

— Хм-м, вполне справедливо. Тебе лучше знать, Закалве. — Келлис снова закрыл глаз.

Молодой человек, которого звали Закалве, схватил старика за шиворот, поднял на ноги и, затолкав ему за пазуху пару бутылок, потащил к выходу. По пути он подобрал мешок с оружием и взвалил его себе на плечо. У самой двери Келлис неожиданно остановился, словно раздумал идти куда бы то ни было.

— В чём дело? — нетерпеливо спросил юноша.

— Думаешь, это место будут обстреливать?

— Я получил сообщение. — Закалве пинком распахнул дверь.

Широкая мраморная лестница, ведущая во двор, блестела на солнце агатовыми перилами. Бренча оружием, позвякивая бутылками, они побежали вниз по ступенькам, но уже через два лестничных марша Келлис, задыхаясь, крикнул:

— Не так быстро, чёрт тебя побери!

Молодой человек посмотрел на Келлиса. Тот хрипел, из уголка его рта тонкой струйкой текла слюна.

Юноша остановился, вытащил из кармана бутылку, они сделали по глотку, и тут раздался резкий нарастающий свист. Молодой человек рухнул на пол, повалив рядом с собой седого. Взрыв прогремел где-то совсем близко, послышался звон разбитого стекла. Юноша приподнял голову, осторожно огляделся. Все спокойно. Он вскочил на ноги и, схватив седого за шиворот, поволок его по ступенькам вниз.

— Келлис! Келлис! Старый дурак, проснись!

Воздух снова прорезал пронзительный вой; дворец содрогнулся. Где-то наверху, судя по всему, ударной волной вырвало массивную раму, и в лестничный пролёт посыпались осколки стекла и штукатурка. Пригибаясь, молодой человек продолжал тащить свою ношу и одолел таким образом ещё один лестничный марш.

— Келлис, шевелись, чтоб тебя!..

Преодолевая очередной поворот, юноша замедлил шаг. Снова послышался быстро усиливающийся свист, и лестница впереди вздыбилась; ничего не оставалось, как снова ничком упасть на пол. Воздух побелел от взметнувшейся пыли. Спустя пару минут он поднялся на ноги и увидел, что Келлис сидит, выпрямившись, стряхивая с себя штукатурку. Вдали прокатилось эхо ещё одного взрыва. Старик выглядел жалким и несчастным. Он махал перед лицом рукой, стараясь разогнать пыль.

— Скорее сюда! — крикнул его товарищ, прыгая в образовавшийся пролом.

Келлис грузно спрыгнул вслед за ним.

Когда они выбрались на улицу, Келлис, пригнувшись, рванул к стоявшей поблизости машине на гусеничном ходу. Тем временем очередной снаряд разорвался на крыше дворца. По мощёному двору замолотил град обломков, превращаясь при ударах в облачка мелкой пыли. Старик сунул руку под пассажирское сиденье, ища шлем. Большой кусок каменной кладки обрушился на капот, оставив после себя огромную вмятину.

— О, де-е-ерьмо… — выругался Келлис, найдя наконец шлем и нахлобучивая его на голову.

Поднятые обстрелом тучи пыли накатывались на фасады зданий, солнечные лучи с трудом пробивались сквозь них.

— Я думал, они будут обстреливать здания парламента, — заметил старик, глядя на горящий остов грузовика на противоположной стороне улицы.

— Они забыли с тобой посоветоваться. — Усевшийся на водительское место молодой человек нажал на стартер, но ничего этим не добился.

— Ты прав, — Келлис озадаченно огляделся по сторонам.

— Да не все ли теперь равно? — Бритоголовый с яростью пнул ногой где-то под приборной доской. Мотор, фыркнув, неожиданно ожил.

Старик стащил с головы шлем и принялся обмахивать им лицо, затем, похлопав себя по груди, с изумлением уставился на ладонь, измазанную чем-то красным.

Пока бритоголовый надевал шлем, мотор снова заглох. Молодой человек выругался и снова стукнул по стартеру.

Мотор зачихал и закашлял, словно аккомпанируя свистевшим снарядам.

Где-то вдали снова прогремел взрыв, машину тряхнуло. Келлис опёрся рукой на седенье и обнаружил, что оно залито какой-то красной жидкостью.

— Врача!!! — завопил он.

— Что?

— Врача! — Келлис показал товарищу красную ладонь. — Я ранен! — его единственный глаз от страха широко распахнулся, словно собираясь выпасть из глазницы. Измазанная рука дрожала.

Молодой человек покачал головой:

— Это вино, кретин, — он вытащил из-за пазухи старика бутылку и бросил ему на колени.

— О! — воскликнул Келлис. — Ну тогда всё в порядке!

Сунув руку под мундир, он осторожно извлёк несколько осколков зелёного стекла.

— Всё в порядке, — повторил он.

Двигатель внезапно зарычал, как разъярённый зверь, под колёсами взвилась пыль. Молодой человек схватился за рычаг переключения скоростей.

Выскочив со двора, машина помчалась по пыльной, разбитой снарядами дороге. Спустя несколько секунд сзади раздался страшный грохот — рухнул фасад, заполняя обломками кирпича и дерева просторный двор. Тучи пыли заслонили небо. Келлис обернулся:

— Грязные ублюдки!

Машина свернула за угол и понеслась в сторону пустыни.



ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ХОРОШИЙ СОЛДАТ

Глава 1

Она шествовала через турбинный зал, окружённая друзьями и поклонниками, на ходу отдавала распоряжения прислуге, дарила комплименты — актёрам, художникам и музыкантам, улыбки — знакомым. Музыка заполняла гулкое пространство над древними блестящими машинами, что возвышались безмолвными истуканами, подножья коих обтекала оживлённая пёстрая толпа. Приблизившись к старому адмиралу, она кивнула гостю и поднесла к лицу цветок с резными чёрными лепестками, вдыхая головокружительный аромат. У её ног, привлечённые любимым запахом, хралзы — самец и самка — подняли мордочки, цепляясь острыми коготками за подол длинного парадного платья. Женщина наклонилась и легонько шлёпнула каждого из шалунов цветком по носу, заставив соскочить на пол. Зверюшки принялись чихать, забавно гримасничая. Окружающие дружно рассмеялись. Она потрепала за уши одного из малышей и, выпрямившись, заметила мажордома, который прокладывал к ней дорогу в толпе поклонников.

— Что, Майкрил?

— Явился фотограф из «Систем таймс», — с поклоном произнёс мажордом.

— Признал поражение?

— По-моему, да, сударыня. Он просит аудиенции, — слуга поднял глаза и с нескрываемым восхищением посмотрел на свою госпожу.

— Хорошо. Кстати, сколько на этот раз?

Мажордом, опасливо взглянув на хралзов, подошёл ближе, и тут же один из них вцепился в фалды его ливреи.

— Тридцать две кинокамеры, сударыня, и свыше сотни фотоаппаратов.

Она заговорщицки прошептала в ухо управляющему:

— Не считая обнаруженных нами у гостей.

— Точно, сударыня.

— Передай, я встречусь с ним… Или — с ней!…

— С ним, госпожа.

— … через десять минут, в западном атриуме. Напомни мне об этом… Она взглянула на усыпанный камнями платиновый браслет, перехватывавший тонкое запястье. Отреагировав на сетчатку её глаз, замаскированный под изумруд крошечный проектор мгновенно отобразил голографический план старинной электростанции.

— Да, сударыня, — отозвался Майкрил. Она коснулась его руки и шепнула:

— Я направляюсь в оранжерею.

Веки мажордома едва заметно дрогнули, давая понять, что он все слышал и все понял. Женщина обернулась к сопровождающим, изобразив на лице нечто вроде сожаления, и приторно-сладким голосом произнесла:

— Извините, я вынуждена на минуту оставить вас.

Длинноногая красавица быстро пошла к выходу, мажордом с трудом поспевал за ней. Хралзы замыкали шествие, несильно покусывая слугу за пятки.

У лестницы, ведущей в оранжерею, она остановилась, жестом отогнала хралзов и, поблагодарив, отпустила мажордома. Оставшись одна, поправила причёску, проверила, на месте ли большая брошь, украшавшая глубокий вырез платья, и стала спускаться по лестнице. Один из хралзов заскулил, пританцовывая на задних лапах. Женщина с досадой оглянулась:

— Тихо, Прыгун! Пошёл прочь!

Хралз тихо тявкнул. Притворив за собой двустворчатые двери оранжереи, красавица задержалась на пороге. Над прозрачным куполом из хрусталя чернело ночное звёздное небо. Вдоль аллеи висели на высоких мачтах причудливой формы фонарики, освещая матовым светом плотно посаженные растения. Тёплый воздух пах землёй и сладкими цветами. Она глубоко вдохнула терпкий аромат ярко-красных бутонов на длинном извивавшемся стебле и вошла в зеленоватый сумрак оранжереи.

— Добрый вечер!

Стоявший под деревом и почти невидимый в тени его ветвей мужчина обернулся и увидел перед собой прекрасную женщину, от которой словно исходило сияние, а её глаза поражали необычно тёмной синевой, похожей на небо в глухую полночь. Впрочем, её пышные короткие волосы, уложенные в замысловатую причёску, были почти такого же цвета. Гость невольно отметил про себя, что в жизни она оказалась изящнее и стройнее, чем выглядела на телеэкране. Мужчина неуверенно улыбнулся. Этого высокого бледного брюнета вряд ли можно было назвать красавцем, потому что его очень портили нездоровый цвет кожи и близко посаженные тёмные глаза.

— Сожалею… — Он смущённо пожал плечами.

— Пустяки, — оборвала дама, протягивая руку. — Вы ведь Релстох Суссепин, правильно?

— Да. — В голосе мужчины прозвучало удивление.

— Дизиэт Сма, — женщина чуть наклонила голову.

— Да, конечно, я знаю… — Гость явно терялся под её внимательным взглядом. — Рад вас видеть…

— Взаимно. Мне доводилось слышать некоторые ваши сочинения.

— Замечательно! — Он по-мальчишески захлопал в ладоши.

— Разве я сказала, что они мне понравились? Улыбка сползла с его лица.

— Это жестоко.

— На самом деле я от них в восторге, — Дизиэт смущённо улыбнулась, как бы признавая, что пошутила неудачно.

Мужчина рассмеялся с явным облегчением, и Сма почувствовала, что ловушка сработала, теперь он полностью в её руках. Увлекательная (впрочем, в этом надо ещё убедиться) игра началась!

— Меня обрадовало и смутило ваше приглашение. — Глаза мужчины блеснули. — Здесь все такие важные… — Он пожал плечами, — вот почему я…

— Разве вам не кажется, что композиторы не менее важны для общества, чем политики, военные? — В голосе Дизиэт прозвучал лёгкий укор.

— Что касается меня, то я не особенно знаменит. Вот Свантрейг или Ку…

— Да, карьеру они себе сочинили отличную, — согласилась она, — а вот музыку…

«Вероятно, вопрос о комиссионных лучше решить прямо сейчас, не откладывая. Неизвестно, как будут развиваться события, и аванс может оказаться слишком мал. Но сейчас все в моей власти, поэтому нельзя упускать момент».

Он посмотрел ей в глаза:

— Вы мне льстите, госпожа Дизиэт.

Она бросила на своего собеседника один из своих не раз отрепетированных перед зеркалом, а также испытанных на многочисленных поклонниках взглядов, затем чуть приподняла подбородок и повела плечами. Язык тела понятен всем, и на лице предполагаемой жертвы отразилась весьма богатая гамма чувств, от смятения до алчности. Сма глубоко вздохнула.

— Эй!

Удивлённый взгляд Релстоха Суссепина переместился с выреза платья куда-то в пространство. Дизиэт медленно обернулась.

— Что надо?

Дрон, напоминавший небольшой металлический чемодан, подлетел к её лицу.

— Дело дрянь, дорогуша, — сообщил он и метнулся в сторону. Сма нахмурилась.

— Господин Суссепин, даже не знаю, как сказать… вы не могли бы…

— Да-да, конечно, я уже… — Гость быстро проскользнул мимо, виновато кивнув на прощание.

— Наверное, мы сможем поговорить позже…

— Да, мне бы этого очень хотелось, — не останавливаясь, произнёс композитор. В его голосе прозвучало неприкрытое разочарование.

Женщина вновь повернулась к добродушно гудевшему дрону, который делал вид, что разглядывает пёстрый цветок, погрузив в него короткий носик.

— Значит, как ты меня назвал? «Дорогуша»?!!

Вокруг дрона вспыхнуло яркое сияние — но смесь лилового сожаления и красно-серой озадаченности выглядела не очень убедительно.

— Извини, Сма, просто вырвалось. Она нервно пнула попавшую под ноги сухую ветку.

— Ну?

— Едва ли эта новость вам понравится, — тихо пробормотал дрон и на всякий случай немного отступил, окрасившись в тёмно-бордовый цвет печали.

Сма, оглянувшись, присела на торчавший из земли большой узловатый корень.

— Закалве, не так ли?.. — Она нервно теребила расшитый золотом подол парадного платья.

Дрон мгновенно вспыхнул разноцветной радугой. «Надо же, его удивление вполне искренно», отметила она про себя.

— Чёрт побери, — произнёс робот. — Откуда вы знаете?

Она пожала плечами.

— Обыкновенная человеческая интуиция. Просто сейчас такое время — жизнь день ото дня становится все приятнее и приятнее. — Дизиэт, откинувшись назад, коснулась затылком шершавого ствола. — Итак?

Дрон по имени Скаффен-Амтиско опустился пониже.

— Нам нужно его вернуть, — доверительно сообщил он.

— Я так и думала, — вздохнула Сма и нервно стряхнула с плеча какое-то насекомое.

— Ну да. Этим должен заняться лично он.

— А должна ли с ним быть лично я?

— Таково единодушное решение.

— Чудесно, — кисло отозвалась Дизиэт.

— Хотите ещё услышать новости?

— Хорошие?

— Вообще-то не очень.

«Черт, мог бы выложить все сразу!»

— Вы отправляетесь завтра.

— Не может быть! — Она уткнулась лицом в ладони и глухо пробормотала: — Ты шутишь…

— Нет.

— А как быть с этим? — Сма махнула рукой в сторону дверей. — С конференцией, с подкупленной толпой? А три года работы? И что ждёт эту дурацкую планету?

— Конференция состоится.

— О, разумеется, но как же теперь моя «решающая» роль?

Дрон захватил полями прутик необычной расцветки и поднёс к сенсорной полосе на передней панели корпуса.

— Слушай, я знаю, что подобный расклад тебе не нравится.

— Нет, Скаффен, дело не в этом. — Сма стремительно поднялась и подошла к прозрачной стене оранжереи. Она стояла, прижавшись лбом к прохладному стеклу, словно упорно хотела что-то рассмотреть в чёрной, непроглядной ночи.

— Диззи, — Дрон ласково потёрся о её плечо.

— Не смей называть меня Диззи!

— Сма, она ведь не настоящая. Это копия — электронная, химическая и ещё Бог весть какая, но все равно машина. Совсем не живая, не клон и не…

— Я знаю, что это такое.

— Нам нужно твоё решение, Дизиэт.

— Это мне тоже известно.

— Разумеется, ты можешь остаться здесь, — в голосе Скаффена слышалось заметно искреннее сочувствие. — Мирная конференция, безусловно, важна, и необходим кто-то, способный сгладить острые углы. Это даже не обсуждается.

— Но почему я должна все бросить и куда-то мчаться?

— Помнишь Вуренхуц? Мир продлился ровно сорок лет, но сейчас все рушится. Закалве работал с человеком по имени…

— Майчай? — Дизиэт сдвинула брови, пытаясь вспомнить.

— Бейчей. Цолдрин Бейчей. После нашего вмешательства он стал президентом Скопления. Пока власть была у него в руках, удавалось поддерживать мир. Но восемь лет назад Цолдрин ушёл в отставку и занялся философией. — Дрон издал звук, похожий на вздох. — Сейчас Бейчей живёт на планете, правительство которой нам враждебно. Кое-где уже вспыхивают мелкие конфликты. Война, в которую будет вовлечено все Скопление, к сожалению, неизбежна.

— А Закалве?

— Где-то рядом. Надо попытаться убедить Бейчея, что он как никогда нужен всем, но сначала его следует найти. Возможно, на это уйдёт много времени.

— А мы не можем заменить его клоном?

— Эти двое очень хорошо друг друга знают, чтобы сработал какой-нибудь трюк. Тут придётся разбудить слишком много воспоминаний.

— Да, — согласилась Дизиэт, — слишком много воспоминаний… — Она поёжилась. — А как насчёт тяжёлой артиллерии?

— Мы располагаем такой силой, как флот Туманности. Ядро составит один межпланетный корабль и три общеконтактных.

— Как далеко Вуренхуц? Я забыла.

— Дней сорок. Но нам сначала придётся забрать Закалве. На всё про всё уйдёт месяца три.

— Кто будет вместо меня управлять дублем?

— «Просто Проверка» в любом случае останется здесь. В вашем распоряжении самый быстрый дозорный катер «Ксенофоб». Он может стартовать завтра после полудня.

Дизиэт поджала губы, черты красивого лица внезапно заострились. Несколько секунд она оставалась неподвижной, а затем молча двинулась к дверям. Её каблуки звонко стучали по узорчатым плитам со светящимися вставками, которые вспыхивали при приближении к ним. Дрон устремился следом.

— Хотелось, чтобы ты лучше чувствовал обстановку и больше не являлся так… некстати.

— Сожалею, но неужели я тебе помешал?

— Как сказать… А что, чёрт возьми, значит «самый быстрый дозорный катер»?

— Новое название демилитаризованного скоростного корабля, — пояснил дрон.

Сма взглянула на него, и он завихлял в воздухе, пытаясь изобразить пожатие плечами.

— Предполагалось, что так звучит лучше.

— Значит, эта штуковина называется «Ксенофоб»… Прекрасно. Дубль можно взять сразу же?

— По вашему желанию.

— Тогда — завтра утром.

Скаффен облетел её и распахнул высокие двери. Приподняв подол длинного платья, она мигом преодолела лестницу, перелетая через несколько ступенек. Из-за угла выскочили хралзы и начали виться вокруг ног. Сма на миг остановилась и потрепала каждого за уши. Зверьки вставали на задние лапы, пытаясь лизнуть руки.

— Нет, — сказала она дрону, — лучше отсканируй меня сегодня ночью. Постараюсь избавиться от этой компании пораньше. Сейчас необходимо отыскать посла Онитнерта. Передай Майкрилу — Хузлеида должна через десять минут привести министра в бар у первой турбины. Принеси мои извинения писакам из «Систем тайме» — пусть их отвезут обратно в город. Да, и дай каждому по бутылке «Найтфлора». Отмени встречу с фотографом, подари ему одну фотокамеру и позволь сделать шестьдесят четыре снимка. Но только пусть каждый раз спрашивает разрешения. Поручи кому-нибудь из слуг найти Релстоха Суссепина и пригласить его через два часа ко мне в апартаменты.

Сма прервала свой монолог и присела на корточки. Тут же в её руки ткнулся мокрый холодный нос. Она ласково обхватила ладонями длинную мордочку скулящего от восторга хралза.

— Эх, Грация, жаль, что меня здесь не будет, когда твои детки появятся на свет. — Беременная самочка жалобно тявкнула и лизнула хозяйку в лицо.

— Что мне делать, Грация? Я могла бы отправить тебя в анабиоз до моего возвращения. Ты бы даже не заметила моего отсутствия, но твои друзья будут по тебе скучать.

— Отправь в анабиоз всех, — предложил дрон. Сма покачала головой.

— Ты позаботишься о них, пока я не вернусь, — обратилась она к другому хралзу. — Ладно?

Дизиэт поцеловала зверька в нос и встала. Грация чихнула.

— И ещё парочка замечаний, дрон.

— Каких?

— Не называй меня больше «дорогуша».

— Идёт. Что ещё?

Они обогнули корпус шестой турбины. Прежде чем вернуться к гостям, Сма поправила вырез платья и тихо сказала:

— Не хочу, чтобы моя дублёрша с кем-нибудь трахалась.

— Конечно, ведь это же в конце концов ваше тело.

— Дело в том, бестолковая машина, что это уже не моё тело, — Дизиэт жестом подозвала официанта и взяла у него бокал.

Почти все важные гости уже разъехались по домам, а оставшиеся в зале не нуждались в обществе Дизиэт Сма. Она испытывала лёгкую усталость и побаловала себя рюмкой любимого напитка — так, чтобы поднять настроение. Выйдя на балкон административного корпуса электростанции, переделанного в личные апартаменты, она, кутаясь в палантин, некоторое время изучала ночное небо — без всякой, впрочем, цели — просто дала себе небольшую передышку. За небольшим садом, расположенным тут же на крыше, находились личные покои Сма; в рабочем кабинете Скаффен-Амтиско ожидал свою госпожу. Сканирование с полным введением дублёрши в курс последних событий заняло всего пару минут. В который уже раз Дизиэт пришлось испытать неприятное чувство временной раздвоенности. Когда процедура была закончена, она скинула туфли и босиком прошла в другую комнату. Там, развалясь в огромном кресле, с бокалом «Найтфлора» в руке её ждал Релстох Суссепин. Увидев Сма, он стремительно вскочил, но, едва не потеряв равновесие, тут же опустился обратно на мягкие подушки.

— Спасибо, что приняли моё приглашение, — произнесла Сма, небрежно роняя палантин на кушетку.

— Пустяки, — он хотел сделать глоток, но передумал. — Теряюсь в догадках, зачем я вам понадобился. Что-нибудь определённое?

Женщина, стоя перед ним, загадочно улыбнулась и скрестила руки на груди.

— Наверное, не стоит усложнять наши отношения, так что спрошу прямо — хотите заняться со мной любовью?

Релстох испуганно вскочил на ноги, уронив бокал. С минуту он беззвучно открывал и закрывал рот.

— Да, — наконец промямлил композитор, — хотелось бы, да… Прямо сейчас?

— Именно сейчас, у нас только одна ночь. Начиная с завтрашнего дня и в течение примерно полугода я буду постоянно занята. Сразу в двух местах, понимаете?

— Конечно… как скажете…

Дизиэт стянула с руки браслет и бросила его на кушетку. Расстегнула верх платья, закрыла глаза.

На негнущихся ногах Суссепин приблизился к ней.

— Свет, — шепнула она.

Подчиняясь её желанию, комната медленно погрузилась в темноту. В темноте смутно блестел отражённым светом платиновый браслет, мигая крошечным изумрудным огоньком проектора.

Глава XIII

— Эй! Просыпайся!

Мужчина пошевелился, высунул голову из-под одеяла, и уставился в темноту, тщетно пытаясь разглядеть в слабом свете ночника лицо незваного гостя. Кто посмел так бесцеремонно разбудить его, ворвавшись в спальню посреди ночи? Голос незнакомца звучал крайне дерзко, а за последние два-три десятка лет этнарх уже успел отвыкнуть от подобного обращения.

Страх — неужели кто-то сумел пробраться мимо охраны и преодолеть экраны безопасности? — сменился желанием тут же расправиться с нахалом.

Сидевший на стуле рядом с кроватью незнакомец выглядел несколько странно: одежда на нём была какая-то мешковатая, с яркими цветными пятнами, рябившими в глазах, несмотря на тусклое освещение. Его можно было бы принять за клоуна, если бы не довольно мрачное — нет, скорее презрительное выражение лица.



Этнарх пошарил рукой по одеялу в поисках очков. Пять лет назад врачи заменили ему глаза, но привычка тянуться за очками осталась. Рука нащупала округлое бедро безмятежно спавшей рядом с ним девушки. Туман перед глазами рассеялся, и теперь незнакомец больше всего напоминал привидение — несмотря на загорелое молодое лицо и тёмные, стянутые на затылке в хвост волосы. Чёрные, похожие на глубокие омуты глаза и необычный абрис скул и подбородка не могли принадлежать миру живых.

— Добрый вечер, этнарх, — голос юноши звучал глухо, словно принадлежал дряхлому старику, и это вызвало новый приступ страха.

Кто этот странный посетитель? Как он сюда попал — ведь дворец считается неприступным? Где охрана? Этнарх окончательно проснулся, и теперь лихорадочно пытался сообразить, что бы всё это могло значить. Незнакомец пока не выказывал враждебных намерений, но тогда зачем вообще он здесь? Под подушкой спрятан пистолет, но это крайнее средство. Вот голосовой код — другое дело. Микрофоны и камеры в спальне всегда находились в режиме готовности и только ждали определённой фразы. Этнарх всегда подозревал, что, как бы надёжно его ни охраняли, какой-нибудь ловкач сумеет сюда проникнуть. Он кашлянул и постарался произнести первую фразу как можно спокойнее:

— Ну и ну! Вот так сюрприз.

Его сердце, принадлежавшее одиннадцать лет назад какой-то молодой спортсменке, билось часто, но страх и тревога не могли быть ему опасны. Дело сделано! В центре управления уже должна включиться сирена. Через пару секунд сюда ворвутся солдаты. А может, они не захотят рисковать и просто активируют вмонтированные в потолок баллоны с газом — тогда все, кто находится в комнате, тут же лишатся чувств.

«Правда, от взрыва могут лопнуть барабанные перепонки», — озабоченно подумал этнарх.

Впрочем, он всегда сможет вживить себе новые, позаимствовав их у какого-нибудь здорового диссидента… Но, возможно, данная операция и не понадобится. По слухам, ретростарение включает в себя регенерацию повреждённых частей тела. Правда это или нет, время покажет.

— Ну и ну, — повторил он на всякий случай условный сигнал — вдруг контуры не уловили кодовую фразу. Где же, чёрт возьми, охрана?

Причудливо одетый юноша облокотился на спинку кровати, насмешливо улыбаясь. Сунув руку в карман просторных штанов, гость вытащил небольшой пистолет и, нацелив его прямо на хозяина дворца, произнёс:

— Ваш код не сработает, этнарх Кериан. Центр безопасности отключён, как, впрочем, и всё остальное.

Кериан уставился на крошечное дуло. Когда-то ему приходилось видеть водяные пистолеты, и они выглядели даже более впечатляюще, чем этот малютка. «Что же всё это значит? Любой уважающий себя наёмный убийца просто прикончил бы меня во сне. А этот клоун подвергает себя ненужной опасности и тянет время. Значит, передо мной просто сумасшедший. Нелепо предполагать, что профессионал стал бы так себя вести. Хотя, с другой стороны, только настоящий профессионал смог бы сюда проникнуть… Да где же эта чёртова охрана? Под подушкой — пистолет…»

Незваный гость сложил руки на груди, так что теперь дуло не было направлено на этнарха.

— Вы не возражаете, если я расскажу вам маленькую сказку?

«Действительно, сумасшедший», — подумал этнарх, но вслух произнёс совсем другое:

— Да-да, я вас слушаю. — Он придал голосу мягкие, — как у доброго дядюшки, — интонации. — Кстати, как вас зовут?

— Ш-ш-ш, — юноша приложил к губам ствол пистолета.

Этнарх покосился на безмятежно спящую девушку и только сейчас осознал, что всё время они разговаривали шёпотом. Возможно, если разбудить, девушка примет на себя первый выстрел или хотя бы отвлечёт этого шута… А за это время он успеет достать пистолет! Благодаря новому курсу омоложения он теперь проворнее, чем двадцать лет назад.

Да где же, наконец, охрана?

— Послушайте-ка, молодой человек, — прорычал Кериан, — мне очень хочется знать, что вы здесь делаете?

Его голос, который свободно заполнял залы и площади, прогремел на весь дворец. Охрана в подвале должна его услышать без всяких микрофонов… а девушка рядом с ним даже не пошевелилась.

Гость ухмыльнулся.

— Ваша подружка спит, этнарх. Охранники тоже. И будут спать ещё очень долго. Только мы с вами бодрствуем в эту ночь. Так вот, сказка…

— Вы не ответили, — Кериан нервно сглотнул, подтягивая к груди одеяло, — зачем вы забрались ко мне в спальню?

В голосе незнакомца прозвучало искреннее удивление.

— Я пришёл за вами, этнарх. Вам придётся покинуть дворец. Итак… — Юноша положил пистолет на постель.

Кериан измерил глазами расстояние. Нет, слишком далеко, не достать.

— А сказка вот какая, — гость откинулся на спинку стула. — В стародавние времена и довольно далеко отсюда находилась волшебная страна. Там не было ни этнархов, ни законов, ни денег, ни собственности. Все жили как принцы, вели себя хорошо и ни в чём не нуждались. Жили-поживали, но вдруг им стало ужасно скучно. В их стране самым ценным считались знания. Вот и решили жители донести свои знания до самых отдалённых уголков Вселенной, причём совершенно бескорыстно, так как были убеждены, что знания эти пригодятся любой стране. Один из методов вмешательства во внутренние дела обществ, которые были избранны как объекты благодеяний, заключался в следующем: туда направляли агентов с заданием стать врачами правителей. При помощи медикаментов и процедур, казавшихся первобытным народам волшебными, агенты гарантировали власть имущим то, что невозможно купить ни за какие деньги — возвращение молодости.

— Кажется, я вас понимаю… — одними губами прошептал этнарх, незаметно подвигаясь ближе к подушке. Сердце бешено стучало. Но спустя мгновение испуг сменился любопытством. Этот незваный гость… Не имел ли он в виду ретростарение?

— Приятно иметь дело с умным человеком, — юноша улыбнулся. — Совершенно верно. Именно этот курс вы и проходили, этнарх Кериан. И расплатиться обещали не платиной, помните?

— Я не уверен… — попробовал возразить мужчина, нащупывая пистолет под подушкой.

— Вы обещали прекратить убийства в Юрикаме.

— Возможно, я обещал пересмотреть политику сегрегации и переселений…

— Нет, — погрозил пальцем молодой человек. — Я имею в виду вольные и невольные убийства. Можно просто убить, а можно медленно травить человека выхлопными газами.

— Не понимаю, о чём вы говорите, — заявил этнарх и вытер влажные от пота ладони о простыню. Если он сможет достать пистолет — либо собственный, либо тот, что лежит на постели, — оружие не выскользнет из рук.

— Уверен в обратном.

— Если были какие-то эксцессы, имевшие отношение к сотрудникам сил безопасности, я обещаю разобраться.

— Тут не пресс-конференция, этнарх. — Незнакомец сел необычно прямо; этнарх напрягся, дрожа всем телом.

— Дело в том, что вы нарушили договор. Я здесь затем, чтобы применить к вам штрафные санкции. Вас же предупреждали: то, что дано, может быть и отобрано. — Гость окинул взглядом комнату, потянулся и сцепил руки на затылке. — Попрощайтесь со всем этим, этнарх Кериан.

Этнарх выхватил из-под подушки пистолет и, направив его на незнакомца, нажал на спуск. Тот даже не вздрогнул, он сидел в прежней позе, медленно покачиваясь взад-вперёд. Этнарх ещё несколько раз нажал на спуск.

— С ними у вас получилось бы лучше.

Незнакомец вытащил из кармана и бросил на постель несколько патронов. Блестящие цилиндрики негромко звякнули.

— Я дам вам всё, что угодно, — сказал Кериан, с трудом ворочая пересохшим языком и чувствуя страшную слабость в низу живота. — Всё, что угодно, даже больше… Я могу…

— Меня это не интересует, — покачал головой незнакомец. — Сказка ещё не окончена. Видите ли, добрые люди, которые даруют жизнь, так же могут отнять её, когда кто-либо нарушает договор. Они предпочитают использовать волшебство только во благо. Нарушивший условия сделки просто исчезает, перестаёт существовать.

Таинственный посетитель чуть подался вперёд.

— Эти добрые люди посылают к обманщикам агентов, одетых примерно, как я, — гость показал на свою одежду. — Им — опять-таки благодаря волшебству — не составляет труда проникнуть в самый охраняемый дворец.

Этнарх все ещё сжимал в трясущейся руке бесполезный пистолет.

— Подождите, вы говорили…

— Нет, вы дослушайте, осталось совсем немного. Добрые люди забирают плохих и отправляют туда, где те не смогут никому причинить вреда. Не в рай, конечно, но и не в тюрьму. Там можно жить в комфорте и безопасности, но невозможно причинить зло и изменить ход истории. Если кто-то назовёт добрых людей слишком мягкими, он услышит в ответ, что нет в мире наказания, способного искупить зло, совершенное убийцами. Ничто не сможет заставить преступников испытать и миллионную долю страданий, причинённых их жертвам. Какой же смысл в отмщении? Пусть жизнь преступника увенчает его собственная смерть! Удивительные добряки, не правда ли?

Внезапно у Кериана потекли из глаз слезы. Молодой человек встал и сунул в карман свой пистолет, затем бросил на кровать одежду этнарха. Тот прижал её к груди, пробормотав:

— Моё предложение остаётся в силе. Я могу дать вам…

— Удовлетворение от проделанной работы, — со вздохом закончил гость. — Это всё, что вы можете дать. Ничто иное меня не интересует.

Этнарх натянул рубашку.

— Вы уверены? А ведь я изобрёл несколько новых пороков, каких не знала даже старая Империя. И готов разделить ни с чем не сравнимое удовольствие с вами.

— Нет, спасибо.

— Но кто эти люди, о которых вы всё время говорите? — Кериан застегнул пуговицы. — Как вас зовут?

— Одевайтесь.

— Мне кажется, мы сможем договориться. — Этнарх поправил воротничок рубашки. — Какая всё-таки нелепость! Очевидно, мне следует радоваться, что вы не наёмный убийца.

Юноша улыбнулся:

— Да, наверное, это очень неприятное чувство — ожидание смерти.

— Не самое приятное, смею вас уверить. — Кериан уже натянул брюки.

— Но зато какое облегчение — внезапно получить отсрочку!

Этнарх издал нервный смешок.

— Похоже на то, когда тебя хватают при облаве, и ты уже ждёшь смерти, но потом оказывается, что тебе угрожает лишь переселение, — молодой человек рассуждал вслух.

Этнарх насторожился.

— Это как будто тебя везут в поезде, в котором вместе с тобой едут все твои родные и близкие, а также соседи по улице, по кварталу, — продолжал гость, доставая из кармана пистолет. — Поездом, который везёт твою улицу, твою деревню, всех родных и знакомых… — Гость что-то покрутил у дула. — А через какое-то время в этом поезде ничего не остаётся, кроме запаха гари и мертвецов, — он напряжённо улыбнулся. — Как, по-вашему, этнарх Кериан, похоже это на ожидание смерти?

Этнарх замер, уставясь широко раскрытыми глазами на оружие.

— Кстати, я ушёл от тех добряков, которые называются Культура. — Юноша поднял руку с пистолетом. — Теперь я вольный стрелок.

Кериан не сводил глаз с лица над дулом.

— Меня зовут Шераданин Закалве, — представился незнакомец, наводя пистолет на этнарха, — а тебя — мертвец.

Раздался выстрел.

Голова Кериана резко дёрнулась. Он не успел издать ни звука.

Тело упало на белую простыню, мгновенно заляпав её пятнами крови и мозга.

Он стоял и смотрел, как на полу медленно растекается лужица крови, затем сбросил пёструю одежду, под которой оказался тёмный комбинезон. Помедлив мгновение, достал из рюкзака прибор ночного видения, надел его и приблизился с другой стороны кровати к спящей девушке. Оторвав от её прозрачной одежды лоскут, он, крадучись, подошёл к занимавшей целую стену картине весьма фривольного содержания. Под ней скрывалась секретная дверь, предназначенная для внезапного бегства этнарха. Ход вёл в канализацию и на дворцовую крышу.

Прежде чем покинуть дворец, таинственный посетитель в последний раз взглянул на окровавленное тело.

Закрыл за собой дверь и бесшумно, словно тень, скользнул в тёмные глубины вентиляционных тоннелей.

Глава 2

Плотина торчала, вклинившись между двумя пологими лесистыми склонами, словно осколок разбитой чаши. Лучи неяркого утреннего солнца, освещали мрачное вогнутое сооружение и располагавшееся за ним прозрачное озеро. Вода доходила лишь до середины массивного бетонного вала; окрестные леса давно отвоевали затопленные некогда низины. У тянувшихся вдоль берега причалов стояли на приколе небольшие лодки. Высоко в небе кружили птицы, одна из них внезапно сложила крылья и начала стремительно терять высоту. Она молнией пронеслась мимо сверкающих от росы опор и уселась на подоконник верхнего этажа административного корпуса заброшенной электростанции — жилища госпожи Дизиэт Сма. Сложив крылья, пичуга быстро запрыгала к приоткрытому окну, где колыхались от ветра красные занавески. Просунув головку за край лёгкого материала, она заглянула в полутёмную комнату.

— Ты его упустила, — сурово сказала ей Сма, стоявшая в этот момент у окна.

На её смуглом теле блестели капельки воды, ещё не высохшие после утреннего душа. Женщина прошла к стенному шкафу и начала одеваться. В другом конце комнаты, в метре от постели парил спящий мужчина. Окутанное тусклой дымкой АГ-поля бледное тело Релстоха Суссепина пошевелилось, он изменил позу. В пятидесяти метрах к востоку от электростанции над полом турбинного зала плыл Скаффен-Ам-тиско, обозревая последствия вчерашней вечеринки. Дрон отключил наблюдение, и птица, пискнув, отпрыгнула от занавески. Бросив мимолётный взгляд на расцарапанные ягодицы Суссепина, пятна засосов на плечах женщины, едва прикрытых прозрачным пеньюаром, она устремилась в небо. Уже издалека донеслись её пронзительные тревожные крики. Сма улыбнулась — связь работала исправно.

— Хорошо спалось? — поинтересовался Скаффен-Амтиско, когда встретил её в портике административного корпуса.

— Была бессонная, но замечательная ночь, — сладко зевнула Сма. И тут же пришлось загонять скулящих хралзов обратно в мраморный холл, где с несчастным видом стоял мажордом Майкрил, держа в руках уйму поводков. Госпожа Дизиэт остановилась в дверях, щурясь на солнце, и глубоко вздохнула, наполняя лёгкие свежим утренним воздухом. Дрон открыл дверцу автомобиля. Сма натянула перчатки и, цокая каблучками высоких сапог, стремительно сбежала по лестнице. Усевшись на место водителя, она щёлкнула переключателем, сдвинула верх машины и помахала мажордому. Бедняга даже не заметил её жеста, он в это время ловил сбежавшего с поводка хралза. Дрон сложил в багажник вещи, пристроился на заднем сиденье, и машина рванула с места. Они свернули направо, проскочили через гранитные ворота электростанции и понеслись по шоссе. Сма, не снижая скорости, улыбалась каким-то своим потаённым мыслям.

— Мы могли бы добраться до места и по воздуху, — проворчал дрон, зная, что женщина его всё равно не услышит из-за свиста встречного ветра.

Удивительные сооружения строили в древности, думала Сма, осторожно спускаясь по выщербленной каменной лестнице и то и дело бросая взгляд на цилиндрический донжон, чьи очертания выглядели расплывчато в туманной дали за уступами оборонительных стен. Верный Скаффен тихо жужжал у её плеча. Они пересекли лужайку с пёстрым разнотравьем и, выйдя из широко распахнутых ворот, оказались за пределами крепости. Дорога вела к проливу, где проходили морские суда, направляясь к Внутреннему морю или к выходу в океан. С другой стороны комплекса старинных сооружений слышался отдалённый гул. Так напоминал о своём присутствии Город. Лёгкий ветерок доносил запах гари.

Дизиэт присела на траву, подтянув колени к подбородку, и смотрела на висячие мосты и скрывавшийся в дымке субконтинент на другой стороне пролива.

— Ты ничего не забыла? — Дрон приземлился рядом.

— … Ещё вычеркни мою фамилию из списка жюри Шоу Академии и отправь письмо уклончивого содержания этому Петрейну, — она поднялась. — Кажется, ничего не забыла,

Дрон полетел впереди, игриво помахивая перед её лицом букетиком из полевых цветов.

— «Ксенофоб» только что вошёл в звёздную систему, — сообщил он.

— Вот и пролетели славные, счастливые деньки.

— А молодой человек в твоей постели только что проснулся. Интересуется у Майкрила, куда ты делась.

Сма улыбнулась и снова села, а затем, потянувшись, легла на траву, положив руки под голову. Высокое аквамариновое небо расчертили полосы облаков. Женщина вдыхала нежный запах травы и цветов, примятых её телом; затем, выгнув шею назад, посмотрела на высившуюся громаду старинного замка. О каких войнах хранят память эти серые стены? Неужели небо было таким же синим и так же пахли травы и цвели цветы, когда здесь сражались люди и текли реки крови? Туман и сумрак, дождь, низко нависшие тучи — наверняка наилучший фон для подобных смертельных схваток.

Дизиэт сладко потянулась и обратилась к приятным воспоминаниям о прошедшей ночи. Она обладала замечательным даром погружаться в себя и вызывать скрытые в глубинах сознания картины, звуки, запахи прошлого. Вот и сейчас достаточно было мысленно приказать себе: «Вспомни!» — как по телу вновь пробежала дрожь, внутри все сладко сжалось… Женщина чуть не застонала от воображаемого оргазма, но подавила нахлынувшее желание и оглянулась — не заметил ли дрон это проявление слабости. Скаффен кружил поблизости и с явным удовольствием собирал цветы.

По дорожке от станции метро к замку приближалась группа школьников. Они галдели и показывали пальцами на плавающего в воздухе дрона. Дизиэт подумала, что только дети способны так живо на него реагировать. Взрослые видели в летающем роботе всего лишь очередную техническую новинку. Никаких фокусов — всего-навсего антигравитация.

— Корабли только что встретились, — сообщил Скаффен. — Дубль перемещают, а не заменяют.

Сма засмеялась и пожевала травинку.

— Старина «ПП» не доверяет своему заменителю, не так ли?

— Думаю, эта колымага сама впала в маразм, — фыркнул дрон. В ожидании прибытия модуля он, оказывается, успел провертеть дырочки в стеблях собранных цветов и теперь втыкал их друг в друга, — получался красивый венок.

Сма не сумела сдержать улыбки, глядя, как бережно и ловко невидимые поля машины манипулируют цветами, словно опытная кружевница перебирала свои коклюшки.

Таким сентиментальным дрон бывал не всегда. Сма вспомнила эпизод двадцатилетней давности: на одной далёкой планете ей случилось застрять в придорожном трактире — все никак не могла раздобыть лошадей для рискованной экспедиции в пустыню.

И вот однажды возле трактира появились всадники — это местные бандиты, рассудив, что за рабыню с такой необычно светлой кожей можно выручить неплохие деньги, пожаловали по её душу. Трактирщик пытался остановить бандитов, но был пригвождён мечом к стене. Из окна на втором этаже Сма с ужасом наблюдала за происходящим. Скаффен-Ам-тиско караулил у двери. Вскоре в коридоре загрохотали сапоги. Дизиэт замерла, парализованная страхом.

— Сделай же что-нибудь! — Она жалобно уставилась на робота.

— С удовольствием, — прожужжал дрон.

В ту же секунду в комнату вломились двое мужчин. Первый сразу направился к Сма, держа в одной руке меч, в другой — верёвку.

— Что вам угодно? — вежливо окликнул его дрон.

Тот небрежно отмахнулся и в тот же миг был превращён в столб пыли. Второй направил на дрона ружьё и даже успел выстрелить, но пуля отскочила от корпуса машины. Разбойник выхватил меч, взмахнул им, но клинок переломился, едва вошёл в зону красного сияния, которое образовалось вокруг робота. Самого же разбойника отбросило к потолку.

Воздух задрожал, в стене над головой Сма образовалось рваное отверстие, через которое разбойник с воплем вылетел на улицу. Спустя мгновение заскрипели балки, потолок прогнулся, посыпались комья глины и пласты слежавшейся соломы. Рухнув на колени, Сма подползла к окну. Дрон, налившись тёмно-красным светом, означающим высшую степень удовлетворения, подлетел к ней и сдул пыль с её лица.

— Ну-ну, — силовым полем он ласково погладил её по плечу.

Сма посмотрела в окно и содрогнулась, увидев тело второго разбойника. Между тем привязанные к сёдлам дочери трактирщика отчаянно вопили. Тут что-то прожужжало у плеча Дизиэт и устремилось вниз. Один из бандитов взревел и кинулся к дверям трактира, но реактивный нож, выпущенный дроном, снёс ему голову с плеч. Быстрее молнии оружие полетело по кругу. Через несколько секунд изрубленные тела валялись на земле.

Сма пыталась остановить дрона, но говорить мешала забившаяся в горло пыль. Единственный оставшийся в живых бандит бросился бежать, но лезвие вонзилось ему в спину и пробило навылет. Взбесившиеся лошади носились по двору.

Дьявольский клинок медленно повернулся вокруг своей оси — казалось, нож любовался результатом занявшей не более минуты резни, затем с помощью своего поля бережно оттащил бесчувственные тела дочерей трактирщика к дверям, плавно поднялся к окну и прошмыгнул мимо Сма в корпус дрона.

— Мерзавец! — Сма попыталась ударить робота кулаком, но рука увязла в защитном поле. — Кровожадная железяка!

— Сма, — пытался урезонить её дрон, продолжая неподвижно висеть в воздухе, — ты же сама просила что-нибудь сделать.

— Дрянь!

— Что за выражения, Сма!

— Скотина, урод! Я же пыталась тебя остановить!

— Значит, я не понял. Сожалею, — дрон явно издевался, не скрывая удовлетворения от совершенных подвигов.

Перед глазами Дизиэт вдруг ясно встала картина того, что ожидало её, не будь рядом верного железного друга. Она сделала глубокий вдох, пытаясь успокоиться, затем тихо сказала:

— Ладно, на этот раз я тебя прощаю. Но если ты ещё когда-нибудь позволишь себе нечто подобное, ломом станешь, ясно?

— Абсолютно, — заверил её Скаффен.

— Распадешься на составляющие!

— Прошу вас, хватит, — вздохнул дрон.

— Я серьёзно. Отныне применяй минимум силы.

— Обещаю! — снова вздохнув, ответил Скаффен.

— «Ксенофоб» приближается, — доложил Скаффен. — Вот, — он протянул ей висевший в силовом поле венок из ярких цветов.

Сма склонила голову, галантный железный кавалер надел ей на шею благоухающее ожерелье. Дизиэт поднялась, и странная пара направилась в сторону замка. На самый верх донжона публику не пускали; он весь ощетинился антеннами и мачтами, среди которых непрерывно вращались два радара. Как только группа экскурсантов исчезла за изгибом галереи, Сма и дрон остановились у железной двери. Пустив в ход электромагнитный эффектор, робот отключил сигнализацию и открыл электронный замок. Дизиэт проскользнула внутрь. Скаффен последовал за ней и тщательно запер засовы. Они поднялись на широкую крышу. Выпущенный дроном крошечный радиоуправляемый разведснаряд спустя мгновение был принят обратно внутрь.

— Когда он прилетит? — поинтересовалась Сма, прислушиваясь к гудению запутавшегося в антеннах ветра.

— Смотри, — Скаффен-Амтиско ткнул в небо лиловым энергетическим полем.

Сма пригляделась и сумела различить изогнутый контур стоявшего поблизости четырёхместного модуля; почему-то казалось, что он прозрачный. Дизиэт бросила прощальный взгляд на раскинувшуюся внизу панораму и подошла к модулю-силуэту. В стене модуля распахнулась дверь.

«Вход в другой мир», — подумала Сма и, сопровождаемая дроном, решительно шагнула в тёмный проем.

— Добро пожаловать на борт, госпожа Дизиэт Сма, — приветствовал её модуль.

— Здравствуй.

Дверь закрылась. Модуль бесшумно взмыл в небо, образовывая вокруг оболочки вакуум; даже падающее пёрышко создавало бы намного большую турбулентность.

Глядя на главный экран, Сма наблюдала, как концентрически расположенные укрепления замка, словно волны пустившегося вспять времени, сливаются в одну линию; затем замок стал точкой между городом и проливом, потом исчез и город — модуль изменил угол полёта и пошёл на сближение с «Ксенофобом». Дизиэт, изучая подёрнутую дымкой панораму на экране, тщетно пыталась найти долину с плотиной и старой электростанцией, что стала ей родным домом, а Скаффен-Амтиско внимательно смотрел на женщину, гадая, когда наступит благоприятный момент, чтобы можно было сообщить плохие новости. Человек по имени Шераданин Закалве невероятным образом избавился от наблюдения, установленного за ним сразу после очередной отставки, перехитрил, а затем уничтожил управляемый нож (как, во имя хаоса, жалкий комок мяса сумел это сделать?) и исчез в неизвестном направлении. Прежде чем приступить к выполнению задания, следовало его найти. Из-за корпуса радара выскользнула фигура, пересекла крышу донжона, спустилась по винтовой лестнице и покинула старинную крепость. Минуту спустя некто, выглядевший, как Дизиэт Сма, присоединился к группе экскурсантов, которым гид старательно объяснял разницу между древней артиллерией и ракетной техникой.

Глава XII

В их жилище парадная карета Мифоборца стояла в окружении целой армии статуй. Шагу нельзя было ступить, чтобы не наткнуться на какой-нибудь сундук, доверху набитый сокровищами, принадлежащими той или иной знатной семье.

Астил Тремерс Кивер вынул из шкафа плащ, закрыл дверцу и полюбовался в зеркале своим отражением. Да, плащ сидел на нём сидел великолепно. Он сделал пируэт, и выхватил из ружейной кобуры карабин. Медленным шагом Кивер прошёлся мимо кареты, то и дело издавая воинственный клич. Его огромная тень плясала на стенах. Остановившись, направил карабин на задёрнутое тёмной шторой окно кареты. Успокоившись, он сунул карабин в кобуру и уселся на резной стул возле камина. Под его тяжестью ножки стула подкосились, Кивер рухнул на каменные плиты. Карабин выстрелил, послав пулю в угол у него за спиной.

— Вот дьявольщина! — выругался он, разглядывая простреленный плащ.

Дверца парадной кареты распахнулась, оттуда кто-то стремительно выпрыгнул. Через миг этот человек, приняв боевую стойку, уже готов был выстрелить из безобразно-большого плазмопистолета в голову заместителю вице-регента при дворе Астилу Тремерсу Киверу Восьмому.

— Погоди, не стреляй, Закалве! — воскликнул Кивер. — Это же я!

Молодой человек, которого Астил Кивер назвал Закалве, окинул быстрым взглядом помещение и поставил оружие на предохранитель.

— Прости, я, кажется, тебя разбудил? — робко спросил Кивер.

Закалве нахмурился:

— Нет, просто мне приснился дурной сон.

— Ну, тогда всё в порядке, — Кивер, подойдя к камину, осторожно уселся на вычурный трон, украшенный яркими гирляндами цветов, сделанных из фарфора.

Молодой человек последовал его примеру и пристроился на полу возле камина, положив плазмопистолет перед собой.

— Похоже, мне всё же удалось выспаться.

— Хм-м, — Кивер с улыбкой посмотрел в сторону кареты. — Полагаю, ты слышал легенду об этом старом экипаже?

Наёмник, он же (вот потеха!) по совместительству военный министр, пожал плечами.

— Если верить той версии, которую я слышал в период Междуцарствия, то… да, протопресвитер заявил Мифоборцу, что тот, кто сможет с помощью одной лошади поднять его карету на вершину самой высокой скалы, получит доходы всех монастырей. Мифоборец принял вызов и построил башню. Применив на этой скале систему блоков, двигателем которой служил его жеребец, он в течение Тридцати Золотых Дней поднял триумфальную карету на самый верх и получил обещанное. Затем наш герой выиграл большую войну, отменил жречество, расплатился с долгами и погиб только потому, что его личный конюх возражал против непомерной эксплуатации жеребца и предпочёл задушить хозяина уздечкой. Согласно легенде, уздечка в качестве реликвии замурована в основании фарфорового трона, на котором ты сидишь.

Кивер не мог скрыть удивления:

— Так ты всё знаешь?

Наёмник, пожав плечами, носком сапога поворошил обломки стула. Кивер поднялся с трона, отпер внутренние ставни, раздвинул внешние, толкнул створки окна и принялся изучать открывшийся его взгляду вид. Зимний Дворец в осаде. Снаружи, на заснеженной равнине, среди костров и окопов расположились метательные орудия, ракетные установки, тяжёлая артиллерия, проекторы поля… Целая коллекция вопиющих анахронизмов, культурно-эволюционных парадоксов, технических наслоений… И они ещё смеют называть это прогрессом!

— Не понимаю. — Кивер сокрушённо вздохнул. — Всадники на скаку сбивают самолёты управляемыми стрелами, метательные ножи взрываются, словно артиллерийские снаряды, отскакивая от защищённых энергетическим полем старинных лат… Когда и чем все это закончится, Закалве?

— Для тебя — смертью через три удара сердца, если ты не закроешь ставни, — Закалве пошевелил кочергой поленья в камине.

— Пожалуй, ты прав, — Кивер, пригнувшись, отскочил от окна, быстро потянул за рычаг, закрывая ставни, потом задёрнул шторы и снова уселся на фарфоровый трон.

Чёрт побери, — подумал он, — военный министр должен хотя бы делать вид, что держит ситуацию под контролем. А Закалве? Рассуждает о балансе сил, неравномерном развитии технологий, намекает на конфликты, лежащие за пределами современности… Опасается установления какого-то инопланетного господства, — смешно даже повторить! Как будто эти речи делают его больше чем обыкновенным солдатом удачи, наёмником, пусть и самым лучшим, которому случайно удалось привлечь внимание Священных Наследников благодаря ряду рискованных поступков и предложенному им перечню дурацких планов. В то время как он, Астил Тремерс Кивер Восьмой, помимо того, что занимает должность заместителя придворного регента, является представителем древнейшего рода и уже хотя бы поэтому превосходит военного министра по всем статьям. Да и что это за министр, который сам ожидает какого-то нападения (которое вряд ли произойдёт) и не может перепоручить это кому-нибудь из подчинённых!

Кивер бросил взгляд в сторону сидевшего у камина мужчины. Тот сосредоточенно смотрел на языки пламени, плясавшие в камине.

«Во всём виновата Сма — втравила меня в это дерьмо. — Закалве окинул взглядом захламлённую комнату. — Какое отношение имею я к идиотам вроде Кивера, ко всей этой исторической рухляди!?» При всём желании он не мог бы отождествить себя с теми, кто его окружал, и поэтому не винил их за то, что они не прислушиваются к его словам. Чувство удовлетворения — знал, предупреждал дураков, что получится именно так! — мало согревало его в эту холодную ночь.

Он сражался, рисковал жизнью, несколько раз победил в отчаянных арьергардных боях. Он многократно пытался объяснить, какие действия следует предпринять, чтобы положение улучшилось. Его не слушали, его просто не понимали — настолько были убеждены в собственной непогрешимости! Основной жизненный принцип этих людей состоял в убеждении, что именно они знают, как правильно проводить военные операции, и что любые их действия правильны и не подлежат обсуждению. А если в результате предпринятых тактических ходов им суждено погибнуть — значит, так тому и быть.

И вот теперь он обладает какой-то, пусть и ограниченной, властью… но, судя по всему, эта дурацкая война проиграна…

Хорошо хоть, что здесь тепло, припасов хватало, в перспективе никаких дальних переходов по заснеженной равнине, палаточных лагерей, утопающих в жидкой грязи…

Возможно, вскоре у него зачешутся руки по настоящему делу — а пока есть возможность унять чесотку в другом месте с помощью знатных дам, тоже оказавшихся пленницами этого замка. Ему давно уже было известно, что иногда (точнее — как правило) испытываешь облегчение, когда не слушают твоих советов. Власть предполагает ответственность. Какой бы приказ ты не отдал, в результате всегда льётся кровь, так пусть она будет на совести кого-нибудь другого. «Хороший солдат, — любил он повторять, — если у него есть хоть капля здравого смысла, никуда добровольно не пойдёт, особенно на повышение».

— Да, сегодня мы нашли ещё немного семян травы, — сообщил, раскачиваясь на фарфоровом троне, Кивер.

— Отлично.

— Разумеется.

В парках и внутренних дворах пасся скот, в некоторых залах выращивали овощи. Если их не взорвут, можно неопределённо долго кормить четверть гарнизона замка.

— Холодновато, Закалве, среди этих древних стен, не правда ли? — Кивер поёжился и закутал плащом ноги.

В противоположном конце зала кто-то приоткрыл дверь, и Закалве, не ответив, схватился за плазмопистолет.

— Все… всё в порядке? — поинтересовался тихий женский голос.

Наёмник опустил оружие и улыбнулся черноволосой красавице с бледным измученным личиком.

— А, Нинта, — он встал, чтобы поклониться вошедшей принцессе. — Добро пожаловать.

Девушка осторожно вошла, приподняв юбку.

— Мне кажется, я слышала выстрел.

— Тебе показалось, — засмеялся он и проводил принцессу к очагу.

Нинта повела плечами и опустилась на устилавший каменный пол ковёр с затейливым рисунком.

«Вот чёрт, всегда он перехватывает инициативу!» — Кивер нахмурился, а вслух произнёс:

— Сударыня, надеюсь, мы не потревожили ваш девичий сон? — заместитель вице-регента запоздало поднялся и отвесил неуклюжий поклон.

Принцесса Нинта хихикнула, затем подтянула колени к груди и уставилась на огонь. В её тёмных глазах заплясали золотистые искорки.

«Интересно, спросил себя Закалве, невольно залюбовавшись изысканной, хрупкой красотой девушки, на чьей я всё-таки стороне — там грубая сила, сплошные когти и зубы, здесь глупые стратеги. Я сижу в старой крепости, битком набитой сокровищами и всевозможной знатью, не понимая, чего хочу и правильно ли поступаю с тактической или стратегической точек зрения. Для моих хозяев нет существенной разницы между тактикой и стратегией, и все из-за скользящей шкалы их диалектической нравственной алгебры: тактики объединялись в стратегию, стратегия распадалась на тактики…»

Сма когда-то сказала ему, что в их работе правила сочиняются на ходу и никогда не повторяют друг друга. Нестандартные, непредсказуемые ситуации требуют таких же решений, это и придаёт смысл работе. Но в конечном счёте всё сводилось к конкретным людям. Здесь он появился только ради принцессы. Оказавшаяся вместе с остальными аристократами в западне, Нинта теперь полностью зависела от его решений и способности этих шутов чётко выполнять отданные им распоряжения.

Глядя на её лицо, он ощущал не только смутное желание (Нинта была очень хороша собой) но и отеческую озабоченность (совсем ещё молоденькая девушка, почти ребёнок, а он, несмотря на свою внешность, был очень стар). Её положение… — он задумался, подбирая слова — трагично: это конец привычного образа жизни, крах могущества, привилегий, разрушение всей сложной системы, олицетворением которой она, принцесса, является.

Блохастый король. За кражу — отсечение руки, за инакомыслие — смерть. Астрономический уровень детской смертности, как если бы средняя продолжительность жизни равнялась минуте. Ужасная система, в которой сплелись в один клубок привилегия и богатство…

Что ждёт принцессу? Ситуация складываеся явно не в её пользу. Судьба, которая сулила ей власть и почести, (при условии благоприятного развития событий), равнодушно погубит едва начавшуюся жизнь, когда удача от неё отвернётся.

В неверном свете камина он вдруг увидел её старой, запертой в какой-то сырой темнице. Или вот ещё картина: завшивевшая, в лохмотьях, с обритой головой и запавшими глазами, она идёт в сиянии зимнего дня навстречу своей смерти: быть пригвождённой к стене стрелами или пулями или склониться перед лезвием топора.

Но… возможно, побег удастся (как романтично, чёрт возьми!), тогда впереди горький хлеб изгнания, затем — неизбежный старческий маразм, воспоминания о прекрасных, но давно прошедших временах, сочинение петиций в надежде на возвращение. Бессмысленное существование в праздности, к которой её готовили, но без всяких компенсаций, соответствующих её положению.

Эта девушка — всего лишь часть чужой истории, не имеющая к нему никакого отношения. История движется с помощью (или без таковой) его хозяев — деятелей Культуры, по пути прогресса и создания лучших условий жизни для большинства населения. Но, как он подозревал, не для этой девочки. Родись принцесса лет на двадцать пораньше, её бы ждал выгодный брак, крепкие сыновья и талантливые дочери, а помедли она с рождением на те же двадцать лет — меркантильный муж или самостоятельная жизнь, занятия наукой, бизнесом, благотворительностью. В настоящем же у неё впереди только смерть. Подумать только, в башне старинного замка, осаждённого врагами, сидит рядом с ним у камина прекрасная принцесса… Когда-то в мечтах я видел нечто подобное, мечтал, тосковал о таком, это казалось смыслом жизни. И почему же теперь всё имеет вкус пепла?

Мне следовало остаться на том пляже, где чистый и ясный горизонт; ветер тихо поёт в дюнах, в холодной вышине неба кружат морские птицы и крики их звучат успокаивающе-беспорядочно и сварливо. Я неудержимо старею.

— … помочь перетащить кучку аристократов в следующее тысячелетие.

— Зачем?

— Это важно.

Он с трудом отвёл взгляд от девушки. Сма не раз говорила, что ему свойственна излишняя сентиментальность, он легко втягивается в чужую жизнь. До некоторой степени Дизиэт была права. Он выполнял задания, ему хорошо платили, но движущим мотивом всех его действий была попытка заслужить прощение…

Ливуэта, скажи, что ты прощаешь меня!

— Ой! — Принцесса Нинта только сейчас заметила обломки резного стула.

— Да, — Кивер развёл руками, — боюсь, что это я… Он принадлежал вам?

— О, нет. Это стул моего дяди, эрцгерцога. Стул стоял в охотничьем домике, а над ним висела огромная голова какого-то зверя. Я всегда боялась там сидеть — мне часто снилось, как эта голова падает на меня, один из клыков вонзается прямо в шею, и я умираю, истекая кровью. — Нинта посмотрела на обоих Мужчин и нервно хихикнула: — Ну, не глупо ли?

— А теперь, — засмеялся Кивер, — вы должны пообещать, что не расскажете дяде, при каких обстоятельствах сломался его любимый стульчик, а то меня никогда больше не пригласят на охоту. Или… или на стену повесят мою собственную голову.

Девушка тоже засмеялась, прикрыв рот ладонью.

Закалве невольно вздрогнул. Как этот глупец близок к истине! Но не стульчик будет причиной смерти. Он тряхнул головой, отгоняя дурные мысли, и бросил в огонь какую-то деревяшку. Никто не заметил, что это была ножка герцогского стула.

Глава 3

Сма давно подозревала, что экипажи многих кораблей состоят из сумасшедших. И если уж говорить прямо, то поведение самих кораблей, как правило, тоже не укладывалось в привычные рамки. «Ксенофоб» обслуживало двадцать человек. У Дизиэт имелось ещё одно наблюдение на этот счёт: чем меньше команда, тем чуднее, забавнее её поведение. Поэтому она заранее была готова ко всему.

— Ап-пчхи!, — чихнул молодой астронавт, одной рукой прикрывая рот, а другую протягивая Сма, желая помочь ей выйти из модуля. Заметив его красный нос, Дизиэт отдёрнула руку. Он был облачён в галабию[2], словно только что встал с постели.

— Коспоша Сма, допро пошаловать на форт, — судя по всему, парень явно обиделся.

— Спасибо, — Сма осторожно протянула руку. Ладонь юноши оказалась очень горячей и влажной.

— Скаффен-Амтиско, — представился из-за спины Дизиэт дрон.

— Страсте, — юнец помахал роботу, затем вынув из рукава платок, промокнул глаза и нос.

— С вами всё в порядке? — поинтересовалась Сма.

— Воше-то нет, плостудился. Пошалуйста, итемте са мной.

Юнец снова чихнул и зашмыгал носом.

В узком проходе между двумя модулями Сма чуть отстала и обернулась к Скаффену с немым вопросом: «Что с ним?» Дрон завихлял в воздухе, как будто пожимая плечами, и на розовом поле ауры проступили серые буквы: «Тоже не пойму».

— Мы фее тумали, что путет сабафно — ослапить сфои иммунные системы и простутиться, — молодой человек подвёл гостей к дверям лифта.

— Все вы? — переспросила Сма, — весь экипаж?

— Та, но не фее отнофлеменно. Те, кто фысдоловел, коволят, что станофится очень плиятно, кокта все саканчифается.

— Да, — согласилась Дизиэт, поглядывая на дрона, сохранявшего официально-синюю окраску, за исключением небольшого красного пятна на боку. Оно предназначалось только Сма и быстро пульсировало. Заметив это, Дизиэт с трудом подавила смешок. — Полагаю, вы правы.

Юнец громко чихнул.

— Мы скоро должны отправиться в точку Р-и-Р, не так ли? — спросил его Скаффен-Амтиско. Сма толкнула машину локтем.

— На самом теле мы только что сакончили…

Лифт остановился, двери раздвинулись, и гости очутились в кают-компании. Пол и стены помещения были отделаны красным деревом, вокруг нескольких низких столиков разместились кушетки и кресла с роскошной обивкой из шёлковой ткани с вышивкой. Не очень высокий потолок украшали ряды разноцветных фонариков. Судя по интенсивности освещённости, сейчас раннее утро. Сидевшие за одним из столиков люди встали, прервав разговор.

— Коспоша Сма, — представил молодой человек. Мужчины и женщины улыбались, по очереди называя свои имена. Сма произнесла несколько вежливых слов, дрон просто поздоровался. Один из членов экипажа бережно прижимал к груди какой-то комочек жёлто-коричневого цвета.

— Вот, — он протянул Сма крошечное мохнатое существо с четырьмя конечностями, издававшее приятный запах.

Такое они с дроном видели в первый раз. Необычный зверёк с большими ушами и огромными глазами с любопытством разглядывал Сма.

— Это — корабль, — представил забавного зверька астронавт.

— Здрасьте, — пискнуло крошечное существо. От неожиданности Сма вздрогнула.

— Ты «Ксенофоб»?

— Его представитель, с которым ты можешь говорить. Называй меня Ксени, — пропищал зверёк, обнажив крошечные белые зубки. — Я знаю, большинство кораблей используют обыкновенных дронов, но, как мне кажется, они несколько скучноваты, — зверёк покосился на Скаффена-Амтиско.

Сма улыбнулась, заметив, что аура Скаффена мигает.

— Ну, иногда, — согласилась Дизиэт.

— О да! — обрадовался Ксени. — Я намного остроумней. Хотите, провожу вас?

— Отлично. — Сма посадила его к себе на плечо.

Экипаж дружно с ней попрощался, когда она в сопровождении верного Скаффена направилась к сектору, где располагались каюты.

— Ах, какая ты приятная и тёплая, — пищал маленький подхалим, пока они шли по застеленному пушистым ковром коридору к каюте Сма. Женщина потрепала его по спине.

— Здесь налево. Кстати, мы сейчас покидаем орбиту.

— Отлично.

— Можно мне лечь с тобой спать?

Сма остановилась и сняла существо с плеча.

— Что?!

— Просто ради налаживания дружеских отношений, — пояснил зверёк, сладко зевая и потирая лапками глаза. — Я не наглею. Это будет полезно для нас обоих.

Сма не сомневалась, что за её спиной Скаффен-Амтиско пульсирует красным. Она поднесла зверька к самому лицу.

— Послушай, «Ксенофоб»…

— Ксени, — капризно настаивало существо.

— Ладно, Ксени. Ты же звездолёт миллионного тоннажа, скоростной наступательный корабль класса «Палач».

— Но я же демилитаризованный!

— Держу пари, что при желании ты даже без своего основного вооружения можешь превратить цветущую планету в пустыню.

— Брось, это может любой дурацкий ОКК!

— Для чего же тогда нужен ты? — Дизиэт основательно встряхнула мохнатое существо.

— Это ради смеха, — оправдывался он. — Сма, ты что, шуток не понимаешь?

— Не знаю. А ты поймёшь, когда я пинком отправлю тебя обратно в кают-компанию?

— У вас явные отклонения в психике, сударыня. Что вы имеете против маленьких хорошеньких мохнатых существ? Госпожа Сма, мне отлично известно, что я — корабль. Я делаю своё дело: везу вас к вашей довольно сомнительной цели, причём достаточно быстро и успешно. Но имейте в виду: если возникнет хотя бы малейший повод каких-либо боевых действий, конструкция в ваших руках станет безжизненной, а я буду сражаться так яростно и решительно, как меня обучили. А пока, подобно живым коллегам, я предаюсь безвредным забавам. Не устраивает моя нынешняя, так сказать, текущая внешность — ладно, могу стать обыкновенным зондом, бестелесным голосом и общаться с вами через него, — крохотный пальчик указал в сторону Скаф-фена-Амтиско, — или через личный терминал. Меньше всего мне хотелось бы обидеть моих дорогих гостей.

Сма поджала губы и тряхнула кудрями.

— Что ж, по крайней мере, честно.

— И…

— Всё в порядке, — Дизиэт потрепала зверька по спине.

— Можно мне сохранить этот облик?

— На здоровье.

— Славненько! — Меховой комочек принялся извиваться. — А ты не могла бы меня обнять?

— Обниму.

Повернувшись, она увидела, что Скаффен-Амтиско висит в воздухе брюхом вверх, а его аура вспыхивает огненно-оранжевым цветом. Такая поза и соответствующая ей раскраска поля всегда означали одно — дрон крайне расстроен. Сма кивнула на прощание зверьку, тот помахал лапкой и поковылял обратно в кают-компанию. Дизиэт закрыла за ним дверь и отключила внутренний мониторинг.

— Скаффен, сколько мы пробудем на этом корабле?

— Тридцать дней.

Женщина обвела взглядом в общем-то уютную каюту. Как всё-таки здесь тесно, не сравнить с покоями на старой электростанции! Тридцать дней с сопливыми мазохистами и кораблём, который мнит себя любимой игрушкой и просится в постель!

— Путешествие может оказаться долгим, — вздохнула она.

Сейчас не самое удачное время для плохих новостей, подумал Скаффен. Скажу о том, что Закалве пропал без вести, позднее.

— Сма, если ты не возражаешь, я пойду, осмотрюсь. — Он поплыл к двери.

— Ступай, — Дизиэт лениво махнула рукой, устраиваясь поудобнее на постели.

Дрон уже открыл дверь, когда женщина внезапно резко села.

— Минуточку, что там говорил корабль: «довольно туманная цель»? Разве он не знает, куда мы летим?

«Ой-е-ей», — подумал дрон и развернулся в воздухе.

— Э-э…

Сма сузила глаза и нахмурилась.

— Мы ведь просто летим забрать Закалве, так?

— Да. Конечно.

— И это все?

— Все. Находим Шераданина, инструктируем его и забираем на Вуренхуц. Может, нас попросят его проконтролировать, но это ещё неизвестно.

— Вероятно, но где сейчас Закалве?

— Где? Тебе надо его точное местонахождение? Ну, я имею в виду, ты же знаешь…

— Ладно, — раздражённо бросила Дизиэт. — Хотя бы приблизительное.

— Нет проблем, — ответил дрон, осторожно пятясь к двери.

— Нет проблем? — озадаченно переспросила Сма.

— Да-да, нет проблем. Нам известно, где он сейчас находится.

— Хорошо, — кивнула Сма. — Итак?

— Что «итак»?

— Итак, — громко повторила она, — где он?

— В Крастальере.

— В Крас…

— В Крастальере. Туда мы и направляемся.

— Никогда о таком месте не слышала, — Сма зевнула и снова упала на постель, сладко потягиваясь. — Мог бы так сразу и сказать.

— Сожалею, — отозвался Скаффен.

— Неважно, — Дизиэт протянула руку к световому лучу, и в каюте наступил полумрак. — Пожалуй, я немного вздремну. Сними с меня, пожалуйста, сапожки.

Робот стянул с женщины сапоги, жакет и вместе с чемоданами убрал их в стенной шкаф. Сма легла поудобнее, глаза её закрылись. Дрон тихонько выскользнул из каюты.

— Чуть было не влип, — пожаловался он своему отражению в блестящей как зеркало стене и не спеша поплыл по коридору.

Дизиэт прибыла на «Ксенофоб» рано утром, а проснулась в середине дня. Когда прозвенел звонок, она заканчивала утренний туалет, а дрон сортировал её вещи по цвету и развешивал или складывал их в стенном шкафу. Сма вышла из маленькой ванной комнаты в одних трусиках и с набитым зубной пастой ртом.

— Отквой! — Звуковой монитор не смог понять команды.

Пришлось открывать самой — и тут же с диким воплем она отскочила в сторону, выплёвывая зубную пасту. Мгновенно по каюте прокатилась некая невидимая волна, и три управляемых ножа повисли в воздухе параллельно друг другу между Сма и дверью. Дизиэт с ужасом уставилась сквозь защитное поле в коридор. Оценив обстановку, дрон убрал поле, ножи лениво развернулись и со щелчком исчезли в его корпусе.

— Пожалуйста, не устраивай мне больше сюрпризов, Сма, — устало вздохнув, Скаффен вернулся к сортировке белья.

Женщина машинально вытерла рот, продолжая молча смотреть на стоявшего за дверью мохнато-жёлтого монстра ростом не меньше двенадцати футов. Наконец, сглотнув, она произнесла:

— Ксени, что ты вытворяешь?

— Извини, — пропищало огромное существо. — Я подумал, что если у тебя не налаживается контакт с маленьким мохнатым зверьком, возможно, более крупная версия…

— Дурачок, — покачала головой Сма. — Ну, заходи. Или ты просто хотел похвастаться, как здорово вырос? — Она вернулась в ванную.

Ксени протиснулся в дверь и, сгорбившись, встал в углу.

— Прости и ты, Скаффен-Амтиско.

— Нет проблем.

— На самом деле я хотел поговорить о…

Дрон у шкафа на секунду замер. За это время между ним и кораблём произошёл довольно продолжительный и бурный диалог. Но Сма уловила лишь паузу в словах Ксени.

— … о сегодняшнем маскараде в вашу честь, — нашёлся корабль.

— Прекрасная мысль, корабль. Спасибо, Ксени.

— Я решил сначала поинтересоваться, как оцениваете моё предложение… Может, есть идеи насчёт костюмов?

— Я буду тобой. Приготовь мне один из своих костюмов.

— Хорошая мысль, хотя, полагаю, не тебя одну она посетила. Но мы запретим астронавтам появляться на празднике в одинаковых костюмах, — сказав это, Ксени с трудом протиснулся в коридор, и дверь за ним закрылась.

— Короткий, но весьма содержательный визит, — заметила Сма, роясь в носках, которые только что старательно раскладывал по цветам спектра Скаффен-Амтиско. — Эта машина со странностями.

— Чего же ты хочешь, — отозвался дрон, — ведь он звездолёт.

«Ты мог бы, — передал бортовой компьютер Скаффену-Амтиско, — предупредить меня, что от неё надо скрывать площадь района поисков».

«Я надеюсь, что разосланные повсюду люди вскоре найдут этого парня и укажут точные координаты. Дизиэт вовсе не обязательно быть в курсе, что у нас какие-то проблемы».

«Но почему не сказать ей правду?»

«Ты не знаешь Сма!»

«Как я понимаю, она чересчур впечатлительна?»

«Конечно, она же человек».

После завтрака Сма в сопровождении одного из астронавтов прогулялась по кораблю, желая ознакомиться с обстановкой. Разглядывать было особо нечего, звездолёт представлял собой сплошной двигатель. Поэтому остаток дня Дизиэт посвятила изучению истории и политики скопления Вуренхуц.

Ксени устроил грандиозный банкет. Столы ломились от обилия блюд и напитков, приготовленных с использованием ровно такого количества всевозможных химических веществ, чтобы не снабжать каждую тарелку с яствами или кувшин с напитками предупреждением об опасности для здоровья. По всей кают-компании были расставлены зеркала, создавая иллюзию просторного зала, наполненного множеством людей. В официальных приглашениях всем членам экипажа Ксени специально оговорил правило: никаких разговоров на профессиональные темы. Он очень надеялся, что богатое угощение отвлечёт экипаж от желания выяснить, куда же они, собственно, летят. Он подозревал, что среди астронавтов наверняка найдётся парочка дотошных и въедливых, которые потребуют служебного расследования или чего-нибудь ещё в этом роде. Именно в подобных случаях «Ксенофоб» подумывал, не стать ли ему кораблём без экипажа, но подозревал, что заскучает — с людьми обычно бывало весело.

Громко играла музыка, астронавты отдыхали среди голографических изображений ярко-зелёных кустов, с благоухающими цветками. Высокое голубое небо чертили странные восьмикрылые птицы, а в дальнем углу кают-компании высилась величественная скала со множеством изумрудных водопадов, окружённая водной гладью, через которую было перекинуто несколько ажурных мостов… На уступах скалы расположились сказочной красоты дворцы с высокими башнями.

Среди участников маскарада бродили голограммы исторических личностей и вели друг с другом непринуждённые беседы, иногда обращаясь и к членам экипажа, тем самым усиливая иллюзию светского приёма. Были обещаны и другие сюрпризы.

Сма пришла в костюме Ксени, Скаффен-Амтиско изображал модель «Ксенофоба». Сам корабль принял вид толстой, опять-таки жёлто-коричневой, рыбы с выпученными глазами, которая плавала в удерживаемой полем сфере воды диаметром примерно четыре фута. Вся конструкция, перемещаясь по кают-компании, напоминала странный воздушный шар.

— Айс Дисграв, с ним вы уже встречались, — пробулькала рыба, представляя членов экипажа, — а это Джетард Хрина.

Сма улыбнулась и кивнула сопливому юнцу.

— Здравствуйте ещё раз, как поживаете?

— Страсте. — Молодой человек по самые уши закутался в меха — не иначе воображал себя путешественником к Полюсу холода.

— Извините, госпожа Сма, мы знаем, что сейчас нельзя говорить о работе, но всем хотелось бы знать, куда… — Чернокожая Хрина, молоденькая и пухленькая, одетая в старинный военный мундир красного цвета, пристально смотрела на неё поверх бокала.

— Ах, — воскликнул Ксени, его сфера внезапно лопнула, окатив водой окружающих. Рыба упала на пол и забилась в конвульсиях.

— Воды!

Сма подняла её за хвост.

— Что случилось?

— Неисправность поля. Воды! Быстрее воды!

Астронавты растерянно переглядывались, а через толпу к ним уже стремительно мчался маленький «Ксенофоб» — Скаффен-Амтиско.

— Воды! — умолял Ксени.

На жёлто-коричневом лбу у Сма собрались морщины. Она посмотрела на переодетую солдатом женщину и переспросила:

— Что вы хотели сказать, госпожа Хрина?

— Я хотела — ой… — в неё внезапно врезалась модель сторожевика, выполненная в масштабе один к пятисот двенадцати. Девушка резво отпрыгнула и уронила бокал.

— Эй, — возмутился Дисграв, отталкивая Скаффена. Хрина выглядела обиженной и потирала плечо.

— Простите, я такой неловкий, — извинился дрон.

— Воды! Воды! — орал Ксени, извиваясь в мохнатой лапе Сма.

— Заткнись! — велела Дизиэт и подошла к Хрине, оттеснив Скаффена.

— Госпожа Хрина, пожалуйста, продолжайте.

— Я просто хотела знать, почему…

Внезапно задрожал пол, голографическая скала зашевелилась, на её поверхности появились трещины, оттуда повалили клубы дыма, по склонам покатились огненные шары. Землетрясение! Летали каменные обломки дворцов, никого, впрочем, не задевая, рушились мосты, фантастические птицы, сложив крылья, замертво падали в морскую пучину.

Хрина во все глаза смотрела на происходящее — иллюзия катаклизма была полной.

— Нас хотят отвлечь от разговора. Наверняка вы знаете что-то важное. Прекрати! — Сма с силой сжала бедную рыбу, а свободной лапой вцепилась в воротник Хрины. — Что вы хотели сказать?

— Почему нам не говорят, куда мы летим? — выкрикнула та в лицо Дизиэт, стараясь перекричать грохот извержения вулкана. Тем временем из тектонического разлома поднималась огромная чёрная фигура с горящими красными глазами.

— Мы летим к Крастальеру, — крикнула в ответ Сма.

— Ну и что? Крастальер — Открытое Скопление. В нём полмиллиона звёзд!

Дизиэт застыла.

Голограммы стали прежними, как до катаклизма. Опять заиграла музыка, но теперь она была тихая, успокаивающая. Экипаж корабля окружил живописную группу, ожидая дальнейшего развития событий. Ксени и Скаффен-Амтиско переглянулись. Ксени, все ещё удерживаемый лапой Сма, внезапно превратился в голограмму рыбьего скелета. Дрон изобразил, как модель «Ксенофоба» распадается на мелкие кусочки, и выпустил для вящего эффекта струю серого дыма. Сма строго посмотрела на них, и оба тотчас вернули себе прежний образ.

— Открытое Скопление… — Дизиэт сняла с головы мохнатую маску. Её губы сложились в подобие улыбки. Скаффен давно знал, что последует дальше, и задрожал всеми своими микросхемами. Ксени последовал его примеру.

«Беда».

«Мне кажется, мы находимся в обществе разъярённой самки человека, я прав, Скаффен?»

«Точно, ты прав. Есть какие-нибудь идеи?»

«Ни малейших. Принимай бурю на себя, а я уношу свой рыбий зад».

«Корабль, ты не можешь так поступить со мной!»

«Могу и поступлю. Это твоя прерогатива. После поговорим. Пока!»

Ксени выскользнул из мохнатой лапы на пол. Дрон вернул себе свой обычный облик, но с обесцвеченной аурой.

— Сма, прости, — с обречённым видом проговорил он. — Я не сказал тебе главного.

— Ко мне в каюту, — помолчав спокойно скомандовала Сма. — Извините нас, — она кивнула Дисграву и Хрине и зашагала прочь.

Сбросив костюм Ксени на пол и оставшись в одних трусиках, Дизиэт парила в энергополе постели в позе лотоса. Усилием воли Дизиэт заставила себя успокоиться и выглядела скорее обиженной, чем разъярённой. Ожидавший скандала дрон чувствовал себя ужасно, видя хозяйку в тоске и печали.

— Если бы я сказал тебе правду, ты могла не согласиться на поездку.

— Глупый дрон, это же моя работа.

— Знаю, но у тебя не было ни малейшего желания улетать.

— Чего бы ты хотел после трёхлетнего перерыва? И без всякого предупреждения? Разве я долго упиралась? Брось, дрон, ты рассказал мне о сложившемся положении, и я согласилась. Совсем не обязательно было скрывать, что Закалве исчез.

— Прости, я поступил непорядочно и сожалею об этом. Пожалуйста, скажи мне, что сможешь меня когда-нибудь простить.

— О, не заходи в своём, надеюсь, искреннем раскаянии слишком далеко. Просто в дальнейшем сообщай мне обо всём.

— Хорошо.

— Можешь начать с рассказа о том, как Закалве удалось уйти от нас. Кстати, какое устройство предназначалось для наблюдения?

— Управляемый нож.

— Управляемый нож? — Сма в замешательстве потёрла подбородок.

— К тому же совсем новой модели, — добавил дрон, — нанопистолеты, волокно искажения, эффектор, коэффициент мозга — ноль семь десятых.

— И Закалве ушёл от этого монстра?

— Не просто ушёл. Он его уничтожил.

— Кошмар. Не думала, что он настолько умён. Или ему просто повезло? Как это произошло?

— Это секретная информация, так что не говори никому.

— Клянусь честью. — Сма театрально приложила руку к груди.

Скаффен-Амтиско издал звук, очень похожий на вздох.

— Значит, так. Чтобы устроить побег, Закалве потребовался год. На той планете, где мы его сбросили, гуманоиды делят власть с равными им по интеллекту морскими млекопитающими. У них сложились симбиотические отношения. Закалве купил компанию по производству медицинских и сигнальных лазеров. В его ловушке было задействовано оборудование целого госпиталя, построенного гуманоидами на берегу океана для лечения тех самых морских млекопитающих. Там испытывался большой ядерный магнитно-резонансный сканер.

— Что?

— Прибор, позволяющий заглянуть внутрь морского животного.

— Продолжай.

— Процесс связан с применением очень сильных магнитных полей. Закалве испытывал его в выходной, когда персонал отсутствовал. Ему каким-то образом удалось заставить нож проникнуть в сканирующую машину, а затем включить ток.

— Я думала, управляемые ножи немагнитны.

— Это так. Но в нём достаточно металла, чтобы при большой скорости возникли парализующие вихревые потоки.

— Но он всё же мог двигаться?

— Недостаточно быстро, чтобы избежать лазера, к которому Закалве подсоединил сконструированный им прибор на основе некой военной установки, и лазер вместо того, чтобы создавать голограммы, просто изжарил нож.

— Здорово! Шерадин не перестаёт меня изумлять. Наверное, ему очень сильно хотелось отделаться от нас.

— Наверняка.

— Возможно, он не захочет работать на нас, даже если мы найдём его.

— Скорее всего, даже разговаривать с нами не захочет…

— И нам известно лишь то, что он где-то в Открытом Скоплении под названием Крастальер? — В голосе женщины звучало сомнение.

— Круг поисков постоянно сужается. Осталось десять-двенадцать звёздных систем. К счастью, технический уровень метацивилизации не настолько высок, чтобы он смог убежать далеко. Раньше мы просто поддерживали общее наблюдение, и лишь десять дней назад поиски начались всерьёз. Сейчас все силы брошены в Скопление, уверен, мы его найдём.

— Десять-двенадцать солнечных систем… — усомнилась Сма.

— Двадцать с лишним планет, не считая трёх сотен станций и множества кораблей.

Дизиэт закрыла глаза и покачала головой.

— Это невозможно.

Скаффен-Амтиско счёл за благо промолчать. Женщина открыла глаза:

— Хочешь совет?

— Разумеется.

— Забудь о космических станциях и цивилизованных планетах. Ищите в пустыне, умеренных зонах, но не в джунглях и уж никак не в городах, — она поёжилась. — Если Закалве ушёл из-под контроля ради личной свободы, то у нас есть шанс… Скорее всего, он там, где идёт война, причём не обязательно широкомасштабные военные действия, а что-нибудь интересное… Понимаешь, что я имею в виду?

— Верно.

В другой раз дрон наверняка проигнорировал бы эти психологические выкладки, но сейчас чтобы хоть как-то загладить вину, он передал указания Дизиэт кораблю для ретрансляции по всему поисковому флоту.

Сма глубоко вздохнула, задержала дыхание и медленно выпустила воздух, затем поинтересовалась безразличным тоном:

— Маскарад ещё продолжается?

— Да, — удивился Скаффен-Амтиско. — Дизиэт, я думал, ты так рассердилась, что больше не захочешь их видеть.

Женщина быстро натянула костюм Ксени и направилась к двери.

— Потом, может, и рассержусь. А пока… пока я спокойна.

Они двинулись к кают-компании, дрон летел следом в по-прежнему обесцвеченном поле.

— Брось, Скаффен, мы идём на маскарад. Теперь попробуй что-нибудь менее воинственное.

— У тебя есть предложения?

— Не знаю, что тебе больше подойдёт. Наверное, личина трусливого лицемерного ублюдка, напрочь лишённого доверия и уважения к другой личности.

У самых дверей кают-компании Сма обернулась и увидела вместо дрона красивого незнакомого юношу с бегающим взглядом.

Дизиэт рассмеялась.

— Отлично… но всё же мне больше нравился военный корабль.

Глава XI

Песок в понимании Закалве был неким посредником между ним и морем, или скорее длинным мокрым прилавком.

Иногда он наблюдал за проплывающими далеко в море кораблями. Хорошо было бы находиться на одном из них, ожидая вскоре увидеть незнакомые места или — если ещё больше напрячь воображение — родной порт с его мерцающими огнями, обещающими радостную встречу, дружеский смех…

Но обычно Закалве не обращал внимания на эти медленно перемещающиеся на горизонте точки. Ветер тихо пел в дюнах, в холодной вышине кружили морские птицы, их сварливые крики почему-то действовали на него успокаивающе. Он занимался своим обычным делом делом — ходил взад и вперёд по берегу, не отрывая взгляд от влажного серо-коричневого песка.

Время от времени из глубины материка приезжали нахально-шумные дома-автомобили: блестящий металл, яркие фонарики, развевающиеся флажки. Чихая, кашляя, изрыгая выхлопные газы, они с трудом тащились по песчаной дороге; взрослые высовывались из окон или стояли на подножке, дети, весело галдя, бежали рядом или свешивались с крыш.

Поначалу этот странный человек вызывал у них любопытство — точнее, его деревянный сарай посреди бесконечных дюн. Разве можно жить в чём-то вкопанном в землю, в чём-то, , что не двигается, да и не может двигаться! Глядя на его маленькую покосившуюся лачугу, зеваки вели между собой нескончаемые дискуссии, пытаясь представить, какова должна быть эта жизнь с одним и тем же пейзажем за окном. Они открывали скрипучую дверь и, осторожно принюхавшись к резкому запаху мужского одиночества, стремительно захлопывали её, заявляя, что жить на одном и том же месте наверняка вредно для здоровья. Насекомые. Гниль. Спёртый воздух…

Закалве не обращал на них внимания, делал вид, что не понимает их языка. На самом деле ему было известно, каким прозвищем наградило его постоянно меняющееся население Парктауна — они называли его «древочеловек». Наверное, они думали, что он пустил корни в зыбучий песок дюн, подобно своей бесколесной лачуге.

Впрочем, владельцы домов-машин довольно быстро теряли к нему интерес, устремляясь к пенной кромке берега. Они бросали в воду мелкие камешки, с визгом убегали от настигающих их волн; а их дети строили из песка маленькие автомобильчики… А потом парк-таунцы забирались в свои дома-машины и уезжали обратно в глубь материка, мигая фарами, нажимая на клаксоны… Снова он оставался в одиночестве.

Почти еждневно Закалве находил мёртвых птиц, а иногда на берег выбрасывало туши морских млекопитающих. Как-то раз он набрёл на тело мёртвого моряка. Распухший труп мерно покачивался на прибрежных волнах. Некоторое время Закалве рассматривал матроса, потом снял с плеча парусиновую сумку, вытряхнул на песок весь свой дневной улов — смытые с кораблей вещи — разорвал сумку на несколько лоскутов и прикрыл ими голову и грудь утопленника. Уже начался отлив, поэтому не было необходимости оттаскивать тело подальше от береговой кромки. В тот день он отправился в Парктаун без своей тележки, обычно нагруженной подаренными приливом сокровищами — он просто хотел сообщить шерифу о печальной находке.

Однажды на берег вынесло стул без одной ножки. Сначала Закалве не обратил на него внимания, но на следующий день с удивлением обнаружил, что стул валяется на прежнем месте, хотя ночью был шторм. Тогда он поставил стул около своей хижины, приладив вместо недостающей ножки какую-то палку, но никогда не садился на него.

Каждые пять-шесть дней к сараю приходила женщина. Они познакомились в Парктауне вскоре после его появления здесь — на третий или четвёртый день пьяного загула. Он платил ей утром — и всегда больше, чем она ожидала. Она подробно рассказывала ему о своих прошлых увлечениях и надеждах, о надеждах новых, но он почти не слушал её… А потом женщина лежала рядом, положив голову ему на грудь, и он говорил, обращаясь к тёмному воздуху над постелью, к тонким деревянным стенам; слова были непонятны ей — как если бы он произносил их на чужом языке. Он повествовал о волшебной стране, где все были чародеями и знать не знали о нищете и прочих неприятностях. Некий воин, которого нанимали эти чародеи для выполнения их поручений, в конце концов не вынес ответственности, возложенной на него, потому что силы его были не беспредельны…

А иногда он рассказывал о том, как в некоем чудесном саду играли четверо детей — два мальчика и две девочки… две сестры… это было давно, тысячу лет назад, и очень-очень далеко отсюда… И вот один из мальчиков, даже став взрослым, продолжал хранить в своём сердце любовь к подруге детских лет. Пламя ужасной войны сожгло этот сад…

Наконец, когда ночной мрак поглощал все, а женщина на его плече уже давно блуждала по собственной стране грёз, он рассказывал ей о громадном космическом корабле, чья металлическая обшивка скрыта под каменными стенами… А потом снова о двух сёстрах и о том, что с ними случилось, и… о стуле… Когда Закалве просыпался, женщины рядом с ним уже не было. Снова заснуть, как правило, не удавалось, и он отправлялся на берег, и морские птицы криками приветствовали его как старого знакомого. Он давно утратил чувство времени, замечал лишь изменения погоды — иногда светило солнце, и было тепло, а иногда сыпалась снежная крупа или ветер свистел в щелях лачуги, лениво шевеля песок на полу, как стёртые, превратившиеся в прах воспоминания. Он сгребал песок и выбрасывал его за дверь, словно совершал подношение ветру, и ждал следующей бури.

Он появлялся в Парктауне раз в неделю, толкая пред собой тележку с «товарами», которые море выбрасывало на берег-прилавок. Он получал за них деньги и тогда мог купить себе еды и заплатить за её услуги… Парктаун представлял собой обширную стоянку домов-автомобилей, поэтому улицы в этом городе то появлялись, то исчезали в зависимости от количества машин. Все вокруг находилось в постоянном движении, постоянно перемещалось с места на место, за исключением дома шерифа, окружённой невысоким частоколом автозаправочной станции с фургоном, в котором располагалась ремонтная мастерская. Иногда путь до него был короче, иногда — длиннее, «город» то удалялся, то приближался к берегу, а вместе с ним и люди с их назойливой любознательностью.

Среди них дочь одного из перекупщиков, с которыми он торговал, обращала на него внимание больше, чем другие. Девушка редко с ним разговаривала, но всегда предлагала ему еду повкуснее, а потом робко улыбалась и быстро убегала, а вслед за ней ковыляла ручная морская птица, то и дело взмахивая подрезанными крыльями. С этой девушкой он был неизменно сух и холоден. Незачем, так он считал, вторгаться в жизнь этих людей — тем более, насколько ему было известно, она и её семья собирались покинуть Парктаун. К тому же вокруг неё постоянно вертелся парень с бегающими глазами и вечно слюнявым ртом. Закалве не сомневался, что его намерения по отношению к девушке самые гнусные. Однажды, когда он возвращался домой, парень преградил ему дорогу, выкрикивал всевозможные угрозы и яростно размахивал руками. Понаблюдав некоторое время за этим представлением, Закалве перехватил его руку, выкрутил её и заставил парня встать на колени. В этой позе тот находился несколько минут. На следующую ночь его разбудил тихий стук в дверь. Девушка из Парктауна умоляла впустить её, без конца повторяя, что она его любит, и птица с подрезанными крыльями сопровождала её мольбы пронзительными криками. Он открыл дверь, намереваясь прогнать незваную гостью, но девушка проскользнула у него под рукой и легла в его постель. Не говоря ни слова, он стащил девушку с постели и выставил за дверь, после чего задвинул засов. Её жалобные крики некоторое время доносились снаружи, проникая сквозь щели. Он заткнул уши и укрылся с головой грязным одеялом. На следующий вечер к нему пришёл её отец, а вместе с ним шериф и ещё человек двадцать жителей Парктауна. Девушку обнаружили недалеко от его хижины — жестоко избитую, изнасилованную, с перерезанным горлом. Он вышел на порог и сразу увидел в толпе парня с бегающими глазами. Доказать свою невиновность Закалве не мог, поэтому захлопнул перед ними дверь и бежал, раздвинув шаткие доски в задней стене хижины. Его догнали. Он дрался против пятерых. Ему пришлось оглушить двоих, прежде чем он оказался лицом к лицу с убийцей и выбил у него из рук нож. Приставив лезвие к его горлу, Закалве повёл парня обратно к своему жилищу. Жители Парктауна не понимали, что происходит, — чужак предложил парню поединок, а чтобы им было светлее, поджёг хижину. И вот раз за разом парень бросался на чужака, и тот снова и снова завладевал ножом и швырял его к ногам нападающего. Наконец парень, обессиленный, рухнул на песок. Теперь внимание людей привлекло другое. Колотя подрезанными крыльями по песку и воздуху, любимая птица девушки быстро взобралась на вершину дюны и вприпрыжку побежала к поверженному. Спустя мгновение раздался пронзительный крик: парень тщетно пытался защитить себя от острого клюва, но птица, яростно вцепившись когтями ему в голову, пыталась выклевать ему глаза…

Шериф и отец девушки подхватили парня за руки и потащили прочь. Спустя две луны семья девушки навсегда покинула Парктаун, а ещё через одну луну тело убийцы опустили в свежевыдолбленную шахту в ближайшей скале и завалили камнями. Теперь обитатели домов-автомобилей, когда Закалве появлялся среди них, делали вид, что не замечают его. Лишь один торговец продолжал принимать у него смытую с судов добычу. Около обгорелых брёвен бывшего жилища Закалве поставил небольшую палатку; но женщина уже не приходила к нему, тем более, что даров моря становилось всё меньше, и вряд ли он смог бы расплатиться с ней. Самое худшее заключалось в том, что теперь ему не с кем было поговорить…

С тех пор прошло, наверное, лун пять. Однажды его внимание привлекла одиноко сидевшая на берегу фигура. Женщина в простом платье цвета неба сидела, сложив руки на коленях и устремив неподвижный взгляд на море. Он остановился рядом с ней, опустил на песок новую парусиновую сумку, затем сел неподалёку в точно такой же позе и принялся изучать горизонт. Волна накатила, разбилась о прибрежные камни. Наконец он медленно произнёс:

— Последнее время у меня не раз возникало чувство, что за мной следят.

Сма молчала, сосредоточенно разглядывая морскую гладь. Наконец отозвалась:

— Людям это свойственно.

Он провёл пальцем по волнистому изгибу на песке.

— Я вам не принадлежу, Дизиэт.

— Да, ты прав. — Она повернулась к нему. — Мы можем только просить.

— О чём просить?

— Чтобы ты вернулся. У нас есть для тебя работа.

— Какая?

Сма, не отрывая взгляда от горизонта, разгладила платье на коленях:

— Помочь перетащить кучку аристократов в следующее тысячелетие.

— Зачем?

— Это важно.

— Все важно, разве не так?

— На этот раз мы сможем предложить тебе столько, сколько ты действительно заслуживаешь.

— В прошлый раз вы заплатили мне очень щедро: куча денег и новое тело. Что ещё надо парню? — Он ткнул пальцем в свои лохмотья, покрытые белыми пятнами соли. — Не обращай на это внимания. Я очень, очень богат… Просто мне захотелось пожить некоторое время вот такой, ни к чему не обязывавшей, жизнью.

Внезапно он услышал собственный смех. Надо же, он впервые засмеялся с тех пор, как прибыл сюда!

— Знаю. — Сма улыбнулась уголками губ. — Но это — иное.

— Хватит говорить загадками… Что ты имеешь в виду?

Она пристально посмотрела на него, и ему пришлось собраться с силами, чтобы не опустить глаза.

— Мы нашли Ливуэту.

Очевидно, блики солнца на воде были виной тому, что у него на глазах выступили слёзы. Дизиэт наблюдала за тем, как он медленно поднял руку и машинально коснулся груди в том месте, где билось сердце.

— М-ммм… Вы уверены?

— Да, мы уверены.

Он продолжал созерцать набегающие волны. Он думал о том, что неправильно считал море поставщиком товаров, нет, море — это путь, дорога, вечно манящая в даль. «Так просто — признесено всего лишь одно имя, и я готов сорваться с места и снова взять в руки их оружие. Из-за неё?»

Волна накатилась и отступила.

Он ответил:

— Ладно. Я согласен.

Глава 4

— Факт остаётся фактом, — настаивал Скаффен-Амтиско. — Тогда, в Зимнем Дворце, Закалве сел в лужу.

— Согласись, это на него не похоже. Хорошо, допустим, один раз он нас подвёл… неизвестно почему. А теперь ждёт не дождётся случая доказать, что ещё на что-то способен. Я уверена, он не упустит такого шанса — когда мы его найдём и предоставим возможность загладить свою вину.

— И это говорит Сма — самая циничная из женщин, которых я знаю! Ты выдаёшь желаемое за действительное…

— А, заткнись ты.

Планета на экране модуля начала стремительно увеличиваться, приближаясь к ним.

В качестве мероприятия, призванного сплотить присутствующих на борту, маскарад оказался весьма действенным. Сма проснулась в чём мать родила среди множества подушек, а также обнажённых тел, мужских и женских, в алькове Зоны отдыха. Стараясь никого не разбудить, она поднялась и, ступая очень осторожно, направилась к краю огромной постели, не забывая, впрочем, бросать оценивающие взгляды на мужские тела. Вот, наконец, и блаженная твёрдость пола! Должно быть, корабль рассортировал всю их одежду, потому что вещи лежали аккуратными стопками на двух больших столах рядом с кроватью. Желание было только одно — скорее в душ, в бассейн!

Дрон встретил её в коридоре. Пылающее красным поле недвусмысленно давало понять, что робот недоволен её поведением.

— Хорошо спалось? — осведомился он.

— Давай не будем об этом.

Скаффен приблизился к её плечу и, преследуя, старался не отстать, когда женщина почти бегом устремилась к лифту.

— Значит, завязала дружбу с экипажем?

— Если верить моим ощущениям, очень тесную дружбу, причём, кажется, со всей командой. Кстати, где здесь бассейн?

— Этажом выше.

— Записал что-нибудь волнующее прошлой ночью? — Дизиэт прислонилась к прохладной стенке кабины. Лифт плавно пошёл вверх.

— Сма, разве я похож на сплетника? — от возмущения аура дрона засветилась изумрудно-зелёным.

— Хм… — Её брови взлетели вверх. Лифт остановился, и дверь скользнула в сторону.

— Ну, вот, например, такое высказывание, — с придыханием произнёс дрон. — «Твой аппетит, а также выносливость делают честь твоему виду».

Сма прямо из дверей лифта прыгнула в малый водоворот бассейна и, вынырнув, пустила струю воды изо рта в Скаффена. Тот поспешил спрятаться в кабину лифта и продолжил оттуда:

— Судя по прошлой ночи, даже невинный робот наступательной модели рискует подвергнуться твоей атаке.

Она ещё раз плеснула в него водой. Дверь лифта бесшумно закрылась. Дизиэт готовила себя к тому, что после столь бурной вечеринки все вокруг, по крайней мере, будут испытывать некоторую неловкость в общении друг с другом. Но экипаж отнёсся к случившемуся крайне хладнокровно. Молодцы ребята! Порадовало её и то обстоятельство, что мода на простуду всё-таки прошла.

Днём она занималась изучением Вуренхуца, пытаясь угадать, какую из цивилизаций мог выбрать Закалве… А по вечерам наслаждалась жизнью — правда, не в таких масштабах и не с такой исступлённостью, какую она проявила в первую ночь на борту.

Пришло сообщение о том, что хралза родила двойню, мать и щенки чувствуют себя хорошо. Сма подготовила радиограмму для своей дублёрши — пусть та крепко поцелует любимую зверюшку, но потом сообразила, что изображающая её машина наверняка именно так и поступила. На какое-то мгновение ей стало неприятно от этой мысли. Тряхнув чёрными кудрями, Сма нажала на кнопку: «Сообщение принято».

События в Вуренхуце развивались не лучшим образом. Прогнозы становились все мрачнее: локальные конфликты на дюжине планет грозили вот-вот перерасти в полномасштабную войну. Даже если они найдут Закалве сразу после посадки, затащат его на «Ксенофоб» и рванут к цели на предельной для него скоростью, шансы благополучно расплеваться с этой ситуацией — меньше чем пятьдесят на пятьдесят.

— Что за чертовщина! — эмоционально высказался дрон, в то время как она просматривала осторожно-оптимистические материалы мирной конференции.

— Ты это о чём? — Дизиэт обернулась к Скаф-фену.

— Корабль «Что Такое Гражданские Права» только что изменил предписанный ему курс. Сма непонимающе смотрела на дрона.

— И?

Дрон подлетел к ней, его поле приобрело странный цвет — смесь оливкового и тёмно-лилового, что означало, насколько она помнила, благоговейный страх, почти ужас.

— Корабль направляется к Крастальеру.

— Из-за нас? Из-за Закалве? — Дизиэт нахмурилась.

— Похоже на то. Как это здорово!

— «Здорово!» — кисло передразнила его Сма; нажав кнопку, она вывела на экран изображение звёздного неба перед носом «Ксенофоба». Почему-то вид Открытого Скопления — звезды, горевшие бело-голубым огнём — показался ей не особо занимательным, поэтому она вернулась к докладам с конференции. Хотя в голове постоянно крутилось одно: «Закалве, где же ты, чёрт бы тебя побрал!»

Десять дней спустя общеконтактный корабль «Действительно Очень Маленькая Гравитация» передал из глубины Открытого Скопления Крастельер, что, по-видимому, Закалве обнаружен. Бело-голубой шар заполнил экран, модуль опустил нос, погружаясь в атмосферу планеты.

— Закалве не хочет, что бы его нашли, и вряд ли поддастся на уговоры, — дрон, окутанный синей аурой, изо всех сил пытался быть убедительным. — И даже если что-то у нас получится, ему не уломать Бейчея. Он — конченый человек.

Воображение Сма услужливо предоставило ей картину-воспоминание: волны, с шумом набегающие на ослепительно-белый под лучами солнца песчаный берег, мужчина рядом с ней… Она тряхнула кудрями, отгоняя видение. Модуль прошёл сквозь верхний слой облаков, и теперь внизу простирался подёрнутый дымкой, покрытый тенями облаков, сине-серый океана.

— Вот увидишь, будет ещё один Зимний Дворец. У меня самые скверные предчувствия, — не унимался дрон.

Дизиэт покачала головой, устремив внимательный взгляд на выгнутую чашу океана.

— Не знаю, что гам произошло. Закалве просто не стал прорываться сквозь осаду. Мы его предупреждали, потом даже отдали приказ… Бесполезно. Что с ним случилось, я не знаю…

— Он потерял голову на Фолсе. А может, не только её — и остальное тоже, всё-таки вытащили бедолагу оттуда слишком поздно!

— Мы прибыли туда вовремя. — Дизиэт явно была загипнотизирована происходившим на экране: изображение стало напоминать густую пену — модуль вошёл внутрь одного из облаков.

— Ты не станешь отрицать, что случившееся травмировало его.

— Уверена, это так, но…

На экране снова появился океан, и модуль круто пошёл вниз, устремившись к воде. Сма выключила изображение и застенчиво посмотрела на Скаффена-Аматиско.

— Не люблю на это смотреть, — призналась Дизиэт.

Дрон ничего не ответил, казалось, он прислушивался к наступившей вокруг тишине. Минуту спустя женщина спросила:

— Мы уже в воде?

— Изображаем субмарину, — доложил Скаффен. — Высадка через четверть часа.

Дизиэт снова включила экран: под ними плавно проносилось морское дно. Модуль усиленно маневрировал — поворачивал то вправо, то влево, резко нырял или, поднимаясь, избегая столкновений с неровностями дна, а также обитателями глубин. Не увидев ничего для себя интересного, Сма повернулась к дрону.

— Всё будет в порядке — он отправится с нами, ведь нам известно, где находится та женщина, Ливуэта. Думаю, Шераданин до сих пор любит её. Или думает, что любит… Мы ведь ничего не знаем о его прошлом — Резидент из каких-то соображений, с которыми нас, естественно, не познакомил, отказался рассматривать его досье. Может, Закалве просто хочет…

— Хочет? Чего он хочет?

— Получить прощение…

— Сма, учитывая всё, что этот парень сделал для нас, следовало бы изобрести исключительно для него персональное божество, которое прощало бы ему все его прегрешения.

Покачав головой, она ничего не ответила. Модуль всплыл в заброшенном доке. Дизиэт соскочила со спины дрона на выщербленный бетон и обернулась: верхний люк закрылся, и модуль, почти полностью погруженный в воду, походил на гигантскую черепаху. Док окружали такие же ветхие здания пакгаузов, а за ними угадывался город — и женщина почему-то обрадовалась, услышав привычный городской шум.

— Что ты там говорила: «Закалве не стоит искать в городах»? — съехидничал Скаффен-Амтиско.

— Не будь идиотом, — посоветовала ему Сма и, плотоядно потирая руки, усмехнулась: — Пора тебе, дружок, стать чемоданом.

— Надеюсь, ты понимаешь, до какой степени это унизительно для меня, — с достоинством произнёс дрон, перевернулся, и на боку у него появилась ручка.

Дизиэт попробовала его приподнять.

— Мне нужен пустой чемодан.

— Прошу прощения, — пробормотал Скаффен и стал лёгким.

Дизиэт открыла туго набитый бумажник и расплатилась с таксистом. Мимо неё прогромыхала колонна бронетранспортёров; перейдя на другую сторону широкой улицы, Сма присела на каменную скамейку и стала наблюдать за прохожими.

«По крайней мере, они довольно стандартны». Она не стала менять внешность, чтобы походить на аборигенку, к тому же здесь имелся космопорт, значит, местные жители могли видеть и обитателей других планет. Пару-другую любопытных взглядов из-за своего высокого роста она, так и быть, переживёт. Кстати, когда она в прошлый раз была здесь, это было несколько лет назад, женщины носили точно такие же просторные бриджи и свободные блузки, как и теперь. Мода сделала очередной круг, правда, Сма всегда отдавала предпочтение классическому стилю.

— Он всё ещё там? — тихо спросила Дизиэт, глядя на вооружённых часовых перед мрачновато-величественным зданием Министерства Иностранных дел.

— Обсуждает с начальством какой-то странный план кредитования, — прошептал дрон. — Хочешь послушать?

— Хм-м… Пожалуй, нет.

— Черт! — заорал Скаффен-Амтиско. — Не могу поверить!

Сма украдкой покосилась на свой «чемодан».

— Что он сказал?

— Не в этом дело! — охнул дрон. — Корабль «Действительно Очень Маленькая Гравитация» только что вычислил, каковы намерения этого маньяка!

Общеконтактный корабль находился на орбите, обеспечивая «Ксенофобу» всяческую поддержку. На «Гравитацию» передавались сведения от «жучков», установленных в самых разных местах, а также информация со всех компьютеров на планете.

— Ну? — поторопила она робота. Мимо прогрохотал ещё один бронетранспортёр.

— Он спятил, и к тому же одержим жаждой власти! — взволнованно продолжал Скаффен. — Представь себе, планета поделена между несколькими довольно пожилыми автократами. Так вот: они за довольно короткий срок значительно помолодели. Представляешь? «Корпорация Закалве», занимающаяся в том числе и генотехнологией, получала от них бешеные деньги. А недавно один из них, этнарх Кериан, который контролировал добрую половину этого континента, был найден мёртвым в своей постели с пулей во лбу. Именно его кончина и вызвала такую активность военных. Да, вот что ещё интересно — эти молодеющие на глазах автократы становятся чересчур добрыми.

Дизиэт закрыла глаза, словно ей стало больно смотреть.

— И что дальше? — тихо спросила она.

— Ситуация лучше от этого не становится, к тому же им угрожает военный переворот. А ведь у этих безмозглых психов есть термоядерное! — визжал дрон.

«Хорошо, что он окружает свою речь специальным полем, поэтому его слышу только я». Всё-таки Сма тихонько толкнула «чемодан» ногой.

— Должно быть, ему удалось расшифровать генетический код собственных клеток. Это стабильное состояние ретростарения, которое Закалве получил от нас — он продавал его и за деньги, и за услуги! Пытался заставить этих одержимых мономанией диктаторов вести себя как порядочные люди. Благодаря его нелепым альтруистическим планам.

— Успокойся, чёрт подери!

— Сма, я спокоен. Просто хочу объяснить тебе масштабы авантюры, которую он затеял. «Гравитация» пытается задуть фитиль. — Он замолчал, потом продолжил: — Я только что получил сообщение — у тебя ровно сутки, чтобы вытащить отсюда этого полудурка, иначе его выдернут по схеме срочной замены. Кстати, разрешены все способы захвата.

— Что дальше?

— Совещание закончилось, но Закалве вместо того, чтобы сесть в свою машину и уехать, собрался лететь на базу военного флота, где его ждёт субмарина.

Дизиэт решительно встала со скамьи.

— Субмарина, говоришь? Возвращаемся в доки, согласен?

— Да. Но ты меня беспокоишь, Сма. Слишком равнодушно ты ко всему этому относишься.

— В панику я ударюсь позже, — она кивнула собственным невесёлым мыслям. — Вон такси. Как будет: «В доки»?

Вот уже шесть часов они следовали за субмариной, которая неспешно двигалась к экватору.

— Тридцать пять узлов! Разве это скорость! — кипел от возмущения Скаффен-Амтиско. — Тридцать пять узлов!

— Для них это быстро… и почему ты так плохо относишься к своим собратьям-механизмам? — Сма внимательно наблюдала, как силуэт подлодки перемещается по экрану, их разделяло несколько десятков миль.

— Лодка — это не робот, — устало ответил дрон. — Самое умное в ней — капитан-человек. Больше здесь нечего добавить…

— Есть хоть какие-нибудь предположения, куда она следует?

— Нет. Капитану ведено доставить Закалве туда, куда он укажет. Возможно, он намерен посетить архипелаг у экватора или — при такой черепашьей скорости на это уйдёт несколько дней — побережье другого континента.

— Проверь острова и побережье. Должна же быть у него какая-то цель!

— Уже проверяю, — отрезал Скаффен.

Дизиэт бросила на дрона укоризненный короткий взгляд, и поле вокруг робота окрасилось в нежно-лиловые тона — цвет искреннего раскаяния.

— Сма, этот… человек… полностью провалил прошлую операцию. И все потому, что отказался прорываться из Зимнего Дворца и тем самым обеспечить равновесие в затяжном военном конфликте. У нас на него столько компромата — у тебя волосы встанут дыбом! А теперь он близок к тому, чтобы спровоцировать глобальную катастрофу. После Фолса — с тех пор как он решил стать самостоятельным — наш приятель представляет собой не что иное, как стихийное бедствие. Неважно, как там получится с Бейчеем… но удалить Закалве со сцены, вне всякого сомнения, необходимо.

Сма посмотрела в центр сенсорной полосы дрона.

— Во-первых, — отчеканила она, — не смей говорить о человеческих жизнях так, словно они имеют второстепенное значение. Во-вторых, ты, похоже, забыл про резню в трактире.

— Послушай, ты когда-нибудь разрешишь мне забыть об этом?

— Надеюсь, ты догадываешься о последствиях, если ещё раз предпримешь нечто подобное?

— Дизиэт, неужели тебе пришло в голову, что я могу убить Закалве? Это просто смешно.

— Я тебя предупредила. — Она не сводила глаз с экрана. — У нас есть приказ.

— У нас нет приказа, Сма, а есть план действий.

— Так вот, по этому плану мы забираем господина Закалве и везём его в Вуренхуц. Если ты на каком-нибудь этапе выразишь своё несогласие, тебя заменят.

Скаффен-Амтиско секунду помолчал, потом медленно произнёс:

— Сма, неужели ты думаешь, что я могу его убить? Мне обидно это слышать, и только одно тебя оправдывает — мы оба взвинчены. Впрочем, если это преследование будет продолжаться, то нас обоих исключат из игры — и Закалве проснётся на «Ксенофобе» или «Гравитации» в полном недоумении по поводу происходящего. — Дрон умолк, а через несколько секунд сообщил: — Похоже, он следует к тем экваториальным островам, половина которых принадлежит лично ему.

Дизиэт молча кивнула, продолжая наблюдать за ползущей впереди субмариной.

Через девять часов субмарина всплыла неподалёку от одного из атоллов; к берегу направилась небольшая надувная лодка. Сма и дрон внимательно следили за тем, как одинокая фигура пересекла залитый солнцем пустынный пляж и направилась к невысокому зданию из ослепительно-белых плит — судя по всему, элитному отелю. Что касается подлодки, то она сразу же ушла под воду и легла на курс — обратно к порту.

— Чем занимается Закалве? — поинтересовалась Дизиэт после того, как объект их наблюдения пробыл в отеле минут десять.

— Прощается с девушкой.

— И это все?

— Похоже, он прибыл сюда только ради этого.

— Почему бы не воспользоваться самолётом? — удивилась Сма.

— Здесь нет взлётно-посадочной полосы, да и вообще в этих местах запрещено активное перемещение какого-либо транспорта. Гидроплан, судя по расписанию, будет только через пару дней. Нет, субмарина — это действительно самый быстрый способ…

Дрон умолк.

— Скаффен-Амтиско, ты не уснул? — напомнила о себе Сма.

— Ну, — медленно произнёс тот, — эта шлюшка только что расправилась с массой драгоценностей — в ярости топтала их ногами — и разнесла в щепки несколько ценных антикварных предметов из меблировки комнаты, а теперь валяется в постели и ревёт в три ручья. Закалве уселся посреди комнаты на пол с внушительным бокалом спиртного и говорит следующее, цитирую: «Ладно, так и быть: если это ты, Сма, то приходи — поболтаем».

Дизиэт внимательно изучала на экране изображение маленького острова — зелёная лепёшка на голубой поверхности океана.

— Знаешь, — вздохнула она, — так хочется его убить…

— Становись в очередь. Желающих более чем достаточно. Всплываем?

— Всплываем. Пойдём, повидаемся с этим мерзавцем.

Глава X

Свет — но не очень сильный. Тяжёлый, спёртый воздух и сильная боль — по всему телу. Хотелось кричать, корчиться от этой нестерпимой боли, но не было сил, чтобы сделать вдох или просто пошевелиться. Внутри медленно росла и поднималась тень — тёмная, всепоглощающая, способная уничтожить всякую мысль… Он потерял сознание.


Свет — но не очень сильный. Ещё должна быть боль, но теперь она казалась незначительной, не стоящей внимания. Просто надо относиться к ней по-другому, только и всего. Интересно, откуда взялась эта мысль — неужели его научили думать именно так о боли? О любой боли?

Внезапно всё, о чём он думал, обрело особый, странно метафорический смысл. Боль, например, стала бескрайним океаном, и он дрейфовал по его волнам. Тело казалось ему городом, над которым довлела неприступная крепость — его мозг. И внутри этой цитадели он по-прежнему обладал неограниченной властью. Что касается той части его сознания, которая продуцировала всевозможные сравнения, то она была похожа… Внезапно обнаружилось, что придумать подходящее сравнение очень трудно!.. Ну, хорошо, сравним её с волшебным зеркалом. Последняя метафора далась с трудом, отняла последние силы, и он снова скользнул в бездонную темноту.


Свет был здесь и раньше, не так ли?

Постепенно усиливаясь, сияние становилось болезненно-ярким. Он покинул крепость и оказался в утлой, скрипучей лодке, которую гнал вперёд по чёрным волнам океана сильный порывистый ветер. Свет лился откуда-то сверху, слепил глаза, не давая возможности что-либо разглядеть. Порой у него возникало ощущение, что он затерялся в океане, и тогда он испытывал страх — что его ждёт, что может случиться с его жалкой лодчонкой? Солёная волна хлестнула через борт, и слова боль проникала сквозь поры, и она же одновременно была океанской пучиной, куда он медленно и безостановочно погружался. К счастью, кто-то пришёл ему на помощь и выключил свет. Дальше его ждала темнота, безмолвие и… отсутствие боли.


Опять этот свет… и маленькая лодочка, атакуемая волнами океана. Вдали — недосягаемая теперь цитадель на небольшом островке. Звук… теперь появился звук, этого не было раньше. Он попытался прислушаться, но не смог разобрать слов. И всё же почему-то складывалось впечатление, что некто задаёт ему вопросы. Кто? Он ждал и ответов тоже — извне или изнутри себя, но ничего не пришло, кроме ощущения покинутости, страшной потери. Какой потери?

Тогда он сам решил задать себе несколько вопросов. Цитадель — это мозг? Но крепость должна защищать город — его тело. Ему же казалось, что город находится под чьей-то властью. Кто-то могущественный завладел им. Что такое лодка, океан? Океан это боль, это понятно, а лодка… да, лодка защищает от боли, позволяя ему думать. Пока всё идёт гладко. Но что такое свет? Пожалуй, сейчас не найти ответа. Или — такой, к примеру, вопрос: что представляет собой звук? Бесполезно. Ну, хорошо, попробуем спросить себя иначе: где это все происходит?

Он принялся шарить по карманам, прощупал всю свою одежду в поисках ответа. Призвать на помощь воображение? Итак, он находится в подземелье замка среди всевозможного барахла: ненужных мыслей и непрошеных воспоминаний… Черт, не получается! Отчаяние его было столь велико, что из глаз неудержимо полились слезы. А когда наконец тело перестали сотрясать рыдания, он открыл глаза и увидел у себя в руке клочок бумаги, на котором крупными печатными буквами было написано: ФОЛС. Порыв ветра выхватил у него этот клочок и швырнул в тёмное небо. Тем не менее слово запомнилось. Планета Фоле — таков оказался ответ.

Итак, кое-что ему удалось-таки выяснить… но зачем он здесь?

Похороны. Какие-то туманные воспоминания связаны с похоронами. Может быть, это его похороны? Значит, он умер? Мысли устремились в указанном направлении. Если загробная жизнь существует, то его должны покарать за все содеянное. Наверное, море боли это и есть наказание, а беспощадный свет — это бог. Жестокий бог… Но ведь он совершил столько полезных дел! Разве это не аннулирует некоторые из его проступков? Полезных — кому?.. Надменные, самодовольные ублюдки, вы кругом неправы! Хорошо бы вернуться и сообщить им об этом. Представляю, какую рожу скорчит Сма!

Нет, это были чужие похороны. Он вспомнил высокую башню на вершине утёса, о который с шумом разбивались волны, каменистую дорогу… Увидел себя среди участников торжественно-мрачной процессии — хоронили какого-то старого воина.

Что-то ещё не давало ему покоя. Он вцепился в борт лодки и устремил взгляд поверх бушующих волн. Корабль! Время от времени на горизонте появлялся корабль размером не больше точки — невозможно было определить, что это за судно, и всё же он каким-то таинственным образом знал, что оно ему знакомо…

Внезапно лодчонка раскололась надвое, он камнем пошёл ко дну, но вместо воды вокруг него теперь было бесконечное небо, а под ним — океан; крошечное пятнышко на его поверхности неумолимо росло, это была ещё одна лодка, в которую он рухнул спустя мгновение. И ещё раз, — снова он тонет, а затем видит вокруг голубое небо, океан внизу и лодку на его безбрежной глади…

Корабль теперь находился намного ближе. Огромное, тёмное, ощетинившееся пушками судно плыло прямо к нему, форштевнем вспарывая водную поверхность. Корабль, созданный для уничтожения других, точно таких же кораблей, и, разумеется, людей. Название корабля… нужно ли вспоминать его? Спустя мгновение он увидел этот корабль в центре города и почувствовал себя сбитым с толку — корабль напоминал крепость — или наоборот — крепость походила на корабль. Наверное, все ото имело некий тайный смысл, которого он пока не улавливал…

Что же касается названия корабля, то оно, подобно морской твари, толкалось в борт его лодки, тараном било в стены его крепости, но он не желал, не хотел слышать его! Скорее зажать уши! Жерла пушек изрыгнули чёрный дым и жёлто-белый огонь, и оно в щепы разнесло лодчонку, разрушило стены крепости и теперь толкалось, звучало внутри его черепа, подобно смеху какого-то безумного бога. Свет погас, и он опять начал погружаться во тьму, с облегчением уходя, спасаясь от этого ужасающего, обвиняющего слова.


«Стабериндо» — произнёс чей-то спокойный голос. Это всего лишь слово? Нет, «Стабериндо» — это название корабля. Он отвернулся от света — обратно в темноту.


Свет. И звуки тоже. Голос. О чём это я думал прежде? Похороны. Это уже было. А ещё — лодка, океан, корабль, крепость… Все это тоже было, но сейчас куда-то исчезло из поля его зрения.

Теперь он ощутил чьё-то прикосновение. Да-да, не боль, а прикосновение. Разумеется, это не одно и то же. Судя по ощущениям, это было прикосновение чьей-то руки. Но когда пальцы коснулись лица, опять пришла боль. Должно быть, он изуродован и ужасно выглядит.

На чём я остановился? Похороны. Фолс. Крушение… Конечно же! Меня зовут… нет, это слишком трудно, слишком тяжело. Тогда… чем же я занимаюсь?

Это уже легче. Высокооплачиваемый агент самой… энергичной, не так ли? — гуманоидной цивилизации. Самой энергичной во Вселенной? Нет, в Галактике. И ты присутствовал в качестве её представителя на… на похоронах, а затем отправился на каком-то дурацком самолёте туда, откуда тебя должны были забрать и увезти подальше от всего этого… Но в самолёте что-то случилось — пламя, да-да, именно так! Джунгли стремительно неслись прямо на тебя… а потом боль — ничего, кроме боли. Рука снова коснулась его лица, и добавилось ещё несколько ощущений: какая-то жидкость… Тебе дали что-то выпить? Судя по тому, что эта жидкость не выливается изо рта, я нахожусь в вертикальном положении. Ощущение открытости, уязвимости, наготы… Но мысли о собственном теле опять вернули боль. Попробуй снова начать с крушения… что там было? Джунгли? Нет. Горы, пустыня?., нет. Где же тогда всё это происходило? Не знаю.

«Я спал» — подумал он вдруг. Точно, ты спал ночью в самолёте, и времени у тебя хватило только на то, чтобы проснуться в темноте, увидеть пламя и начать соображать, прежде чем свет яркой вспышкой сдетонировал в твоей голове. А после этого — боль. Но ты не видел никакой местности, стремительно приближавшейся к тебе, мчавшейся навстречу, потому что было очень темно.


Когда он снова очнулся, всё изменилось. Коричневый мрак пронизывали проникавшие откуда-то узкие полоски света, в которых кружились пылинки; возле тёмной — то ли глиняной, то ли земляной — стены в ряд стояли неуклюжие глиняные горшки разных размеров. Посреди помещения располагался маленький примитивный очаг. С трудом повернув голову, он смог увидеть ещё кое-что — грубую деревянную раму, к которой его привязали за руки и за ноги. Она представляла собой квадрат, пересечённый по диагоналям двумя жердями. Толстый сыромятный ремень, обхватывая его талию, был прикреплён к пересечению этих жердей; обнажённое тело покрывали многочисленные пятна крови и краски.

— Дерьмо, — услышал он свой хрип.

Почему никто до сих пор не пришёл ему на помощь — он ведь делал за них всю грязную работу, а они должны были обеспечивать его безопасность. Где же их черти носят?

Вернулась старая подруга — боль. Болела голова, сломан нос; возможно, ребра, руки и ноги постигла та же участь. Но сильней всего болели внутренности — он чувствовал себя наполненным гнилью, словно испорченный плод.

«Наверное, я умираю». Опустив глаза, он посмотрел на грубые верёвки, которые обвивали его ноги. Вытяжением перелом не лечат — эта сказанная самому себе фраза вызвала недолгий приступ хриплого смеха, и боль стремительно метнулась в низ живота, обжигая ребра яростным огнём.

Снаружи доносились неясные звуки: кричали какие-то люди, лаяли собаки. Он закрыл глаза, но не стал слышать отчётливее, зато когда открыл их, земляные неровные стены, казалось, приблизились к нему, протягивая кривые обрубки корней. Проникавшие сюда два почти вертикальных солнечных луча свидетельствовали о наступлении полудня.

Что ещё можно было разглядеть? Недалеко от его ног находилась кожаная подушка со вмятиной: похоже, на ней кто-то недавно сидел. Наверное, этот некто прикасался к нему — если испытанные им ощущения не были плодом воображения… Взгляд выхватил несколько копий, сваленных в углу, и ещё какое-то оружие, судя по размерам и цвету, не боевое, а предназначенное для церемоний… или для пыток.

Вошла невысокая, стройная, темнокожая девушка, неся перед собой глиняный кувшин. Он взглянул на неё и попытался улыбнуться. Ещё бы! Появление этой юной особы свидетельствовало о том, что события развиваются не так уж плохо. Девушка мельком посмотрела на него и вышла. Спустя несколько минут она вернулась с небольшой миской, налила туда воды из кувшина и принялась смывать чем-то вроде губки кровь и краску с его тела. Когда нежные маленькие руки коснулись его гениталий, он не почувствовал возбуждения.

Он попытался заговорить, но ничего не получилось. Девушка дала ему напиться воды из кувшина, он невнятно прохрипел слова благодарности. Она снова вышла, но вернулась довольно скоро в сопровождении нескольких мужчин, ярко раскрашенных и довольно странно одетых: перья, шкуры, примитивные доспехи — узкие деревянные дощечки, связанные между собой жилами. Они принесли с собой горшки и палочки; оживлённо переговариваясь на звучном незнакомом языке, мужчины начали разрисовывать его. Прошло не меньше получаса, прежде чем работа была закончена, и «художники» отступили от него на несколько шагов — полюбоваться результатом. Он попытался сказать им, что красное ему не идёт, но из горла не вырвалось ни звука. Спасительная темнота быстро пришла на помощь.


Когда он снова очнулся, то выяснилось, что его куда-то несут вместе с рамой. Он открыл глаза и увидел над собой голубое небо с редкими облаками. Глаза слепил яркий солнечный свет, рот мгновенно наполнился пылью, а уши — дикими пронзительными воплями. Затем движение прекратилось; тело снова приняло вертикальное положение. Судя по тому, что вокруг стояли шатры из прутьев и глины, его принесли в деревню. Очевидно, раму установили на каком-то холме, и он мог видеть низкое солнце над горизонтом, какие-то кусты, окаймлявшие расчищенную местность, и озерцо невдалеке — почти правильный овал, над которым поднимался вязкий туман желтоватого цвета.

Местные жители — не более двух дюжин полуголых стариков, детей и взрослых — дружно упали перед ним на колени. Полог одного из шатров откинулся, и оттуда вышла уже знакомая ему девушка в сопровождении двоих мужчин, один из них нёс перед собой большой глиняный горшок, другой — держал в руке широкий кривой меч. Теперь на девушке было длинное красное платье (а во что она была одета раньше, он не мог вспомнить).

— Эй, — с трудом выдавил он из себя.

Боль вспыхнула с новой силой; в голове постепенно нарастал страшный рёв. Солнце скрылось за тучей, все вокруг, казалось, покрыла лёгкая дымка, отчего фигуры обступивших его людей выглядели размытыми. Девушка приблизилась к нему, схватила его за волосы, рванула голову к себе. Он закричал. Мужчина поднял сверкнувший, как голубая молния, меч. Он успел выкрикнуть один-единственный слог: «Ли…»

Значит, всё закончилось… Исчезла боль, рёв толпы стал тише. Он смотрел с высоты на деревню и спины людей, склонившихся перед ним, видел внизу обмякшее, повисшее на раме обезглавленное тело с залитой кровью грудью. «Это я! Я!»

Его убийца стирал тряпицей кровь с клинка, а другой мужчина держал в руках глиняный горшок. «Так вот для чего эта штуковина», — подумал он, чувствуя себя странно-спокойным. Рёв продолжал стихать, панорама перед его глазами заливалась красным. Интересно, сколько способен прожить мозг без кислорода? Он подумал о своём сердце, уже остановившемся, и хотел заплакать — всё-таки он потерял её — но не смог.

Страшный грохот расколол небеса. Пальцы, что держали его голову за волосы, разжались. Мужчина с горшком выглядел испуганно. Люди поднимали головы. Порыв ветра взметнул пыль, заставив девушку, державшую его голову, пошатнуться. Над деревней завис чёрный продолговатый силуэт.

«Немножко опоздали», — услышал он свою мысль, прежде чем она, подобно ящерице, соскользнула в черноту. На секунду-другую снова возник какой-то шум, его голова покатилась куда-то, пыль забила рот и глаза… он начинал терять интерес ко всему происходящему и рад был темноте, которая сомкнулась над ним.


Когда раздался страшный шум и огромный овальный камень приземлился посреди деревни — после того как Подношение небу отделили от тела и таким образом соединили с воздухом, — все поспешили укрыться в зарослях вокруг озера. Всего через пять-десять ударов сердца тёмный силуэт снова взлетел над деревней и растворился в голубизне неба.

Жрец послал своего ученика в деревню, посмотреть, что там происходит, и дрожавший юноша нырнул в заросли. Вернулся он целым и невредимым, и тогда жрец отвёл все ещё напуганных жителей обратно. Тело Подношения небу висело на деревянной раме, стоявшей у холма. А вот голова, до этого лежавшая на земле (девушка, испугавшись, выронила её), исчезла. Все решили, что это было добрым знаком и одновременно неким предупреждением. Они принесли в жертву животное, принадлежавшее семье девушки, которая не сумела сохранить голову Подношения небу.

Глава 5

— Диззи! Чёрт возьми, как поживаешь? Он помог ей сойти с модуля на деревянный пирс и крепко обнял.

— Искренне рад видеть тебя! И Скаффен-Амтиско с тобой! Надо же — тебя все ещё не отпускают без охраны?

— Здравствуй, Закалве, — дрон неторопливо покинул крышу модуля, который спустя мгновение скрылся под водой.

— Нам надо поговорить. — Сма высвободилась из объятий.

— Пойдём позавтракаем, я рад гостям.

— Идёт! — кивнула она.

От пирса к белевшим между деревьями коттеджам вела узкая дорожка, выложенная розоватым с прожилками камнем. Сма с любопытством рассматривала растущие вдоль дорожки деревья: пушистые кроны невольно притягивали взгляд своей яркой голубизной, соперничающей с небом. Дрон летел вровень с верхушками, внимательно обозревая окрестности. Они не стали входить в здание, а, сопровождаемые Скаффеном, поднялись по ажурно-лёгкой лестнице прямо на балкон. Хозяин жестом указал на одно из плетёных кресел, расставленных вокруг небольшого столика на изогнутых ножках. Сма грациозно опустилась в него и устремила взгляд поверх перил — на узкий канал, что вёл в лагуну на противоположной стороне острова. Дрон облюбовал для себя небольшой выступ над дверью.

— Это правда, что все здесь принадлежит тебе?

— Гм… — Он неуверенно оглянулся, затем кивнул. — Так оно и есть.

Подхватив с пола бутылку, он наполнил два бокала и один из них протянул Сма. Расположившись в кресле, пригубил спиртное, затем закрыл глаза, удерживая бокал на уровне груди. Дизиэт придирчиво изучала его лицо — надо же, он ничуть не изменился, и причёска всё та же: волосы зачёсаны назад, открывая широкий загорелый лоб, и стянуты в хвост на затылке. Выглядит он замечательно, форму сохраняет… Ещё бы, ведь возраст ему стабилизировали в качестве платы за последнее задание.

Закалве поднял тяжёлые тёмные веки и бросил на неё осторожный взгляд. «Так может смотреть только древний старец», — невольно подумала Дизиэт.

— Итак, — она внутренне напряглась, — мы здесь в игры играем?

— Что ты имеешь в виду, Диззи?

— Меня прислали за тобой. Надо выполнить ещё одно задание. Я так понимаю, ты сразу это понял, и поэтому скажи прямо: стоит ли мне терять время на уговоры? Признаюсь, нет ни сил, ни желания…

— Диззи, — её слова, казалось, задели его, он вскочил с кресла, — конечно же, ни о какой потере времени не может быть и речи. Мои вещи собраны, я готов.

Он стоял перед ней, улыбаясь, как ребёнок, которому подарили долгожданную игрушку. Сма почувствовала облегчение, которое, правда, почти сразу сменилось недоверием. Она подозрительно посмотрела на него.

— А зачем понадобились все эти гонки?

— Какие гонки? — с невинным видом осведомился Закалве, снова опускаясь в кресло. — Мне просто надо было заехать сюда — сказать «до свидания» близкому другу. Повторяю — я готов. Что мне предстоит?

Сма повернулась к дрону.

— Мы отправляемся прямо сейчас?

— Нет. Исходя из курса МЗС, ты можешь пробыть здесь часа два, а потом вернуться на «Ксенофоб». Стыковка произойдёт через тридцать часов. — Скаффен подлетел к нему, чтобы, заглянуть в лицо. — Нам нужен определённый ответ, потому что сюда летит гигантский МЗС. Если он должен подождать здесь, ему необходимо время для торможения. Ты действительно отправляешься? Сегодня в полдень?

— Дрон, я же сказал, что готов. Да, и ещё раз да. — Он улыбнулся Сма. — Так как насчёт задания? Что я должен сделать?

— Вуренхуц, — кратко ответила она. — Цолдрин Бейчей.

Закалве сверкнул белозубой улыбкой.

— Старина Бейчей ещё жив? Рад буду увидеться с ним.

— Ты должен уговорить его снова надеть деловой костюм.

Он отмахнулся.

— Пустяки. — И сделал глубокий глоток. Сма некоторое время наблюдала, как он пьёт, затем не выдержала:

— Разве ты не хочешь знать, почему, Шераданин?

— Мгм… разумеется. — Он сделал неопределённый жест. — Итак, почему, Дизиэт?

— Вуренхуц включает в себя две группы, и та из них, которая сейчас берет верх, собирается проводить агрессивную политику. Они называют себя гуманистами, их цель — ввести особую систему прав, и тогда они сумеют поработить любые миры. Уже сейчас несколько локальных войн могут перерасти в широкомасштабные, и это на руку гуманистам. Они ведь утверждают, что Скопление перенаселено и нуждается в новых планетах.

Скаффен-Амтиско тоже решил сказать своё слово:

— Они отказываются признавать машинный разум, эксплуатируют компьютеры с протосознанием и утверждают, что только человеческий субъективный опыт обладает истинной ценностью… Вот они какие — шовинисты углеродные!

— Понятно. — Закалве кивнул и внезапно стал очень серьёзным. — Так вы хотите, чтобы старина Бейчей обуздал этих гуманистов, верно?

— Шераданин…

— Их ведь называют гуманистами, я прав?

— Это всего лишь название, которое они сами себе придумали.

— Названия важны… — Он продолжал сохранять серьёзный тон. — Ладно, вы хотите, чтобы Бейчей потянул в другую сторону, как в прошлый раз?

— Да, — кивнула Дизиэт.

— Хорошо, я это сделаю.

— Мне кажется, я слышу странный звук — словно скребут по дну бочки, — вполголоса проворчал дрон.

— Не рассуждай, а просто отправь сообщение, — велела ему Сма.

— Ладно, — ответил Скаффен, — сообщение отправлено.

Дрон довольно удачно, с помощью синего цвета своего поля, изобразил, будто недовольно смотрит на него.

— Но тебе лучше не передумывать.

— Одна только мысль о необходимости провести какое-то время в твоём обществе, Скаффен-Амтиско, может заставить меня отказаться от такой чести — сопровождать очаровательную Сма, — он озабоченно взглянул на женщину. — Ты ведь летишь? Кивнув, она немного отпила из бокала, наблюдая за тем, как служанка ловко расставляет тарелки на столике.

— Для тебя все это так просто, Закалве? — поинтересовалась Дизиэт, едва только девушка удалилась.

— Что «так просто»? — он улыбнулся уголками рта, глядя на неё поверх бокала.

— Отправляешься в путь. После стольких… ах да, пяти лет? А как же мечта создать собственную империю и прочие честолюбивые планы? Неужели ты все это бросишь? И тебя совсем не интересуют сроки твоего путешествия? Просто возьмёшь и отправишься к чёрту на куличики?

Он пожал плечами.

— Почему нет? Люблю долгие путешествия.

Сма, внимательно рассматривая своего собеседника, ощутила смутное раздражение. Надо же, какой он: энергичный, напористый.

— … Кроме того, за всем этим присмотрят, пока я не вернусь.

— Если будет к чему возвратиться, — заметил дрон.

— Конечно, будет, — и он ловко выстрелил косточкой в сторону ограды балкона. — Здешние господа любят порассуждать о войне, но не склонны к самоубийству. — Ты не голодна, Сма? — Улыбаясь, он жестом указал на нетронутую тарелку.

— Потеряла аппетит. Он поднялся с кресла.

— Тогда пойдём, искупаемся.


Сма наблюдала за тем, как он пытается поймать рыбку в маленьком озерце, образовавшемся в углублении скалы. Закалве казался всецело поглощённым своим занятием.

— По-прежнему неплохо выглядишь. Надеюсь, это тебе приятно слышать. — Неожиданно обратился он к ней.

Она тщательно отжимала волосы и не сразу ответила.

— Я слишком стара для лести.

Вскрикнув, он вдруг рванулся вперёд и через мгновение резко вынул из воды сложенные в чашу ладони. Осторожно ступая, направился к Сма, желая показать добычу. Рыбка переливалась зелёным, красным и золотым в его ладонях.

— Отпусти её.

Его лицо вытянулось, и прежде чем Дизиэт смогла что-либо добавить, он размахнулся и бросил рыбку в воду.

— Неужели я мог поступить иначе?

Она посмотрела в сторону моря, затем огляделась в поисках дрона и обнаружила его в нескольких футах слева, парящим над пляжем. Тряхнув влажными кудрями, она взглянула мужчине в глаза. Он выдержал её взгляд.

— Зачем ты делал это?

— Зачем я давал эликсир молодости нашим славным вождям? — Закалве пожал плечами. — Думал, это сработает. Чем, кстати, плоха была идея? Не знаю… К тому же мне казалось, что я, как лицо, начисто лишённое амбиций и не заинтересованное в собственном возвеличивании, способен как-то изменить ситуацию.

— Закалве, ничего не получится. Ты оставляешь нам здесь политический хаос.

— Желаю удачи…

Он замолчал и прикрыл глаза руками. Не отнимая ладоней от лица, спросил:

— Дизиэт, я здорово влип?

— Из-за этого?

— Да, и ещё — управляемый нож, слышала о нём?

— Слышала. — Она кивнула. — Думаю, нынешняя ситуация мало чем отличается от той, в какие ты попадал раньше.

Закалве улыбнулся.

— Ненавижу эту вашу… терпимость.

— Итак, — Сма натянула через голову блузку, — твои условия?

— Такая же оплата, а? Минус омоложение и плюс десять процентов кредитных документов.

— Точно такая же? — Сма печально смотрела на него.

Он кивнул.

— Ты дурак, Закалве.

— Я продолжаю…

— И опять получится то же самое.

— Ты не можешь этого знать.

— Отчего бы не предположить?

— Отчего бы не надеяться, Диззи… Слушай, это моё дело, и если ты хочешь, чтобы я отправился с тобой, придётся дать согласие. Идёт?

— Идёт.

Он, похоже, насторожился.

— Вам по-прежнему известно, где она? Сма кивнула.

— Да, нам известно.

— Это точно установлено?

— Да, абсолютно точно. — Она отвела взгляд в сторону моря. — По-моему, тебе не следует с ней встречаться.

Закалве медленно встал и отряхнул с колен песок.

— Запомню.

Он направился в коттедж, Сма, осталась ждать его во внутреннем дворе, невольно прислушиваясь, не доносятся ли уже из дома плачь или звон битой посуды? Но всё было тихо. Она закрыла глаза, вдыхая нежный аромат каких-то невидимых цветов, и звуки обступили её, подобно верным слугам: шелестели кроны деревьев, волны с шуршанием набегают на песчаный берег… Ещё что-то неясное, но удивительно приятное её слуху. Наверное, она скоро вернётся в дом под серой плотиной.

«Какого чёрта, надо было остаться дома. Вместо меня могли бы просто отправить дублёра или дрона… Ведь Закалве всё равно бы согласился».

Он появился в дверях, бодрый и свежий, с небольшим чемоданом в руке.

— Пошли.

Скаффен-Амтиско сопровождал их, снова набрав высоту — вровень с верхушками деревьев.

— Кстати, — не выдержала Дизиэт, — почему на десять процентов больше? — Она чуть замедлила шаг в ожидании ответа.

Он пожал плечами и ступил на заскрипевшие доски пирса.

— Инфляция. Сма нахмурилась.

— Это ещё что такое?

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ВЫЛАЗКА

Глава IX

В то время он очень много думал, наверное, больше, чем когда-либо. Или, возможно, он просто больше осознавал этот процесс — тождество движения мысли и хода времени. С другой стороны, ему казалось, что её присутствие — единственная вещь, достойная быть осознанной, воспринимаемой всеми органами чувств. Остального для него не существовало. Каждое проведённое с ней мгновение казалось ему некой драгоценной капсулой — драгоценной, потому что она была наполнена его чувством, — капсулу эту следовало спрятать в недоступном месте, подальше от пошлости обыденной жизни. Он часто рассматривал её, спящую, в странном мягком свете, проходившем сквозь стены этого необычного дома. И ошеломлённый сладковатым ароматом кожи, мягкостью длинных послушных волос, царственным спокойствием нежных черт лица, застигнутый врасплох самим фактом её физического присутствия рядом, он спрашивал себя: как такая красота могла сохраниться без какого-либо сверхчеловечески мощного сознательного усилия? Прислушиваясь к тихим, таинственным звукам, гулявшим по дому, он пытался услышать ответ на свой вопрос или, возможно, в который раз осознавал, как это жилище похоже на неё. Увидев это строение впервые, Закалве подумал, что первый же серьёзный смерч разрушит его, обратит в груду развалин. Но, похоже, таким домам редкие в этих широтах шторма не были страшны — его обитатели беспечно собирались вокруг очага, а лёгкие, но прочные перекрытия и раздвижные стены истощали и гасили силу ветра.

Извилистой тропинкой они прошли через лес и, петляя по дюнам, неожиданно вышли к этому дому. На его замечание о том, что подобное жилище очень легко поджечь или ограбить, почему-то она ответила тихим смехом, а потом прижалась к нему и крепко поцеловала в губы. Жилище этой женщины и привлекало, и тревожило его, потому что вполне соответствовало её характеру, походило на образ, символ или загадочную метафору из какого-нибудь написанного ею стихотворения.

Стихи! Он так любил их слушать, хотя и признавался, что не все в них понимает — мешало недостаточное знание языка, а также множество культурных иллюзий. Напротив, их физические отношения оставляли ощущение полноты и целостности, в то же время превращаясь в нечто более сложное. Секс был вторжением в её плоть, нападением, атакой, и сколько бы ни получала она удовольствия в спровоцированном ею слиянии, она все равно оказывалась побеждённой в этой борьбе, ибо он нёс в себе мужское, агрессивное начало. Разумеется, он сознавал, что нелепо сравнивать секс и войну.

— Закалве, — она касалась прохладными гибкими пальцами его шеи и бросала на него лукавый взгляд. — Как у тебя все непросто.

Он мог часами смотреть на неё, укутывая в своё обожание, как в тёплый мех, рассматривать её тело, прислушиваться к звучанию её голоса, следить за её движениями.

Ради этого и стоит жить, говорил ему внутренний голос. Можно оставить в прошлом всё, что так тяготит тебя: вину, ложь, корабль, стул и другого человека…


Они познакомились в небольшом баре на окраине города, который ему рекомендовали как место, где всегда имеется спиртное на любой вкус. Из соседней тёмной кабинки донёсся пьяный мужской голос:

— Так, говоришь, ничто не вечно? — (Боже, какая банальность, подумал он).

— Нет, — услышал он её ответ, — за очень немногими исключениями, ничто не вечно, и среди этих исключений мысли или труд человека не числятся.

Женщина продолжала что-то говорить, но он сосредоточился именно на этой фразе. Мне это нравится; интересно… стоит посмотреть, как она выглядит?

Закалве поднялся и заглянул в соседнюю кабинку. Мужчина — какой-то юнец, с лицом в размазанных слезах и соплях. Что касается женщины, то её скрывала полутьма, поэтому удалось заметить только вьющиеся чёрные волосы, острые черты лица…

— Извините, — вежливо обратился он к ним, — но я просто хотел заметить, что выражение «ничто не вечно» может быть и позитивным… в некоторых других языках.

Едва он закончил фразу, как мгновенно осознал, что именно в этом языке имелось множество слов для обозначения «ничего». Он смущённо улыбнулся и нырнул обратно в свою кабинку. Бутылка была уже пуста, и он нащупал на стене кнопку вызова официанта. Не прошло и четверти часа, как из соседней кабинки донеслись крики и грохот, затем юнец стремительно направился к двери, расталкивая всех на своём пути. Спустя мгновение перед Закалве появилась женщина. Её лицо было влажным, она несколько раз глубоко вздохнула, потом старательно вытерла лоб носовым платком.

— Благодарю за содействие, — ледяным тоном произнесла она, — всё складывалось как нельзя удачно, пока не вмешались вы.

— Сожалею, — холодно ответил он, хотя на самом деле почувствовал непонятное волнение.

Женщина склонилась над столом и тщательно выжала платок в его бокал.

— Какая щедрость, — спокойно заметил он.

Незнакомка повернулась к нему спиной, очевидно, намереваясь уйти. Он попытался остановить её.

— Пожалуйста, позвольте и мне тоже быть щедрым.

У входа в кабинку появился официант. «Удача! Весьма кстати!»

— Ещё один бокал… того, что я уже заказывал, а для дамы…

Она заглянула в его бокал.

— То же самое, — и уселась напротив него.

— Считайте это репарациями, — слово подсказал имплактированный словарь.

Похоже, его фраза несколько озадачила незнакомку. Она сдвинула тонкие, изогнутые брови.

— Репарации — это что-то связанное с войной?

— Точно. Компенсация за ущерб. Она покачала головой.

— Вы говорите… странно.

— Я приехал издалека.

Женщина помолчала, потом улыбнулась.

— Шиаса Энджин. Пишу стихи.

— Вы поэт? — восторженно воскликнул он. — Меня всегда восхищали поэты. А однажды я даже сам попытался написать стихи.

— Да? — Женщина насторожилась. — Все когда-то пробовали. А вы… Чем вы занимаетесь?

— Меня зовут Шераданин Закалве. Я солдат.

— Войны не было вот уже триста лет, разве вам не грозит опасность разучиться воевать? — Шиаса откинулась на спинку стула. — Из какого же далёкого далека вы прибыли, Закалве?

— Вы угадали, я… оттуда, — он сделал неопределённый жест рукой. — Благодарю вас, — это предназначалось официанту, принёсшему напитки, один из бокалов он передал женщине.

— Почему же вы так похожи на нас? Разумеется, не все инопланетяне обязательно должны быть негуманоидами, и всё-таки…

— Думаю, мне известна настоящая причина.

— И какова она?

— Алкоголь. Это вещество есть везде, им просто пронизана Галактика. Любой паршивый вид, стоит ему изобрести телескоп, спектроскоп и прочую ерунду, начинает пялиться на звезды. Что же он видит? — Закалве постучал ногтем по бокалу. — Массу материи, но изрядная доля её — алкоголь. Гуманоиды — это способ, которым Галактика пытается избавиться от спиртного.

— Понятно. — Шиаса неуверенно кивнула. Она сделала глоток и испытующе посмотрела на него. — А к нам вы зачем пожаловали? Надеюсь, не для того, чтобы начать войну?

— Нет, я в отпуске. Решил убраться подальше от своих, и это местечко показалось мне подходящим.

— Долго собираетесь здесь пробыть?

— Пока не надоест. — Он улыбнулся в ответ и поставил бокал на стол, затем потянулся к кнопке звонка, но женщина опередила его.

— Моя очередь, — безапелляционно заявила она.

— Нет. На этот раз совершенно иное.


Когда он пытался разобраться в своих чувствах, привести их в порядок, что же в ней так его притягивает, то, разумеется, начинал с более важных вещей — красоты, творческих способностей, отношения к жизни. Но стоило ему просто увидеть её или вспомнить какие-нибудь даже незначительные события минувшего дня, и тогда её жесты, отдельные слова, движение глаз или рук приобретали не меньшую ценность. Тут он сдавался, утешаясь сказанной ею однажды фразой: нельзя любить то, что вполне понимаешь. Любовь, утверждала Шиаса, это процесс, а не состояние; оставаясь в неподвижности, она рискует зачахнуть. Он не был в этом уверен, хотя, благодаря ей, пребывал в состоянии ясного покоя, которое вообще-то не было ему свойственно…

Её талант, а возможно, и гениальность, увеличивали его недоверие к ней. А как ещё можно относиться к тому обстоятельству, что любимая женщина является личностью гораздо большего масштаба, чем способен постичь твой разум. Да, она была такой, какой он её знал здесь и сейчас — цельной натурой, щедро одарённой красотой и умом… И всё же, когда они оба в конце концов умрут (он обнаружил, что снова может думать о собственной смерти без страха), мир будет помнить её только лишь как поэта. Она не раз говорила ему, что хочет написать о нём стихи, но для этого ей нужно побольше узнать о его прошлой жизни. Однако у него не было желания исповедоваться перед ней. Непостижимым образом этой женщине удалось снять бремя с его души; а его причудливые фантазии и предубеждения гармонично выстраивались благодаря некоему магниту, который содержался в ней.

… А эти ужасные воспоминания! Давным-давно он примирился с мыслью, что с возрастом они будут становиться лишь сильнее. Но Шиаса просто стёрла их, раздробила на части и выбросила, даже не подозревая об этом и не осознавая степень своего влияния на него.


— Сколько же тебе лет? — спросила она незадолго до рассвета в ту, первую ночь.

— Я старше и моложе тебя.

— Звучит загадочно, но всё же ответь на вопрос, — Прохладная ароматная ладонь легла на его лоб.

Задумавшись, он сдвинул брови под её тонкими лёгкими пальцами.

— Ну… какова у вас продолжительность жизни?

— Около… восьмидесяти — девяноста лет.

Пришлось напрячься, вспоминая здешние единицы времени, кстати, довольно близкие к стандартным.

— Тогда мне… примерно двести двадцать, сто десять и тридцать.

Она тихонько присвистнула.

— Какой выбор…

— Я родился двести двадцать лет тому назад, прожил сто десять из них, а физически я соответствую тридцатилетнему возрасту.

Шиаса ответила гортанным смехом, затем прижалась к его животу своими крепкими грудями. Колени сжали его бедра, и она уселась на него верхом.

— Так я лежу в постели с долгожителем? — Похоже, её это очень забавляло.

Он положил руки ей на поясницу, гладкую и прохладную.

Она закрыла ему рот поцелуем.

— Не забудь, что завтра… нет, фактически уже сегодня мы должны выяснить, что случилось с этим кирхом. Возможно, бедное животное застряло среди зарослей.

— Да, — согласился он, лениво переворачиваясь на спину.

Шиаса села на постели, потягиваясь и сладко зевая, затем вскочила и направилась к окну. Подняв шторы, она сняла с крючка на стене бинокль и поднесла его к глазам.

— Все ещё там.

Он наблюдал за ней из-под опущенных век, поэтому стройный силуэт казался размытым, далёким — как, впрочем, и её голос.

— Кирхи, я за ними несколько раз наблюдала, иногда просто перестают есть и тупо пялятся на что-то перед собой, как бы впадая в коматозное состояние. Первые же капли дождя или севшая на спину птица тут же пробуждают его.

Разумеется, животное могло и застрять среди ветвей, эти толстокожие не отличаются ловкостью. В любом случае стоит подняться на холм — вид оттуда открывается прекрасный, и ему не помешает размяться. Они будут валяться на траве и болтать о пустяках, глядя на искрящийся в мареве океан… а вечером Шиаса напишет ещё одно стихотворение.

Пока что он фигурировал в её стихах в качестве некоего безымянного возлюбленного. Впрочем, листы, исписанные мелким почерком, как правило, отправлялись в корзину… Шиаса говорила, что когда-нибудь напишет стихотворение, посвящённое событиям его жизни, — если, конечно, они станут ей известны.

Стены дома колыхались, лёгкие шторы и решётчатые перегородки сразу же отзывались тихим шорохом на малейшее движение воздуха.

— Сегодня мне всё же следует немного поработать, — пробормотала она вполголоса.

Тем первым утром в сером рассвете Шиаса подробно исследовала его тело.

— Сколько шрамов, Закалве, — она осторожно провела пальцем по груди.

— Я постоянно попадаю во всякого рода истории, — вздохнул он. — Конечно, можно было бы избавиться от этих рубцов, но… они помогают… помнить.

— Брось. Признайся, ты просто любишь щеголять ими перед девушками!

— Ну, не без этого.

— Вот этот… если у тебя сердце на том же месте, где и у нас… учитывая, что всё остальное, кажется, там же. — Шиаса водила пальцем по небольшой отметине рядом с соском.

Почувствовав, что он напрягся, она подняла взгляд. Странное выражение его глаз — как у больного или загнанного животного — вызвало у женщины невольную дрожь. Вполне возможно, что ему действительно столько лет, если не больше. Она отодвинулась, поправила волосы.

— Эта рана — недавняя?

— Эта? — Он попытался улыбнуться. — Эта как раз одна из самых старых. — Странное выражение в его глазах исчезло.

— А эта? — спросила она, касаясь его головы.

— Пуля.

— В сражении?

— Можно сказать и так. Женщина.

— О! — Шиаса зажала ладонью рот, изображая ужас.

— Тебя это смущает?

— Нет, не будем вдаваться в подробности… Как насчёт этой?

— Лазер… очень сильный свет, — пояснил он, заметив недоумение на её лице.

— А эта?

— Хм… от насекомых.

— От насекомых? — она вздрогнула.

Он мысленно перенёсся в потухший кратер вулкана… Что там было ещё? Озеро со стоячей водой и камнем посередине… Он полз и полз по кругу… а насекомые… Впрочем, все это осталось в далёком прошлом. Жизнь обрела смысл только здесь и сейчас…

— Тебе лучше не знать.

Её чёрные кудри тяжело качнулись.

— Я поцелую их все — и тебе станет легче!

— Эта работа может оказаться долгой, — предупредил он, когда женщина переместилась к его ногам,

— Ты куда-то спешишь? — Шиаса осторожно прикоснулась губами к мизинцу на его ноге.

— Вовсе нет. Времени — сколько угодно, целая вечность.


Он почувствовал, как она пошевелилась и, затаив дыхание, ждал, когда женщина откроет глаза.

— Интересно, почему ты всегда просыпаешься раньше меня?

— Не знаю, — вздохнул он. — Наверное, мне нравится смотреть, как ты спишь.

— Почему?

Он поцеловал её в шею, глубоко вдыхая запах её душистых волос.

— Когда ты бодрствуешь, то многое: какие-то жесты, движения, слова, мысли — все это ускользает от моего внимания, но во сне ты неподвижна, и я могу все вобрать в себя.

С трудом удавалось подобрать слова…

— Ты… — Она опустила взгляд. — Знаешь, мне нравится слышать подобную чепуху.

Он понял, что она хотела сказать, но так и не сказала.

— На самом деле ты думала о том, что пока тебе нравится слушать подобную чепуху, но что будет дальше… Почему надо столько сил и внимания уделять будущему, которое может и не наступить?

Шиаса осторожно коснулась губами его лба, заглянула в глаза и отвернулась.

— Мне не следовало влюбляться в тебя, — сказала она, обращаясь в пустоту. А может, эта фраза предназначалась притихшему дому?

— Почему?

— По многим причинам… Я просто беспокоюсь, что это долго не продлится.

— Ничто не вечно, помнишь?

— Помню. — Женщина вздохнула. — Мне нравится рассуждать о том, что может случиться, чтобы не быть застигнутой врасплох. Я стараюсь быть готовой и к хорошему, и к плохому. А тебя… Разве тебя это не беспокоит?

— Что? — Он попытался поцеловать её, но она отрицательно покачала головой.

— То, что я не могу поверить тебе до конца и до сих пор сомневаюсь в твоих чувствах.

— Нет, меня это нисколько не беспокоит.


Иногда, лёжа без сна в темноте ночи, он представлял, что сквозь колышущиеся стены-занавески в дом входит призрак — Шераданин Закалве.

Призрак держит в руках какое-то неизвестное, но, вне всякого сомнения, смертоносное оружие, готовое выстрелить. От призрака походят флюиды ненависти, и — что ещё хуже — презрения…

Ведь для того Закалве, каким он был прежде, точнее, был всегда, такого рода самозабвенная привязанность, всепоглощающая любовь — не что иное, как предательство, позорное преступление.

Настоящий Закалве посмотрел бы на нынешнего сквозь прицел и выстрелил бы — не колеблясь ни секунды.

Глава 6

Держа плазмовинтовку за ствол, он глядел, прищурив глаз, в дуло, что-то тихо бормоча.

— Закалве, — Сма сдвинула брови. — Космический корабль изменил курс только для того, чтобы вовремя доставить тебя в Вуренхуц. Может быть, сначала всё-таки следует выполнить задание, а потом уже вышибать себе мозги?

Закалве обернулся и увидел в дверях малого отсека Сма, дрона, позади них мелькнула, уносясь прочь, капсула пневмотрубы.

— А? Привет.

Он поднял плазмовинтовку, небрежно прицелился. В противоположном конце отсека, в шестистах футах от него, стоял чёрный куб высотой футов в тридцать, с ярко сверкающими гранями. Короткая вспышка света, гулкий треск… оружие дёрнулось у него в руках, ударив в плечо.

— Странно, — пробормотал он и почесал ушибленное место.

Рядом с ним в воздухе плавал маленький поднос, на котором стояли изящный металлический кувшин и хрустальный бокал с тёмным напитком. Закалве сделал несколько глотков, поставил бокал на место и принялся внимательно разглядывать винтовку.

— Чем ты, собственно, занимаешься? — поинтересовалась Сма.

— Упражняюсь в стрельбе, — Он опять пригубил спиртное. — Хочешь выпить? Я закажу ещё один бокал.

— Нет, спасибо.

Внимание женщины привлёк странный куб.

— Это что такое?

— Лёд, — ответил за него Скаффен-Амтиско. — Выкрашенный в чёрный цвет.

— Зачем тебе лёд?

— А затем, — раздражённо произнёс Закалве, ставя бокал на место, — что на борту этого дурацкого корабля с дурацким названием, кучей народа и невообразимым тоннажем нет ничего лишнего, вот почему. — Он щёлкнул парой переключателей. — Охрененная грузоподъёмность — и никакого, чёрт побери, мусора, кроме, разумеется, того дерьма, которым начинены его электронные мозги!

Он снова нажал на спуск и уставился на экранчик прицела. Грохнул выстрел.

— Но при чём здесь лёд? — не отставала Сма.

— Диззи, неужели ты не понимаешь? — закричал он. — Потому что эта железяка утверждает, что на её борту нет ничего, куда мне можно было бы пострелять.

— Но есть же мишени-голограммы…

— Голограммы, Дизиэт, дело хорошее, когда нужна калибровка и тому подобная чепуха. — Он протянул ей винтовку. — Подержи-ка минутку, я посмотрю вот здесь, — и открыл управляющую панель на прикладе.

Сма с трудом удерживала в руках десятифутовую винтовку, пока он сосредоточенно изучал панель, бормоча себе под нос:

— … Для того, чтобы почувствовать оружие, нужно что-то разнести, понимаешь? — Закалве взглянул на Сма. — И увидеть обломки. Настоящие обломки, а не голографическое дерьмо.

— Подержи эту… пушку, — Дизиэт протянула винтовку дрону.

Поля Скаффена засветились бледно-розовым, плавно перешедшим в бордовый, но он выполнил просьбу.

— Мне кажется, корабль не понимает, что такое хлам, — Сма осторожно принюхалась к содержимому кувшинчика и сморщила нос. — Для него существует только материал, который используется в настоящее время, и материал, пригодный для повторного использования и превращения во что-то другое.

— Да, — буркнул Закалве, — примерно такую чушь я от него и услышал.

— И получил лёд? — догадался Скаффен-Амтиско.

— Пришлось удовлетвориться этим. — Закалве щелчком задвинул на место панель и взял винтовку из полей дрона. — Никак не могу заставить её заработать.

— Чему ты удивляешься, — произнёс дрон. — Этому оружию место в музее.

Закалве тщательно прицелился, глубоко вздохнул и задержал дыхание… затем осторожно положил винтовку на пол и отпил из бокала.

— Но она выглядит такой мощной… — Он снова поднял оружие и принял боевую стойку. Эхо выстрела прокатилось по отсеку.

— Ничего не получается, — грустно вздохнул Закалве. — Отдача есть, но она просто бездействует.

— Можно мне? — попросил дрон, подлетев к оружию.

Закалве подозрительно взглянул на него, но отдал оружие.

У плазмовинтовки мгновенно вспыхнули все имевшиеся в наличии экраны, начали открываться и закрываться разнообразные панели, и всё это сопровождалось пощёлкиванием, потрескиванием, бибиканьем и прочими звуковыми эффектами.

— Она в идеальном порядке, — доложил дрон.

Он крутанул её перед собой, точно пропеллер, остановил вращение и выстрелил, проделав все одним плавным движением. Лёд остался неповреждённым.

— Чёрта с два!

— Как же ты пытался объяснить кораблю, что тебе нужно? — поинтересовался Скаффен-Амтиско.

— Не помню, — пожал плечами Закалве. — Ну, сказал ему, какой он полнейший кретин, раз у него нет ничего, что можно было бы разнести вдребезги. А он ответил, что когда людям хочется пострелять по какому-нибудь дерьму, то они обычно используют лёд. Я и говорю тогда: «Ладно, дерьмовая ракета, дай мне немного льда!» И все. — Он бросил винтовку на пол и раздражённо пнул её ногой.

Дрон тут же подхватил оружие.

— Попробуй попросить его очистить отсек для учебной стрельбы, — предложил он, — и конкретно — в зоне действия люка.

Закалве отобрал винтовку у Скаффена-Амтиско и буркнул:

— Ладно.

Затем, почесав затылок, взглянул на дрона и, похоже, хотел заговорить с ним, но отвёл глаза.

— Ты… ты попроси… сам. Машины лучше объясняются между собой.

— Сделано, — доложил Скаффен. — Требовалось только попросить.

— Хм… — Подняв винтовку, Закалве прицелился в куб и выстрелил.

Тонкая белая линия соединила оружие и глыбу льда, которая рассыпалась на миллион сверкающих чёрных осколков. Скаффен-Амтиско подобрал с пола кусок размером с хороший кулак. Эхо взрыва несколько раз отразилось от стен, постепенно стихая.

— Доволен? — поинтересовалась Сма. Закалве моргнул, затем отключил винтовку и повернулся к Дизиэт.

— Похоже, действует отлично! Сма кивнула.

— Точно.

— Давай выпьем.

— Лёд нужен? — Дрон протянул чёрный осколок, уже начавший таять.

— Нет, спасибо.

В пневмотрубе что-то тускло замерцало, и появилась капсула с гостеприимно отъехавшей в сторону дверью.

— Что это такое — «зона действия люка»? — поинтересовался Закалве.

— Внутренняя защита от взрыва, — объяснил дрон, пропуская людей в капсулу. — Мгновенно гасит всё, что превышает мощность, с которой ты выпускаешь газы, и отправляет в гиперпространство радиацию и прочее…

Ничего себе! — удивился Закалве. — Ты хочешь сказать, что в этих загогулинах можно хоть ядерные бомбы взрывать — и никто не заметит?

— Кто надо — заметит, а остальные — вряд ли. Закалве стоял, покачиваясь на носках, наблюдая, как закрывается дверь капсулы.

— Вы, ребята, просто понятия не имеете о честной игре, вот что я вам скажу.

Последний раз он был на борту космического корабля десять лет назад, после того, как чуть не погиб на Фолсе…

— Шераданин?.. Шераданин?

Какой прекрасный женский голос! И как хочется ответить ей… но как это сделать?

— Шераданин?.. Шераданин?

Очень терпеливый и почему-то озабоченный голос. Сколько в нём любви и надежды… А что, если это его мать?

— Шераданин? Ты меня слышишь? Он попытался открыть глаза, и темнота заколыхалась перед ним подобно занавесу.

— Шераданин?

Нежная рука погладила его по щеке. Шиаса! — молнией вспыхнуло имя, но он отправил это воспоминание туда, где хранил все прочие.

— Шераданин… — Теперь голос звучал у самого уха. — Это я, Дизиэт, Дизиэт Сма. Помнишь меня?

— Да… — услышал он свой вздох.

— Постарайся открыть глаза, хорошо?

Свет появился внезапно, но предметам, потребовалось ещё какое-то некоторое время, чтобы застыть на месте. Наконец лицо Сма на фоне зелёного потолка обрело знакомые очертания.

— Отлично, — улыбнулась она. — Как ты себя чувствуешь?

Он задумался над ответом.

— Странно. — С минуту он молчал, затем поинтересовался: — Где я?

— На «Прирождённом Оптимисте». С тобой всё в порядке… С тобой будет всё в порядке.

— Если это так, почему я не могу пошевелить ни рукой, ни но… Черт!..

Внезапно он снова оказался привязанным к деревянной раме, и перед ним стояла та девушка в красном платье. Он попытался освободиться от пут, но почувствовал, как его тянут за волосы, а потом тяжёлый удар клинка…

Он сделал вдох и снова открыл глаза, хотя бы это у него получилось. Сма тревожно смотрела на него

— Ты вспомнил?

— Да. Всё в порядке. Дизиэт закусила губу.

— Эй! — Он слабо улыбнулся. — В этот раз на волосок от смерти, да?

— Можно сказать и так. Ещё несколько минут — и мозг был бы необратимо повреждён. Почему ты отказался от наводящего имплантанта? Тебя нашли бы раньше…

— Ты же знаешь, я не люблю все эти хреновины.

— Знаю… как бы там ни было, тебе придётся некоторое время оставаться в таком виде. — Сма откинула кудрявую прядь со лба. — Новое тело вырастет примерно через полгода. Врачи интересуются: хочешь проспать всё это время или оставаться в сознании? Или предпочитаешь нечто промежуточное? Решение за тобой. Для процесса это безразлично.

— Надо подумать. Представляешь — какая масса возможностей для собственного развития! Можно читать, смотреть фильмы, слушать музыку… А выпивать разрешено?

— Выпивать?

— Да, могу я напиться в хлам, в доску?

— Не знаю… — Сма заколебалась и посмотрела в сторону, откуда донёсся чей-то невнятный голос.

— Кто это?

— Стод Перис, — в поле его зрения появился молодой человек. — Ваш врач. Присматриваю за вами.

— Если вы усыпите меня, я буду видеть сны?

— Зависит от того, насколько глубокий вам нужен сон. Мы можем сделать так, что эти полгода пролетят как один миг. Или, если хотите, каждую секунду этих двухсот дней вы будете видеть увлекательный яркий сон.

— Кстати, а что делает большинство людей в подобной ситуации?

— Предпочитают обходиться без сновидений, а затем просыпаются с новым телом.

— Так и думал… и всё-таки, можно мне выпить перед тем, как вы подсоедините меня к какой-нибудь штуковине?

Стод Перис усмехнулся.

— Полагаю, это можно устроить. Да, кстати, хотите, мы вам вживим наркожелезы?

— Нет, спасибо. — Он даже попытался покачать головой.

— Хорошо. — Врач улыбнулся. — Договорились.

— Сма? — Она подняла брови. — Я остаюсь в сознании.

— Нисколько не сомневалась в этом…

— Ты побудешь со мной?

— Ладно. Прослежу, как ты набираешь в весе.

— Спасибо. И хорошо, что с тобой сейчас нет этого проклятого дрона. Могу себе представить его шуточки.

Наблюдая за тем, как Дизиэт танцует с очередным поклонником, он почему-то вспомнил, как несколько лет назад Шиаса Энджин водила пальчиками по его рубцам на теле. Прохладные, лёгкие прикосновения, тонкий аромат её кожи и щекочущий взмах душистых волос…

Через полгода у него будет новое тело, и старый шрам над сердцем исчезнет навсегда. Но сердце в груди останется прежним. Значит, он всё-таки потерял её. Не Шиасу, которую любил или думал, что любил… Ту, другую, настоящую, что жила в нём на протяжении долгого ледяного сна. Ему казалось — они не расстанутся до его смертного часа, но теперь он знал, что всё будет иначе, и чувствовал себя сломленным этим знанием и окончательной потерей. Расположенный на потолке прибор, осуществляющий постоянный мониторинг, зафиксировал, как из слёзных каналов бестелесного человека сочится прозрачная жидкость.

— Сколько лет Цолдрину?

— Условно говоря, восемьдесят, — ответил Скаф-фен.

— Неужели вы не можете дать ему мирно состариться?

— На кон, Закалве, поставлено немного больше, чем счастливая жизнь в отставке одного стареющего политика.

— Что? Вселенная? Жизнь — в таком виде, как мы её знаем?

— Да; в десятки, а может, и в сотни миллионов раз большее.

— Какой глубокий философский ответ.

— Ты ведь не дал этнарху Кериану мирно состариться, не так ли?

— Верно. — Тот старый хрен миллионнократно заслуживал смерти.

В переоборудованном рабочем пространстве миниотсека располагалась настоящая выставка оружия. Он вёл себя, как ребёнок в магазине игрушек; отбирая снаряжение, грузил его на поддон, который Скаффен-Амтиско направлял следом по узким проходам между оружейными пирамидами, ящиками и полками, сплошь набитыми и заставленными иглолучевыми пистолетами, лазерными винтовками, плазмопроекторами, разнообразными гранатами, эффекторами, плоскостными зарядами, пассивными и реактивными доспехами, сенсорными и охранными устройствами, полными боевыми скафандрами, ракетными ранцами и по меньшей мере дюжиной других устройств типа, которые Сма не были известны.

— Ты не сможешь утащить всю эту уйму, Закалве.

— Это всего лишь краткий список, — сообщил он ей. И, взяв с полки винтовку с укороченным стволом, показал её дрону. — Что это?

— Штурмовая винтовка, — отбарабанил Скаффен-Амтиско. — Семь четырнадцатитонных батарей, семиэлементный одиночный выстрел на сорок четыре и восемь десятых килопатронов в секунду (минимальное время стрельбы — восемь и семьдесят пять сотых секунды), максимальная очередь — семь раз по двести пятьдесят килограммов; частота — от средневидимой до высокорентгеновской.

Закалве прикинул её на руке.

— Не очень хорошо сбалансирована.

— Это её заводская конфигурация. Отодвинь назад верхнюю часть.

— Хм-м. — Закалве сделал вид, будто прицеливается. — Плазмовинтовка лучше, — и положил КРУС на место. — В любом случае, Сма, вам следует радоваться, что старики хотят вернуться. Чёрт побери, лучше заняться разведением цветов или чем-нибудь в этом роде, чем метаться по галактическим захолустьям, делая за вас грязную работу.

— О, да, — Сма кивнула, иронически улыбаясь. — Мне пришлось здорово потрудиться, убеждая тебя бросить свой цветник и вернуться к нам.

— Должно быть, я телепатически уловил чрезвычайность положения. — Он вынул из оружейной пирамиды массивное чёрное ружьё и, крякнув от натуги, еле удержал его обеими руками. — Интересно, вы стреляете из этой дуры или применяете её как таран?

— Идиранская ручная пушка, очень старая, — вздохнул Скаффен-Амтиско. — Не маши ею так; это большая редкость, можно сказать, уникальный экземпляр.

— Не удивительно. — Закалве не без труда поставил ружьё обратно и двинулся дальше по проходу. — Если поразмыслить, то, вероятно, я слишком мало требую за всю эту злосчастную эскападу.

— Ну, если ты так заговорил, то и мы могли бы спросить с тебя за… явное нарушение. Я имею в виду — за возвращение кое-кому молодости с применением нашей технологии.

— Не придирайся. Разве тебе известно, что это такое — рано состариться?

— Да, но это приложимо ко всем; а ты возвращал молодость только самым злым, одержимым жаждой власти на планете.

— У них там иерархические общества! Чего ты ещё ждала? Да и в любом случае: если бы я стал возвращать молодость всем желающим… произошёл бы демографический взрыв!

— Закалве, подобные вещи преподают в начальной школе; это часть нашей истории, часть нашего воспитания. Вот почему сделанное тобой выглядит безумным даже для школьника. Ты и есть школьник — даже не хочешь стареть. Более незрелого существа просто не существует.

— Ого! — Он внезапно остановился у открытой полки. — А это что такое? Какая красавица!

— Винтовка из разряда микровооружений, — доложил дрон. — У неё система полуразумной охраны, имеются компоненты реактивного щита, наборный ранец быстрого реагирования или антигравита… И, чтобы опередить твой вопрос, сразу скажу: эта версия для левшей… Баланс полностью регулируемый. Требуется примерно полгода тренировки, чтобы научиться пользоваться ею, так что оставь оружие в покое.

— Я и не хочу её брать, — огрызнулся Закалве, — но какое замечательное устройство, какие линии! — Он положил её обратно и взглянул на Сма. — Диззи, мне известен ваш образ мыслей, я уважаю его… Но моя жизнь — это моя жизнь. Я живу рискованно и выбираю для проживания опасные места; всегда так жил и всегда так буду жить. И все равно скоро погибну… Так зачем мне страдать от добавочного бремени в виде старения, пусть даже медленного?

— Не пытайся спрятаться за ширмой необходимости, Закалве. Ты мог бы изменить свой способ существования; от тебя вовсе не требовалось жить так, как ты живёшь… Ты мог бы присоединиться к нам; по крайней мере, жить так, как мы, но…

— Сма! — воскликнул он, резко поворачиваясь к ней. — Это годится для вас, но не для меня. Думаете, что я неправильно поступил, когда стабилизировал свой возраст? Отпущенные вам триста пятьдесят — четыреста лет вы проживёте всё до конца и умрёте своей смертью. Я могу вас понять, но меня захватывает вид, который открывается с края пропасти, и мне нравится ощущать на лице дуновение восходящего потока. Так что, рано или поздно, я всё-таки умру; и, вероятно, насильственной смертью. Возможно, даже по-дурацки, потому что так часто случается: человек избегает гибели от ядерного оружия или от руки безжалостного убийцы, а потом умирает, подавившись рыбной костью. Но смерть всем нам гарантирована.

Сма смотрела в пол, сцепив руки за спиной.

— Ладно, — уступила она, — но не забывай, кто предоставил тебе возможность любоваться этой перспективой… с края пропасти.

Закалве грустно улыбнулся.

— Да, вы спасли меня. Но вы же и не раз обманывали меня; отправляли — нет, ты послушай — отправляли меня на эти дурацкие задания, где я оказывался совсем не на той стороне, на которой предпочёл бы оказаться. Вы поручали мне воевать ради некомпетентных аристократишек, которых я бы с удовольствием передушил собственными руками, отправляли на войну, не поставив в известность, что вы поддерживаете обе противоборствующие стороны. Вы наполняли мне яйца чуждым семенем, которое я должен был впрыснуть в какую-то чёртову самку… А сколько раз я был на волосок от смерти по вашей милости?.. — Он прислонился к шкафчику, заполненному, как значилось на табличке, древним пулевым оружием. — Но хуже всего, когда вы переворачиваете эти проклятые карты вверх тормашками.

— Что? — озадаченно переспросила Сма.

— Переворачиваете карты вверх ногами, — повторил он. — Ты хоть представляешь, как это раздражает и как это неудобно, когда ты должен добраться до какого-то места и обнаруживаешь, что его координаты не совпадают с теми, которые обозначены на карте?

— Закалве, я понятия не имела, что тебе приходится сталкиваться с такими трудностями. Позволь мне принести извинения от себя лично и от имени всего Сектора Особых Обстоятельств; нет, от всей Резидентуры; нет, от всей Культуры; нет, от имени всех разумных видов.

— Сма, безжалостная ты стерва, я же серьёзно говорю!..

— Нет, по-моему, даже и не пытаешься. Карты…

— Но это правда! Их переворачивают вверх ногами!

— Значит, — Дизиэт тряхнула головой, — для этого должна быть причина.

— Какая?!

— Психология, — хором ответили Сма и дрон.

— Два скафандра? — удивилась Сма, когда Закалве заявил ей, что окончательно занялся подбором снаряжения.

Скаффен-Амтиско рядом с ними не было, робот счёл, что есть вещи более интересные, чем наблюдение за мальчишкой, покупающим игрушки. Закалве услышал в голосе Дизиэт нотки подозрительности и поднял взгляд.

— Да, два скафандра. Ну и что?

— Их можно применять для заточения кого-нибудь, учти, мне это известно. Они служат не только для защиты.

— Сма, если я вытаскиваю этого парня из стана врагов без какой-либо помощи с вашей стороны, потому что вы должны оставаться непричастными ко всей этой истории и выглядеть чистенькими, то мне требуются кое-какие средства для выполнения этой задачи. И в число этих средств входят именно скафандры СИТ.

— Один, — твёрдо заявила Сма.

— Сма, неужели ты мне не доверяешь?

— Один.

— Чёрт с тобой! — Он вытащил из кучи снаряжения только один скафандр.

— Шераданин, — Сма внезапно заговорила примирительным тоном. — Вспомни, нам нужно, чтобы Бейчей… работал не за страх, а за совесть, а не просто присутствовал. Именно поэтому мы и не можем заменить его дублем, именно поэтому мы и не можем модифицировать его рассудок…

— Сма, вы отправляете меня модифицировать его рассудок.

Дизиэт выглядела немного смущённой:

— Кстати, Шераданин, э… какие у тебя, собственно, планы? Как ты собираешься добраться до Бейчея?

Закалве вздохнул:

— Я собираюсь заставить его… В общем, старик захочет явиться ко мне.

— Как ты этого добьёшься?

— Всего одним словом.

— Словом?

— Ну, именем.

— Каким, твоим?

— Нет, моё имя полагалось сохранять в тайне, когда я служил советником Бейчея, но к этому времени слухи о нём должны просочиться. Нет, моим — слишком опасно. Я воспользуюсь другим именем.

— Ага. — Сма выжидательно посмотрела на него, но он вернулся к куче снаряжения на полу.

— Бейчей в этом… как его? в университете, верно? — спросил он, не оборачиваясь к Сма.

— Да, в архивах, почти безвылазно. Но архивов много, и всегда присутствует охрана.

— Ладно, — решительно произнёс Закалве. — Если хочешь помочь, то постарайся найти что-нибудь очень нужное этому университету.

Сма пожала плечами.

— Как насчёт денег?

— Этим я сам займусь… — Он умолк и бросил на неё подозрительный взгляд. — Мне предоставят уйму средств, не так ли?

— Неограниченные расходы, — кивнула она.

— Чудесно, — улыбнулся Закалве. — Тонна платины? Мешок алмазов? Собственный банк?

— Ну, более-менее… да, пожалуй, собственный банк, — подтвердила Сма. — Со времени последней войны мы создали нечто под названием «Авангард» — торговую империю. Именно оттуда будут поступать средства.

— Ну, я, конечно, попробую предложить университету деньги; но было бы лучше, если бы мы могли заинтересовать их какой-то более реальной вещью.

— Хорошо, — кивнула она, а затем показала на боевой скафандр. — Как ты назвал эту штуку?

— А-а, это скафандр СИТ.

— Да, скафандр СИТ; именно так ты и сказал. Но я знаю всю номенклатуру, а такого сокращения никогда раньше не слышала. Что оно означает?

— Скафандр «сам иди туда», — усмехнулся он.

Два дня спустя они встретились в ангаре «Ксенофоба». Закалве, обнажённый по пояс, упаковывал снаряжение в капсулу, которая должна была доставить его на планету, где находился Цолдрин Бейчей; скоростной трёхместный модуль будет болтаться в атмосфере планеты, сам же «Ксенофоб» останется ждать в космическом пространстве.

— Ты убеждён, что не хочешь взять с собой Скаффена-Амтиско?

— Абсолютно убеждён; оставь его при себе.

— А какого-нибудь другого дрона?

— Нет.

— А управляемый нож?

— Дизиэт, нет! Мне не нужен ни Скаффен-Амтиско, ни что-либо подобное ему, возомнившее, будто оно может самостоятельно думать.

— Эй, — возмутился дрон, — ты говоришь так, словно меня здесь нет.

Закалве строго посмотрел на дрона:

— Ты уверен, что фабрика не возвращала на переделку номер твоей партии?

— Лично я, — высокомерно заявил Скаффен-Ам-тиско, — никогда не мог понять, как можно серьёзно относиться к чему-либо, состоящему на восемьдесят процентов из воды.

— В любом случае, — оставила без внимания их пикировку Сма, — тебе известны все материалы, да?

— Да, — устало ответил Закалве.

Его мускулы бугрились под загорелой кожей, когда он, наклонившись, закреплял в капсуле плазмовинтовку. Сма тихонько вздохнула.

— Ты знаешь, с кем нужно связаться? И кто занимает ключевые посты?

— … И что делать, если мои кредитные средства будут внезапно аннулированы? Да, разумеется.

— Когда ты вытащишь его, то направишься…

— В очаровательную солнечную систему Им-прен, — нарочито произнёс он бесстрастным тоном, — где проживают дружелюбные, соблюдающие нейтралитет туземцы.

— Закалве, — Сма вдруг подалась к нему и, заключив его лицо меж ладоней, крепко поцеловала в губы. — Надеюсь, что все сработает.

— Я тоже, как ни странно, — проговорил он, отвечая на поцелуй Сма. Она поспешно отступила. Закалве усмехнулся:

— Э… в один прекрасный день, Дизиэт… Сма покачала головой:

— Только если я буду без сознания или мертва, Шераданин.

— Значит, я всё же могу надеяться? Дизиэт шлёпнула его по спине.

— В путь.

Он наконец облачился в бронированный боевой скафандр и надвинул шлем.

— Только гарантируй, что вам известно, где…

— Мы знаем, где она, — заверила Сма. Он посмотрел ей в глаза

— Я отправляюсь. Ещё увидимся, если повезёт. — И шагнул в капсулу.

— Будь осторожен.

При свете двух лун и тускнеющего солнца перед ним белело покрытое инеем плато. На горизонте угадывался древний полупустой город, где теперь жил Цолдрин Бейчей.

— Ну, — вздохнул он и поднял взгляд на ещё одно чужое небо. — Вот мы и снова взялись за старое.

Глава VIII

Человек стоял на краю небольшого отрога, глядя, как поток серовато-коричневой воды, вздымая фонтаны брызг, обнажает корни огромного дерева. Дождь затруднял видимость и уже насквозь промочил форму, превратив из серой в тёмно-коричневую. Отличная, хорошо подогнанная форма, но дождь и грязь низвели её до хлопавшей на ветру тряпки. Дерево накренилось и упало, обдав его брызгами грязи. Он отступил на шаг и запрокинул голову к тускло-серому небу, давая струям дождя смыть грязь с лица. Огромное дерево перегородило грохочущий поток, и часть воды хлынула через отрог, заставив человека отступить ещё дальше, к грубой каменной стене, которая протянулась до маленького некрасивого коттеджа на вершине холма. Он постоял, наблюдая за вздувшейся рекой — как та вгрызается в маленький перешеек. Затем отрог рухнул, дерево сползло в реку, потеряло свой якорь по эту сторону реки, и его закрутило, завертело и унесло на плечах катившихся волн в залитую водой долину. Человек в форме бросил взгляд на корни огромного дерева, что торчали из земли, словно оборвавшиеся тросы, а затем, тяжело ступая, пошёл к маленькому коттеджу. Обойдя его кругом, распахнул дверь. Стул, к которому он её привязал, замер в шатком равновесии у комода, и, когда она дёрнулась, ножки подогнулись, она упала и ударилась головой о каменные плиты пола.

Хлюпая сапогами, он подошёл и поднял её вместе со стулом, пинком отбросив в сторону осколок разбитого зеркала. Женщина, обмякнув, повисла на верёвках, но он не сомневался, что она прикидывается. Он перетащил пленницу в центр комнаты, стараясь держаться подальше от её головы: ранее, когда он привязывал её, она боднула его в лицо, чуть не сломав ему нос.

Затем он направился к маленькой кровати у стены и тяжело упал на неё. Постель была грязной, но он слишком устал, чтобы обращать внимание на такие пустяки..

Он прислушивался к тому, как барабанит по крыше дождь, как воет за окнами ветер, как звучно падают на каменные плиты капли дождя, просачиваясь сквозь щели крыши. Не слышится ли шум вертолётов?.. Правда, он лишился рации и к тому же не был уверен, что вертолёты знают, где его искать. Штабной автомобиль — неплохой ориентир, но машина исчезла, её смыло коричневым разливом реки. Вероятно, поиски займут не один день. Закрыв глаза, он почти мгновенно начал засыпать, но воспоминания тут же заполнили его разум мрачными образами потопа и поражения. Он потёр лицо, забыв, насколько грязны его руки, и некоторое время усиленно моргал, стараясь избавиться от песчинок, попавших в глаза. Женщина продолжала притворяться, что ещё не пришла в сознание. Не было ни сил, ни желания подойти и врезать ей как следует. Да и глупо было бы вымещать на ней злость за своё поражение. Избиение любого отдельно взятого индивида — не говоря уже о беспомощной, косоглазой женщине — жалкая попытка отомстить за разгром армии.

Она драматически застонала, и он с отвращением отвёл взгляд. Когда же снова посмотрел в её сторону, то встретил взгляд, полный ненависти. Косила она лишь немного, но это несовершенство раздражало его, пожалуй, больше, чем следовало. Если её вымыть и прилично одеть, подумал он, она могла бы выглядеть почти миловидной. Но сейчас на ней была старая зелёная шинель, вымазанная в грязи, а её испачканное лицо почти полностью скрывал воротник и длинные спутанные волосы. Она странно задвигалась на стуле, словно пыталась почесать об него спину. Он не мог решить, пробовала ли она на прочность связывавшие её верёвки… или же её просто донимали блохи.

Вряд ли её подослали в качестве убийцы; почти наверняка она действительно служила там, где носили такое обмундирование, какое было на ней, — во вспомогательных частях. Вероятно, оказавшись брошенной на произвол судьбы при отступлении, она бродила тут, слишком напуганная или гордая, чтобы сдаться, пока не увидела застрявший в выбоине штабной автомобиль. Её попытка покушения на него была смелой, но смехотворной: только благодаря чистому везению она убила одним выстрелом его шофёра; вторая пуля лишь оцарапала его висок. Тогда она, отбросив разряженную винтовку, прыгнула на него с ножом.

Ошеломлённый нападением, он упал в пространство между передним и задним сиденьями и был не в состоянии провести хороший свинг. Эта нелепая, неуклюжая возня с ней в тесной кабине показалась ему символичной — точно так же и его армия увязла в нынешней неразберихе. У него хватило сил, чтобы оглушить её нокаутирующим ударом, но взять на себя управление он не успел. Автомобиль врезался в бетонный остров и опрокинулся, выбросив их обоих на выщербленную серую поверхность дамбы.

Женщина без чувств упала на бетон; он же обернулся и увидел, как машина со скрежетом сползла с пандуса, сорванная вздымавшимся коричневым потоком, и почти сразу же утонула. Он повернулся к ней, испытывая сильное искушение хорошенько пнуть её в бок. Вместо этого он толкнул ногой нож, и тот, вертясь, улетел в реку.


— Вы не можете нас победить.

— Что-что? — переспросил он, очнувшись от задумчивости.

— Мы победим, — заявила она, яростно дёрнувшись вместе со стулом и стукнув его ножками по каменному полу.

«И зачем я привязал эту дурёху к стулу? »

— Возможно, ты права, — устало ответил он. — В данный момент нам приходится туго. Легче тебе от этого?

— Тебя ждёт смерть. — Женщина сверлила его взглядом.

— Определённо, точней не скажешь.

— Мы непобедимы. И мы никогда не сдадимся.

— Ну, в былые времена вас побеждали не раз. — Он вздохнул, вспоминая историю этого местечка.

— Нас предавали! — выкрикнула женщина. — Наша армия ни разу не потерпела поражения; нас…

— Да, знаю, вам всё время норовили воткнуть нож в спину.

— Да! Но дух наш никогда не погибнет. Мы…

— А, заткнись! — буркнул он, скидывая ноги с постели и поворачиваясь лицом к женщине. — Я уже слышал всё это дерьмо. «У нас украли победу», «нас подвёл народ», «СМИ были против нас». Дерьмо… -

Он провёл рукой по мокрым волосам, — Только очень молодые или очень глупые думают, будто войны ведут только военные. Как только новости начинают разноситься быстрее гонца на лошади или сообщения, привязанного к птичьей ноге, воюет уже вся страна, нация… В таких делах все решает дух, воля, а не злое бурчанье. Проиграли, так проиграли. Нечего из-за этого скулить. Вы бы и на этот раз проиграли, если б не этот долбаный дождь. — Он поднял руку, останавливая женщину, уже набравшую воздуха в лёгкие. — И, нет, я не верю, что Бог за вас.

— Еретик!

— Спасибо.

— Надеюсь, твои дети умрут! Медленной смертью!

— Хм-м, — задумчиво произнёс он. — Не уверен, что такое проклятие по отношению ко мне имеет смысл, разве что с дальним прицелом. — Он рухнул обратно на постель; похоже, только в это мгновение до него дошёл смысл сказанного ею. — Дерьмо! Вас должно быть обрабатывают с младых ногтей; такое от любого страшно слышать, не говоря уж о женщине.

— Наши женщины храбрее, чем ваши мужчины, — последовал презрительный ответ.

— И тем не менее, вы размножаетесь. Полагаю, вам выбирать не приходится.

— Чтоб твоим детям страдать и умереть страшной смертью! — раздался пронзительный вопль.

— Ну, если ты действительно испытываешь такие чувства, — вздохнул он, усаживаясь на койке, — то я не могу пожелать тебе ничего худшего, чем остаться именно такой долбаной дурой, какой ты явно была с рождения.

— Варвар! Неверный!

— У тебя скоро иссякнут бранные слова; я бы советовал их поберечь — ещё могут понадобиться.

— Мы вас сокрушим!

— Да сокрушён я уже, сокрушён, — лениво отмахнулся он. — А теперь отстань.

Женщина завыла, изо всех сил тряся стул.

Наверное, подумал он, мне следует поблагодарить судьбу за эту возможность освободиться от ответственности. Я устал от бесчисленных рапортов и докладов, в которых говорится об одном и том же: какие-то части попали в окружение, какие-то отступают с жизненно важных позиций, какие-то просто бегут куда глаза глядят, какие-то ещё держатся, но требуют подкрепления, грузовиков, танков, плотов, продовольствия, радиостанций… С какого-то момента он ничего больше не мог сделать, а рапорты продолжали поступать, складываясь в одноцветное мозаичное панно, изображавшее гибель его армии. Правда, для этого процесса на самом деле не требовалось никаких вражеских сил. И он, и армия под его командованием воевали исключительно со стихией. Сначала дожди, потом этот оползень, отрезавший их от остальной штабной колонны…

Не пытался ли он сделать слишком много? За последнюю неделю ему удалось поспать в общей сложности часов десять — не это ли обстоятельство ослабило его способность здраво оценивать ситуацию? А может, наоборот, он вообще спал зря, и эти десять часов бодрствования оказали бы решающее влияние на события?

— Надеюсь, ты умрёшь! — провизжала женщина. Он, нахмурясь, посмотрел на неё: может, вставить ей в рот кляп?

— Ты уже колеблешься, — заметил он. — Минуту назад ты кричала, что меня ждёт смерть. — И снова повалился на постель.

— Ублюдок! — Она смачно сплюнула.

Неожиданная мысль заставила его вздрогнуть: он был таким же пленником здесь, как и женщина, привязанная к стулу. А её плевок — ничто по сравнению с тем потопом, что захлёстывал сейчас отлаженную до последнего винтика военную машину, на создание которой ушло два года.

Зачем, зачем он привязал её именно к стулу? Не пытался ли он сделать случай и судьбу лишними, злоумышляя против самого себя? Стул привязанная к стулу девушка… примерно того же возраста, может, чуть постарше… почти такая же хрупкая фигура, которую скрывала бесформенная шинель… Он мотнул головой, отгоняя воспоминание.

— Ублюдок! — Она плюнула ещё раз и шумно завозилась, пытаясь избавиться от пут.

— Да заткнись же ты, — устало произнёс он, зная, что прозвучало это не очень убедительно, но он был не в состоянии сделать тон более повелительным и властным.

Как ни странно, она замолчала. Иногда он жалел, что ни во что не верит. Возможно, вера в богов помогла бы ему сейчас, когда всё обернулось против него, и каждый следующий шаг грозил гибелью. Как было бы утешительно думать, что всё предрешено, предопределено, уже записано и расписано, и ты лишь переворачиваешь страницы какой-то великой книги…

(Возможно, у тебя никогда не будет шанса написать собственную историю — интересно, каким именем ты намеревался её подписать, с мрачной усмешкой подумал он.)

— Вы проигрываете! Уже проиграли это сражение, разве не так?

Очень не хотелось отвечать, но тогда она истолкует это как признак слабости и продолжит донимать его.

— Какая необыкновенная проницательность, — вздохнул он, — ты напоминаешь мне тех, кто планировал эту войну — таких же косых, глупых и консервативных.

— Я не косая! — захлебнулась она рыданием.

Грязные длинные волосы скрывали её лицо, руки находились почти на уровне пола — настолько сильно она согнулась в плаче. Подойти утешить её? Или вышибить кулаком мозги? Всё что угодно — лишь бы прекратить издаваемый ею шум…

— Ладно, ладно, ты не косая, извини. Он надеялся, что его слова прозвучали убедительно, и женщина, наконец, успокоится.

— Я не нуждаюся в твоём сочувствии, просто у меня… небольшой дефект, и… и он не помешал призывной комиссии признать меня годной.

«А также стариков и детей», — подумал он, машинально наблюдая за тем, как она пытается вытереть лицо об отворот шинели. Не задумываясь над своими действиями, он поднялся, оторвал лоскут от простыни и направился к ней.

Раздался пронзительный крик — вероятно, она решила, что её хотят задушить. Едва тряпка коснулась её лица, женщина обмякла.

— А теперь высморкайся.

Он с силой вытер ей нос, так что она завопила от боли, а потом отбросил тряпку в угол. Отвернувшись, встал у полуоткрытой двери — посмотреть на дождь, затем настежь распахнул её.

«Его сподвижники!» Проклятье, из них только Рогтам-Бар был достоин доверия, но он имел слишком незначительный чин, поэтому Закалве не мог передать ему командование. Что касается его самого, то устоявшаяся структура, в которую ему пришлось внедриться, была насквозь поражена коррупцией, и окружение состояло из беспомощных пустоголовых кретинов. Во всяком случае, он оставил им не так уж и много: несколько безумных планов, которые вряд ли будут когда-нибудь осуществлены, намерение применить оружие, на первый взгляд явно не подходящее к данной ситуации. А сколько всего ещё оставалось в голове — в том месте, куда, насколько ему было известно, не заглядывали даже его хозяева. Впрочем, они не делали этого исключительно из-за своих, весьма странных и исковерканных представлений о порядочности, а отнюдь не из-за неспособности…

Он совсем забыл о присутствии женщины у себя за спиной, не слышал её голоса, не обращал внимания на шум, свидетельствовавший о её безуспешных попытках освободиться.

Двери коттеджа он распахнул настежь, но при таком сильном дожде невозможно было разглядеть что-либо даже на близком расстоянии. Зато он снова увидел стул… потом перед ним возникло видение корабля, который не был кораблём… Что это за человек, с двумя тенями? Возможно, это следует определить как некую концепцию — стремление выжить, приспособив для этой цели все, до чего можно дотянуться, а затем удалить, добавить, разбить и создать тот конкретный набор клеток, который мог существовать, двигаться и принимать решения. Почему бы не свести все достижения и победы к единственному стремлению выжить?

Потребность и метод — вот что помогало ему выживать. Потребность победить все и вся, что противилось его жизни. А метод… очень просто: приспособить материалы и людей для выполнения поставленной задачи. Все являлось оружием, и умение обращаться с ним, находить его, выбирать, из какого именно удобнее целиться и стрелять, — такое умение дорого стоит.

Стул и корабль, который не был кораблём, человек с двумя тенями и…

— Что ты собираешься со мной сделать? — Голос женщины дрожал.

Надо же, она всё ещё здесь?

— Не знаю…

Женщина смотрела на него расширившимися от ужаса глазами, казалось, она набирала в лёгкие воздух для новых воплей.

— Пожалуйста, не надо, не надо этого делать!

Она скрючилась на стуле, лицо склонилось к самым коленям, и женщина жалобно смотрела на него снизу вверх.

— Чего делать? — недоумевал он.

Пожав плечами, он принялся описывать круги по комнате. Когда же они явятся за ним? Услышали ли они его сообщение по рации после того, как оползень отрезал их от основной штабной колонны? Правильно ли он нажимал кнопки и крутил ручки на этой штуковине? А может быть, его уже считают погибшим? Почему-то эта мысль не вызвала у него никакого беспокойства.

— Если ты собираешься меня убить, сделай это быстро.

Почему она то и дело прерывает его размышления?

— Вообще-то я не собирался поступать подобным образом, но если ты будешь продолжать скулить, я передумаю.

— Ненавижу тебя! — Наверное, это единственное, что владело её мыслями.

— Я тоже тебя ненавижу.

Женщина снова заплакала, но теперь ещё громче. Он смотрел сквозь пелену дождя и видел «Стабериндо».

Поражение, поражение — шелестел дождь; танки, тонущие в грязи, полки, сдающиеся без боя — все распадается на куски. И эта глупая женщина с сопливым носом… Смешно, просто смешно.

— Ты знаешь, кто я?

Ему только сейчас пришло в голову, что она пыталась его убить только потому, что он ехал в большой машине. Откуда ей знать в лицо главнокомандующего армии противника?

— Что? — подняла голову женщина.

— Ты знаешь, кто я, знаешь моё имя или звание?

Недоуменный взгляд, пожатие плечами… Он отвернулся от сплошной стены дождя, словно от надоевшего старого приятеля, пересёк комнату и снова повалился на постель. У правительства происшедшее определённо не вызовет восторга — ведь он столько наобещал: земли, деньги, престиж, власть! Оно наверняка расправится с ним, если его не успеют вытащить. Победа была бы победой правительства, но поражение будет приписано только ему. Он пытался внушить себе, что, по большей части, он побеждал. И знал, что это правда, но лишь мгновенья поражений, моменты паралича заставляли его задуматься, а затем попытаться соединить ткань его жизни в одно целое. Именно тогда его мысли возвращались к линкору «Стабериндо»…

На этот раз поражение носило безличный характер. Он командовал армией, он был ответственным перед правительством, и оно могло снять его; значит, в конечном счёте он и не отвечал за поражение; отвечало правительство. Он никогда прежде не сталкивался с вражескими предводителями, ему были известны только их обычные тактические приёмы, схемы, а также способы наращивания сил и средств. Все это несколько умаляло его вину.

Теперь он завидовал обычным людям — они родились, выросли и достигли зрелости вместе с окружавшими их друзьями и знакомыми, жили заурядной жизнью, а под старость впадали в маразм и умирали довольные всем, что уже ушло. Неужели ему надоело напрягать ткань жизни или судьбы и захотелось быть мелким, незначительным, лишённым авторитета и влиятельности?

Будь я морской птицей… но как ты можешь быть ею? Представь, что твой мозг — крошечный и глупый, тебе нравятся полусгнившие рыбьи потроха, ты любишь выклёвывать глаза у мелких зверюшек… Такая участь тебя устраивает? А если ты мечтаешь о полёте, то это может оценить только прикованный к земле человек, жаждущий стать птицей. Если ты хочешь быть морской птицей, то заслуживаешь подобный выбор.

— Хорошая компания — обозный вождь и обозная девка! Но вам следовало бы привязать её к койке…

Он вздрогнул, и рука нащупала кобуру на поясе.

Кирайф Сокрофот Рогтам-Бар стоял на пороге, стряхивая с плаща капли дождя. Он выглядел на удивление бодрым, несмотря на то, что не спал уже несколько дней.

— Бар!

Заключив друг друга в объятия, они радостно засмеялись.

— Он самый, генерал Закалве. Не хотите ли присоединиться ко мне? У меня тут похищенная машина…

— Что? — Он распахнул дверь и неподалёку увидел большой, облепленный грязью грузовик-амфибию.

— Это же их машина! — Рассмеявшись, он почувствовал, что у него на глаза навернулись слёзы. Рогтам-Бар печально вздохнул.

— Боюсь, что так. К тому же они хотят её вернуть.

Фраза вызвала новый взрыв смеха.

— Да, кстати, правительство ушло в отставку.

— Из-за всего этого?

— Должен сказать, у меня сложилось именно такое впечатление. Думаю, оно несколько увлеклось, обвиняя вас в неправильном ведении этой идиотской войны и даже не замечает, что народ на вашей стороне. — Рогтам-Бар улыбнулся. — Да, эта ваша бредовая идея — установить топ-заряды на водохранилище Маклин… представляете, она сработала! Вода хлынула через край, плотину, правда, не прорвала, судя по сообщениям разведки, но… перехлестнула, я правильно выразился? Так или иначе, в долину устремилось слишком много воды и смыло большую часть Высшего командования пятой армии, не говоря уж о самой армии — судя по количеству тел и палаток, проплывавшим мимо наших окопов за последние несколько часов… А мы-то считали вас безумцем, оттого что вы таскали за собой всю неделю того гидролога. Как бы там ни было, уже ходят слухи о завершении кампании. — Он окинул взглядом собеседника. — Если вам поручат вести переговоры о мире, следует хотя бы переодеться… Генерал, что у вас за вид? С кем это вы возились в грязи?

— Только со своей совестью.

— В самом деле? И кто победил?

— Это был один из тех редких случаев, когда насилие ничего не решает.

— Сценарий мне известен, обычно я мысленно проигрываю его, когда решаю — открывать следующую бутылку или нет. — Бар кивнул на дверь. — После вас, — и протянул большой зонтик: — Пожалуйста, генерал. Да, а ваша подруга?

Женщина смотрела на них круглыми от ужаса глазами. Он усмехнулся.

— Берём её с собой.

— Вы возьмёте зонтик, а я — её. — Рогтам-Бар весело посмотрел на женщину, коснувшись козырька фуражки. — В буквальном смысле, сударыня.

Женщина пронзительно завизжала. Бар поморщился.

— Часто она это делает?

— Да, и поосторожнее с ней. Она чуть не разбила мне нос. Так я иду в машину?

— Конечно.

Он, насвистывая, исчез за пеленой дождя.

— Неверный ублюдок! — завопила женщина, когда Бар приблизился к ней со спины.

— Тебе повезло. Обычно я автостопщиков не подвожу.

Он поднял стул вместе с женщиной и отнёс к машине, где свалил на заднее сидение. Она вопила, не переставая.

— Красотка всё время так шумит? — поинтересовался Бар, когда впереди замаячил сторожевой пост, свидетельствовующий об окончании путешествия.

— В основном.

— Так не услышишь и собственных мыслей! Он грустно улыбнулся в ответ.


После заключения мира его понизили в звании. Отбыл он в том же году, но, похоже, Культура не проявляла особого недовольства его действиями.

Глава 7

Город был построен на дне каньона, что, петляя, тянулся через пустыню — рваный шрам на теле планеты. Вид сверху завораживал: ошеломляющая путаница зданий, акведуков, улиц, террас, лестниц, водостоков и железнодорожных линий. Город казался странно-тихим и неподвижным, он производил впечатление лишённого сил и энергии существа, после долгих поисков нашедшего наконец укрытие в этом каньоне.

Наблюдатель упорно прислушивался и наконец уловил доносившийся непонятно откуда странный звук. Обшаривая взглядом закатное небо, он разглядел рябившее серое пятно — птицы. Это они, планируя над хаотичным скоплением террас, лестниц, зигзагообразных дорожек, являлись источником странного хриплого крика.

Уже наступил холодный осенний вечер, и воздух заметно посвежел. Он снял боевой скафандр и убрал его в капсулу, которая спустя мгновение автоматически зарылась в песок. Теперь на нём был мешковатый костюм неяркой расцветки, такая одежда снова стала здесь популярной. Он усмехнулся своим мыслям: надо же, отсутствовать ровно столько, сколько понадобилось моде, чтобы она описала полный круг. Разумеется, ни о каком суеверии не могло быть и речи, но совпадение странно забавляло его. Он надел тёмные очки, взял скромный саквояж, перекинул через руку сильно поношенный плащ и зашагал вниз по склону в город, что носил имя Солотол, и где находился сейчас Цолдрин Бейчей.


«… пещеры, естественные и искусственные, разбросаны по скальным стенам каньона почти в таком же изобилии, что и здания на склонах. Там находятся многие из старых гидроэлектрических источников энергии. Некоторым мелким фабрикам и мастерским, скрывающимся в этих пещерах, удаётся выжить, используя их…» — сообщала бегущая строка на экране, установленном в холле гостиницы.

— Добрый вечер, сударь. Чем могу помочь?

— Не мог бы я снять два верхних этажа? Портье выглядел сбитым с толку:

— Прошу прощения, сударь?

— Два верхних этажа — к сожалению, я не забронировал их.

— Два…

— Не комнату, не номер, не апартаменты, не этаж, а два этажа — но не любые, а именно верхние. Если у вас есть постояльцы, занимающие там номера, то предоставьте им другие — я оплачу их счета вплоть до этого дня.

— Понимаю. — Казалось, портье, не был уверен, насколько серьёзно надо относиться к столь странному клиенту. — И на какой срок думаете остановиться у нас?

— На неопределённое время. Плачу за месяц вперёд. Вы получите перевод завтра к обеду. — Он открыл саквояж и вынул оттуда внушительную пачку денег. — За первую ночь я плачу наличными.

— Не могли бы вы заполнить вот эту карточку?

— Разумеется. Мне также нужен лифт для личного пользования и доступ на крышу.

— Э… Безусловно. Понимаю. Подождите минутку, — и портье отправился к управляющему.

Через четверть часа все дела были улажены. Он договорился о скидке, а затем заключил отдельное соглашение об оплате за использование лифта и крыши, что вернуло сделку к прежней сумме — просто ему нравился процесс — торговаться.

— Ваше имя?

— Меня зовут Стабериндо.


Он выбрал угловой номер, откуда открывался вид на город. Заказал несколько блюд и, толкая перед собой сервировочный столик, обошёл все комнаты на этаже, открывая дверцы шкафов и шкафчиков, изучая узор на коврах и обивке мебели, то и дело посматривая на крошечный сенсор, который мог мгновенно сообщить ему о наличии подслушивающих устройств и приборов наблюдения.

Остановившись у одного из окон, рассеяно помассировал то место на груди, где когда-то был шрам.

— Закалве? — услышал он тоненький голосок.

Он опустил взгляд и вынул из нагрудного кармана нечто, похожее на бусину. Прицепив её к уху, снял тёмные очки и положил их в карман.

— Да?

— Это я, Дизиэт. С тобой всё в порядке?

— Да, нашёл, где остановиться. — Он нажал кнопку, и шторы закрылись.

— Послушай, есть кое-что интересное для тебя! Три тысячи лет назад здесь жил парень, великий поэт, он писал свои стихи на вощёных деревянных табличках. Ему принадлежит цикл из ста поэм, которые, естественно, он тоже записал на табличках. Затем поэт решил стать скульптором и для восковой модели расплавил воск с девяноста восьми табличек — исключая первую и последнюю. А затем по этой модели создал бронзовую статуэтку, которая сохранилась до нашего времени.

— Сма, зачем ты мне это рассказываешь?

— Погоди, в своё время мы делали голограмму этой статуэтки и обнаружили на ней следы воска.

— И это был не тот воск!

— Точно, он не совпадал с тем, что имелся на сохранившихся табличках. Мы ещё кое-что выяснили — настоящая детективная история! Интересующий нас парень впоследствии стал монахом, а закончил свои дни аббатом одного из монастырей. За то время, что он возглавлял этот монастырь, к обители сделали пристройку, где он любил часто уединяться. Кстати, у этого здания двойные стены. Догадываешься, для чего?

— Замуровывать непослушных монахов?

— Вощёные таблички! Поэмы! — заорала Сма, затем добавила тише: — Ну, большинство из них. В монастыре уже несколько веков никто не живёт и, похоже, какой-то пастух, разжигая у стены костёр, расплавил три или четыре таблички. Но остальные — целы!

— И это хорошо?

— Закалве, это же величайшее сокровище! Джарнасмолскому университету, где обретается твой дружок Бейчей, принадлежат знаменитая бронзовая статуэтка и две сохранившиеся таблички. Они что угодно отдадут, лишь бы заполучить остальные! Ну, как? Здорово, правда?

— Ну, вроде сойдёт.

— Чёрт тебя подери, Закалве, и это всё, что ты можешь сказать?

— Диззи, удача, подобная этой, всегда длится недолго.

— Не будь таким пессимистом.

— Ладно, не буду, — вздохнул он.

Дизиэт фыркнула, затем произнесла холодно:

— Мы скоро улетаем. Спокойной ночи.


Когда совсем стемнело, он включил на полную мощность обогреватели и открыл все окна. Много времени ушло на то, чтобы проверить на прочность балконы, водосточные трубы, карнизы и всевозможные выступы. Убедившись, наконец, в том, что он ничего не упустил при осмотре, таинственный постоялец вернулся к себе на этаж.

Стоя на балконе, он держал на уровне груди чашу с курящимся наркотиком; время от времени подносил её к лицу и делал глубокий вдох.

Перед ним, подобно раскрытой книге, лежал уснувший город.

Господи, сколько он видел разных городов, — и все они были похожи и одновременно разительно отличались друг от друга! Но общих черт было больше — возможно, потому, что его направляли на вполне конкретные планеты, ведь он был существом, приспособленным к определённым типам планет и обществ, и, главное, приспособленным к определённым типам военных действий.


Солотол — город, где лестницы и мостовые проложены по изящным висячим мостам и древним каменным аркам, что переброшены через реки и дороги. Железнодорожные пути переплетаются и разбегаются, заворачивая в туннели…

Он сидел на постели, завтракая, время от времени бросая взгляд на экран, где демонстрировался рекламный ролик «Добро пожаловать в Солотол», когда раздался телефонный звонок.

— Закалве? — это был голос Дизиэт.

— Вы ещё здесь?

— Готовимся покинуть орбиту.

— Ну, меня ждать не надо. — Он пошарил в кармане пижамы и вынул бусину. — И почему по телефону? Эта штуковина не работает?

— Нет, проверяем подключение к телефонной сети.

— Прекрасно. Это все?

— Мы уточнили местоположение Бейчея. Сейчас он в четвёртом корпусе университета, в библиотеке. Это под городом, на глубине ста метров — вполне надёжное место, прекрасно охраняется.

— А где он живёт?

— В апартаментах куратора, они сообщаются с библиотекой.

— Бейчей когда-нибудь выходит на поверхность?

— Насколько нам известно, нет. Он тихонько присвистнул.

— Ну, это может стать проблемой… а может, и нет.

— А как твои дела?

— Отлично. Жду, когда откроются офисы, я оставил сообщение на автоответчике с просьбой позвонить мне. А потом начну вызывать суматоху.

— Тут не должно возникнуть трудностей. Всем даны необходимые инструкции. Если возникнут осложнения, свяжись с нами.

— А насколько велика эта корпорация, я имею в виду «Авангард»?

— Достаточно велика.

— И всё-таки?

— Ну, покупать острова или страны мы не рекомендуем, но в остальном делай что хочешь. Только достань нам Бейчея. Быстро.

— Ладно. Пока.

Едва он положил трубку, телефон зазвонил снова.

— Господин… Стабериндо?

— Да.

— Доброе утро. Моя фамилия Кьяплор, я из…

— А, юрист…

— У меня имеется телеграмма, на основании которой я предоставляю вам полный доступ к деньгам и ценным бумагам «Авангарда».

— Знаю. Вас это устраивает?

— Это беспрецедентная степень индивидуальных полномочий. Правда, политика «Авангарда» никогда не была стандартной.

— Хорошо. Прежде всего мне нужно достаточное количество средств, чтобы снять на месяц два этажа «Эксцельсиора». Впоследствии я собираюсь приобрести ещё кое-что.

— Например?

Он вытер губы салфеткой.

— Ну, для начала, скажем, улицу.

— Что? Улицу?

— Да, где-нибудь недалеко от центра города. Не очень длинную. Вы сможете подыскать мне её как можно быстрее?

— Э… да, непременно, мы начнём сегодня же. Я…

— Через два часа я позвоню в ваш офис, к тому времени, пожалуйста, постарайтесь удовлетворить мою просьбу.

— Два часа? Ну… э…

— Пусть этим займутся ваши лучшие сотрудники.

— Да.

— Итак, увидимся через пару часов.

— До свидания.

Он снова включил звук.

«… за последние две сотни лет было воздвигнуто очень мало новых зданий, поэтому Солотол с полным правом можно назвать музеем. Три университета, расположенных в центре, несколько оживляют размеренную городскую жизнь, но общий вид города, как утверждает большинство туристов, достаточно архаичен. В этом его особая прелесть, ведь иногда возникает желание окунуться в прошлое и увидеть поезд, который движется по металлическим рельсам, а, подняв голову, не обнаружить никакого воздушного транспорта у себя над головой».


По его распоряжению улицу украсили разноцветными фонариками, воздушными шарами и расставили под тентами столы и стулья — для тех, кого привлечёт бесплатная выпивка. Играла музыка; из старой мортиры, установленной на одной из крыш, он сам выстреливал в толпу мелкими бумажными купюрами, и банкноты падали, словно хлопья раннего снега.

Движение на соседних улицах было почти полностью перекрыто, так как праздник вызвал необычайное оживление в городе. Улыбающиеся люди (тем, у кого было мрачное выражение лица, выдавали смешные маски) бродили парами или небольшими группами, пускались в пляс под весёлые мелодии. Они громко хохотали, читая листовки с политическими анекдотами, а также транспаранты, закрывающие фасады. Красивым девушкам вручали букеты цветов, а также небольшие флакончики с парфюмерными новинками. Большой популярностью пользовался «Киоск комплиментов», где за ничтожную плату человеку говорили, какой он (или она) милый, хороший, сдержанный, красивый, весёлый, доброжелательный и так далее.

Устроитель праздника смотрел на них сверху, опираясь на мортиру. Из шумной многоликой толпы его взгляд выхватил двоих. Мужчина — высокого роста, элегантно одетый, однако впечатление портила причёска: коротко подстриженные волосы, словно приклеенными к черепу. Женщина — одного с ним роста, стройная, одета во что-то мешковатое тёмно-серое, чёрные прямые волосы до плеч. Она не шла, а выступала, словно её провожали восхищённые взгляды толпы. Время от времени мужчина и его спутница перебрасывались несколькими фразами, не глядя друг на друга.

Почему-то ему казалось, что их фотографии показывали при инструктаже; и на всякий случай он передал их изображение на терминал, который теперь носил как серьгу. Тем временем парочка скрылась под развевавшимися на ветру транспарантами в конце улицы.

Полил сильный дождь, загнав публику под тенты, но он скоро кончился, и веселье вспыхнуло с новой силой. В посветлевшее небо взлетели яркие гирлянды воздушных шаров, то здесь, то там со звучными хлопками взрывались ароматические «бомбы», окутывая толпу дымом.

Он некоторое время понаблюдал за происходящим, затем спустился с крыши по узкой лестнице, старое дерево ступенек оглушительно трещало под его сапогами, и вышел через чёрный ход на другую улицу. Неприметный с виду автомобиль ждал его у кромки тротуара, шофёр поздоровался кивком, когда он сел на заднее сидение. Доехав до конца улицы, машина свернула на широкий проспект, где за ними сразу пристроился длинный тёмный автомобиль, в котором, он заметил, сидела та необычная пара.

Шофёру было приказано ехать с предельной скоростью, но преследователи тоже старались не отстать. Машины промчались по центру города, мимо внушительных правительственных резиденций, направляясь к реке. Наконец первый автомобиль остановился на одной из улиц вблизи набережной, и пассажир стремительно покинул его, вбежав в небольшую подвальную дверь высокого здания. Едва дверь захлопнулась, как тёмная машина показалась в начале улицы. Спустя несколько минут он уже выходил из здания с другой стороны в туннель, где у платформы стоял вагон фуникулёра, и, оказавшись в небольшой кабинке, потянул за рычаг. Вагон дёрнулся и плавно пошёл вверх по склону.

Через задние окна ему удалось увидеть, когда на платформе появились мужчина и женщина. Он улыбнулся, довольный, когда заметил, какими взглядами преследователи провожают его вагон, который спустя несколько минут с усилием выбрался на свет. Стоя в дверях кабины, он ждал вагончик, следовавший вниз, и как только вагончики оказались напротив друг друга, шагнул в него. Проехав немного вниз, спрыгнул на площадку металлической лестницы и, спустившись по ней вниз, оказался ещё в одном здании, недалеко от отеля. Комната выглядела современной благодаря большим окнам, молочного оттенка стенам и мебели белого и бежевого цвета, а также матовым плафонам необычной формы. У окна, наблюдая за первым снегом, падавшим на серый город, стоял мужчина. Снежинки, попадая на чёрный наличник снаружи, уже образовали там пушистую, мягкую на вид белую полку, или, ударяясь о стекло, ненадолго прилипали к нему; а затем порыв ветра уносил их.

На белой кушетке лицом вниз лежала нагая женщина, разведя локти в стороны и соединив кисти рук под подбородком. Тёмные волосы рассыпались по плечам, закрывая часть лица, ягодицы прикрывало пушистое красное полотенце. Её массировал седой старик мощного телосложения со шрамами на лице.

— … так что же нам делать?

— Узнать побольше.

— Мы могли бы депортировать его.

— За что?

— Нет ни малейшей необходимости указывать конкретные причины.

— А мы не спровоцируем военный конфликт, прежде чем будем к нему готовы?

— Тише, не следует говорить ни о каком конфликте. Мы же поддерживаем добрососедские отношения со всеми членами Федерации. Незачем беспокоиться, всё под контролем.

— Думаешь, нам следует избавиться от него?

— Это будет самым разумным. Наверняка он находится здесь с какой-то целью. В его распоряжение предоставлены все средства «Авангарда», а эта таинственная организация вот уже тридцать лет мешает нам на каждом шагу. Нам до сих пор ничего неизвестно о владельцах этого банка, и вдруг появляется этот человек и швыряет деньги направо и налево, стараясь обратить на себя максимум внимания жителей города.

— Возможно, он и есть «Авангард»?

— Чепуха! Если этот фонд вообще поддаётся какой-либо оценке, то он либо служит ширмой для прикрытия дел представителей другой цивилизации, либо управляется по завещанию магната, написанному в приступе угрызений совести… Я не исключаю и машины, обладающей сознанием и никем не контролируемой. Этот Стабериндо — дешёвая марионетка, он просаживает деньги как ребёнок, напуганный внезапной щедростью и догадывающийся, что долго это не продлится. Но у него наверняка есть какая-то цель, чтобы находиться здесь.

— Но ведь он может быть полезен нам?

— Да.

Мужчина улыбнулся своему отражению в оконном стекле и забарабанил пальцами по подоконнику.

Глаза женщины были закрыты, а блестевшее от масла тело двигалось в постоянном ритме рук, усердно массировавших её поясницу и бока.

— Подожди! Бейчей ведь тоже был связан с «Авангардом»?

— Наверное, мы сможем убедить его выступить на нашей стороне, кстати, используя этого Стабериндо.

— Почему бы не применить систему Деювоффа?

— Сначала нужно узнать побольше.

— Напомню, система Деювоффа — наказание болезнью, видоизменённая высшая мера наказания. Чем серьёзней преступление, тем страшнее вирус, которым инфицируют преступника. За мелкий проступок — лихорадка, соответствующие расходы на врача и лекарства, более серьёзный достоин продолжительной болезни и осложнений, а также все возрастающих средств на лечение. И так далее — до смертельного исхода в качестве карательной меры.

— По-моему, следует побеседовать с ним.

— Да. А потом убьём.

— Спокойнее. Найдём его снова и спросим, кто он такой и чего он хочет.

— Мы уже пытались это сделать.

— Ладно. В конце концов гоняться за машиной — не наше дело. Пошлём ему записку в отель.

— Никогда не думала, что такое приличное заведение можно соблазнить деньгами.

— … а потом поедем к нему или предложим навестить нас.

— Ну, к нему нам определённо не следует ехать. А его визит к нам… «Сожалею, что… ввиду непредвиденных обстоятельств… наверное, в другой раз…» Представляешь, как это унизительно?

— Ладно. Убьём его.

— Попытаемся убить… а если уцелеет — побеседуем с ним. Наверняка ему захочется пообщаться с нами.

Женщина умолкла. Старик мощным движением притянул её зад к себе, и на его лице заметно проступил пот; она закусила губу, когда тело опять задвигалось под его жилистыми руками.

Глава VII

— Послушай, — обратился он к камню, — у меня скверное ощущение, что я умираю. Впрочем, если поразмыслить, то в данный момент все мои ощущения скверные. Как по-твоему?

Камень молчал, несмотря на то, что был Центром Всего. Это нетрудно было доказать, просто камень пока не хотел принимать на себя какие-либо обязательства. Поэтому оставалось разговаривать с самим собой или птицами и насекомыми.

Перед глазами снова все заколыхалось. Предметы, словно стая тварей, питающихся падалью, сомкнулись вокруг него, разрывая в клочья его рассудок. Хотелось бы уйти скромно, и незачем разворачивать перед ним всю его прошлую жизнь. К счастью, в памяти всплывали лишь незначительные эпизоды — стойка бара на одной маленькой планете; ещё одно местечко, где дул такой ветер, что о его силе судили по количеству сорванных с места и унесённых грузовиков. Вспомнил он и грандиозное по масштабам танковое сражение, где под гусеницами машин гибли посевы необыкновенной травы, из-за которой, собственно, это сражение и началось…

И сад. Он вспоминал сад. И стул…

— Срочное сообщение! — Он замахал руками, будто крыльями, пытаясь взмыть вверх и улететь от… от… он сам не знал, от чего. Кольцо терпеливо ожидающих его смерти птиц неумолимо сжималось, их вовсе не обманула эта его демонстрация якобы птичьего поведения.

— Ладно, — пробурчал он и повалился навзничь, держась рукой за грудь и цепляясь невидящим взглядом за светло-голубое небо. И что ужасного могло быть в каком-то стуле! Он перевернулся на живот и снова пополз вперёд.

Он тащил своё измученное тело, подтягиваясь на руках, коленями расчищая себе дорогу в птичьем помёте, а затем, добравшись до опеределенного места, устремлялся к озеру. Там он разворачивался и полз обратно, извиваясь от укусов насекомых, которых побеспокоил. Тёплый ветерок доносил с озера запах серы…

И снова он оказывался в саду, наполненном ароматом цветов.


Поместье протянулось вдоль реки недалеко от мощёной камнем дороги, что вела с гор к морю. За долгие годы в этом большом доме, окружённом прекрасным парком, родилось и выросло много детей. Но людям стоит знать о судьбе четверых: сёстрах Даркензе и Ливуэте, их старшем брате Шераданине — все они носили фамилию Закалве. Четвёртый ребёнок, мальчик по имени Элетиомел, не состоял с ними в родстве, но их семьи связывали узы более крепкие, чем родство, узы давней дружбы.

Шераданин хорошо помнил суету, которая возникла после приезда матери Элетиомела, — она должна была вот-вот родить. Сестры радовались тому, что бдительность горничных и охранников понизилась, а его раздражало предстоящее появление на свет этого ребёнка — должно быть, из-за повышенного внимания, которое он вызывал к себе, ещё находясь в утробе матери. Неделю спустя к дому подъехал отряд королевской кавалерии, отец вышел на крыльцо, и они о чём-то спокойно разговаривали, в то время как по дому разбегались солдаты отца, занимая позиции у окон. Шераданин поспешил в покои матери, он выставил одну руку вперёд, держа воображаемые поводья, а другой хлопал себя по боку, прищёлкивая языком: «Цок, цок, цок». Мать утешала плачущую женщину, которая носила в себе ребёнка, и ему велели уйти. Той ночью родился мальчик; после этого все взрослые сразу стали ещё более занятыми, но обстановка в доме стала намного спокойнее.

До поры до времени Шераданину удавалось командовать Элетиомелом, но постепенно мальчик, развивавшийся во всех отношениях гораздо быстрее, начал отвечать ударом на удар, и между ними установилось беспокойное перемирие. Домашние учителя, которым было поручено их начальное образование, более благосклонно относились к Элетиомелу, восхищаясь его необыкновенными способностями и умом. Шераданин упорно пытался состязаться с ним, его также хвалили — за упорство, но ему казалось, что его не могут как следует оценить. Что касается военных искусств, то старший первенствовал в борьбе и кулачном бою, в то время как младшему лучше давались стрельба, а также фехтование. Впрочем, Шераданин не уступал ему во владении ножом. Сестры любили обоих одинаково, дети всегда играли вместе, и им не нравилось проводить осень и весну в городе, располагавшемся далеко вниз по реке, где у родителей был большой каменный дом. Мать Элетиомела время от времени покидала городской особняк на несколько дней, а потом, рыдающая, возвращалась.

Однажды осенним днём, когда дети старались держаться подальше от раздражённых родителей, в дом явился посланец. Услышав пронзительные вопли, они бросили игру и выбежали из детской на лестничную площадку — поглядеть украдкой через перила, что происходит внизу в гостиной. Мать Элетиомела, громко крича, билась в объятиях отца Шераданина, а когда тот отпустил её, женщина безмолвно осела на пол, держа в руке листок бумаги. Через несколько дней они вернулись в поместье, но мать Элетиомела не выходила к трапезе, продолжая неутешно плакать в своих покоях.


— Твой отец убил уйму народа, и поэтому его казнили.

Шераданин сидел на краю фальшборта и болтал ногами. Рядом с ним лежала кучка камешков, и он бросал их один за другим в спокойную воду; расходившиеся по ней круги напоминали мишень для стрельбы из лука. Каменный корабль стоял посреди небольшого искусственного озера и был соединён с парком каменной же дамбой. Какое-то время все вместе играли в пиратов на нижней палубе, а потом сестры, оставив их, принялись исследовать цветочные клумбы на верхней.

— Ничего он такого не делал, — ответил Элетиомел, не поднимая глаз. — Он был хорошим человеком.

— Тогда почему король казнил его?

— Не знаю. Должно быть, его оговорили.

— Но король-то умный, — торжествующе возразил Шераданин, — он умнее. Потому-то он и король. Неужели он не понял бы, если бы ему врали?

— Всё равно, отец не был дурным человеком.

— Нет, был, и твоя мать тоже — иначе она не пряталась бы всё это время в своей комнате.

— Она болеет и не может выйти.

— Смотрите, сколько цветов! — к ним подбежали сестры с яркими букетами. — Давайте сделаем из них духи. Не хотите нам помочь? Элли! — Даркенза испуганно посмотрела на брата и взять его за руку. Он оттолкнул её.

— Элли… Шери… пожалуйста, не надо, — попросила Ливуэта.

— Она не была плохой!

— Нет, была-а, — напевно протянул Шераданин и метнул ещё один камень в озеро.

— Неправда! — Элетиомел вскочил и изо всех сил толкнул его в спину. Шераданин полетел вниз и при падении ударился головой о каменный борт. Младший мальчик перегнулся через парапет и увидел, как старший исчез под водой, затем всплыл лицом вниз. Даркенза завизжала. Её сестра выронила цветы и бросилась к лестнице, крикнув на ходу:

— Даркенза! Беги домой!

Та продолжала визжать и опустилась на корточки у парапета, крепко прижимая к груди цветы. Фигура в воде слабо шевелилась, пуская пузыри. Шаги девочки донеслись с нижней палубы, через несколько секунд она прыгнула, взметнув веер брызг, и зашлёпала по мелководью, направляясь к брату.


Нет, что-то здесь не так. Всё должно быть гораздо хуже, не правда ли? И причём здесь стул? Он помнил, что со стулом связано что-то очень скверное. Но что именно?.. А потом ещё эти имена, которыми он пользовался — ведь они же не принадлежали ему. Только представьте себе, назваться в честь корабля! Ведь ему так хотелось забыть о корабле, значит, не следовало брать себе его имя.

Стул, корабль… и что-то ещё.


— Мальчики будут учиться работать по металлу, а девочки — гончарному ремеслу, — уведомил детей отец Шераданина.

— Но мы же не крестьяне и не… не…

— Не ремесленники, — подсказал Элетиомел.

— Никаких обсуждений, вы должны знать, что такое различные материалы.

— Но эти занятия — удел простонародья!

— Учиться писать и складывать цифры — разве это делает вас ближе к чиновникам?

— Но…

— Вы оба хотите быть военными. Можете попробовать смастерить себе сабли и доспехи. Мальчики переглянулись.

— Сообщите также учителю, что я интересуюсь — допустимо ли воспитанным юношам начинать каждую фразу с «но». Это все.

— Благодарю вас, сэр.

— Благодарю вас, сэр.

За дверью мальчики переглянулись.

— Возможно, твой старик прав, и работать с металлом — не такое уж плохое занятие.

— А теперь нам пора к Большеносому. Если мы скажем ему про «но», он заставит нас исписать по целой тетради! — Шераданин грустно вздохнул.

— Вовсе не обязательно говорить ему об этом. Как было сказано? «Я интересуюсь» — и ни слова о том, что этим должны интересоваться мы, — рассудительно заметил Элетиомел.

— Верно!

Что касается Ливуэты, то она хотела присоединиться к мальчикам, и отцу с трудом удалось уговорить её заняться — пусть не горшками, но хотя бы плотницким ремеслом.

Итак, мальчики с упоением мастерили ножи и сабли, Даркенза — всевозможную посуду, а Ливуэта — мебель для беседки в глубине сада. Именно в этой беседке Шераданин и обнаружил…


Нет, он не хотел об этом думать! Проклятие, пусть лучше явятся какие-нибудь другие неприятные воспоминания, хотя бы о том, как они выкрали винтовку…

Он вообще не хочет ни о чём вспоминать. Для этого достаточно помотать головой — вот так: вниз-вверх, вниз-вверх, чтобы небо запрыгало перед глазами. Но это оказалась слишком больно, потому что его лоб то и дело стукался о камень.

Где он сейчас? Ах, да — в кратере потухшего вулкана, затопленного водой, посередине есть маленький островок, он один на этом островке — отнюдь не ребёнок, взрослый мужчина, и он умирает…

— Срочное сообщение! — выкрикнул он. Небо с сомнением смотрело на него.


— Отчего бы не убежать?

Они шли по вымощенной камнем дорожке, под ногами шуршали опавшие листья. Даже здесь у них не было возможности гулять предоставленным самим себе: один охранник держался в тридцати шагах впереди, другой — отставая шагов на двадцать. Разве можно толком поиграть, когда тебя всё время охраняют?

— Не говори глупостей, — фыркнула Ливуэта.

— Это не глупость. — Даркенза пожала плечами. — Мы могли бы отправиться в город. Хоть какое-то занятие.

— Можно взять лодку и уплыть, — предложил Шераданин.

— Нам даже не придётся ставить парус или грести. — Элетиомел согласился с приятелем. — Стоит только оттолкнуться от берега, а затем лодку понесёт течением, и в конце концов мы доплывём до города.

— Я не хочу никуда! — воскликнула Ливуэта.

— Ливви, — упрекнула её сестра, — мы должны действовать вместе.

— Я не хочу никуда!

— Мы должны что-то сделать. — Элетиомел не спускал загоревшегося взгляда с винтовки охранника, маячившего впереди. Никогда он не держал в руках такую стоящую вещь! Разве её можно сравнить с малокалиберными пистолетами или лёгкими карабинами, из которых их учили стрелять?

Падавший с дерева лист коснулся его щеки.

— Деревья глупые, — заявил он своим друзьям.

— Конечно! — захихикали сестры наперебой. — У них же нет нервов? У них же нет мозгов, верно?

— Я не об этом. — Элетиомел смял в руке яркий резной лист. — Каждую осень — эта напрасная потеря. Дереву, сохранившему листья, не пришлось бы отращивать себе новые, и у него появились бы силы вырасти выше всех, стать королём среди деревьев.

— Осенью листья такие красивые… — вздохнула Даркенза.

Элетиомел покачал головой, обменявшись взглядом со старшим приятелем.

— Что взять с девчонок! — презрительно рассмеялся Шераданин.


Есть специальное слово для обозначения кратера, большого вулканического кратера. Определённо существует такое слово — я просто положил его здесь минутку назад, а какая-то сволочь утащила его. Если б я только мог найти…

А где находится этот вулкан? Правильно, на большом острове где-то во внутреннем море.

Он огляделся по сторонам, пытаясь ещё что-нибудь вспомнить, и от этого движения заболело плечо в том месте, куда один из грабителей пырнул его ножом. (Не слишком близко к сердцу, он всё ещё носил там её, и разложению потребуется какое-то время, чтобы распространиться так далеко.) Он снова пополз, огибая грязную вонючую лужу, к озеру, а затем обратно, обратно к искомой точке, и замер там, глядя остановившимся взглядом на камень.

Так, а что он делал?

Помогал местным, как обычно. Военный советник, который держал психов в узде, а народу предоставил возможность жить в довольстве и радости. Потом возглавил армию. Но поползли слухи, что у него есть намерение использовать солдат в своих, далеко идущих политических целях. Накануне решительного штурма он был схвачен, но ему удалось уйти вплавь по реке. Течение подхватило его и лениво завертело… Очнулся он утром под лебёдкой на какой-то барже, в полном недоумении, как ему удалось туда попасть. За кормой по воде тянулся канат, и можно было лишь предположить, что он воспользовался им. За рулевой рубкой на верёвке сушилась какая-то одежда. Едва он оказался там, как его сразу заметили, и пришлось прыгнуть за борт и плыть к берегу. Он всё дальше уходил от города, где Культуре проще было его найти и спасти. Зато его нашли другие…

Стоило на мгновение утратить бдительность, огибая потухший кратер, как какие-то подонки напали на него, ограбили и избили, а затем, перерезав сухожилия на ногах, бросили в вонючее жёлтое озеро. Он попытался плыть, гребя руками, а ноги бесполезно болтались сзади на поверхности. Эти подонки, поражённые его живучестью, стали кидать в него камни. Рано или поздно один из булыжников мог угодить ему в голову. Что ж, почему бы не обратиться к одной из практик, которой его старательно обучали? Сначала он проделал гипервентиляцию лёгких, затем нырнул. Погружаясь в озёрную глубину, ещё раз призвал на помощь все свои знания, но на самом деле уже не очень волновался: если не сумеет отключиться, ничего хуже, чем смерть, его не ждёт. Десять минут.

Он очнулся в давящей темноте, вспомнил, как оказался здесь, и вынырнул на поверхность. Воздух никогда не был таким сладким на вкус!

К отвесным стенам кратера, окружавшим озеро, плыть было бесполезно. К счастью, посреди водной глади находился маленький островок, и он направился туда.

… Разумеется, за ним прилетят, его не могут оставить здесь умирать, он окажется, как раньше, в полной безопасности — и не будет никакой боли! Это всё равно, что снова стать ребёнком и оказаться в саду. За исключением того — строго напомнила ему какая-то часть его сознания — что в садах тоже иногда случаются плохие вещи.


Идея взять винтовку принадлежала Элетиомелу. Оружейная комната не запиралась, но у входа стояла охрана. Даркенза позвала охранника помочь открыть дверь дальше по коридору, за поворотом. Шераданин проскользнул в комнату, взял оружие и вышел, пряча его под плащом. Из коридора доносился голос сестры: она многословно благодарила охранника. Несколько минут спустя дети встретились в гардеробной.

— У неё только один магазин!

— Других я не заметил.

— Фу-у, она вся в масле, — поморщилась Даркенза.

— Это предохраняет от ржавчины, — пояснил Шераданин.

— И где же мы будем из неё стрелять? — поинтересовалась Ливуэта.

— Спрячем её здесь, а после обеда сможем выбраться из дома в лес, — предложил Элетиомел. — Вряд ли нас хватятся, последнее время взрослые слишком заняты своими делами.

— Нас могут убить, — вздохнула Ливуэта, — охранники решат, что мы террористы.

— Ну и глупая ты, у неё же есть глушитель! — Элетиомел направил винтовку в её сторону. — Что, по-твоему, это за штучка?

— А предохранитель у неё есть? — девочка оттолкнула дуло.

— Разумеется. Итак, спрячем её здесь.

— Она очень пахнет, — Ливуэта покачала головой. — А вдруг отец решит пойти прогуляться и зайдёт сюда за какой-нибудь одеждой?

— Может, спрятать её на каменном корабле? — предложил Шераданин.

— А что! Неплохая идея! — Элетиомел снова завернул винтовку в плащ и протянул её старшему приятелю.


Итак, передо мной плоский камень. Камень лежит в луже. Эта лужа не что иное, как озеро на острове. Остров расположен в центре затопленного вулкана. В свою очередь вулкан — это остров в море, а море — это большое озеро, расположенное на континенте. Континент же — остров в океане. Океан — это море на планете. Планета — это остров в море солнечной системы, плавающей в скоплении. Скопление входит в состав Вселенной. Представим Вселенную островом в континууме, но континуум не один в реальности…

А теперь обратно — через континуум, Вселенную, Галактики, Скопление, солнечную систему, планету, континент, море, остров, озеро, островок… КАМЕНЬ.

Он поднял голову и посмотрел поверх неподвижной желтоватой воды и увидел каменный корабль.

— Срочное сообщение, — беззвучно шевельнулись его губы.

— А пошёл ты! — услышал он ответ не убеждённого его доводами неба.


Небо заволокли тучи, и стемнело рано. Учителю потребовалось несколько больше времени на то, чтобы заснуть, удобно положив голову на стол. Они тихонько улизнули из класса, а затем спустились в холл.

— Чувствуете, — прошептала Ливуэта, — до сих пор пахнет этим противным оружейным маслом.

— Нет никакого запаха, — соврал Элетиомел. Озеро с каменным кораблём находилось позади дома.

— Просто идём прогуляться вокруг озера, сержант, — объяснил Шераданин охраннику, остановившему их у начала посыпанной гравием дорожки, ведущей к озеру. Тот кивнул, однако посоветовал долго не задерживаться. Винтовку Шераданин спрятал под каменной скамьёй на верхней палубе, и когда Элетиомел вытаскивал её оттуда, то нечаянно стукнул о край скамьи. Раздался щелчок, и магазин выпал, а затем на палубу со стуком и звоном посыпались патроны.

— Идиот!

— Заткнись!

— Давайте вернёмся, — умоляюще проговорила Даркенза, — мне страшно.

— Не бойся, — потрепал её по плечу брат, — лучше помоги собрать патроны.

На то, чтобы найти их и снова вставить в магазин, ушла целая вечность. Когда наконец возня с винтовкой закончилась, уже наступила ночь.

— Очень темно, — вздохнула Ливуэта.

Они стояли на верхней палубе, глядя на дом; в окнах горел свет, и он казался таким далёким! Винтовку держал Элетиомел.

— Нет, — заявил он, — ещё видно.

— Плохо видно, — заметил Шераданин. — К тому же наше отсутствие скоро заметят.

— Давайте отложим на завтра. — Ливуэта умоляюще смотрела на мальчиков.

— Нет, — упрямо мотнул головой Элетиомел, наблюдая за охранником, который только что прошёл мимо дамбы. Это был тот самый сержант, что разговаривал с ними.

— Ты ведёшь себя как идиот, — Шераданин протянул руку — взять винтовку, его приятель прижал её к себе.

— Она моя!

— Нет, не твоя, она принадлежит нашей семье, а не твоей!

Шераданин схватился за винтовку обеими руками, но Элетиомел не отпускал её.

— Прекратите! — взмолилась тоненьким голосом Даркенза.

— Не будьте такими… — Ливуэта не закончила фразы, её отвлёк шум на берегу озера.

— Дай сюда!

— Отпусти!

— Пожалуйста, прекратите, ну, пожалуйста… Пожалуйста, давайте пойдём домой!

Ливуэта замерла, открыв рот, в горле у неё мгновенно пересохло. Человек в чёрном подошёл к охраннику, и тот упал и теперь лежал без движения. В руке человека в чёрном что-то блестело, отражая свет из окон. Затем незнакомец столкнул тело охранника в озеро.

— Моя!

— Пусти!

— Ст… Стойте! — Ливуэте пришлось стукнуть обоих драчунов по затылкам, оба недоуменно уставились на неё. — Кто-то только что убил сержанта, вон там. — Даркенза опустилась на корточки и заплакала.

— Что? — оба мальчика напряжённо всматривались в темноту. Винтовка осталась в руках Элетиомела.

— Где?

— Там! Вон его тело, в воде! Видите?

— Верно… — прошептал Элетиомел, — а кто…

Они едва удержались от крика. Тёмная фигура двинулась к дому, держась ближе к кустам. Примерно дюжина таких же, как он, тихо перемещались вдоль берега озера по узкой полоске травы.

Троица дружно присела за фальшборт, туда, где тихо всхлипывала Даркенза.

— Террористы! Надо сообщить, — сказала Ливуэта. — Выстрели из винтовки!

— Сними сначала глушитель, — добавил Шера-данин.

Элетиомел возился со стволом.

— Застрял!

— Стреляй так!

— Да. — Мальчик встряхнул винтовку, затем поднял её. — Да! — повторил он и, встав на колени, положил оружие на фальшборт. Прицелился и нажал на спуск.

То, что произошло секунду спустя, очень напоминало взрыв, — палубу каменного судна залило светом. Элетиомела отбросило назад, и он ударился о скамейку. Винтовка продолжала стрелять, трассирующие заряды уходили в ночное небо. Даркенза, вскочив на ноги, визжала изо всех сил, а затем бросилась к лестнице.

— Куда ты, пригнись! — кричала ей вслед Ливуэта, пытаясь удержать сестру за край платья, но безуспешно.

Раздался оглушительный треск, над кораблём замерцали световые линии, затем они снизились, выбивая осколки камня повсюду из кладки. Пуля прошла Даркензе сквозь бедро; они отчётливо услышали вызванный ею звук, несмотря на стрельбу и визг девочки.


Нападение на дом отбили, Даркенза чуть не умерла от потери крови и шока, но выжила. Лучшие хирурги боролись за её жизнь, для этого у них было и время (потому что война ещё не началась), и стимул (потому что их отец занимал очень важный пост). Осколки тазовой кости разошлись по всему телу, их нашли в колене, в руке, а один даже застрял в подбородке… Ещё один вонзился в его тело, как раз над сердцем. Хирурги отказались оперировать его — слишком опасно. Со временем, успокоили они, тело само отторгнет его.


Но осколок так и остался в нём.

Он снова пополз вокруг лужи и обратно, в исходную точку. Кальдера — вот это слово, название! Победа, сказал он себе, влача своё тело по кругу, сметая с пути последние немногочисленные остатки помёта и извиняясь перед насекомыми за причинённое беспокойство. Теперь всё будет замечательно, решил он, ведь в конечном итоге побеждаешь всегда, даже когда проигрываешь — просто это твой последний бой. Он находится в центре этой нелепости, и «Кальдера» — слово, и «Закалве» тоже словом, и «Стабериндо», и…


Они прилетели за ним и спустились на большом прекрасном корабле, и забрали его отсюда…

— Так ничему и не научился, — совершенно отчётливо вздохнуло небо.

— А пошло ты… — отозвался он.


Уже годы спустя Шераданин, приехавший в отпуск — он был курсантом военного училища, — искал Даркензу в саду, и малоразговорчивый садовник указал ему на беседку. Ступая по мягкому ковру из листьев, он приблизился к ней и услышал крики сестры. Он взлетел по ступенькам и пинком распахнул дверь, одновременно выхватив из кобуры пистолет. Девушка обернулась через плечо, её руки обвивали шею Элетиомела. Старый приятель по играм сидел со спущенными брюками, положив ладони на обнажённые бедра Даркензы под задранным кверху платьем, и спокойно смотрел на него.

Элетиомел сидел на том самом стульчике, который давным-давно смастерила Ливуэта на занятиях столярным ремеслом.

— Привет, старина, — спокойно поздоровался он.

Шераданин какое-то время смотрел в глаза Элетиомелу, затем отвернулся, сунул пистолет обратно в кобуру, застегнул её и вышел, плотно закрыв за собой дверь, сопровождаемый, смехом Элетиомела и криками Даркензы.


На островке в центре кальдеры человек своим телом начертил круг. От окружности вела дорожка к плоскому камню в центре. Островок напоминал лист, на котором кто-то нарисовал пиктограмму — белую на чёрном.

Это был сигнал, означавший просьбу о помощи, но увидеть его можно было только с самолёта или из космоса.


Молодой майор вскочил на один из находившихся под его командой танков и приказал механику-водителю ехать через лес по петлявшей между старыми деревьями дороге. Воздух был наполнен запахом гари; вдали грохотала канонада.

Они проехали мимо пылающего остова отбитого у противника особняка, мимо озера, посреди которого возвышался разрушенный каменный корабль.

Он увидел поляну с беседкой, светящуюся мерцающе-таинственной белизной. Танк выбрался на поляну; сюда не так давно упал осветительный снаряд, и его парашют запутался в ветвях. Он шипел, заливая все вокруг резким ярким светом. В беседке был отчётливо виден деревянный стульчик. Пушка танка целилась прямо в ажурное строение.

— Сэр? — обратился к майору командир танка, обеспокоенно выглядывая из-под крышки люка. Майор Закалве посмотрел на него.

— Огонь! — последовал приказ.

Глава 8

Первый в этом году снег падал с серо-коричневого неба, покрывая улицы и здания, словно наброшенная на труп простыня. Он ужинал один за большим столом. На установленном в центре комнаты огромном экране мелькали изображения освобождённых пленных с какой-то другой планеты. Двери балкона были распахнуты настежь, и снежинки залетали в комнату. Дорогой ковёр покрылся ледяной коркой у дверей, а дальше темнели пятна растаявшего снега. Город выглядел как масса еле видимых серых силуэтов, бусины огней бегали по линиям и виткам, тусклые из-за отдалённости и падавшего снега.

Темнота опустилась внезапно, словно над каньоном взмахнули черным флагом. Словно сигналы о наступлении вечера, в каньоне то там, то здесь вспыхивали огоньки.

Безмолвный снег, безмолвный экран. Безмолвный хаос первой в этом году метели.

Он встал, закрыл двери и задвинул шторы.


Следующий день выдался светлым и ясным, и в ярких лучах были отчётливо видны здания, линии дорог и акведуков, — как будто их только что нарисовали. Он с любопытством разглядывал город, сидя в автомобиле — самом длинном и блестящим из когда-либо купленных или взятых им напрокат: восьмиместный кабриолет с ротационным двигателем и двумя ведущими осями.

Сидя на заднем сиденье, он наслаждался дувшим ему в лицо холодным ветром и был застигнут врасплох внезапно прозвучавшим сигналом серьги-терминала.

— Закалве?

— Да, Дизиэт, — тихо ответил он. Вряд ли водитель мог услышать бы его разговор сквозь рёв ветра, но всё же он поднял перегородку.

— Как дела?

— Пока никак. Моё имя — я имею в виду Стабериндо — вызывает суматоху. Мне принадлежит авиалиния «Стабериндо», так же называется и одна из железных дорог. Есть улица Стабериндо, телерадиостанция «Стабериндо»… даже круизный лайнер. За неделю я создал деловую империю, на что у большинства людей ушла бы целая жизнь. На этой планете, а может и во всём Скоплении говорят только обо мне…

— Да, но Шер…

— Сегодня утром мне пришлось воспользоваться служебным туннелем, чтобы покинуть отель: двор был забит журналистами, — он оглянулся через плечо. — Кажется, удалось стряхнуть этих гончих с хвоста.

— Да, Ше…

— Чёрт побери, своим поведением я, вероятно, отодвигаю начало войны — людям интереснее наблюдать за мной, чем драться.

— Закалве, но зачем все это?

— Имя Стабериндо услышит даже отшельник, изучающий сейчас древние документы.

— И?..

— Во время прошлой войны мы с Бейчеем придумали некую хитрость и называли её «Стратегия Стабериндо» — но исключительно между собой. Для Бейчея «Стабериндо» не просто сочетание букв, я объяснил ему, что это для меня значит. Услышав это слово, он наверняка задумается…

— Отличная идея. Но… до сих пор ничего не произошло.

— Так. — Он вздохнул, нахмурившись. — Вы уверены, что он не в заключении?

— Они хорошо экранированы, даже нам не разглядеть толком, что там происходит. Но он не заключённый, точно.

— Как там… вообще?

— Полномасштабная война неизбежна, но время выполнения заказа увеличилось на пару дней — с восьми до десяти. Так что пока все хорошо… с точки зрения оптимиста.

Секунду-другую он помедлил с ответом.

— Сейчас я еду в университет, завтракать с ректором. Я организую там научное общество Стабериндо, стипендию Стабериндо, стул… то есть кафедру Стабериндо, — он поморщился. — А может, и колледж. Как ты думаешь, следует упомянуть о табличках?

— Хорошая мысль, — согласилась после короткой паузы Дизиэт. — Кстати, ты можешь — и это вполне объяснимо — поинтересоваться, как у них там с безопасностью или просто пожелать увидеть то место, где они будут храниться. Это рядом с Бейчеем. И ещё. Та пара, которой ты интересовался…

— Да?

— Это Правление. Так здесь называют крупных держателей акций, которые дают указания шефам корпораций…

— Мне это известно.

— Те двое — самые главные в городе, как они скажут, так и будет. Закон им не писан. Не связывайся с ними, Закалве.

— Кто, я? — невинным тоном полюбопытствовал он.

— Да, ты. У нас все.

— До свидания.

Водитель притормозил, а затем чуть не врезался в неожиданный знак «Объезд». Указатель запасной дороги заставил их свернуть по пандусу и двинуться вниз по длинному бетонному каналу с отвесными стенками. Машина подъехала к крутому подъёму, за которым виднелось только небо. Красные линии означали, что дорога ведёт через перевал. Шофёр пожал плечами и дал полный газ. Когда машина взобралась на вершину, водитель закричал и попытался затормозить, но было поздно.

Машина накренилась и заскользила вниз по льду.

Кто-то заставил их свернуть с развязки в ливневый водосток. Сама дорога обогревалась, поэтому не обледенела, а вот водосток замёрз! Пересекаемый мостами, он вёл в глубь города на расстояние в несколько миль. Автомобиль двигался боком, тяжело сползая по крутому руслу; колеса вращались, мотор рычал. Машина быстро набирала скорость. Водитель пытался дать задний ход, пробовал вырулить к плитам высокого борта — бесполезно. Колеса тряслись, весь корпус содрогался, когда машину подбрасывало на ухабах. Он глядел на пролетающие мимо стены водостока. Шофёр закричал, увидев, что их сносит к массивной опоре моста. Ударившись о бетон, машина подпрыгнула и повернула влево. Мосты, акведуки, всевозможные водостоки, виадуки и огромные трубы мелькали над бешено крутившимся автомобилем, который неудержимо нёсся вперёд, а с парапетов или из открытых окон его провожали испуганными взглядами побелевшие лица.

— Эй! — крикнул он, заметив, что водитель пытается открыть дверцу, и полез вперёд, хватаясь за рычаги, руль, ища ногой педали. Машина врезалась в установленные на склоне металлические решётки; он мельком увидел, как отлетело в сторону колесо. Ещё один удар о бетонную опору — ив воздух взмыла задняя ось.

Теперь автомобиль мчался почти по прямой, бесполезный руль вибрировал в его руках, обжигая ладони, тормоза не срабатывали. Он нажал педаль заднего хода — заскрежетала коробка передач, нога подпрыгивала на дрожавшей педали. Его опять бросило вперёд, он удержал руль, не обращая внимания на хлеставшую из носа кровь. Он вспомнил, что шофёр как-то упоминал об инструментах под передним пассажирским сиденьем, ему удалось вытащить оттуда монтировку, затем он пинком распахнул дверь и прыгнул. Удар о бетон оказался довольно чувствительным, машина между тем съехала на участок склона, покрытый травой, из-под трёх колёс взмыли вверх фонтаны брызг. Он на спине скользил вниз по склону, пытаясь зацепиться за что-нибудь монтировкой. Перед ним взметнулся порог водослива, автомобиль первым врезался в него и закувыркался в воздухе. Он тоже не удержался и перемахнул через порог.

Машина грохнулась на бетонный склон, рассеивая вокруг обломки, которые заскользили вниз к реке. Благодаря монтировке ему всё же удалось погасить скорость своего движения и плавно соскользнуть на мелководье реки Лотол; куски автомобиля прибыли туда раньше. С трудом поднявшись на ноги, он принялся гадать, как выбраться из этого бетонного ущелья. То, что осталось от шофёра, уплывало по течению, розовым комом крутясь в воде. Он поморщился, глядя в зеркало. В чёрной фарфоровой раковине кружилась мыльная вода с красными крапинками.

— Я пропускаю завтрак, теряю прекрасного шофёра и свой лучший автомобиль, в пятнадцатый раз ломаю себе нос, а мой любимый старый плащ, с которым связано столько воспоминаний, теперь похож на грязную тряпку… и ты мне говоришь «занятно»?

— Извини, Шераданин, я просто хочу сказать — это странно. Зачем им это делать? Думаешь, это было подстроено?

— А как по-твоему?

— Ну, несчастный случай.

— Я вызвал полицию и автомобиль для себя, а потом заново проехал весь этот путь. Никаких знаков, всё исчезло — но остались следы растворителя на верху ливневого водостока — там, где были нарисованы красные линии.

— А… А, да… — голос Дизиэт звучал странно. Он снял с мочки уха бусину и посмотрел на неё.

— Сма?

— Но… если это та парочка из Правления, то полиция ничего не будет делать. И всё-таки мне непонятно, почему они так себя ведут.

Он выпустил воду из раковины и осторожно промокнул нос пушистым полотенцем. Серёжка-терминал вернулась на прежнее место.

— Возможно, им просто не нравится, что у меня есть доступ к средствам «Авангарда». Или они думают что «Авангард» — это я и есть?..

— О-о… Да. Извини. Да, я всё слышала. Наверное, ты прав.

— Есть ещё кое-что.

— Ну?

Он помахал перед собой пластиковой карточкой, где на фоне изображения бурной вечеринки медленно загоралось и гасло сообщение.

— Приглашение. Читаю: «Господин Стабериндо! Поздравляем с чудесным спасением от почти верной гибели и ждём вечером на бал-маскарад. Костюм предоставляется, за вами прибудет автомобиль». Портье утверждает, что приглашение пришло примерно в то же самое время, когда я звонил в полицию.

— Побереги свою задницу! — послышалось хихиканье, принадлежавшее не только Сма.

— Дизиэт, если я не вовремя… — ледяным тоном начал он.

Женщина откашлялась и заговорила преувеличенно деловито:

— Вовсе нет. Так ты едешь?

— Думаю, да. Только не в их костюме.

— Мы будем за тобой следить. Ты абсолютно уверен, что тебе не нужен ни…

— Мы не будем это даже обсуждать, Дизиэт, — прервал он её, продолжая осторожно вытирать лицо салфеткой. — И если эти люди так среагировали из-за «Авангарда», то я попытаюсь убедить их в том, какая возможность для них здесь открывается.

— Ты о чём?

Он прошёл в спальню и повалился на постель, уставившись в разрисованный потолок.

— Бейчей ведь был связан с «Авангардом»?

— Год-другой в качестве почётного президент-директора. Придавал ему, так сказать, респектабельность.

Он сел на кровати, глядя в окно на яркий от снега город.

— Одна из теорий, в которую верят, по нашему мнению, эти ребята, заключается в том, что управляет некая сентиментальная машина, у которой имеются сознание и совесть…

— Или какой-то старый отшельник с филантропическими намерениями, — добавила Сма.

— А теперь бразды правления захватил кто-то, кто вывел из строя машину или расправился с отшельником. И принялся сорить деньгами.

— Хмм, — произнесла Сма, — ммм… Ммм… — Она снова кашлянула. — Да. Полагаю, он вёл бы себя, как ты.

Рядом с постелью что-то загудело.

— Подожди. — Он взял в руки прибор, с помощью которого проверял комнаты в день своего прибытия. Посмотрев на дисплей, встал с постели и поспешно покинул номер. Шагая по коридору с прибором в руках, сообщил:

— Извини, кто-то хотел нас подслушать. Он вошёл в номер, где окна выходили на склон каньона, и сел на постель.

— Нельзя ли создать такое впечатление, будто за несколько дней до моего появления в «Авангарде» что-то произошло. Некая катастрофа, признаки которой проявляются только теперь? Это возможно?

— Я… — Сма заколебалась. — Не знаю. Корабль?

— Да, — откликнулся «Ксенофоб».

— Можно сделать то, о чём только что попросил Закалве?

— Повторите. Он повторил.

— Да, кто-нибудь из ОКК сделает это.

— Отлично, — он постарался лечь поудобнее. — Надо будет подкорректировать некоторые данные в тех компьютерах, куда можно залезть. Ну, скажем, о том, что «Авангард» пускает с молотка отдел, занимающийся разработкой ультрапрочных материалов, приобретает акции компаний, известных своими проземлянскими настроениями, закрывает несколько фабрик, сворачивает благотворительную деятельность, запускает лапу в пенсионный фонд…

— Закалве! Нас ведь считают славными ребятами!

— Знаю. Но если я смогу заставить наших друзей из Правления думать, что это я захватил «Авангард», то… Дизиэт, почему я должен все разжёвывать?

— Ты думаешь, они устроят тебе встречу с Бейчеем, чтобы ты убедил его в безупречности «Авангарда»?

— Именно.

Он поправил стянутые в хвост волосы и сцепил руки на затылке. В этом номере в потолок было вделано зеркало, таким образом у него появилась возможность внимательно рассмотреть себя.

— Твоя затея кажется мне сомнительной.

— Думаю, мы должны попробовать.

— И разрушить репутацию, которая создавалась десятилетие?

— Это важнее, чем остановить войну, Дизиэт?

— Конечно, нет, но… Ах… Конечно, нет, но где гарантия, что это сработает?

— Это сработает вернее, чем предложение университету приобрести таблички.

— Тебе никогда не нравился этот план, не правда ли? — раздражённо произнесла Сма.

— Этот лучше, поверь. И сделайте все как можно скорее — чтобы на маскараде ко мне уже обратились бы с просьбой.

— Ладно, но таблички…

— Сма, я договорился о новой встрече с ректором на послезавтра. Могу упомянуть и про таблички, идёт?

— Полагаю, что… Так… так… о, ух ты! Закалве, мы уже начали… У тебя все?

— Да, — сказал он.

— О… о… великолепно… замечательно. Закалве, пока!

Он сорвал бусину с мочки и швырнул через всю комнату.

— Похотливая тварь! — затем взглянул на потолок и взял трубку телефона. — Да, могу я поговорить с… Трейбо. Да, пожалуйста. Портье Трейбо? Друг мой, мне иногда нравится побыть в компании, понимаете? В самом деле… Разумеется, большие чаевые, если… Совершенно верно… и если она явится со спрятанным где-то пресс-пропуском, то вы — покойник.


Скафандр был уязвим для тактического оружия. Он несколько раз подпрыгнул, проверяя его вес, за это время капсула зарылась в песок пустыни, потом сел в машину и поехал чуть быстрее, чем обычно — надо было прибыть в отель до того момента, как за ним прибудет лимузин.

После полудня по его распоряжению двор отеля очистили от журналистов. Подъехал и плавно остановился огромный тёмный автомобиль — гораздо внушительнее того, в котором он едва не погиб сегодня утром. Поздоровавшись с шофёром, который вежливо поклонился ему, он нырнул в полумрак обтянутого блестящей кожей салона и развалился на широком сиденье, которое больше напоминало постель.


Мимо окон автомобиля струились вечернего огни города. Он обнаружил на сиденье-постели бумажный свёрток, аккуратно перевязанный разноцветной лентой. Г-н Стабериндо — сообщала надпись, сделанная от руки. Развернув бумагу, он достал костюм, затем нажал на подлокотнике кнопку, позволявшую ему говорить с шофёром.

— Насколько я понял, это мой костюм. Кого он собственно изображает?

Седоволосый водитель посмотрел через плечо и достал что-то из кармана куртки.

— Здравствуйте, — произнёс искусственный голос, — меня зовут Моллен. Я не могу говорить, поэтому пользуюсь этим прибором. — Шофёр взглянул на дорогу, затем снова на свой прибор. — Что вы хотите знать?

Почему-то желание общаться с ним исчезло, тем более, что этот парень отводил взгляд от дороги, когда говорил.

— Неважно, — буркнул он.

Машина въехала во двор большого тёмного дома неподалёку от реки.

— Пожалуйста, следуйте за мной, господин Стабериндо, — предложил через свой аппарат Моллен.

Взяв с собой свёрток с костюмом, он проследовал за шофёром в просторный холл, со стен которого злобно скалились звериные головы. Моллен проводил его к лифту, который затем опустился на два этажа. Шум вечеринки и запах наркотиков достигли его ушей и носа ещё до того, как двери лифта распахнулись.

Свёрток он отдал шофёру, оставив себе лишь тонкий плащ.

— Остальное мне не понадобится.


В сопровождении Моллена он прошёл через шумную, ярко и пёстро одетую толпу. Завидев его, мужчины и женщины умолкали и почтительно расступались. Разговоры продолжали бурлить за его спиной, он несколько раз услышал слово «Стабериндо».

За этой комнатой оказался небольшой коридор, заканчивавшийся массивной дверью. Шофёр, распахнул её, и они спустились по металлической лестнице, покрытой мягким ковром, в комнату, одна из стен которой была стеклянной. За стеклом на тёмной воде пруда покачивались лодки. Здесь тоже бурлила вечеринка, только ещё более экстравагантная. Он снял тёмные очки, но то, что происходило здесь, не было какой-то ошибкой зрения. Как и этажом выше, люди разгуливали с бокалами или с дымящиммися курильницами, но все они были либо тяжело травмированными, либо изувеченными. У некоторых — сломаны, вывихнуты руки, причём кости торчали наружу. Тела мужчин и женщин пересекали разной величины порезы, у иных были ампутированы груди и руки, причём эти части тела болтались привязанными к одежде.

К нему медленно приближалась, судя по всему, хозяйка приёма — та таинственная особа, которую он видел на своём празднике; над её сверкающей юбкой свисал кусок кожи шириной примерно с ладонь, оторванный с живота, обнажённые мускулы на этом участке подрагивали, словно тускло-красные шнуры.

— Господин Стабериндо, вы явились в костюме астронавта. — Почему-то её голос вызвал у него мгновенное раздражение.

— Я пошёл на компромисс, — он взмахнул плащом.

— Так или иначе, добро пожаловать.

— Благодарю.

Когда он целовал её руку, то был почти уверен, что сенсорные поля скафандра уловят на её тонкой коже наличие смертельного яда, но сигнализация не активизировалась. Усмешку скрыть не удалось.

— Что вас так развеселило?

— Вот это! — Он кивнул на окружающих.

— Мы надеялись, что наша вечеринка позабавит вас. Позвольте мне представить вам нашего доброго старого друга, благодаря которому эти чудеса стали возможны.

У высокого тускло-серого аппарата сидел на табурете коротышка, он беспрестанно улыбался и вытирал нос большим носовым платком, который то и дело засовывал в нагрудный карман своего безукоризненного костюма.

— Доктор, это господин Стабериндо, тот самый человек, о котором мы говорили.

— Искренне рад, добро пожаловать на нашу вечеринку изувеченных. — Он взмахом руки указал на толпу. — Не хотите ли получить травму? Процесс быстрый, совершенно безболезненный, восстановление происходит быстро и — никаких шрамов. Как насчёт рваной раны? Или перелома с осложнениями? А может быть, желаете множественную трепанацию? Такого ни у кого здесь нет.

— Благодарю, что-то не хочется. Коротышка, похоже, удивился.

— Зря отказываетесь, вы будете чувствовать себя неловко среди приобщённых к этой захватывающей процедуре. Я проводил эти операции во всей цивилизованной Вселенной, и никаких жалоб, Правда, некоторые очень привыкали к своим травмам и не хотели от них избавляться. Вряд ли вам ещё когда-нибудь представится подобная возможность, мы, — он погладил аппарат по металлическому боку, — завтра улетаем, и у меня все расписано на два стандартных года вперёд. Так не хотите?

— Нет.

— Оставьте господина Стабериндо в покое, раз он не хочет, то мы должны уважать желания нашего гостя. Не так ли?

Хозяйка приёма взяла его под руку. Её груди были усыпаны драгоценными слезообразными камнями.

— Да, конечно.

— Будьте любезны, подождите минутку. Разделите со мной этот напиток. — Протянув ему бокал, женщина наклонилась к доктору, дав ему тем самым возможность получше рассмотреть окружающих его людей. Свисавшие с очаровательных женских лиц полосы кожи, болтающиеся на загорелых спинах пересаженные груди, торчащие осколки костей, блестевшие при ярком свете, лившемся с потолка, вены, артерии, мускулы.

Пришлось поднять бокал повыше — так, чтобы пары неизвестного напитка зафиксировал скафандр. Сигнализация сработала. Он улыбнулся, пронёс бокал через активированное поле, вернул его содержимое к норме и сделал глоток.

— О-о, вы допили.

Хозяйка приёма вернулась и знаком предложила пройти в другое помещение. За неприметной дверью оказалась заброшенная мастерская: слой пыли покрывал всевозможные станки и приспособления. Под свисавшей с потолка лампочкой без абажура стояли три кресла и небольшой шкафчик. Женщина закрыла дверь и указала на одно из кресел. Он сел, поставив шлем скафандра на пол рядом с собой.

— Почему вы не надели костюм, который вам прислали? — Она улыбнулась, поправив сверкающий жилет, который теперь скрывал её обнажённую, украшенную бриллиантами грудь и живот.

— Не мой размер.

— А этот? — Женщина села, скрестив ноги, и указала на скафандр. Затем постучала по шкафчику, который мгновенно раскрылся, демонстрируя содержимое: наполненные бокалы и дымящиеся курильницы.

— В нём я чувствую себя увереннее.

Она подала ему бокал с искрящейся жидкостью, а сама, откинувшись в кресле, осторожно держала в ладонях курильницу. Сладковатый дым наркотика проникал в вырез и проймы жилета, медленно закручиваясь около её лица. Женщина глубоко вздохнула.

— Во что бы вы ни облачились, мы рады вашему визиту. Полагаете, «Эксцельсиор» отвечает вашим требованиям?

Он напряжённо кивнул.

— Да, разумеется.

Дверь распахнулась, и в комнату сопровождаемый Молленом вошёл тот самый мужчина, который был с ней на празднике. Шофёр остался у двери, а мужчина опустился в кресло.

— О чём вы беседовали? — Он отмахнулся от протянутого женщиной бокала.

— Наш гость хочет нам рассказать, кто он такой, — и они оба пристально посмотрели на него. — Не так ли, господин… Стабериндо?

— Нет, не хочу. Вы мне скажете, с кем я имею дело.

— Полагаю, это вам известно, — ответил мужчина, — больше того, ещё несколько часов назад нам казалось, что мы тоже все знали о вас. Сейчас такой уверенности нет.

— Что касается меня, то я — просто турист.

Он пригубил напиток, где в прозрачной глубине плавали крупинки золота, и теперь глядел на своих собеседников поверх края бокала.

— Для туриста вы купили страшно много сувениров, которые невозможно взять с собой. — Женщина улыбнулась. — Улицы, железные дороги, мосты, туннели, жилые дома, магазины… и это только в Солотоле.

— Я увлёкся.

— Вы хотели, чтобы на вас обратили внимание?

— Полагаю, это так.

— Нам стало известно, что ваше утро началось с неприятностей, господин Стабериндо, — она уселась в кресле поудобнее, притянув колени к груди. — Я имею в виду происшествие, связанное с ливневым водостоком.

— Совершенно верно. Мой автомобиль упал туда, причём с самого верха.

— Вы не пострадали? — Голос её казался сонным.

— Серьёзно — нет, я оставался…

— Пожалуйста, не надо, — Она остановила его вялым взмахом руки. — Я не воспринимаю подробностей.

— Полагаю, вашему шофёру не так повезло, — заметил мужчина.

— Парень погиб. — Он наклонился к своему собеседнику, заглядывая ему в глаза. — Думаю, все это организовали вы.

— Да. — Голос женщины плыл, словно наркотический дым, — И в самом деле, мы.

— Подобная откровенность достойна восхищения, не правда ли? — Мужчина бросил нежный взгляд в её сторону. — Конечно, моя приятельница шутит. Мы никогда не совершили бы столь ужасного поступка. Но… готовы оказать помощь в поисках настоящих преступников.

— Неужели?

Мужчина кивнул, улыбаясь.

— Кто вы собственно такой, господин Стабериндо?

— Я же сказал, турист. — Он взял в руки курильницу и поводил носом. — Мне давно хотелось побывать в Солотоле, а тут ещё привалило немного деньжат… Люблю, знаете ли, пошиковать, когда представляется такая возможность.

— Как вы получили контроль над «Авангардом»?

— Прямые вопросы невежливы, не так ли?

— Это так. — Мужчина улыбнулся. — Прошу прощения. Хотите, я угадаю, чем вы занимались до того, как стали… э-э… светским человеком?

Он пожал плечами.

— Если хотите…

— Компьютеры.

— Без комментариев, — ответил он, стараясь не встречаться взглядом с собеседником.

— Итак, — заключил мужчина, — у «Авангарда» теперь новое руководство?

— Чертовски верно. Лучшее прежнего.

— Да, мне что-то подобное говорили… Мужчина подался вперёд и потёр руки.

— Господин Стабериндо, не хочу совать нос в ваши коммерческие операции и выпытывать дальнейшие планы, но хотелось бы иметь общее представление о том, что будет с «Авангардом» — так, из любопытства…

— На этот вопрос легко ответить. Новая концепция маркетинга! «Авангард» представлял собой некое благотворительное общество, рассчитывающее исключительно на новые технологические штуковины, которые помогут ему восстановить status quo каждый раз, когда он окажется в хвосте. Но отныне и впредь он будет драться, как другие серьёзные парни, и поддерживать победителей.

Мужчина ободряюще кивнул.

— … Вот что бывает, когда предоставляешь управление машине. Теперь машины делают только то, что я им велю!

Он рассмеялся, но не слишком резко — чтобы не переиграть.

Мужчина широко улыбнулся.

— Машине — своё место, так?

— Да, — энергично кивнул он.

— Хм. Господин Стабериндо, вам знакомо имя — Цолдрин Бейчей?

— Разумеется. О нём ведь всем известно, так? Мужчина поднял бровь.

— И, на ваш взгляд…

— Полагаю, он мог бы быть великим политиком.

— Большинство утверждает, что он был великим политиком, — подала реплику женщина из глубины кресла.

Он покачал головой, внимательно изучая курильницу.

— Бейчей сражался не на той стороне, что достойно сожаления… Великий человек должен быть в стане победителей — отчасти в этом и состоит величие: знать, где находиться. Он не знал. Впрочем, как и мой старик…

— Ваш отец, господин Стабериндо?

— Да, они с Бейчеем… ну, это длинная история.

— У нас есть время для неё, — небрежно обронил мужчина.

— Нет. — Покачав головой, он решительно поднялся с кресла, поставил на шкафчик бокал и курильницу и поднял с пола шлем. — Спасибо за приглашение, но мне хотелось бы вернуться в отель. Устал — меня слегка помяло в том автомобиле, понимаете?

— Да. — Мужчина тоже встал. — Искренне сочувствуем вам.

— Спасибо.

— Наверное, мы можем предложить нечто вроде компенсации…

— Например?

— Не хотите ли встретиться с Бейчеем? Он спокойно посмотрел на собеседника.

— Даже не знаю, следует ли мне… Он здесь? — и указал на дверь, откуда доносился неясный шум вечеринки.

Женщина хихикнула, её приятель улыбнулся.

— Его здесь нет. Но он в городе. Знаете, крайне интересный малый, и больше не выступает «не на той» стороне. Занимается наукой.

Он пожал плечами.

— Может быть… Подумаю. Знаете, после утреннего происшествия у меня возникло желание вообще уехать из Солотола.

— Не решайте столь скоропалительно, господин Стабериндо. Вы можете сделать много хорошего для всех нас, если поговорите с Бейчеем. Кто знает, не станет ли он великим благодаря вам. Да… Позвольте проводить вас?

Они направились к двери. Моллен посторонился.

— Это Моллен. Поздоровайся. Седоволосый мужчина коснулся коробочки у себя на боку.

— Здравствуйте, — донеслось оттуда.

— Он не может говорить?

— Да, — подтвердила женщина, — но мы прочистили ему горло и вернули язык. — Она хихикнула.

— Мы встречались сегодня.


Вечеринка продолжалась. Он едва не сбил с ног женщину, глаза которой кокетливо улыбнулись ему с затылка. Гости придумали новое развлечение — обмениваться конечностями — и теперь разгуливали на трёх, а то и четырёх ногах, жестикулируя несколькими руками. Изрядно накачавшаяся девица то и дело поднимала юбку, демонстрируя полный набор мужских гениталий. Интересно, как они потом разберутся, что кому принадлежит?

Обратно его отвёз уже другой шофёр. Откинувшись на сиденье, он предался воспоминаниям. Почему-то эпизоды недавней вечеринки чередовались с картинами военных действий. Дым наркотиков, плывущий над толпой, — и пороховой дым над окопами. Нарядно одетые люди — и облепленные грязью солдаты, понуро бредущие под проливным дождём. Груди на ягодицах — и лицо юноши, которому снаряд только что оторвал ногу… Надо же, он всё ещё обладал способностью презирать! Машина тихо двигалась по пустым улицам.

Глава VI

Однажды — это было между тем эпизодом в его жизни, когда он провёл Избранного через Бленды, и окончанием операции, в результате которой оказался в затопленной кальдере, ползая на брюхе в грязи и вырисовывая таким образом знаки — так вот однажды у него возникло желание взять отпуск. Какое-то время он даже подумывал вообще заняться чем-нибудь другим и не работать больше на Культуру. Ему всегда казалось, что идеальный человек должен быть либо солдатом, либо поэтом; большую часть своей жизни посвятив искусству убивать, он твёрдо решил остаток дней отдать поэзии.

Он жил в маленькой деревне, в маленькой сельской стране на маленькой неразвитой и поэтому неторопливой планете, выбрав в качестве жилья хижину в лесу у подножия гор.

Стояло лето, на обочинах троп и по берегам рек росли в изобилии не имевшие названий яркие цветы; высокие деревья гнулись под порывами тёплого летнего ветра, их листья трепетали словно флажки. Вода стекала с вересковых пустошей, холмов, извилистыми ручьями сбегала по грудам камней, такая Же чистая и прозрачная, как воздух в горах.

Он вставал рано утром и уходил на долгие прогулки, забирался на скалы, бегал, восторженно вопя и смеясь без причины, — просто от ощущения простора и свободы — под короткими тенями проносившихся в вышине облаков. И всегда брал с собой записную книжку, где отмечал всё, что представляло для него интерес: прикосновение травинок к его коже, то, как вели себя звери и птицы, постоянно менявшийся цвет неба и гор.

У него были две тетради, в одной из них он вёл дневник; каждый вечер, возвращаясь в одну из комнат хижины, принадлежавшей пожилой паре, — словно составлял докладную для какой-то высшей власти. Другая тетрадь предназначалась для записей, которые он делал более тщательно, вычёркивая некоторые слова, пока не получалось, с его точки зрения, нечто похожее на стихотворение. Именно так, ему казалось, и должна создаваться поэзия.

Он привёз с собой несколько поэтических сборников, и когда выдавалась сырая погода, что случалось крайне редко, оставался в хижине и читал их. Обычно это нагоняло на него сон. У него были также книги о поэтах и поэзии, но они приводили его в ещё большее замешательство. Перечитывая абзац за абзацем, он старался удержать в памяти каждое слово, и в конце концов признавался себе, что ничего не понимает.

Раз в неделю он ходил в деревенскую таверну и там играл с местными жителями, фермерами и пастухами в кегли или кости. В такие дни его тетради оставались нетронутыми. Стараясь поддержать хорошую форму, залезал на деревья; заставлял себя ходить, балансируя, по жердям через глубокие овраги; перебирался через реки, прыгая с камня на камень. Одним из любимых занятий было гонятся за зверями по вересковым пустошам, зная, что никогда не сможет их догнать.

Он избегал общения с людьми, да и встречались они ему во время прогулок крайне редко — за исключением одного мужчины, который запускал воздушных змеев. Если он видел издали шедшую по той же дороге знакомую сухощавую фигуру или замечал в небе над тем холмом, куда он направлялся, красный прямоугольник, трепетавший на ветру, сразу же менял маршрут. Это стало своего рода традицией. Однажды он сидел на холме и увидел рабыню, бегущую через поле. Надсмотрщик догнал её у самой реки. Сверху было хорошо видно, как поднимается и опускается кнут над её спиной, но криков он не слышал — ветер дул в другую сторону. Затем надсмотрщик слез с лошади и склонился над бесчувственным телом… что-то сверкнуло. Он ускакал, а позже пришли стреноженные рабы и унесли женщину.

Вечером, после ужина, когда хозяйка пошла спать, а они с хозяином остались одни, он рассказал старику об увиденном. Тот медленно кивнул, жуя какой-то корень, и сплюнул сок в огонь, потом сказал, что этот надсмотрщик известен своей жестокостью: отрезает языки у рабов, которые пытаются убежать, а затем вешает их вялиться над входом в загон. Они выпили по кружке какого-то пьянящего местного напитка, затем старик рассказал ему сказку.

Шёл однажды человек по дикому лесу и увидел на поляне прекрасные цветы. Он приблизился к ним, привлечённый необычно-сладким ароматом, и увидел среди них спящую девушку. Он присел рядом с красавицей, и та проснулась. Их беседа продолжалась недолго; пьянящий аромат, нежный напевный голос, невинный взгляд околдовали его, последовал страстный поцелуй, другой, третий — а потом они отдались друг другу. А потом случилось вот что. С первого мгновения мужчина заметил, что если смотреть на девушку правым глазом, то она выглядит молодой и красивой. Левый же глаз увидел не столь юную красавицу, причём каждый раз, когда человек закрывал и открывал его, он замечал, что она становится все старше и старше. Мгновения экстаза следовали один за другим почти без перерыва, и мужчина не переставал разглядывать женщину то одним, то другим глазом — это его крайне забавляло. Наконец, он попробовал закрыть и открыть сразу оба глаза. В его объятиях оказался полуистлевший труп, а аромат цветов мгновенно сменился запахом разложения. Дух леса схватил его жизнь и утащил в мир теней.

Он поблагодарил старика за интересную историю и в свою очередь рассказал ему несколько сказок, которые помнил из своего детства. Несколько дней спустя его увлекло преследование забавного маленького зверька; тот поскользнулся на мокрой от росы траве и упал, раскинув лапы. Издав победный крик, он бросился вниз по склону и прыгнул, стараясь приземлиться рядом с тем местом, где лежал зверёк. Напрасно! Собравшись с силами, зверёк пустился прочь и исчез в норе. Что-то шевельнулось у него под ногами, и он сделал шаг в сторону. Гнездо! Разбитая пёстрая скорлупа, из которой вытекала густая жидкость, заливая его сапоги, прутья и мох. Он почувствовал странную боль в сердце. Из травы показалась чёрная головка на извивающейся шее, на него смотрел чёрный глаз, яркий, как камешек на дне ручья. Птица уходила от него, волоча сломанное крыло. Внезапно она замерла на месте, чуть склонила голову, будто рассматривала его, и издала негромкий плачущий звук. Он зашагал прочь, затем остановился, выругался и пошёл следом за птицей. Поймав её, он свернул ей шею и бросил обмякшее тельце на траву.

В тот вечер он не открыл свой дневник и никогда больше не вёл его. А ещё через несколько дней он взял в руки тетрадь со стихами и бросил её в огонь, сказав себе, что никогда не будет поэтом. Он уехал, и о нём никогда больше не слышали в тех краях. Правда, шериф разослал извещение во все города страны о том, что этот чужак подозревается в убийстве, случившемся в ночь после его отъезда. Надсмотрщика нашли в постели связанным, с выражением крайнего ужаса на лице. Его рот и горло были забиты высушенными человеческими языками.

Глава 9

Он спал без сновидений и когда проснулся, уже давно рассвело. Он решил прогуляться и вышел через служебный туннель, надев вычищенный старый плащ, тёплые перчатки и обмотав шею шарфом. Было так скользко, что приходилось идти, по-стариковски согнувшись, семеня и смешно растопырив руки. Это раздражало его, но перспектива прокатиться на спине тоже не привлекала. Он осторожно спускался по обледенелой лестнице, что вела к широкому висячему мосту над железной дорогой, навстречу поднималась компания молодых людей — юноши и девушки. Их звонкие голоса внезапно заставили его вспомнить свой возраст. Двое юношей, громко разговаривая, изо всех сил старались произвести впечатление на подружек, у одной из которых были роскошные тёмные волосы. Не сводя с неё глаз, он невольно выпрямился и — как раз перед тем, как ноги его поехали вперёд — почувствовал, что его походка снова становится лёгкой и непринуждённой.

Он грохнулся на последнюю ступеньку и посидел на ней всего секунду-другую, а затем натянуто улыбнулся и встал как раз перед тем, когда четверо молодых людей поравнялись с ним. Один из юношей хохотал, прикрывая рот рукой в перчатке. Смахнув снег с фалд плаща, он запустил снежком в спину этого юнца. Он уже наполовину прошёл мост, стараясь не сосредоточивать внимание на боли в ушибленном копчике, как вдруг услышал оклик и обернулся — снежок угодил ему прямо в лицо. Хохоча они убежали вверх по лестнице. В прежние времена его сильно смутил бы этот пустяковый инцидент — особенно то, что и падение, и снежок и произошли на глазах понравившейся ему девушки. Разумеется, не составило бы труда догнать наглеца и устроить им взбучку, но не теперь. Он грустно улыбнулся и вытер платком лицо. Что ещё ему оставалось?..

Небольшой киоск, в котором торговали горячими напитками, привлёк его внимание. Он заказал бульон, присел на скамью и, стянув перчатку с руки, почувствовал тепло чашки, он пил мелкими глотками горячую жидкость и улыбался. Так тебе и надо, сказал он самому себе. В гостинице его ждало сообщение. Господин Бей-чей хотел бы встретиться с ним. Автомобиль пришлют после обеда, если он не возражает.


— Это замечательная новость, Шераданин!

— Думаю, так оно и есть.

— Откуда этот пессимизм?

— Особенно не надейтесь. — Он предавался любимому занятию — лежал на постели, внимательно изучал расписной потолок. — Возможно, я встречусь с ним и обнаружу, что старик в глубоком маразме. Тогда быстренько вытаскивайте меня отсюда. Идёт?

— Вытащим, не беспокойся.

— Вы по-прежнему хотите, чтобы я под ручку с Бейчеем отправился на космостанцию «Импрен»?

— Да, придётся воспользоваться модулем, мы не можем рисковать и привести сюда «Ксенофоб». Если ты умыкнёшь Бейчея, здесь будут предельно бдительны… Улететь и прилететь незамеченными вряд ли получится. Тогда против нас выступит все Скопление.

— А сколько на модуле до «Импрена»?

— Два дня. Он вдохнул.

— Ладно, справимся.

— А если тебе удастся что-то сделать уже сегодня?

— Капсула зарыта в пустыне и активирована, модуль находится в ближайшем газовом гиганте, ждёт сигнала… Если у меня отберут приёмопередатчик, то как мне связаться с вами?

— Очень хочется сказать: «говорила я тебе…», но заменить тебя дроном или управляемым ножом мы не в состоянии — системы наблюдения могут засечь их. Выпустим на орбиту микроспутник, который будет следить за тобой. Если он определит, что ты в беде, мы дадим сигнал капсуле и модулю. Альтернативный вариант: воспользуйся телефоном. У тебя есть незарегистрированные номера «Авангарда»?.. Закалве?

— Хм-мм?

— У тебя есть эти номера?

— Да.

— Мы также подключены к аварийным службам Солотола. Просто набери три единицы и крикни: «Закалве!» — мы услышим.

— Я преисполнился уверенности, — вздохнул он, качая головой.

— Не беспокойся, Шераданин.

— И не думаю.


Автомобиль прибыл — не тот, что вчера; он увидел его из окна. Хотелось снова надеть скафандр» но он сомневался, что ему позволят войти в нём туда, где были приняты повышенные меры безопасности — и поэтому ограничился старым плащом и тёмными очками.

— Здравствуйте.

— Здравствуй, Моллен.

— Хороший денёк.

— Да.

— Куда едем?

— Не знаю.

— Но машину ведёшь ты!

— Да.

— Значит, в курсе, куда мы направляемся?

— Будьте любезны, повторите.

— Ты должен знать, куда едешь, если сидишь за рулём.

— Сожалею.

Он стоял у открытой дверцы, глядя на Моллена.

— Ну, по крайней мере, скажи мне, как далеко мы едем, мне надо сообщить, что я не скоро вернусь.

Шофёр нахмурился, лицо, иссечённое шрамами, собралось в причудливые складки. Моллен явно колебался, не зная, что ответить, и даже облизнул пересохшие губы. Так, языка его в буквальном смысле не лишили. Очевидно, проблема с голосовыми связками… но почему бы не снабдить его искусственными или регенерированными? Судя по всему, его начальство предпочитает иметь подчинённого с ограниченным набором ответов. Такому будет трудно отозваться о тебе не должным образом…

— Да.

— Да — далеко?

— Нет.

— Выбери что-нибудь одно.

— Сожалею.

— Бедноват у тебя словарь! Это в пределах города?

Моллен пожевал губами и с виноватым выражением на лице нажал на кнопку.

— Да.

— В пределах города?

— Наверное.

— Спасибо.

— Да.

Моллен сел в отдельную кабину и тщательно пристегнулся, затем нажал на педаль управления.


Сначала он решил, что это водитель поднимает сильно тонированные стёкла, но потом увидел пузырьки: пространство между двойными стёклами заполнялось чёрной жидкостью.

— Эй!

Он нащупал кнопку на подлокотнике. Чёрная жидкость также поднималась по перегородке между ним и водителем.

— Да? — откликнулся Моллен.

— Что это такое?

Моллен нажал на кнопку синтезатора голоса, а жидкость тем временем скрыла вид спереди.

— Не беспокойтесь, господин Стабериндо. Это всего лишь мера предосторожности с целью гарантировать безопасность частной жизни господина Бейчея, — произнёс он явно заготовленную фразу.

— Хм. Ладно.

Он откинулся на спинку сидения, не стал снимать очков. Затемнение должно было напугать, или они проверяли его реакцию — что он предпримет дальше? Тёмные окна создавали ощущение небольшого пространства, хотя салон был достаточно просторным.

Они сворачивали, взлетали по склонам, стремительно съезжали вниз, проносились по вибрировавшим мостам. А вот автомобиль пролетел по гулкому туннелю, затем снаружи донеслись какие-то неотчётливые звуки, и какое-то время они ехали очень медленно. Мочку уха кольнул приёмопередатчик. Пришлось засунуть бусину поглубже в ухо.

— Рентгеновское излучение, — прошептала Сма.

Он усмехнулся, приготовившись к тому, что дверца откроется, и у него потребуют приёмопередатчик. Но машина проехала ещё немного и остановилась. Наверное, они находятся в большом лифте. Послышался тихий шорох, потом автомобиль двинулся вниз по спиральному спуску, не включая двигателя. Чёрная жидкость между стёклами начала опускаться, они ехали все медленнее, и наконец автомобиль замер. Они оказались в широком туннеле, впереди виднелись металлические ворота.

Ручка дверцы поддалась его усилию, и он вылез из машины. Молли исчез. В туннеле было тепло. В одной из створок ворот он увидел небольшую дверь без ручки, толкнул её — безрезультатно. Вернувшись к автомобилю, отыскал клаксон и нажал на него. Эхо разнеслось по туннелю. Дверь открылась, и он увидел уже знакомую ему женщину. Сегодня на ней было закрытое чёрное платье в белую, едва заметную полоску.

— Здравствуйте.

— Вот и я.

— Да, и как всегда, в тёмных очках. — Она улыбнулась. — Пройдёмте со мной.

Они подошли к небольшой двери в стене и опустились на лифте вниз. Путешествие, похоже, закончилось. Лифт доставил их в обычный коридор частного дома, отделанный дымчатым с прожилками камнем; вдоль стен стояли горшки с растениями. По пушистому толстому ковру, приглушающему шаги, они спустились на несколько ступенек и оказались в библиотеке или просторном кабинете, почти все стены которого были скрыты за книжными полками.

— Подождите, пожалуйста, здесь.


Бейчей отдыхал в спальне. Заметная плешь, изрезанное морщинами лицо, просторный халат скрывал заметное брюшко. Услышав стук в дверь, он открыл глаза — по-прежнему живые, яркие и блестящие.

— Цолдрин, простите за беспокойство. К вам гость.

Бейчей поднялся с широкой низкой кровати и, сопровождаемый женщиной в чёрном, не спеша отправился в свой кабинет. Они остановились на пороге, и женщина указала на человека у стола.

— Вы его знаете?

Бейчей надел очки — он был старомоден, поэтому не стремился как-то скрывать свой возраст — и окинул внимательным взглядом своего гостя. Довольно молодой мужчина, длинноногий, со спортивной фигурой, тёмные волосы стянуты на затылке в хвост. Смуглое лицо с едва заметной щетиной и густыми чёткими бровями, пожалуй, портил жёсткий узко-губый рот. Чёрные очки скрывали глаза, но в целом гость не производил неприятного впечатления.

— Не уверен, — медленно проговорил Бейчей, — но, возможно, мы где-нибудь с ним и встречались.

В лице незнакомца было что-то тревожаще-знакомое, и это впечатление оставалось, несмотря на тёмные очки.

— Он хотел встретиться с вами, и я взяла на себя смелость сказать, что это желание обоюдное, — продолжала женщина. — Ваш гость утверждает, что вы знали его отца.

— Его отца? — переспросил Цолдрин. — Давайте послушаем, что он сам скажет.

— Разумеется, — кивнула женщина.

Они направились к столу.

— Цолдрин Бейчей — господин Стабериндо, — женщина представила их друг другу.

— Большая честь для меня. — Посетитель выглядел странно напряжённым. Он пожал старику руку. Женщина озадаченно переводила взгляд с одного мужчины на другого, но морщинистое лицо Цолдрина Бейчея оставалось непроницаемым.

— Господин… Стабериндо, — произнёс Бейчей ровным тоном и повернулся к женщине. — Благодарю вас.

Бейчей понял! Стараясь, чтобы движение выглядело машинальным, он коснулся уха.

— Думаю, вам знаком мой отец, у него была другая фамилия. — Он снял очки.

— Кажется, припоминаю. — Цолдрин указал на небольшой столик, окружённый креслами. — Прошу.

Они сели напротив друг друга. Женщина осталась стоять, не спуская с них внимательных глаз.

— Так что же вас привело в наш город, господин Стабериндо?

— Исключительно любопытство… Я… э… связан с «Авангардом», там произошли некоторые изменения в верхнем эшелоне. Вам известно об этом?

Старик покачал головой.

— Нет, я не слежу за политикой.

— Да… — Он демонстративно огляделся. — Полагаю, — он посмотрел в глаза Бейчею, — это не самое лучшее место для общения, не так ли?

Старик открыл рот, затем на его лице отразилась досада.

— Наверное. — Цолдрин поднялся с кресла. — Извините.

Он проводил взглядом старика и откинулся в кресле. Сколько книг! Сколько записанных слов, времени, потраченного на бумагомарание; глаз, потускневших от чтения…

— … сейчас? — услышал он конец фразы, сказанной женщиной.

— Почему бы и нет? — ответил ей Бейчей.

— Но это может вызвать неудобства!

— У нас что, лифты перестали работать?

— Нет, но…

— Тогда нам ничего не мешает. Поехали — я давно не был наверху.

— Э… Хорошо, сейчас организую. — Она ушла. Цолдрин вернулся за столик.

— Ну, Зак… Стабериндо, — Бейчей улыбнулся. — Отправимся в небольшое путешествие на поверхность, не так ли?

— Почему бы нет? — Он старался выглядеть не слишком обрадованным. — Как ваши дела? Слышал, вы ушли на покой?

Некоторое время они беседовали на общие темы, а затем из-за одного из стеллажей появилась высокая светловолосая девушка в облегающем комбинезоне. Увидев гостя, она прищурилась, а затем подошла сзади к Бейчею, который, обернувшись, ласково улыбнулся ей.

— Дорогая, это господин… Стабериндо. — Бейчей выглядел несколько смущённым. — Моя ассистентка госпожа Юбрель Шиол.

— Очень рад. — «Черт! Вот незадача!» Госпожа Шиол коснулась плеча старика, тот задержал её ладонь в своих тёмных узловатых пальцах.

— Слышала, мы отправляемся в город. Почему так неожиданно?

— Да. — Бейчей снова улыбнулся. — И старик иной раз способен удивить.

— Там холодно. — Юбрель отправилась к дверям. — Я приготовлю тебе тёплую одежду.

— Чудесная девушка, — вздохнул Цолдрин, провожая её взглядом. — Даже не знаю, что бы я без неё делал!

— Ещё бы, — ответил он. — «Возможно, тебе скоро придётся узнать».


Подготовка к отъезду заняла примерно час. Они отправились в том же автомобиле: он, Бейчей в просторном пальто и Шиол — девушка слегка изменила причёску, по-иному уложив волосы, расположились на заднем сиденье; женщина в чёрном платье — напротив них, Моллен — за рулём. Они выехали из туннеля на яркий дневной свет, сделали круг по покрытому инеем двору. Когда ворота открылись перед ними, сотрудники службы безопасности проводили их внимательными взглядами. Машина поехала по боковой дороге к ближайшей развязке, а затем остановилась на распутье.

— Где-нибудь проходит ярмарка? — поинтересовался Бейчей. — Мне всегда нравились её шум и суета.

Он вспомнил, что на берегу реки раскинул свой шатёр бродячий цирк и предложил съездить туда. Моллен свернул на широкий, почти пустой бульвар.


— Цветы, — внезапно произнёс он.

Не обращая внимания на изумлённые взгляды окружающих, он положил руку на спинку сиденья и при этом задел причёску Шиол, скреплявшая волосы заколка упала на полку у заднего окна. Извинившись, он подобрал её — этот манёвр дал возможность увидеть, что творится сзади. Оказывается, за ними следовал большой грузовик на гусеничном ходу

— Цветы, господин Стабериндо? — удивлённо переспросила женщина в чёрном платье.

— Я хотел бы купить цветы, — улыбка была адресована сначала ей, потом блондинке. — Почему бы и нет? На Цветочный рынок, Моллен! — Он подался вперёд с самым что ни на есть невинным видом. — Если это возможно…

Женщина улыбнулась в ответ.

— Конечно. Моллен, ты слышал?

Автомобиль свернул на другую дорогу.

На Цветочном рынке среди бесконечного разнообразия запахов, форм и красок он выбрал два больших изысканных букета и преподнёс их с поклоном женщине в чёрном и Юбрель Шиол.

— А вот и цирк. — Он непринуждённо махнул рукой.

За рекой всеми цветами радуги переливался большой шатёр. Туда можно было добраться, воспользовавшись паромом. Это входило в его планы, так как на небольшой площадке могла разместиться только одна машина. Грузовик остался на берегу.

Переправившись через реку, они покатились к ярко украшенным воротам. Цолдрин Бейчей говорил без умолку, обращаясь, главным образом к Юбрель — он возбуждённо рассказывал ей о своём первом посещении цирка.

— Спасибо за цветы, господин Стабериндо. — Женщина в чёрном, сидевшая напротив него, блеснула глазами, она держала букет у самого лица, вдыхая нежный аромат.

— Не за что.

Он наклонился и потянул Бейчея за рукав, словно желая привлечь его внимание к необычным качелям слева от ворот. Автомобиль тем временем остановился на перекрёстке. Он снова протянул руку, и прежде чем блондинка смогла что-либо сообразить, дёрнул за молнию на кармане её комбинезона и достал оттуда пистолет. Издав короткий смешок, будто все это его чрезвычайно развеселило, он выстрелил в стекло, отделявшее кабину водителя. В следующее мгновение он уже бил по нему ногой, отталкиваясь от сиденья. Наконец нога проломила стекло и опустилась на голову Моллена. Тот тяжело осел, и двигатель заглох.

— Капсула, сюда! — крикнул он.

Женщина отшвырнула букет и потянулась к складкам платья. Последовал точный удар кулаком в челюсть, и она, ударившись затылком об уцелевшую часть стеклянной перегородки позади неё, съехала на пол. Он оглянулся на Бейчея и его спутницу; оба сидели с разинутыми ртами.

— Изменение плана. — После этого сообщения они не без его помощи покинули машину. Букет в суматохе выпал из рук девушки. Шиол пронзительно кричала, и он отшвырнул её на капот.

— Закалве! — обрёл наконец голос Цолдрин. — Какого чёрта!

— У неё было вот это с собой! — Он помахал стволом пистолета перед носом старика.

Юбрель Шиол воспользовалась тем, что оружие не было направлено на неё, и попыталась нанести ему резкий удар ногой в голову. Он успел увернуться, и удар оказался смазанным, а затем ребром ладони стукнул ей по шее. Блондинка упала.

— Юбрель! — завопил Бейчей, опускаясь на колени рядом с девушкой. — Закалве! Что ты наделал!

Дверь водительской кабины резко распахнулась, и Моллен стремительно вылетел из машины. Они, сцепившись, покатились по асфальту. Прижав его к краю тротуара, шофёр замахнулся, его голосовая коробка раскачивалась на ремешке вокруг запястья. Он сделал обманное движение, а затем дёрнулся в другую сторону и вскочил, когда иссечённый шрамами кулак Моллена врезался в бордюрный камень.

— Здравствуйте, — произнесла голосовая коробка, стукнувшись о поверхность дороги.

Моллен схватил его другой рукой за стопу, но ему снова удалось вывернуться.

— Рад с вами познакомиться, — продолжала разглагольствовать коробочка, лёжа на тротуаре. — Чем могу служить?

Шофёр сделал нырок, перекатился по тротуару, встал и сунул руку под френч. В его руке оказался маленький пистолет.

— Готов вам помочь, — сказал он. Закалве крутанулся на месте и взмахом ноги выбил из руки Моллена пистолет.

— Меня зовут Моллен. Я не могу говорить. Шофёр, пошатнувшись, отступил, массируя запястье. Его лицо исказила гримаса боли.

— Я нахожусь здесь, чтобы помочь вам. Он бросился под ноги шофёру, намереваясь провести следующий приём.

— Рад с вами познакомиться. Они опять оказались на тротуаре, он с трудом уворачивался от кулаков Моллена.

— Нет, спасибо.

Неловкое движение — и он ударился затылком о поребрик.

— Не могли бы вы мне подсказать, где это?

Зажмурившись от невыносимой боли, он пнул ногой во что-то мягкое и услышал звериный крик своего противника.

— Меня зовут Моллен. Я не могу говорить.

Он вскочил, размахивая руками. Шофёр лежал не двигаясь.

Изловчившись, он ещё раз как следует двинул противника ногой.

— Это частное владение. Стой, стрелять буду. Он пнул ногой коробочку.

— Спасибо. Не могли бы вы повторить? Пришлось ударить по ней ещё раз. Коробочка наконец умолкла. Он посмотрел в сторону машины, рядом с которой среди разбросанных цветов прямо на земле сидел Бейчей, положив себе на колени голову Юбрель Шиол.

— Закалве! Что ты наделал! — завизжал Бейчей. Старик бережно опустил голову девушки на цветы, с трудом поднялся на ноги.

— Цолдрин, тебя собирались убить. Он посмотрел на небо и, увидев маленькое пятнышко, облегчённо вздохнул.

— Меня прислали помешать им. У нас примерно…

Возникнув где-то в районе Цветочного рынка, над рекой прокатился раскат грома. Увеличивавшееся на глазах пятнышко превратилось в блестящую звезду, через секунду в небе распустился ослепительно-яркий цветок, к которому метнулось блестящее копьё. Раздался страшный грохот, и у обочины дороги приземлилась капсула — шестнадцатифутовый чёрный цилиндр. Люк открылся. Он сунул в него руку и достал винтовку.

— У нас была минута, чтобы убраться, а теперь… вообще нет времени.

— Закалве! — закричал Бейчей. — Не сходи с ума!

Со стороны каньона донёсся резкий нарастающий свист. Он поднял винтовку и выстрелил. В небо метнулась молния, самолёт окутался дымом и с пронзительным воем пошёл по спирали вниз. Через секунду раздался взрыв.

Он посмотрел на старика.

— Ты о чём-то спрашивал?

Глава V

Сквозь тонкую ткань шатра всё же он видел небо, синее и яркое, каким обычно оно бывает днём. Но оно было также и черным, потому что он видел за этой синевой темноту — более глубокую, чем царившая в шатре; и там, в холодной чёрной ночи, горели бесчисленные солнца — крошечные светлячки. Он сидел, скрестив ноги и закрыв глаза — вот уже много дней в одной и той же позе, — облачённый в свободный тёплый халат, как и остальные кочевники, а форма, аккуратно сложенная, лежала позади него. Подбородок, щеки и обритая голова начали понемногу обрастать черным колючим волосом. Его лицо из-за этого казалось тёмным, хотя иногда неожиданно светлело — когда в неверном пламени светильников блестел на нём пот.

Временами ему казалось, что он глядит на своё неподвижно застывшее на подушках тело со стороны. Можно снова воссоединиться с ним и продолжать странствие. Выбор за ним. Самое же главное — это ощущение правильности в самой сердцевине всего сущего.

Шатёр стоял на пересечении караванных путей. Когда-то давно здесь был город, но вода ушла, а ближайший источник находился в трёх днях пути. Под высоким пологом шатра царили пряные и густые ароматы, они как нельзя лучше соответствовали множеству вышитых шёлком и золотыми нитями подушек, толстых мягких одеял. Рисунок на огромном ковре, устилавшем земляной пол, создавал полную иллюзию того, что вся его поверхность усыпана золотистым зерном и яркими цветами. Лениво дымились узорчатые курильницы, повсюду были разбросаны украшенные самоцветами шкатулки, хрустальные или костяные кубки тонкой работы, книги в тиснёных кожаных переплётах…

Ложь. Шатёр был пуст, а он сидел на мешке, набитом соломой. Девушка не спускала с него глаз, наблюдая за его движениями. Торс описывал круг за кругом в постоянном ритме; голова тоже совершала круговые движения, — так дым тянется по спирали к отверстию в самом верху шатра. Глаза сидевшего перед ней мужчины тоже чуть-чуть перемещались под веками. Прошло уже четыре дня, но неизвестно было, сколько он ещё пробудет в трансе. Девушка взяла с подноса кувшин, наполнила чашку водой, поднесла её к губам мужчины и осторожно наклонила. Отпив немного, он отстранился от чашки и покорно подставил лицо, чтобы с него вытерли воду и пот.

Избранный, сказал он себе, Избранный, Избранный, Избранный… Провести Избранного сквозь опаляющую пыль, мимо безумных племён бедлендов к ярким лугам и сверкающим шпилям Благоухающего Дворца на скале. И теперь он получил награду.

Шатёр стоял на пересечении караванных путей, и в нём сидел человек. Солдат, вернувшийся с войны, покрытый шрамами, ожесточившийся, изломанный и исцелённый… вновь годный к службе. Но на сей раз он утратил бдительность, доверив свой мозг наркотику, а тело — заботам хрупкой девушки, имени которой не знал. Девушка, имя которой ему было неизвестно, подносила воду к его губам и касалась прохладной тряпкой его лба. Он вспомнил, как трепала его тело лихорадка, сто с лишним лет назад, далеко-далеко отсюда. И руки другой девушки — прохладные и нежные, — так же осторожно и бережно прикасались к нему. Он слышал голоса птиц в саду вокруг усадьбы, расположенной в излучине широкой реки… тихая заводь среди лилово-синего ландшафта его давних воспоминаний…

Отупляющий наркотик растекался по его жилам, завязывая и развязывая петли видений. Он почему-то вспомнил себя на песчаном берегу реки: вода медленно текла мимо него, захватывая в свою круговерть камешки, щепочки — словом, всевозможный мелкий хлам…

Девушка наконец убедилась, что чужак оказался столь же восприимчив к наркотику, как и мужчины её племени. Значит ли это то, что он был необыкновенным, исключительным? Иначе выходило, что их кочевой народ — не единственная в своём роде сильная и мужественная раса, каковой они себя считали. Он не превратился в черепки подобно попавшему в воду докрасна раскалённому горшку, как это происходило с другими чужаками. Те тщеславно полагали: грезолист— всего-навсего ещё одно развлечение в их пресыщенной удовольствиями жизни и не выдерживали его силы и власти.

… Но он не боролся с ним хотя и был солдатом, привыкшим сражаться. Продемонстрировав редкую проницательность, человек просто отдавался, подчинялся его власти. Девушку это восхищало. Даже некоторые юноши из её племени — обладавшие целым рядом других неоспоримых достоинств — не могли сопротивляться сокрушительному воздействию грезолиста. Они кричали, плакали, рассказывали ветру пустыни о своих самых постыдных страхах, пачкая одежду мочой и испражнениями. Наркотик, принятый в определённых количествах, редко приносил смерть, как полагалось по ритуалу, но не один молодой воин предпочитал клинок в живот и мучительную смерть позору осознания, что трава сильнее его.

Жаль, размышляла девушка, что этот человек не принадлежит их племени, он мог бы стать хорошим мужем и породить много сильных сыновей и хитрых дочерей — многие браки имели своё начало в шатрах грезолиста. Правда, сначала она почувствовала себя оскорблённой, когда её попросили провести эти дни с чужаком. Старейшины с трудом убедили её, какой чести она удостоена — этот человек хорошо послужил их народу. А когда придёт время, самые достойные юноши будут состязаться за право назваться её мужем. Он попросил для себя ровно столько травы, сколько положено настоящему солдату — и теперь описывал телом круги, изгибаясь в талии, словно старался что-то взболтать у себя в голове…

Он поднимался вверх, подобно дыму и через отверстие покидал шатёр, и тот превращался в пятнышко на пересечении тонких, как нити, троп, горы проплывали мимо, но постепенно и они становились меньше, панорама сжималась, выгибаясь, так, что шар планеты внизу превратился в разноцветный валун, камешек, песчинку, а затем и вовсе пропал в самуме огромной вращающейся линзы, которая была родиной их всех и которая сама стала пятнышком на тонком пузыре, окружавшем пустоту. Всё исчезло, и воцарилась темнота.

Нужно всего-навсего, втолковывала ему Сма, думать в семи измерениях и представлять Вселенную на поверхности тора. Точка становится кругом — она родилась, затем расширилась, двигаясь по внутренней части тора, через верх, до внешней стороны, а затем снова возвращаясь в прежнее состояние.

Дальше… дальше он не помнил… какой-то провал в рассуждениях… Потом… Ну конечно! Снаружи и внутри этого тора существовали другие масштабы времени; некоторые Вселенные вечно расширялись, другие жили меньше мгновения.

Нет, это слишком. Все это слишком много значило, чтобы иметь хоть какое-нибудь значение. Ему требовалось сосредоточиться на том, что он знал, кем был и кем стал, по крайней мере, на данный момент. Он нашёл солнце, планету — за пределами всего этого существования — и упал на неё, зная, что именно здесь источник всех его снов и воспоминаний.

Но… он искал смысл, а находил только пепел смысла. Так где же так пронзительно белело, до боли в глазах? Как раз здесь — вот она, сгоревшая беседка. Стул? Какой ещё стул?

Иногда, как, например, сейчас, от банальности всего происходящего у него перехватывало дыхание. Приходилось делать паузу в своих рассуждениях и на всякий случай проверять — ведь существовали наркотики, угнетающие дыхательный центр. Нет, всё в порядке, он по-прежнему дышит. Вероятно, его новое тело создали так, чтобы все органы и системы функционировали нормально. Но Культура — дважды благослови её Хаос — встроила в него некую дополнительную программу, поэтому все происходящее было Обманом. Он видел перед собой девушку, точнее, наблюдал за ней из-под полуопущенных век. Но тут ничего не поделаешь, он кое-что для них сделал, и теперь они могли постараться для него. Трон, сказала ему как-то Сма, является основным символом власти для многих культур. Сидеть, восседать, когда все остальные приходят к тебе, кланяясь, иногда простираясь ниц. Сидеть, чтобы не сделаться зверем, в этой не вызывающей на бой позе. Существовали даже цивилизации, где спали сидя, в специальных креслах, поскольку считали, что лечь — значит умереть.

Закалве… Неужели это действительно его фамилия? Почему-то она показалась ему странной и чуждой его памяти…

Закалве, сказала ему Сма, я побывала в одном местечке, (Почему, кстати, возник этот разговор? Что заставило его упомянуть об этом стуле? Выпил лишнего? Утратил бдительность? Вероятно, пытался — как всегда безрезультатно — соблазнить Дизиэт?), где людей убивали, сажая на стул. Речь идёт не о пытках — кровати и стулья очень часто используют, чтобы сковать движения, сделать людей беспомощными. Нет, стул — как орудие убийства. Осуждённых либо травили газом, либо пропускали через них электрический ток. Представляешь — шарик падал в контейнер под сиденьем, распространяя смертельный газ. На редкость непристойный образ: ночной горшок, стульчак… Или дурацкая шапочка на голову, а чтобы изжарить мозги, руки опускают в какую-то токопроводящую жидкость. И вот в чём суть! Так-так, Сма… Выкладывай! В этом государстве действовал закон, запрещавший, цитирую: «… жестокие, а также необычные наказания». Представляешь?

Он летел над планетой, а потом устремился вниз, и нашёл там развалины особняка, похожие на выброшенный из забытой могилы череп, нашёл разрушенную беседку, похожую на расколотый череп, и каменный корабль, очертания которого тоже напоминали череп.

Чушь! Этот корабль никогда не плавал.

Его снова швырнуло в пространство над планетой, и с высоты он увидел стул. Некоторые вещи чересчур тяжелы, их просто невозможно вынести.

Чёрт бы побрал людей! Чёрт бы побрал других! Чёрт бы побрал необходимость быть другим!

Вернёмся к девушке — почему, собственно, должны быть какие-то другие люди?

Да, у неё ещё не было большого опыта проводницы, но именно ей поручили чужака — так как её считали лучшей. Однажды она возглавит свой народ. Она чувствовала это — и ещё многое другое, прежде всего боль, когда приходилось видеть страдания других людей. Она будет ощущать чужую боль как свою, и это поможет ей пройти через все тяжёлые испытания, уготованные её племени. Она добьётся своего — как добился этого мужчина, что сидел сейчас перед ней. У неё сил не меньше, чем у чужака, а уверенность растёт в ней, подобно ребёнку во чреве. Она поднимет свой народ против завоевателей, и живущие за пределами пустыни в своём благоухающем дворце на скале падут перед ними ниц. Сила и ум женщин её племени, а также сила и храбрость их мужчин — это пустынный терновник, и он задушит в своих колючих объятиях лепестковый народ скал. Всё будет принадлежать её народу! А ей посвятят храмы.

Ложь. Эта девушка ничего не знала о своей дальнейшей судьбе. Удел порабощённого народа вряд ли мог волновать её.

Он снова расслабился, погружаясь в спокойное неистовство наркотика, балансируя на грани памяти и времени. Вряд ли ему пока удастся покинуть его пределы.

Увидеть усадьбу не удалось — мешали клубы дыма после разрыва осветительного снаряда. Тогда его взгляд обратился к огромному линкору, заточенному в своём сухопутном доке, но ему не под силу было

осознать значение, которое он имел для него на самом деле.

Он всего-навсего провёл Избранного через пустыню к Дворцу. Именно это ему поручили. Чтобы увековечить растленный род. Чтобы продолжить царство глупости. Ну, у его хозяев свои причины. А ты — бери свои деньги и беги. Только денег-то никогда не было как таковых… Было другое. Иди с нами, действуй так, как тебе хотелось бы действовать, только в больших масштабах. Мы дадим тебе то, что ты не получишь нигде и никогда — настоящее доказательство правильности твоих поступков. Ты не только отлично развлекаешься, но и трудишься на общее благо. Вперёд! И ведь он совершал все свои многочисленные подвиги, правда, не считая их таковыми, и наслаждался результатом — чувство уверенности в том, что он прав, росло в нём и крепло. А может, он не всегда был прав?

Избранного — во Дворец…

Теперь он смотрел на свою жизнь со стороны и стыдился содеянного.

Ты всегда действовал так, как этого требовали обстоятельства. Ты. применял любое оружие, какое только было в твоём распоряжении. Ты шёл к цели, и никакие препятствия не могли тебя остановить.

Он ещё раз попробовал, надеясь захватить воспоминание врасплох — устремиться мыслью к тому сгоревшему особняку, сгоревшей беседке, затонувшему каменному судну — но память не вынесла такой тяжести — и он снова оказался брошенным в ничто, приговорённым к забвению своих мыслей.

Эй-эй! Это всего лишь сон. Он знал, что если откроет глаза, то увидит сидящую перед ним девушку, встретит её пристальный взгляд. В определённом смысле это было самым плохим свойством этого наркотика — он отправлял тебя туда, куда ты хотел,

и мгновенно возвращал в реальность, только лишь возникало подобное желание.

Жестоко! А может, и правильно — получается, что возможность употреблять любой наркотик или комбинацию из них не столь приятна, как ему казалось раньше.

А что касается девушки… Она сплотит вокруг себя людей своего племени, и путь их будет велик и страшен, но все окажется напрасным, потому что они обречены, их след на поверхности пустыни уже заносит песком. Он, конечно, поспособствовал этому, отведя Избранного во Дворец, и тем самым запустил механизм, привёл в движение ужасную цепь событий, её звенья отозвались в его мозгу погребальным звоном.

Скоро его заберут отсюда и высадят где-нибудь ещё, а эта авантюра рассыплется в прах вместе со всем прочим. Он с удовольствием убил бы Избранного, потому что ему редко попадались на жизненном пути более глупые люди, чем этот кретин. Безмозглый юнец оставался в живых — ничего катастрофичнее представить было невозможно!

Он устремился мыслями к планете, которую некогда покинул, но был отброшен. Нас учили, что нет никаких богов, поэтому каждый должен спасать себя сам.

Он раскачивался, описывая круг и не замечая этого.

Ложь. Он плакал и кричал, падая к ногам презиравшей его девушки.

Он продолжал чертить головой круг за кругом.

Он шарил у ног девушки… Что он искал?

Ложь.

Ложь. Он продолжал кружить, рисуя свой собственный символ в тёмном воздухе между макушкой и светлым отверстием в верху шатра.

Девушка протянула руку и вытерла ему лоб, и он потерял сознанию…

Много позже он совершенно случайно узнал, что Избранного нужно было привести во Дворец только потому, что придурок был последним в роду. Избранный к тому же оказался ещё и импотентом, так что не сумел породить сильных сыновей и хитрых дочерей. Десятилетие спустя во Дворец ворвались племена, возглавляемые женщиной, которая всех своих воинов подвергла испытанию грезолистом. Рассказывали, что в своё время, наблюдая за необычным воздействием этого наркотика на чужака, она поняла истинное предназначение своего народа.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ВОСПОМИНАНИЕ

Глава 10

Ему нравилась эта плазмовинтовка, и он работал ею как настоящий художник, которого судьба не обделила талантом: рисовал картины разрушения, сочинял симфонии уничтожения, писал элегии истребления. Он стоял, размышляя об этом, и ветер шевелил опавшие листья у его ног.

Итак, покинуть планету не удалось — во время недолгого полёта капсула была повреждена неизвестно каким оружием — или поблизости взорвалась боеголовка. Их спасло чудо, но любимая игрушка оказалась зажатой между скафандром и корпусом капсулы. После приземления он обнаружил, что пользоваться ею больше нельзя.

Возможно, слишком много времени ушло на убеждение Бейчея, надо было просто убить старика, оставив все разговоры и уговоры на потом. Счёт шёл на секунды, нет, чёрт побери, — на миллисекунды… наносекунды.


— Они убьют тебя! Ты им нужен только в качестве союзника. Или мёртвый. Скоро начнётся война, Цолдрин, и тебе придётся либо поддержать их, либо погибнуть в результате несчастного случая. Тебе не позволят сохранять нейтралитет.

— Ты рехнулся, рехнулся, рехнулся, — старик, продолжая держать в ладонях голову Юбрель Шиол, заплакал.

Он подошёл к нему, опустился на колено и протянул Бейчею пистолет.

— Цолдрин, а для чего, по-твоему, у неё была эта штука? — Он коснулся плеча приятеля. — Неужели ты не видел, как она пыталась ударить меня? Библиотекарши, ассистентки — разве эти девушки способны на такое?

Пошарив рукой под мышкой, он вытащил букет цветов и положил его под голову девушки.

— Она была одним из твоих тюремщиков и, вероятно, в конце концов стала бы твоим палачом… Цолдрин, нам пора… Пора убираться отсюда. Уверен, с ней будет всё в порядке.

Он осторожно взял старика под мышки и поставил на ноги. Бледные веки Юбрель Шиол неожиданно затрепетали, она открыла глаза. Рука девушки медленно потянулась к воротнику, и спустя мгновение дрожащие пальцы стиснули крошечный цилиндрик лазера. Бейчей смотрел не отрываясь в её тёмные глаза, его тело перестало ему подчиняться. Девушка тем временем упорно старалась добиться твёрдости руки. Она целилась в него, в него — не в Закалве. Она целилась в него!

— Юбрель… — начал было он. Рука девушки бессильно упала. Бейчей уставился на неподвижно лежащее на дороге тело. Он потянул старика за рукав.

— Идём, Цолдрин.

— Закалве, она… она…

— Знаю.

— Закалве! Она целилась в меня!

— Пошли скорее, вон капсула.

— В меня…

— Знаю, знаю. Забирайся.

Он неподвижно замер на вершине плоского холма, окружённого другими, почти такими же высокими. Его взгляд скользил по лесистым склонам, на которых располагались странные каменные столбы и широкие постаменты — очевидно, раньше это были фундаменты каких-то сооружений. Снова перед ним распахнулись бескрайние горизонты — после столь длительного пребывания в — и от этого зрелища немного кружилась голова.

Раскидывая на ходу кучи прошлогодней листвы, он направился к тому месту, где сидел Бейчей, a рядом с ним стояла прислонённая к большому круглому камню плазмовинтовка. Капсула находилась примерно в четырёхстах футах от них, ниже по склону.

Он взял любимое оружие в руки и осмотрел его в надежде. Такая отличная штуковина! Обидно до слёз! Бейчей, кутаясь в тёплое пальто, повернулся и посмотрел на него.

— Сломана?

Он раздражённо кивнул, и его лицо зло скривилось; схватив винтовку обеими руками за ствол, раскрутил над головой и запустил в чащу. Оружие исчезло в шквале взметнувшейся листвы.

Он сел рядом с Бейчеем. Итак, пора подвести итоги: в его распоряжении только пистолет и один скафандр, капсула повреждена, модуль неизвестно где, из серьги-терминала не доносится ни звука…

А если проверить способность скафандра улавливать радиосигналы? Экранчик на запястье демонстрировал заголовки новостей — речь в основном шла о локальных войнах в Скоплении… Солотол ни в какой связи не упоминался.

Бейчей покосился на экранчик.

— Можно по нему определить, что нас ищут?

— Только если об этом сообщат в новостях. Что касается военных станций, то они пользуются плотным лучом, поэтому мало шансов перехватить их сообщение. — Он посмотрел на облака. — Вероятно, об этом мы узнаем другим путём, причём достаточно скоро.

— Хм… — Бейчей, нахмурясь, огляделся. — По-моему, Закалве, я знаю, где мы находимся.

— Да? — в голосе Закалве не слышалось энтузиазма.

Он сидел, привалившись к камню, и смотрел поверх поросшей лесом равнины на низкие холмы, выстроившиеся на горизонте.

— Полагаю, это Срометренская обсерватория в Дешальском лесу.

— И как далеко от Солотола?

— Это другой континент. Тысячи миль. — Бейчей, подняв взгляд на холодные серые небеса, мрачно добавил: — На той же широте — если, разумеется, это именно то место.

— Чья это юрисдикция? Заправляет та же компания, что и в Солотоле?

— Та же, — подтвердил Бейчей, затем встал, отряхивая брюки. — Срометренская Обсерватория, — хмыкнул он, — забавно, что на пути к звёздам мы потерпели крушение именно здесь.

— Не похоже на случайность. — Он помолчал некоторое время, так как целиком был поглощён рисованием прутиком на земле каких-то фигур. — Это место чем-нибудь знаменито?

— Конечно, — ответил Бейчей. — На протяжении пятисот лет здесь был центр астрономических исследований Врехидской империи.

— Включено в какие-нибудь туристские маршруты.

— Безусловно.

— Тогда наверняка поблизости есть радиомаяк для ведения самолётов. Возможно, капсула шла на него, когда поняла, что повреждена. Значит, нас будет легко отыскать. — Он взглянул на небо. — К несчастью, не только нашим друьям.

— Что же делать? — спросил Бейчей.

— Ждать. Посмотрим, кто заявится. Я не могу выйти на связь, поэтому остаётся только предполагать, что Культура в курсе… Вероятно, Сма послала за нами модуль или даже звездолёт. Но скорее всего твои приятели из Солотола… — Он пожал плечами, бросил прутик и прислонился к каменному постаменту. Его тёмные глаза внимательно изучали небо, — сейчас наблюдают за нами.

Бейчей тоже поднял взгляд.

— Сквозь облака?

— Сквозь облака.

— Тогда, может быть, надо спрятаться… в лесу?

— Может быть.

Бейчей внимательно посмотрел на него.

— Куда ты собирался отвезти меня?

— В систему Импрен. Там есть космическая станция. Как утверждают, нейтральная.

— Послушай, Закалве, твои… хозяева действительно считают, что война так близка?

— Да, — вздохнул он, — может, нас отделяет от войны всего десять дней, может, сто… словом, она надвигается. — Он криво усмехнулся. — Те же причины, что и прошлый раз.

— Мне казалось, мы выиграли тот экологический спор против оземлячивания?

— Выиграли, но времена меняются, поколения, люди — тоже. Помнишь, сколько когда-то было бурных дебатов по поводу машинного разума? Теперь говорят так: да, машины разумные, но значение имеет только человеческий разум. Ты же понимаешь, люди всегда найдут повод рассматривать другой вид как неполноценных.

Повисла недолгая пауза, Бейчей нарушил её.

— Закалве, а тебе никогда не приходило в голову, что твои хозяева… «Культура» — так ведь они себя называют — не настолько заинтересованы во всём этом, как ты воображаешь и как они сами утверждают?

— Нет, мне это никогда не приходило в голову.

— Они хотят, чтобы другие люди во всём походили на них, Шераданин. В таком случае разве можно говорить об объективности? Соответственно, и их оценка ситуации, в том числе вероятности войны, не заслуживает доверия.

— Уже сейчас на дюжине планет идут локальные войны. Она надвигается, её запах носится в воздухе. Люди только об этом и говорят, Цолдрин. Тебе бы следовало интересоваться новостями, а не…

— Ну, тогда война неизбежна. — Бейчей пожал плечами.

— Чушь! — Старик вздрогнул от неожиданности и удивлённо посмотрел на него. — Есть одна поговорка: «Война — длинный утёс». Можно идти по самому краю, даже броситься с него — и уцепившись за выступ, избежать падения. Можно повернуть обратно, обойти… масса вариантов! Если враг не у твоего порога, всегда есть выбор, и даже если к тебе вторглись — значит, ты что-то упустил, сделал неправильный выбор, благодаря которому вообще можно было избежать драки. Повторяю, нет ничего неизбежного, чего нельзя было бы предусмотреть.

— Шераданин, ты меня удивляешь! Никогда бы не подумал, что услышу от тебя…

— Такие речи! — с грустной улыбкой закончил он и слегка сжал плечо Бейчея. — Ты слишком долго сидел, зарывшись в книги.

Он начал спускаться вниз по склону по направлению к обсерватории, Цолдрин последовал за ним.

— Разумеется, ты прав, я давно не вращался в политических кругах, не знаю, о чём идут споры, что представляют собой нынешние альянсы, каков баланс сил… Вряд ли моё мнение, может что-либо изменить.

— Не знаю, Цолдрин. — Обернувшись, он посмотрел старику в глаза, не отводя взгляд. — Не думай, я много размышлял об этом. Возможно, тебя используют как символ, возможно, все просто ищут предлог, которым можешь стать ты, незапятнанный недавними событиями… Маховик запущен, его нельзя остановить, но надо, чтобы люди видели, как для этого предпринимаются некие усилия… чтобы потом не услышать упрёков в свой адрес: «Почему вы не прекратили, не помешали всему этому!» Не важно, насколько сомнительна такая попытка… — Он пожал плечами. — Никогда не пытался предугадать их планы, выяснить мотивы и всё такое прочее.

— Ты просто делаешь, что они велят.

— И мне за это хорошо платят.

— Но ты ведь считаешь, что несёшь в мир добро? Тот улыбнулся и, усевшись на каменный цоколь, начал с беззаботным видом болтать ногами.

— Цолдрин, понятия не имею, хорошие они ребята или нет. Но… ни разу не видел, чтобы они были жестокими, даже когда этого требовала ситуация и у них имелось оправдание. Но есть немало таких, кто скажет тебе: у плохих богов всегда самые прекрасные лица и самые нежные голоса. — Он нахмурился и отвёл взгляд. — Черт!.. — Спрыгнув с цоколя, он подошёл к каменной балюстраде и замер, глядя туда, где небо над горизонтом стало краснеть. Через час стемнеет. — Они выполняют свои обещания и хорошо платят — прекрасные работодатели!

— Это вовсе не означает, что им дозволено решать нашу судьбу.

— Предпочитаешь, чтобы это сделали те… из Правления?

— Те, по крайней мере, вовлечены в процесс, для них это не просто игра.

— По-моему, так оно и есть. Разница лишь в том, что в отличие от Культуры, они недостаточно умны, чтобы относиться к играм всерьёз. Цолдрин, неужели ты на их стороне?

— Все мы говорили, что желаем Скоплению только добра — отозвался Бейчей. — Но лично я не знаю, какое из моих действий можно считать правильным. Мне кажется, я слишком много знаю, слишком долго занимался наукой. И вот спрашивается — зачем. Похоже, все усредняется, оседая пылью, — словно в нас есть некий механизм, придающий всему одинаковый вес… Поэтому человек во всём видит и хорошее, и плохое. Всегда имеются прецеденты, есть доводы в пользу любого возможного курса действий… но в итоге человек ничего не делает. Наверное, именно в этом и заключается эволюция — освободить поле деятельности для более молодых, ничем не обременённых умов, я имею в виду — не обременённых рефлексией, для тех, кто не боится действовать.

— Таковы все общества, где консервативные старики сосуществуют с бунтарской молодёжью. В таких государствах давно дискредитировавшие себя идеи поддерживаются милитаристски настроенной молодёжью. Никто не спорит, Цолдрин, ты по праву заслужил отдых. Но не будешь ли ты чувствовать себя виноватым, когда — а не если — наступят скверные времена. Ты обладаешь влиянием, властью, дружище, нравится тебе это или нет. Просто ничего не делать — это тоже позиция, неужели не ясно?

На некоторое время установилась пауза.

— Послушай, Цолдрин, что стоят все твои занятия наукой, твоя учёность, знания, если это не ведёт к мудрости? Мудрость как сознание того, что правильно и что будет правильнее сделать? Ты почти бог для некоторых людей этой цивилизации, повторяю, нравится тебе это или нет. Если ты ничего не будешь делать, они почувствуют себя… брошенными, ими овладеет отчаяние.

Бейчей молчал. Закалве развёл руками, затем облокотился на парапет, глядя на темнеющее небо, и спустя пару минут прервал слишком затянувшееся, по его мнению, молчание.

— Так это обсерватория, да?

— Да. — Старик задумался, затем продолжил: — Утверждают, что пять тысяч лет назад это было местом погребения, потом этому месту придавали какое-то астрологическое значение. И наконец берхиды построили эту обсерваторию для изучения звёзд, солнечных затмений, движения планет. Здесь должны быть солнечные и водяные часы, секстанты, некое подобие сейсмографов…

Может, снова нажать на кнопку аварийного сигнала, — подумал Закалве. Он вздохнул, посмотрев на экранчик. Безрезультатно.

— Пытаешься выйти на связь? Он молча вернулся на балюстраду, Бейчей последовал за ним.

— Что с тобой будет, если нас найдёт правительство?

— Маловероятно, что мне просто вышибут мозги, наверняка захотят допросить. У Культуры будет уйма времени, чтобы вытащить меня — либо путём переговоров, либо… просто умыкнут. Обо мне не беспокойся. — Он улыбнулся Цолдрину. — Скажу, что оглушил тебя и засунул в капсулу. Так что вернёшься к своим исследованиям.

— Мои исследования… Нелегко будет вернуться к ним после такого бурного приключения…

— Да. Цолдрин, мне очень жаль… я по поводу твоей подруги.

— Мне тоже, — тихо проговорил Бейчей и неуверенно улыбнулся. — Я чувствовал себя… счастливым, Шераданин. Давно я не был так счастлив.

Они некоторое время молча наблюдали, как солнце скрывается за тучами.

— Закалве, ты уверен, что она была одной из них? Абсолютно?

— Да.

Ему показалось, что в глазах приятеля блеснули слёзы, и он поспешил отвести взгляд.

— Хотелось бы надеяться, — произнёс Бейчей, — что обман — не единственная возможность для старика сделаться счастливым, быть счастливым.

— Возможно, в чём-то они и были искренни. Да и в любом случае быть стариком теперь — это не то, что прежде. Я ведь тоже стар, дружище.

Бейчей кивнул, затем достал платок и высморкался.

— Так оно и есть. А я ведь совсем забыл об этом. Странно, не правда ли? Всякий раз, когда мы встречаемся с людьми после долгой разлуки, то удивляемся, как они выросли, возмужали или состарились. Но ты — ты ничуть не меняешься, и я чувствую себя рядом с тобой очень старым. Нечестно, несправедливо старым, Шераданин!

— Я изменился, Цолдрин. — Он усмехнулся, пристально глядя в глаза Бейчею. — Но ты прав, я ничуть не постарел. Тебе они бы это тоже дали, если бы ты их попросил. Сначала ты бы помолодел, а вслед за этим процесс старения шёл бы очень медленно.

— Подкуп? — улыбнулся Бейчей.

— Я просто рассуждал вслух! Кстати, речь тогда бы шла исключительно об оплате — никаких взяток. Но это так, чисто умозрительное рассуждение… — Он умолк, затем кивнул на небо. — Более чем умозрительное — вон летит самолёт.

— Твои хозяева?

— Раз ты его видишь, то к ним он не имеет никакого отношения.

Он повернулся и медленно зашагал, на ходу надевая шлем и вытаскивая из кобуры большой пистолет.

— Цолдрин! — гулко прогремел его голос, усиленный динамиком. — На твоём месте я вернулся бы к капсуле или просто-напросто убежал и спрятался. — Фигура в скафандре напоминала какое-то гигантское грозное насекомое. — Я собираюсь дать этим мерзавцам бой. Иди-ка ты подальше отсюда.

Глава IV

Корабль носил название «Размер Это Не Все» — плитообразный айсберг, на котором спокойно могли разместиться две армии.

— Как эти громадины не разваливаются? — Он стоял на балконе, откуда открывался вид на небольшую долину, которую пересекали пешеходные дорожки, отделяя участки с расставленными столиками, за которыми отдыхали пассажиры корабля. Кое-кто расположился на траве у ручья.

Ярко-голубое «небо» разделяла своеобразная осевая линия псевдосолнц, а в центре его змеилась пневмотруба.

— Что ты сказал? — Сма приближалась к» нему с двумя бокалами в руках, один из них она протянула ему.

— Не понимаю, как это он не разваливается? Дизиэт улыбнулась.

— Это делается при помощи силовых полей, Шераданин. — Она потрепала его по щеке. — Не пытайся слишком быстро понять — все придёт само. Просто поброди здесь, затеряйся на несколько дней. Вернёшься, когда сочтёшь нужным.

Он последовал её совету. Огромный корабль напоминал заколдованный океан, в котором никто не мог утонуть; и он плыл по его волнам в надежде понять, из каких принципов исходили люди, его построившие. Так прошло несколько недель. Он заходил в бары или рестораны всякий раз, кода чувствовал жажду, голод или усталость. Заведения, как правило, были автоматические, клиентов обслуживали летающие подносы. Кое-где штат состоял из обычных людей, которым просто вздумалось немного поработать.

— Конечно, я могу этим не заниматься. — Мужчина среднего возраста тщательно вытер стол влажной губкой. Убрав эту губку в специальный шкафчик, он присел рядом с ним. — Но взгляните, столик чист.

Он кивнул, подтверждая этот факт.

— Моя основная работа, — продолжал мужчина, — изучение религий. «Значение направления в религиозном ритуале» — так называлась моя диссертация. Вам, наверное, известно, что в некоторых религиозных культах большое значение придаётся тому, куда обращена дверь храма, могила… У меня множество теорий по этому поводу, мы спорим с коллегами — здесь и в иных местах. Работе этой не видно конца: постоянно находятся новые примеры, а прежние подвергаются переоценке и так далее. Но, — он хлопнул ладонью по блестящей поверхности, — когда вытираешь стол, то ты вытираешь стол, работа сделана, и это твоё достижение.

— Но в конечном итоге ты всего лишь… вытираешь стол.

— Вы хотите сказать, что это действие не имеет никакого значения с точки зрения вечности?

— Ну, допустим. — Улыбку скрыть не удалось.

— Что же имеет больший вес? Моя основная работа? Предположим, я сочиняю музыку или ставлю развлекательное шоу. Что это даёт? Доставляет людям удовольствие. То, что я вытираю стол, доставляет удовольствие мне. А люди садятся за чистый стол и тоже получают удовольствие. — Мужчина рассмеялся. — В конце концов люди умирают. Также умирают, звезды, вселенные… Конечно, если бы я только вытирал столы, это было бы несправедливо по отношению к моему интеллектуальному потенциалу. Но! Я занимаюсь этим с удовольствием, по своему выбору, в свободное от основной работы время, это не мешает мне думать… — Он снова улыбнулся. — И, кстати, это хороший способ познакомиться с людьми. Итак, вы, собственно, откуда?


Посещая рестораны и бары, он охотно беседовал с людьми; ел, когда ощущал голод, и пил, почувствовав жажду, каждый раз это было новое блюдо или напиток. Периодически ему хотелось спать — тем более, что помещение корабля через определённые промежутки времени погружались в красноватый сумрак, световые полосы на потолке тускнели — и он просто обращался к какому-нибудь дрону, чтобы тот направил его в ближайшую незанятую комнату. Комнаты, оборудованные связью с пультом корабля, были примерно одинаковых размеров и мало чем отличались друг от друга, в них всегда некий стандартный набор: кровать (иногда постель-поле), туалетная комната, буфет, голографический экран. В первую же «ночь» на корабле он решил развлечься и сунул под подушку какой-то активированный прибор. Сна как не бывало — он превратился в смелого принца-пирата, который отрёкся от своего знатного происхождения, чтобы сражаться со своим небольшим, но отчаянно-храбрым экипажем против кораблей работорговцев. Их быстрые маленькие корабли бесстрашно и, разумеется, всегда успешно атаковали неповоротливые галеоны. Безлунными ночами его ватага высаживалась на благоухающие пряностями островки, штурмовала неприступные тюрьмы, освобождая ликующих заключённых. Он лично выиграл поединок на шпагах с подлым губернатором и спас его очаровательную дочь, которую мерзкий папаша спровадил в горный монастырь. Самое интересное заключалось в том, что какая-то часть его мозга осознавала нереальность происходящего… но это казалось таким пустяком!

Когда приключение закончилось, он с удивлением обнаружил, что прошла всего одна ночь… и его постельное бельё, несмотря на целый ряд эротических эпизодов, оставалось чистым. Им овладело чувство стыда, когда обнаружилось, что вместе с ним эту историю пережили и другие: пришло множество сообщений, в которых незнакомые люди просили связаться с ними и продолжить игру.

В комнатах, где он спал, всегда находились какие-либо приспособления для сиденья — поля, выдвижные или складные табуреты, просто обычные стулья. И всякий раз он выставлял их в коридор или на террасу — стараясь заглушить воспоминания.


Он решил посетить доки, где, насколько ему было известно, находилось несколько недостроенных кораблей. К его удивлению, в цехах и на окружающих корабли металлических лесах работало довольно много людей.

— Разве машины, разумеется, под контролем человека, не могут строить их? Наверное, это было бы быстрее… — спросил он у сопровождавшей его женщины-инженера.

— Конечно! — улыбнулась невысокая блондинка, производившая впечатление весьма занятой особы. — Но это так здорово — наблюдать за тем, как открываются ворота, и эта махина в первый раз отправляется в глубокий космос. Триста человек на борту, все системы работают, компьютерный Мозг всем доволен, а ты думаешь: «Я причастна к этому, я помогала строить корабль!» То, что машина могла это сделать лучше, не меняет дела.

— Хм, — буркнул он.

«Учитесь работать с деревом и металлом, это не сделает вас плотником или кузнецом — так же как умение писать не превращает вас в чиновников».

— Можете хмыкать сколько угодно. — Женщина подошла к голограмме, изображающей полу завершённый корабль. Её окружало несколько мужчин в рабочих комбинезонах, которые вели неторопливую беседу. — Вы когда-нибудь занимались дельтопланеризмом или дайвингом?

— Да.

— Птицы летают, а рыбы плавают лучше нас. Мы же не перестаём по этой причине летать или плавать?

— Конечно, нет. — Он улыбнулся.

— А почему? — Его собеседница тоже с улыбкой смотрела на него. — Потому что это забавно, доставляет удовольствие, развлекает. — Её окликнул один из рабочих. — Извините, мне некогда. — Она кивнула, направляясь к выходу.

— Постройте его… хорошо.

— Спасибо. Надеюсь, у нас получится.

— А как он будет называться?

— Его Мозг предложил «Милый и Изящный», — рассмеялась женщина.


Он побывал на нескольких спортивных состязаниях, в некоторых даже принял участие, хотя большинство видов спорта, по которым эти соревнования проводились, ему не были известны. Значительную часть времени он проводил во всевозможных аквапарках. Их посетители купались обнажёнными, что его немного смущало. Позже он обнаружил, что есть целые секторы — посёлки, районы, округа (было совершенно непонятно, как их называть), где люди никогда не носили одежды, довольствуясь только украшениями. Как ни странно, к этому удалось быстро привыкнуть, но желания присоединиться к ним не возникало.

Через некоторое время он сделал для себя открытие — оказывается, обслуживающий персонал корабля включал в себя не так много дронов, большинство из них были самостоятельными путешественниками и, во что ему никак не верилось, индивидуальностями со своими собственными электронными мозгами (про себя он называл их компьютерами).

— Давайте рассуждать логически, — предложил ему некий дрон, когда они играли в карты, причём выигрыш, уверял его партнёр, целиком зависел от удачи.

Они сидели — разумеется, дрон парил в воздухе — в тени аркады из нежно-розового камня рядом с маленьким бассейном, до них доносились крики людей, игравших на противоположной стороне в какую-то сложную игру, и мяч то и дело оказывался в воде.

— Забудьте, — сказал дрон, — всё, что вы знаете об искусственном интеллекте, думайте о создании машинного мозга — компьютера — по образу и подобию человеческого. Несколько клеток эмбриона начинают делиться, постепенно устанавливая связи. То же самое происходит с нейроноподобными компонентами, с той лишь разницей, что они не делятся самостоятельно. Но между ними связи действуют подобно их биологическим эквивалентам, в соответствии с типами принимаемых сигналов. Точно так же, как эмбрион воспринимает звуки, реагирует на свет и прочие раздражения, вы можете посылать схожие сигналы развивающемуся электронному мозгу. С помощью электронной стимуляции вы можете обмануть машину, и она будет обонять, слышать, ощущать вкус — словом, получать всё, что получает человеческий мозг. Так где же разница? Мозги машины и человека работают совершенно одинаково, они реагируют на стимулы с большим соответствием, чем однояйцевые близнецы… Почему тогда противопоставляют машину и разумное существо? Ваш мозг, господин Закалве, создан из материи, он получает, обрабатывает и хранит информацию посредством вашей генетической наследственности и биохимии (сначала тела вашей матери, а позлее — вашего собственного тела). Компьютер тоже создан из материи, только по-иному организованной… И что же такого волшебного в работе огромных медлительных клеток мозга, которую принято называть умственной деятельностью, разумом, — по сравнению с более быстрым, более «мелкозернистым» устройством эквивалентной мощности или машиной, стреноженной таким образом, что она будет работать с той же медлительностью. — Дрон закончил свой монолог, и его аура загорелась розовым, что означало, что ему очень весело. — Но если вы верите в бога…

— Нет.

— Так что вы на это скажете — обладает машина разумом, сознанием или нет?

Изучив свои карты, он ответил:

— Я думаю, — и рассмеялся.


— Да, молодой человек.

Перед ним сидел гуманоид с почти сферическим, покрытым редкой шерстью телом красно-лилового цвета, восемью конечностями и довольно отчётливо выраженной головой с двумя глазками и ртом, издававшим при этом щелчки, тело вибрировало им в такт, а перевод осуществлялся устройством, похожим на амулет, висевшим на его «шее».

Закалве спросил, можно ли побеседовать с ним, так как понял, что он разговаривает с человеком из «Особых обстоятельств».

— Вы ведь там работаете? — спросил он у красно-лилового.

— Уже десять стандартных лет.

— Вас не удивляет мой интерес?

— Хотелось бы сказать, что догадался, вот, мол, какой я умный… но до меня дошли слухи, что на борту появился новый рекрут — стандартный человеческий самец. Вы… у вас правильный запах, если так можно выразиться.

— Думаете, мне следует этим заняться? Работать на них?

— О да, мне представляется, это будет получше того, что вы покинули, я правильно выразился? Закалве пожал плечами.

— Вам доставляет удовольствие… сражаться?

— Иногда, — признался он. — Говорят, у меня это хорошо получается. Хотя это не означает, что я сам в этом убеждён.

— Никто не может бесконечно побеждать, — заметил красно-лиловый. — Во всяком случае, благодаря одному лишь умению. Но… Культура не верит в удачу, возможно, ей просто нравится ваше отношение к этому.

Красно-лиловый изобразил смех, кстати, у него это получилось вполне естественно.

— Быть хорошим военным, — сказал он, — тяжкий удел, как мне кажется. Работа на «Особые обстоятельства» в какой-то мере облегчает ответственность. У меня нет оснований жаловаться. Конечно, не следует рассчитывать, что вам всё время будут говорить правду; иногда им не нужно, чтобы вы знали, на чьей стороне сражаетесь. Советую просто действовать так, как они просят — в этом есть определённый интерес. Забавно, знаете ли…

— Так вы занимаетесь этим из интереса?

— Частично. Здесь ещё вопрос долга, семейной чести — они когда-то помогли моим родным, и теперь я отрабатываю.

— И сколько времени это займёт?

— Всю жизнь. — Существо откинулось на сиденье и стукнуло конечностью по столику, чтобы привлечь внимание проплывавшего мимо подноса. — Давайте ещё выпьем, посмотрим, кто первый опьянеет.

— У вас больше ног, — усмехнулся Закалве. — Думаю, я свалюсь под стол раньше.

— Чем больше ног, тем легче они заплетаются.

— Логично.

С одной стороны от них находилась небольшая терраса, а с другой — воздушное пространство. Собственно, судно окружал громадный эллипсоидный воздушный пузырь, удерживаемый различными полями, которые и представляли собой настоящий — хотя и невидимый — корпус корабля. Закалве поднял вновь наполненный бокал и помахал пролетавшему мимо дельтаплану.

— За Культуру! — предложил он тост. — За полное отсутствие уважения ко всему величественному.

— Согласен, — поддержал красно-лиловый, и они выпили.

Через некоторое время выяснилось, что существо зовут Чори, к тому же оно — самка. Это обстоятельство чрезвычайно позабавило Закалве.

Утром он проснулся под струями маленького водопада в одном из жилых секторов — мокрый, со всеми признаками тяжёлого похмелья. Чори висела поблизости, уцепившись за какое-то дерево всеми своими конечностями-крюками и издавая звуки, очень напоминавшие храп.


Ему казалось, что она достигла оргазма почти одновременно с ним, но затем — по всем внешним признакам — с ней случился странный приступ. Женщина визжала, вцепившись в него, словно хотела сломать ему спину. Итак, несмотря на внешнее сходство с людьми, тот смешанный тип, к которому принадлежали представители Культуры, в чём-то кардинально отличался от обычных людей. Несколько страшных мгновений им владела вызывающая дурноту мысль, что его сперма подействовала на неё подобно кислоте.

Он пытался оторвать её от себя, окликал по имени, наконец, энергично встряхнул за плечи.

— Что случилось? — выдохнула она.

— Со мной — ничего. А вот с тобой… Что случилось с тобой?

Женщина выглядела озадаченной.

— Я кончила, вот и все, а… О! — Она прикрыла ладонью рот, широко раскрыв глаза. — Я забыла, извини. Ты не… — Она хихикнула. — Как неловко.

— Что?

— Ну, мы просто… у нас это продолжается дольше, понимаешь?

До этой минуты он не вполне верил слухам об изменённой физиологии представителей Культуры. Неужели они сознательно трансформировали самих себя — чтобы продлевать мгновения удовольствия, ведь говорят, что у них имеются особые железы, которые могут усилить любые ощущения… Однако в этом был некоторый смысл. Их машины могли делать многие вещи лучше, эффективнее, чем люди… Значит, высвободившуюся энергию можно направить на получение удовольствий — что ж, такая целеустремлённость в некотором роде достойна восхищения. Он снова обнял женщину.

— Давай ещё раз, ладно? Она засмеялась.

— Увлечённость — хорошая черта у мужчины.


Он отсутствовал пять дней и столько же ночей. Насколько можно было судить, ни разу не пересёк собственный след и никогда не посещал дважды один и тот же сектор. Три из этих ночей он провёл с разными женщинами, и вежливо, но твёрдо отказал одному симпатичному юноше.


— Ты уже вполне освоился, Шераданин? — спросила Сма, рассекая гребками воду бассейна впереди него, и перевернулась на спину, ожидая ответа. Он плыл следом за ней.

— Ну, я перестал предлагать плату в барах.

— Это начало!

— Положим, с этой привычкой порвать было совсем нетрудно.

— И все?

— Ваши женщины очень дружелюбны.

— Так же, как и мужчины.

— Жизнь здесь кажется… идиллической. Но подозреваю, не все так просто.

— Ну и ну. Есть желание остаться?

— Ни малейшего, — рассмеялся он. — Я бы здесь сошёл с ума или навечно погрузился в один из общих снов-игр. Мне нужно… нечто большее.

— А примешь ли ты это большее… от нас? — Дизиэт напряжённо смотрела на него. — Хочешь работать на нас?

— Все почему-то считают, что мне нужно это сделать, раз вы на стороне справедливости. Но когда видишь вот такое единодушие…

— Скажи, тебе было бы не всё равно, если бы мы вели несправедливую войну?

— Не знаю, — признался он. — Мне всегда хотелось верить… что я делал добрые дела.

Он неожиданно нырнул и спустя мгновение появился над поверхностью воды, отфыркиваясь и тряся головой. Сма теперь стояла, по плечи погруженная в воду.

— Кто знает, Закалве. Нам только кажется, что мы правы. Твёрдая уверенность в таких вещах — абсурд. Всегда найдутся контраргументы… Разве существует абсолютная уверенность? Да и правила в «Особых обстоятельствах» иные.

— Мне казалось, правила должны быть везде одинаковы.

— Но мы в «Особых обстоятельствах» имеем дело с моральным эквивалентом «чёрных дыр», где нормальные законы верного и неверного, общие для всей Вселенной, нарушаются. Это и есть особые обстоятельства, наша территория.

— Для некоторых это может оказаться хорошим предлогом вести себя дурно.

— Для некоторых вообще не нужно никаких предлогов. — Сма провела рукой по мокрым волосам, от воды они завились плотными кольцами, оттолкнулась от дна бассейна и поплыла.

Он некоторое время следил, как она удаляется от него, машинально потёр еле заметный шрам на груди, нахмурился и поплыл следом.


Он провёл пару лет на «Размере Это Не Все», а также на планетах, астероидах, космических и орбитальных станциях — везде, где корабль делал остановки. Много тренировался и научился применять свои новые способности — те, которыми его наделили.

На своё первое задание, которое завершилось сопровождением Избранного в Благоухающий дворец, он отправился на общеконтактном корабле «Милый и Изящный».

Он никогда больше не встретился с Чори и узнал о её гибели спустя пятнадцать лет, когда ему, обезглавленному на планете Фоле, выращивали новое тело судовые врачи «Прирождённого Оптимиста».

Глава 11

Он спрятался за парапетом, наблюдая, как самолёт снижает скорость, серебристое тело, напоминающее наконечник стрелы, теперь чётко вырисовывалось на фоне заката по мере приближения к ним. Скафандр сообщил ему, что других самолётов и вообще летательных аппаратов поблизости нет. Он снял показания эффектора, наблюдая за тем, как из брюха зависшей над лесом машины опустился трап и выдвинулись три ноги. Покачав головой, пригнулся и начал спускаться по склону. Цолдрина он нашёл в одном из разрушенных зданий. Старик, похоже, удивился, когда в заросшем ползучими растениями дверном проёме появилась фигура в скафандре.

— Шераданин, ну что там?

— Это гражданский самолёт, — он усмехнулся, поднимая щиток шлема. — Не думаю, чтобы его послали за нами. Тем не менее мы можем воспользоваться им и скрыться отсюда. Стоит попробовать? — и показал на верх склона. — Ты идёшь?

Бейчей молча смотрел на чёрную фигуру в дверях. До сих пор он не принял окончательного решения: какая-то его часть хотела просто вернуться к покою и стабильности университетской библиотеки, где можно жить спокойной, размеренной жизнью, игнорируя суетный мир. В старых книгах, возможно, удастся найти ответы на волнующие его вопросы. Этот образ жизни некоторое время назад казался ему самым достойным… но теперь в этом не было уверенности. Вероятно, существуют и другие, не менее важные дела, в свершении которых он мог бы принять участие. Отчего бы ему не отправиться вместе с Шераданином? Да и вообще, после всего, что случилось, в состоянии ли он вернуться к своим исследованиям, предоставив событиям идти своим чередом? Если разразится война, а он так ничего и не предпринял, чтобы остановить её — как с этим потом жить? Чёрт тебя побери, Закалве!

— Я всё ещё думаю, — Цолдрин тяжело поднялся на ноги. — Давай всё же посмотрим, насколько далеко ты сможешь добраться?


— Крайне сожалею по поводу задержки, господа, от нас это совершенно не зависело, какой-то инцидент в управлении воздушным движением. Позвольте мне ещё раз извиниться от имени туристической кампании «Экскурсии по памятным местам». Ну, вот мы и на месте, чуть позже, чем планировали, но разве этот закат не прекрасен? Мы находимся на территории Срометренской обсерватории, здесь у вас под ногами, господа, почти четырехтысячелетняя история… Хочется рассказать как можно больше о том, что здесь происходило, поэтому я буду говорить довольно быстро, а вы — слушать меня внимательно…

Самолёт парил в воздухе, гудя АГ-полем как раз над западным краем площадки. По трапу спустилось около сорока человек; затем, возглавляемые энергичным экскурсоводом, они последовали к сохранившимся зданиям.

Он наблюдал за ними, защищённый каменной балюстрадой, сканировал их группу встроенным эффектором скафандра и следил за результатами на экране, проецируемом на лицевой щиток. У каждого из них имелся при себе терминал, два из которых были выключены, один принимал спортивную передачу, а ещё один — музыку. Остальные находились в режиме готовности.

— Скафандр, — прошептал он, хотя его не смог бы расслышать даже находившийся рядом Бейчей, не говоря уже о туристах. — Я хочу незаметно вывести из строя эти терминалы, чтобы они не могли передавать.

— Выведения из строя всех тридцати четырёх личных терминалов связи в пределах действия, подтвердите.

— Подтверждаю, чёрт побери, давай выполняй.

— Приказ выполнен.

Он следил, как изменяются на экране показания, касавшиеся терминалов. Экскурсовод тем временем вёл туристов через каменную площадку, направляясь прямо туда, где прятались они с Бейчеем и прочь от зависшего на антиграве самолёта.

Опустив щиток скафандра, он оглянулся на старика.

— Пошли, только тихо.

Он первым двинулся через подлесок. Стало совсем темно, и Цолдрин несколько раз споткнулся, но они произвели не так много шума, чтобы обратить на себя чьё-либо внимание. Когда приятели оказались под самолётом, он просканировал его и остался доволен результатами. Автоматически управляемая и очень глупая машина, даже у птицы мозг был явно посложнее.

— Замечательная машина! Скафандр, подключись к этому самолёту и возьми управление на себя, так чтобы об этом никто не узнал.

— Скрытное взятие на себя управления единственного самолёта в пределах действия, подтвердите.

— Подтверждаю. И перестань без конца спрашивать подтверждения.

— Управление взято на себя; прекращение действия протокола подтверждения, подтвердите.

— Чёрт побери, подтверждаю.

— Действие протокола прекращено.

Самолёт заслонял собой вечернее небо, из его брюха над трапом лился тусклый жёлтый свет. Они подошли к трапу и начали подниматься. Бейчей шёл впереди, а он обернулся, отыскивая взглядом туристическую группу. Экскурсанты находились уже на противоположной стороне площадки, и никто из них не смотрел в сторону самолёта — всех, должно быть, увлёк рассказ гида.

— Убрать трап.

Салон самолёта отличала излишняя, на его взгляд, роскошь: пушистый ковёр на полу, мягкие диваны и кресла, в одном конце находился автобар, в противоположном — огромный экран, на котором сейчас демонстрировалось изображение заката.

— Скафандр, втянуть ноги! — снова приказал он. К счастью, скафандр понял, о каких ногах идёт речь.

— Поднять на высоту десять метров.

Фоновый шум изменился, становясь выше тоном, пол дрогнул. Экран показал им, что они летят над лесистыми холмами, поднимаясь в небо.

Он прогулялся по самолёту, ещё раз убедившись, что на борту нет посторонних, а затем присел рядом с Бейчеем, который расположился на кушетке, и выглядел очень усталым.

— С тобой всё в порядке? Давай, я принесу тебе рюмочку. Пожалуй, следует узнать, куда направлялась эта штуковина…

— Скафандр, следующая цель полёта судна?

— Космовокзал Гиплайн.

— Превосходно! Доставь нас туда, и пусть этот полет выглядит со стороны как можно более нормальным и законным.

— Расчётное время прибытия — через сорок минут.

Он направился к автобару, и вдруг его осенило.

— Скафандр, тебе ведь известен один из номеров Культуры в Солотоле? Соедини меня через самолёт… А как работает эта игрушка?

— Автобар активируется голо…

— Закалве! — прервал скафандр голос Сма. — Где вы?.. О, раздобыли себе самолёт?

— Да. Летим к космопорту Гиплайн. Я на тебя обижен, Дизиэт: не звонила, не писала и цветов не присылала…

— С Бейчеем всё в порядке?

— Он здоров.

— Мы не давали о себе знать, чтобы вас не обнаружили… связь по лучу мы потеряли, когда была повреждена капсула. Где, кстати, она?

— Осталась в лесу, что вокруг обсерватории.

На стойке автобара открылась небольшая крышка, и появился поднос с двумя коктейлями. Шераданин взял поднос и отнёс его Бейчею.

— Сма, поздоровайся с господином Бейчеем.

— Искренне рада, господин Бейчей. Надеюсь, Закалве вас не обижает.

— Госпожа Дизиэт, я склонен выполнить вашу просьбу и совершенно не испытываю никакого желания вернуться в Солотол.

— Понимаю, — произнесла Сма, — и надеюсь, господин Закалве сделает все для обеспечения вашей безопасности. Не так ли, Шераданин?

— Конечно. Так где модуль?

— В верхних слоях атмосферы. Но ты произвёл столько шума, что нам теперь сложно, оставаясь незамеченными, помогать тебе. Сообщи, где точно находится капсула — нам надо уничтожить её, чтобы замести следы — грязно сработано, Закалве.

— Ну, извините. — Он сделал глоток. — Капсула находится под большим лиственным деревом примерно в трёхстах футах на северо-запад от обсерватории. Да, плазмовинтовка в ста шестидесяти футах строго на запад.

— Ты её потерял? — в голосе женщины звучало недоверие.

— Выбросил в припадке раздражения.

— Говорили же тебе, что ей место в музее, — вмешался в разговор ещё один голос.

— Заткнись, Скаффен-Амтиско. Сма, какие будут указания?

— Космовокзал Гиплайн. Попробуем забронировать вам билеты на Импрен или куда-нибудь поблизости.


— Я ужасно сожалею… господа, такого никогда раньше не случалось, я просто не могу ничего понять… э… э… я попробую… Алло! Алло! — Экскурсовод нажимал все кнопки подряд на своём терминале, но безуспешно. Затем потряс им, стукнул по нему ладонью. — Это просто… просто… этого никогда раньше не случалось!

Туристы окружили его плотным кольцом, некоторые из них пытались связаться через свои терминалы, но столь же безуспешно. Один-единственный фонарик освещал встревоженные лица людей, которые не могли понять, почему самолёт улетел без них.

— Алло! Алло! Пожалуйста, ответьте, — молодой человек чуть не плакал. Фонарик замигал и потух.

— Хоть кто-нибудь, пожалуйста, ответьте… Пожалуйста!

Через несколько минут Скаффен-Амтиско сообщил, что для них забронированы билеты на клипер «Осом Эмананиш», направляющийся к системе Брескиз, в трёх световых годах от Импрена. Но скорее всего, будет прилагаться максимум усилий, чтобы модуль добрался до них раньше — слишком велика опасность, что их обнаружат.

— Советую вам сменить одежду и поработать над своей внешностью, особенно это касается господина Бейчея, — посоветовал плавный, мурлыкающий голос дрона.

— Предлагаешь нам использовать для этого занавески на окнах?

— Багажное отделение самолёта предоставит вам такую возможность. — И Скаффен-Амтиско объяснил, как открыть люк.

Вытащив оттуда два чемодана, он взломал на них замки.

— Одежда!

Костюмы, обнаруженные в чемодане, с равным успехом мог надеть и мужчина, и женщина.

— Придётся расстаться со скафандром и вооружением, — добавил Скаффен.

— Что?

— Тебе не подняться на борт клипера с этим добром. Упакуй все в один из чемоданов и оставь в камере хранения космопорта.

— Какого чёрта!

Бейчей предложил обрить ему голову, и они сделали это с помощью замечательного скафандра, воспользовавшись его услугами в последний раз.


Самолёт приземлился, и, спустившись по трапу, они оказались в просторном ангаре — Бейчей с бритой головой, в просторном костюме яркой расцветки. Закалве — почти в таком же, но ещё более свободном. Без скафандра он чувствовал себя голым. Космопорт, словно игровая доска, был расчерчен подъёмниками и всевозможными погрузочно-разгрузочными устройствами. Серёжка-терминал снова заработала; по указанию Сма они прошли через служебный вход, бронированные двери которого услужливо распахнулись перед ними. В огромном зале космопорта на них никто не обратил внимания из-за возникшей суматохи: внезапно остановилась дорожка, и примерно дюжина человек попадали друг на друга. Сканирующая камера почему-то отвернулась посмотреть на потолок, когда он сдавал чемодан в камеру хранения багажного отделения. Им без проволочек выдали забронированные билеты на клипер. Когда они побежали на посадку, то увидели, как с другого конца им навстречу приближается группа охранников.

Он продолжал идти с невозмутимым выражением лица, чувствуя, как напрягся рядом с ним Бейчей. Дружеская улыбка должна была приободрить старика. Он отвёл взгляд от побледневшего Цолдрина, то увидел, что охранники замерли на месте. Их командир, приложив ладонь к уху, очевидно, слушал задание. Затем он указал на боковой коридор, и охранники ринулись туда, громко стуча сапогами. Их дважды останавливал контроль — но всё прошло как нельзя лучше.

— Нам невероятно везёт, — тихо пробормотал Бейчей.

— Да, если везением можно считать эффектор почти военного стандарта, управляемый сверхскоростным Мозгом звездолёта — он с расстояния почти в световой год в данный момент руководит этим космопортом. Когда они проходили ещё по одному коридору, серёжка кольнула его ухо, предупреждая о рентгеновских лучах и последовавшем за ними сильным магнитным полем. В обоих случаях устройства включались не автоматически, а вручную. В транзитном зале при их появлении у человека с нейроимплантантом внезапно начался приступ, и он забился в судорогах на полу — прямо у терминала, где осуществлялась последняя проверка. Лифт бесшумно двигался, через несколько минут они должна была оказаться на клипере, и в его ухе зазвучал тихий голос Дизиэт:

— Вот и все, Закалве. Незаметно навести плотный луч на корабль мы не сможем. Я выйду на связь только при действительно чрезвычайных обстоятельствах. Если захочешь поговорить, воспользуйся номером в Солотоле. Но учти, он прослушивается. До свидания, желаю удачи!

До старта оставался примерно час, и он потратил его на ознакомительную прогулку по «Осом Эмананиш».


Через систему динамиков и мониторов было объявлено об отправлении. Клипер сначала двигался медленно, затем стремительно пошёл по дуге — мимо солнца и газового гиганта Сореатура. Именно там, среди мощных вихревых потоков, приходилось скрываться модулю. Сореатур входил в сферу интересов «гуманистов» — они собирались навести там свои порядки, в частности — изменить атмосферу. Закалве смотрел, как газовый гигант остаётся за кормой, и ощущал странную беспомощность, так как не знал, кто прав, а кто не прав в своих намерениях. Протискиваясь через сутолоку небольшого бара, он услышал за спиной:

— Мистер Стабериндо, собственной персоной? Рад видеть и всё такое прочее…

Он медленно обернулся. Коротышка-врач, специалист по всевозможным ампутациям и пересадкам, стоял, прислонившись к стойке, и жестом подзывал его к себе. Что делать, пришлось подойти.

— Добрый день. Коротышка кивнул.

— Простите, прошлый раз не представился: Стэпангардерсинейтеррей. Разумеется, зовите меня просто Стэп.

— С удовольствием и облегчением. — Он улыбнулся. — Пожалуйста, можете называть меня — Шерад.

— Может, отпразднуем встречу?

— Прекрасная мысль!

Они уединились за небольшим столиком у переборки.

— Так что привело вас сюда? — Доктор сверкнул ослепительно-белыми зубами.

— На самом деле, Стэп, — тихо произнёс Закалве, — я путешествую инкогнито, и поэтому оценил бы ваше молчание.

— Разумеется! — энергично закивал его собеседник. Заговорщицки оглянувшись по сторонам, коротышка придвинулся к нему поближе. — Мне самому приходится иногда путешествовать, — брови Стэпа выразительно поднялись, — не привлекая к себе внимания. Могу я чем-нибудь помочь вам?

— Вы очень любезны.

Последовал тост за безопасный полет.

— Вы летите до конца, на Брескиал? — спросил доктор.

Закалве кивнул.

— Да, я путешествую не один, со мной деловой партнёр.

— А, «деловой партнёр»! Ну, конечно! — понимающе улыбнулся Стэп.

— Нет, это не то, что вы наверняка подумали, это пожилой господин, он занимает отдельную каюту.

— Ещё по бокалу этого восхитительного напитка?


— Полагаешь, ему ничего не известно? — спросил Бейчей.

— А что может быть известно?

Закалве пожал плечами и бросил взгляд на экран, который располагался по центру двери тесной каюты Цолдрина.

— В новостях ничего не сообщают?

— Ничего, — подтвердил Бейчей. — Упомянули какие-то учения по безопасности, проводимые в нескольких космопортах. Вот, пожалуй, и все…

— Доктор, надеюсь, не добавит нам проблем.

— А у нас возникли проблемы? Серьёзные?

— Более чем серьёзные. Рано или поздно они обязательно вычислят, что на самом деле произошло. Вряд ли мы долетим до Брескиала раньше их.

— И что тогда?

— Тогда, если я не сумею что-нибудь придумать, Культуре придётся либо позволить захватить нас, либо атаковать этот корабль. Подобные действия будет сложно объяснить, к тому же они до некоторой степени снизят доверие к тебе.

— Если я решу поступить так, как ты просишь, Шераданин.

Он внимательно посмотрел на Закалве.

— Да, если…


Он продолжал обследовать клипер. По сравнению с другими кораблями Культуры, этот казался маленьким. Схемы, что выводились на экраны, не давали исчерпывающей информации относительно того, как захватить или вывести из строя корабль, пользуясь ими.

Наблюдая за членами экипажа, он выяснил, что двери в специальные отсеки открывались, реагируя на голос или ладонь.

На борту не было ничего огнеопасного или взрывчатого; по большей части схемы оптические, а не электронные. Несомненно, «Ксенофоб» мог заставить клипер «Осом Эмананиш» петь или даже плясать, манипулируя им из какой-нибудь соседней звёздной системы, но судя по всему без боевого скафандра или оружия будет трудно что-либо предпринять, если события начнут развиваться соответствующим образом.

Итак, судно двигалось вперёд. Бейчей редко покидал каюту, в основном, он следил за новостями на экране или отсыпался впрок.

— Похоже, я поменял один вид заточения на другой, — со вздохом сообщил Закалве спустя сутки, когда тот принёс ему ужин.

— Только не впадай в клаустрофобию. Никто не заставляет тебя сидеть здесь сиднем, можешь выйти прогуляться. Просто так безопаснее… разумеется, лишь до некоторой степени. — Цолдрин взял из его рук поднос и, подняв крышку, начал изучать содержимое тарелки.

— Пока я отношусь ко всему этому как исследователь к неизученному материалу. Но долго так не может продолжаться. — Бейчей отложил крышку в сторону. — Ещё пара недель, и…

— Надеюсь, что до этого не дойдёт, — поспешил успокоить старика Закалве.


— А, Шерад! — коротышка-доктор незаметно подкрался к нему в салоне и подхватил под руку. Окружающие тем временем с интересом наблюдали, как на экране проплывает мимо изображение газового гиганта близлежащей системы. — Около десяти я устраиваю вечеринку в гостиной «Звёздный свет», одну из своих вечеринок, понимаете? Хотите принять участие — разумеется, я приглашаю и вашего спутника…

— Вам позволяют такое на борту?

— У меня привилегированное положение — моя машина признана инструментом первостепенной медицинской важности.

— Боюсь, участие в вечеринке мне не по карману.

— Без небольшого вознаграждения, конечно, не обходится, но вполне по средствам большинству приличных людей. Так придёте? Обещаю эксклюзивное общество.

— Благодарю за приглашение, но боюсь, что не получится.

— Такой шанс даётся один раз в жизни, а вам выпал вторично, и вы ещё отказываетесь!

— Подожду третьего раза. Извините. — Он потрепал Стэпа по плечу. — Увидимся за бокалом сегодня вечером?

— Боюсь, я буду очень занят: надо все подготовить к приходу гостей… Жаль, что упускаете возможность повеселиться. — Коротышка блеснул зубами.

— Не представляете, до какой степени я сам об этом жалею.


Он направился в бар. В прошлый раз его внимание привлекла высокая стройная брюнетка. Возможно, удастся завязать знакомство, а дальше… Удача улыбнулась ему, красавица сидела у стойки.

— Сдаётся мне, ты порочен.

— Спасибо. Для этого потребовалось много лет неустанной практики.

— Не сомневаюсь.

— По глазам вижу, собираешься мне сказать, что к тебе такое определение не подходит. Узнаю симптомы, но… — Он положил ей руку на плечо. — Не беспокойся. Это излечимо.

Женщина толкнула его, её рука на мгновение задержалась у него на груди.

— Ты ужасен.

— Признаю, пожалуй, тебе удалось заглянуть в мою душу. — Он ответил на улыбку незнакомки. — Так приятно исповедоваться особе, похожей на красавицу-богиню.

Женщина гортанно рассмеялась; откинув голову, продемонстрировала стройную шею.

— Признайся, ты обычно добиваешься чего-нибудь этой репликой?

Похоже, фраза несколько задела его (или он сделал вид, что задела).

— Ну почему красивые женщины нынче столь циничны? — с грустью поинтересовался он.

Внезапно он заметил, что женщина смотрит куда-то ему за спину. Он обернулся. Двое младших офицеров охраны с расстёгнутыми кобурами приближались к нему.

— Да, господа?

— Господин… Шерад?

Он встретился глазами с одним из офицеров и понял: выследили.

— Да. Хотите выпить, ребята? — он усмехнулся, оглядываясь на женщину.

— Нет, спасибо. Будьте любезны, пройдёмте с нами.

— А в чём дело? — изображая пьяного, вскинулся он, затем осушил рюмку и вытер руки о лацканы пиджака. — Капитану нужно помочь порулить, так? — захихикал он, соскальзывая с табурета у стойки. — Ой!

Повернувшись к женщине, он взял её за руку и поднёс к губам.

— Сударыня, я с вами прощаюсь, но ненадолго. Она неуверенно улыбнулась.

— Сюда, господин Шерад, — предложил ему один из офицеров.

— Да, разумеется, куда хотите. С вами — куда угодно.

В лифте офицер нажал самую нижнюю кнопку: склад, багаж и карцер.

— Меня сейчас стошнит! — сказал он, как только закрылись двери и, согнувшись, выдавил из себя содержимое последних бокалов.

Один из охранников отпрыгнул в сторону, стараясь сохранить в чистоте свои блестящие ботинки. Другой брезгливо отвернулся — и получил хук в челюсть. Оглушить первого, пока тот соображал, что происходит, не составило труда. От удара тела о стену кабины на пульте вспыхнула надпись «Превышение веса», и лифт замер между этажами. Он нажал нужную ему кнопку, и пока лифт перемещался вверх, обшарил карманы офицеров и забрал у них станнеры. Наконец кабина замерла, двери раздвинулись и бесчувственное тело охранника наполовину вывалилось на площадку. Закалве поспешил по коридору в сторону гостиной «Звёздный свет».

Дверь гостиной была заперта. Он нащупал еле заметную кнопку, наклонился к переговорному устройству, оглянулся — двери лифта то и дело гудели, сжимая тело неподвижно лежавшего офицера.

— Стэп, это Шерад. Я передумал.

— Превосходно! — Дверь гостиной распахнулась, на пороге стоял доктор.

Он стремительно вошёл внутрь «Звёздного света». Уютный зал с низким потолком, клубился наркотический дым, звучала приглушённая музыка.

Спустя мгновение доктор ощутил, как дуло станнера прижалось к его шее.

— Мне нужна твоя машина, а также твоё содействие, но я могу обойтись и без него. Предупреждаю, я абсолютно серьёзен и очень спешу.

Стэп издал курлыкающий звук.

— Три! Два! — он посильнее прижал станнер к шее коротышки.

— Ладно, идём.

Они быстро прошли через зал, провожаемые удивлёнными взглядами, и оказались у стойки бара, рядом с которой замерла знаменитая машина. Светящаяся гирлянда на одной из стен привлекла его внимание; он, почти не целясь, выстрелил в неё, посыпались разноцветные фонарики. Стэпа пришлось ещё раз ткнуть дулом станнера, чтобы тот вспомнил, зачем оказался здесь.

— Извините. — Барменша испуганно смотрела на него. — Вы не поможете доктору? Он хочет передвинуть машину вон туда. — И указал на дверь за стойкой.

Когда машина оказалась в небольшой комнате, он поблагодарил девушку и, вытолкнув её за дверь, запер замок. Затем с жизнерадостной улыбкой обернулся к доктору.

— Видишь ту стену у себя за спиной? Мы должны пройти сквозь неё при помощи твоей машины!

— Вы не…

Он приставил оружие ко лбу коротышки, тот закрыл глаза.

— Стэп, мне нужно режущее поле, которое будет рассекать молекулярные связи. Если ты откажешься мне помочь, я вырублю тебя и все сделаю сам. Учти, я могу испортить эту штуковину, и тогда у тебя возникнут проблемы. Полагаю, твои недовольные клиенты поступят с тобой так же, как ты с ними, но без помощи машины. Коротышка сглотнул и присел рядом со своим детищем.

— М-ммм. — Он потянул за какую-то блестящую ручку.

— Поторопись, Стэп!

— Я делаю всё, что в моих силах!

Машина басовито загудела, и вокруг одной из её цилиндрических секций появилось голубоватое сияние.

— У тебя есть примерно полминуты. Потом я сам попробую это сделать.

— Почти готово, — доложил доктор. — Будет лучше, если вы отойдёте.

— Нет, я останусь здесь, если ты не возражаешь.

Закалве присел рядом с доктором и нажал на указанную им какую-то мгновенно загоревшуюся красным кнопку. Из цилиндрической секции машины прямо над их головами метнулся голубоватый диск и разрезал металлические контейнеры у стены. С тихим бульканьем оттуда полилась какая-то жидкость, и небольшую комнату быстро наполнил запах алкоголя. Хлюпая по быстро увеличивавшейся луже, Закалве развернул машину в другую сторону и принялся манипулировать кнопками, глядя на маленький экранчик, отображавший форму поля. Спустя несколько мгновений на ярко-зелёном фоне появился эллипс; затем голубой диск перерезал ещё ряд полок, прежде чем утонуть в переборке напротив двери. Машина загудела; он двинулся, толкая её перед собой мимо дымящихся полок и проник через отверстие в соседнее помещение, которое заполняли высокие металлические шкафы. Открыв один из них, он обнаружил массу тонких как волос нитей, опутывающих кабеля и стержни; на небольшом пульте мигали огоньки.

— Поздравляю, — сказал он себе. — Ты выиграл главный приз.

Вернувшись к машине, он опять изменил конфигурацию поля, и теперь голубой диск врезался в шкафы, поднимая ослепительный смерч искр. Затем распахнул низкую дверь… Тут прогремел взрыв, и его вышвырнуло в коридор.

Глава III

В госпитале всё сияло ослепительной белизной: потолок, стены, простыни, одеяла. За окном носилась такая же белая круговерть. Последние четыре дня не стихал штормовой ветер, и метеорологи говорили, что такая погода продлится ещё дня два-три. Наверное, солдаты в ледяных пещерах и прорытых в снегу окопах радуются такому ветру — никаких боев в ближайшее время не будет. Пилоты тоже обрадуютя, но притворятся расстроенными и будут громко проклинать шторм за то, что не могут подняться в воздух. А потом напьются вдребадан…

Он смотрел в окно. Предполагалось, что вид голубого неба пойдёт пациенту на пользу, именно поэтому госпитали строили на поверхности; всё прочее скрывалось под толщей льда. Наружные стены госпиталей окрашивали в яркий красный цвет — сигнал для самолётов, чтобы те не бомбили их. Он как-то наблюдал эту картину, находясь в воздухе: вражеские госпитали, растянувшиеся цепочкой по белым полям, напоминали застывшие капли крови, пролитые раненым солдатом. Он смотрел на царивший за окном хаос, словно надеялся найти какую-то закономерность в разыгравшейся снежной буре. Рука невольно потянулась к забинтованной голове. Он закрыл глаза и попытался — в который раз — вспомнить что-то очень важное. Пальцы вцепились в край одеяла.

— Как мы сегодня?

Молоденькая медсестра остановилась рядом с его койкой и поставила небольшой стул. Он лежал в палате один. Девушка села рядом с ним, и он улыбнулся, радуясь тому, что у неё нашлось время поговорить.

— Отлично! — кивнул он. — Все ещё пытаюсь вспомнить случившееся.

Она разгладила белые форменные брюки на коленях.

— Как сегодня ваши пальцы?

Он поднял обе руки, пошевелил пальцами — на левой они подрагивали — и нахмурился, затем ответил, словно оправдываясь:

— Без изменений.

— Сегодня днём ждите доктора, вероятно, он предложит вам пройти курс физиотерапии.

— Кто бы поправил мою память! — Он ненадолго прикрыл глаза. — Я должен вспомнить…

Последние слова он произнёс очень тихо: внезапно до него дошло, что он забыл имя медсёстры.

— Таких процедур у нас нет, — улыбнулась девушка. — А там, откуда вы, они есть?

— Мне следовало бы сказать, что не помню, но… нет, такого нет.

Вчера он тоже забыл её имя, он постоянно забывал её имя, но у него был разработан какой-то план…

— Наверное, вам это не нужно, при таких черепах, как у вас.

… что-то связанное с бумагой, дыханием…

— Полагаю, это так.

Да, ему повезло, — если бы его череп не был таким твёрдым, то наверняка раскололся бы от выстрела в голову (ну почему это произошло не на поле боя!) А у него лишь трещина… Он посмотрел в сторону, туда, где стоял небольшая тумбочка. На ней лежал сложенный лист бумаги.

— Незачем себя утомлять, пытаясь все вспомнить, — посоветовала медсестра. — Возможно, всего и не сумете восстановить, но разве это имеет теперь значение? Ваш мозг тоже должен излечиться.

Он слышал её слова, воспринимал сказанное ею и пытался напрячь память: что он велел себе сделать днём раньше? Лист бумаги, если расположить его под определённым углом и подуть, то верхний край приподнимется. Получилось! С нижней стороны написано: ТАЛИБА. Её имя Талиба!

— День ото дня я чувствую себя гораздо лучше. Но мне, Талиба, обязательно надо что-то вспомнить. Похлопав его по плечу, она встала.

— Не следует волноваться — это не идёт вам на пользу. Хотите, я задёрну шторы, и вы поспите?

— Нет. Талиба, вы не могли бы задержаться ещё ненадолго?

— Шераданин, вы нуждаетесь в отдыхе. — Прохладная ладонь легла на его лоб. — Я скоро вернусь — измерить вам температуру и сменить бинты. Если что понадобится — звоните. — Девушка направилась к дверям, забрав с собой белый стульчик, и уже в дверях остановилась и посмотрела на него. — Я не оставляла здесь ножницы, когда в последний раз меняла бинты?

Он огляделся кругом и покачал головой.

— Ладно. — Талиба пожала плечами и вышла.

Он услышал, как она поставила стул у дверей в коридоре — по его просьбе все стулья вынесли из палаты. Он хотел забыть… забыть о том стуле, о «Стабериндо». Несколько дней назад кто-то выстрелил в него и оставил умирать на полу в ангаре…

А когда он пришёл в себя и увидел рядом со своей койкой стул, у него началась настоящая истерика. Даже спустя несколько дней после многочисленных процедур, стабилизировавших его психическое состояние, он всё равно вздрагивал, просыпаясь утром и видя белый стул на прежнем месте. Теперь врачи, Талиба и приятели по эскадрилье, навещая его, приносили стулья с собой — и, уходя, выносили их в коридор.

Он смотрел в окно, и застывшие облака своей бессмысленностью раздражали его; затем всё-таки позволил себе погрузиться в сон, сунув правую руку под подушку и сжимая украденные им с подноса медсёстры ножницы.


— Как голова, старина? — Сааз Инсайл бросил ему с порога какой-то яркий фрукт, но он его не поймал, а поднял с коленей, куда тот откатился, угодив ему в грудь.

— Лучше.

Инсайл расположился на соседней койке, фуражку положил на подушку, верхнюю пуговицу кителя расстегнул. Его чёрные, коротко подстриженные волосы делали его бледное лицо почти таким же белым, как стены палаты.

— Как лечат?

— Нормально.

— Медсестра тут очень красивая.

— Талиба? — Он улыбнулся. — Да, ничего… Инсайл, засмеявшись, откинулся назад, опираясь на расставленные за спиной руки.

— Ты ничего не понимаешь в женщинах! Она великолепно сложена. Кстати, тебя моют в палате?

— Я в состоянии дойти до ванной.

— Хочешь, сломаю тебе ноги?

— Попозже. — Они посмеялись.

Потом взгляд Инсайла задержался на листке бумаги.

— А как с памятью? Есть улучшение?

— Нет. Помню, что сидел в клубе, играл в карты, а потом… — Он помнил, что, увидев рядом со своей койкой белый стул, и начал вопить как сумасшедший и вопил до тех пор, пока не пришла Талиба (Ливуэта? — шептал он, — Даркенза? Ливуэта?) и не успокоила его. — Он пожал плечами. — … А потом я оказался здесь. Как там ребята?

— Все по-прежнему. Наша компания — самая симпатичная и весёлая. Остальные члены эскадрильи тоже передают тебе привет и желают скорейшего выздоровления.

— Спасибо.

— Шери, старина, я вот что хочу сказать. — Сааз расправил складку на форменных брюках. — Мы знаем, что это не твоя война, но… некоторые из парней, я слышал их разговоры по ночам, да и ты, наверное, тоже. Они иногда смотрят так, таким взглядом… словно понимают, насколько не в нашу пользу соотношение сил и… они напуганы. Им бы очень хотелось выйти из этой войны, любой почётный предлог их устроит. Они не опустятся до самострела и не пойдут гулять по морозу в обыкновенных ботинках, чтобы отморозить пальцы на ногах. Ребята они храбрые и хотели бы сражаться за свою страну… А ты… ты не обязан быть здесь, но предпочёл сражаться, и это их раздражает — никто не хочет считать себя трусом.

— Сожалею, что вызвал такие эмоции. — Он коснулся бинтов на голове. — Не знал, что они так сильно переживают из-за этого.

— Не настолько — Сазз нахмурился. — Вот это и странно.

Инсайл поднялся с койки и подошёл к окну, казалось, он обращается к бушевавшей за стёклами метели.

— Шери, половина из них пригласила бы тебя в ангар, чтобы пересчитать зубы, но стрелять… Мне не хочется думать, что я ошибся в ком-то из них. Это сделал кто-то… другой. Военная полиция тоже не знает, чьих это рук дело.

— Думаю, я мало чем могу ей помочь. Сааз вернулся и сел у него в ногах.

— Ты действительно понятия не имеешь, с кем говорил позже? Куда пошёл?

— Ни малейшего. Помню, что пошёл в инструкторскую — посмотреть последние цели… и все.

Он почувствовал, как глаза защипало от подступивших к ним слез — и удивился своему состоянию. Громко шмыгнув носом, потянулся за платком на тумбочке.

— Ладно, может, это какой-нибудь псих из наземной команды. — Инсайл помолчал. — Тебе что-нибудь принести в следующий раз?

— Нет, спасибо.

— Выпить?

— Нет, я берегу силы для нашего бара.

— Книг?

— Действительно, Сааз, мне ничего не надо.

— Закалве! — засмеялся Сааз. — Послушай, тебе же и поговорить здесь не с кем, чем же ты целый день занимаешься?

Он посмотрел в окно, а потом на приятеля.

— Я много думаю и… многое пытаюсь вспомнить.

Инсайл поднялся.

— Не заблудись в прошлом, старина.

— Я хороший штурман, ты ведь знаешь.


Он что-то собирался рассказать Саазу Инсайлу, но что именно — тоже не мог вспомнить. О чём-то предупредить, потому что ему стало известно нечто… Ему хотелось кричать от досады, рвать пополам белые подушки, схватить белый стул и, разбив им окно, впустить сюда бушевавшую за окном снежную круговерть. Интересно, насколько быстро он замёрзнет, если открыть окно. Тогда, пожалуй, восстановится некая справедливость: он прибыл сюда замороженным, почему бы и не отбыть таким же?

С какой стати его потянуло именно сюда, где шли бесконечные сражения на титанических плитообразных айсбергах, что, оторвавшись от огромных ледников, теперь кружили, словно кубики льда в бокале величиной с планету? Чем могли его привлечь постоянно перемещавшиеся ледяные острова, чьи широкие спины — ледяные пустыни — были усеяны окровавленными телами, обломками танков и самолётов?

Сражаться ради того, что неизбежно растает и не сможет дать ни продовольствия, ни полезных ископаемых, ни, наконец, постоянного места для жилья… Все это усугубляло нелепость, присущую каждой войне. Разумеется, ему нравилось воевать, но тревожило то, как велась война. Поэтому он быстро нажил врагов среди лётчиков эскадрильи и начальства, высказывая к месту и не к месту своё мнение. Тем не менее внутренний голос подсказывал ему, и его приятель Сааз тоже был в этом уверен — что его речи здесь ни при чём.


Его навестил командир эскадрильи Тоун; он принёс с собой белый стул, на который, крякнув, уселся, и знакомый цветочный аромат любимого им одеколона.

— Капитан Закалве, как здоровье?

— Надеюсь через пару недель подняться в воздух. — Он недолюбливал Тоуна, поэтому старался отвечать преувеличенно бодро.

— Да? — удивился Тоун. — А врачи говорят другое…

— Ну, возможно, через… несколько недель, командир.

— Нам, наверное, придётся отправить вас домой или на материк. — Командир натянуто улыбнулся. — Говорят, ваш дом очень далеко.

— Уверен, я могу вернуться в строй, капитан. Конечно, это будут решать врачи, но…

— Да-да, — перебил его Тоун, поднимаясь, — предоставим им такую возможность. Не могу ли я что…

— Вы ничего не можете… — начал он, но встретился с Тоуном взглядом. — Прошу прощения, командир.

— Как я говорил, не могу ли я, капитан, чем-нибудь помочь вам?

— Нет, командир. Спасибо, командир.

— Скорейшего выздоровления, капитан Закалве, — ледяным тоном произнёс Тоун, повернулся и вышел, чётко печатая шаг.

Он остался наедине с белым стулом. Через мгновение вошла Талиба и забрала стул, её бледное лицо, как всегда, было спокойным и доброжелательным.

— Постарайтесь заснуть, — пожелала она, задержавшись в дверях.


Он проснулся посреди ночи от сияющих за окном огней; свет прожекторов превращал падавшие снежинки в прозрачные тени. А ещё его разбудил цветочный аромат, который щекотал ноздри. Сунув руку под подушку, он нащупал там ножницы.

Память услужливо показала ему лицо Тоуна, а затем тех, других четырёх командиров, что пригласили его в инструкторскую комнату — выпить и поболтать. Они хвалили его патриотическую речь, которую он признес сегодня в клубе. Немного выпив, он поделился с ними совсем другими мыслями — вероятно, именно это они и хотели от него услышать. Из последовавшей затем оживлённой беседы выяснилось — командиры готовят государственный переворот, им нужны хорошие пилоты.

Выйдя из инструкторской, он, будучи навеселе и преисполненный сознания собственной храбрости, поспешил к Тоуну — суровому, но справедливому, Тоуну — малосимпатичному и пошлому любителю сильных цветочных ароматов… но известному своими проправительственными взглядами. (Хотя Сааз как-то заметил, что командир сообщает о них исключительно подчинённым и совершенно другие разговоры ведёт с начальством.) Тоун велел ему больше об этом никому не говорить и идти спать, словно ничего не случилось. Он проснулся тогда слишком поздно — когда они явились за ним и сунули ему в лицо тряпку, смоченную какой-то жидкостью. Несмотря на отчаянную борьбу, всё-таки пришлось сделать вдох, и удушливые пары одолели его. А потом он вспомнил, как его куда-то волокли, держа с обеих сторон под руки, ноги скользили по каменным гладким плитам; затем он оказался в ангаре, но не мог поднять головы, все плыло у него перед глазами… И только этот сильный запах цветов справа…

Со скрипом открылись створки ворот, пахнуло холодом, он услышал шум снежной бури, из последних сил напрягся и, повернувшись, увидел Тоуна. Стоявший слева схватил его за шиворот, он дёрнулся, пытаясь высвободиться… На противоположной стороне загорелись огни, и кто-то кричал про открытые двери и самолёты. Он так и не увидел, кто в него выстрелил, по голове его точно огрели кувалдой… Когда же открыл глаза, то перед ним стоял белый стул. Так прошла ночь: за окнами бушевала метель, свет прожекторов заливал окна, а он все вспоминал и вспоминал…


— Талиба, надо отправить сообщение капитану Саазу Инсайлу, пусть срочно явится сюда, он мне нужен.

— Да, конечно, но сначала примите лекарство. Он взял девушку за руку.

— Пожалуйста, Талиба, позвоните в эскадрилью, это очень важно.

— Ну, ладно, — Она покачала головой и скрылась за дверью.


— Ну, он приедет?

— Капитан Инсайл в увольнении, — сообщила Талиба, что-то отмечая в планшете, который лежал на тумбочке.

— Черт! Он ничего не говорил об этом.

— Капитан, вы не приняли лекарство, — напомнила девушка, тряся бутылочкой.

— Полицию, Талиба. Вызови военную полицию. Сделай это сейчас же.

— Сначала лекарство, капитан.

— Хорошо, но как только я его приму… Обещаете?

— Обещаю. Откройте рот.


Будь проклят Сааз, нашёл когда отправляться в увольнение! И дважды проклят за то, что не упомянул ни слова об этом. А Тоун… вот наглец! Пришёл проведать его, убедиться, что он ничего не помнит.

А что случилось бы, если бы он вспомнил раньше? Он пошарил под подушкой: ножницы были там, прохладные и острые.


— Они едут, — сообщила Талиба, бросив взгляд на окна, где продолжала неистовствовать снежная буря. — Примите, пожалуйста, эту таблетку, она снимет сонливость.

— Я и так не сплю, — ответил он, но послушно проглотил таблетку.

Он заснул, сунув руку под подушку и сжимая ножницы. Белизна проникла сквозь окно в палату, все быстрей и быстрей, превращаясь в бинты, хрустально-холодные и тугие; ледяные иглы впивались в кожу и череп, жалили прямо в его мозг.


Талиба, открыв дверь палаты, пустила людей в форме.

— Ты уверена, что он вырубился?

— Я дала ему двойную дозу, от которой он, кстати, мог и умереть.

— Всё же проверь пульс. А вы — возьмите его за руки…

— Ладно! Эй, смотрите, ножницы!

— Это моя вина. А я-то гадала, куда они подевались. Не понимаю, как я допустила этот промах?

— Ты действовала отлично, малышка. Спасибо, этого тебе не забудут. А сейчас тебе лучше уйти.

— Хорошо. Это… произойдёт быстро, да? Он не успеет проснуться?

— Разумеется. Он даже ничего не почувствует.


Проснувшись, он понял, что умирает. То, что раньше казалось холодом, теперь стало пронзительной болью, что грызла его тело сквозь тонкую пижаму. Он поднял голову. Вокруг него, насколько хватало глаз, простиралась снежная равнина. Должно быть, его просто бросили тут. Он попытался двигаться, но не смог. Он закричал, стараясь разбудить свою волю, пошевелиться и даже сумел перевернуться на спину, а затем сесть, опираясь на руки.

Талиба, подумал он, но снежный вихрь мгновенно смел эту мысль. Забудь про неё. Есть вещи поважнее, когда расстаёшься с жизнью…

Он вглядывался в молочную глубину метели, когда та неслась на него, осыпая крошечными мягкими звёздочками, которые, прикасаясь к нему, мгновенно превращались в сотни и тысячи, миллионы крошечных раскалённых игл, пронзавших его тело.

Проделать весь этот путь, чтобы умереть на чьей-то чужой войне. Как глупо! Закалве, Элетиомел, Стабериндо, Ливуэта, Даркенза… Имена одно за другим слетали с его беззвучно шевелящихся губ, уносимые ветром в снежную пустоту. Он чувствовал, как холод пронизывает тело до костей. Ему удалось отодрать от ледяной поверхности одну руку, холод мгновенно анестезировал содранную ладонь. Обрывая пуговицы пижамной куртки, он рванул её на груди, подставляя ветру маленький шрам под сердцем, и запрокинул голову.

— Даркенза… — прошептал он.

Женщина шла к нему по твёрдому слежавшемуся снегу, не обращая внимания на снежную бурю — высокая, темноволосая, с продолговатым лицом, на котором выделялись яркие чёрные глаза. Тёмное длинное пальто при движении распахивалось, демонстрируя юбку, едва прикрывавшую колени и стройные ноги в высоких сапогах.

Он закрыл глаза и покачал головой, что причинило сильную боль, затем снова открыл их. Нет, он не бредил. Женщина никуда не девалась. Она стояла перед ним на коленях, и её лицо было близко-близко от его лица, а потом она взяла его за руку — ладонь оказалась тёплой и мягкой. Какое славное тепло!

— Всю жизнь был атеистом, а вот надо же… — сипло произнёс он и закашлялся, содрогаясь всем телом.

— Вы мне льстите, господин Закалве. — У неё оказался превосходно поставленный грудной голос. — Перед вами отнюдь не Смерть или какая-нибудь там воображаемая богиня. Я такая же реальная, как и вы. — Она провела большим пальцем по его ободранной, кровоточащей ладони. — Ну, может быть, чуть теплее.

Он молчал. Позади женщины в клубящемся снегу темнел силуэт огромного корабля. Безмолвный, огромный и неколебимый, он плыл по воздуху, и буря, казалось, стихала вокруг него, словно наталкиваясь на некую преграду.

— Это называется двенадцатиместным модулем, Шераданин, он прибыл доставить тебя, если ты пожелаешь, на материк или дальше, вместе с нами, всё зависит от твоего выбора.

Он непонимающе тряхнул головой. Какая-то безумная часть его сознания захотела устроить этот более чем экстравагантный розыгрыш. Ну что же, ничего другого не остаётся, как подыгрывать ей, пока длится это представление. Неясным оставалось одно: какое всё это имело отношение к стулу и «Стабериндо»? Но в его состоянии не стоило тратить последние силы на попытки ответить на этот вопрос. Пусть всё останется как есть, у него просто нет выбора.

— С вами? — переспросил он, сдерживая смех.

— С нами, если ты согласишься работать на нас. — Она улыбнулась. — Но давай обсудим это там, где будет чуть потеплее, идёт?

— Потеплее?

Незнакомка тряхнула кудрями.

— В модуле.

— Да, — согласился он. — Хорошо.

Женщина достала из кармана небольшую флягу и вылила её содержимое на руку, — спустя мгновение рука освободилась из ледяного капкана.

— Всё в порядке? — Она помогла ему подняться, затем достала из кармана тапочки. — Вот.

— Спасибо.

Они медленно пошли к плитообразной штуковине — «модулю», так он, кажется, назывался. Женщина бережно поддерживала его под локоть.

— Вам известно моё имя, — сказал он. — Не сочтите дерзким мой вопрос, а как зовут вас?

Внезапно стало очень тихо, и он услышал, как скрипит под ногами снег.

— Меня зовут Расд-Кодуреса-Дизиэт-Сма да Маренхайд.

— Это шутка?

— Но вы можете называть меня Дизиэт.

Он ввалился, споткнувшись, в оранжевое тепло модуля, стены которого, казалось, были сделаны из дерева. Расставленные вдоль стен кресла блестели благородным матовым блеском дорогой кожи, пол покрывал пушистый ковёр. И все это благоухало как лужайка в горах. Он попытался наполнить лёгкие этим необыкновенным душистым воздухом и, ошеломлённый, повернулся к загадочной незнакомке.

— Это настоящее? — выдохнул он. Женщина кивнула.

— Добро пожаловать на борт, Шераданин Закалве.

Он потерял сознание.

Глава 12

Он стоял лицом к свету. Вокруг него тёплый ветер бесшумно колыхал широкие белые шторы, что спускались откуда-то сверху, шевелил его длинные тёмные волосы. Руки он сцепил за спиной и слегка покачивался на носках, меланхолично изучая простирающийся перед ним город. С бесцветных небес лился на горы безжалостно-пронзительный свет. Фигура в тёмном бесформенном балахоне казалась нереальной, словно какая-то статуя…

Кто-то произнёс его имя.

— Закалве? Шераданин?

— Что?

Закалве медленно приходил в себя. Над ним склонилось смутно знакомое лицо. «Бейчей?» — услышал он свой вопрос. Ну, конечно, это Цолдрин Бейчей, только почему-то он выглядит старше, чем ему помнилось.

Закалве огляделся, прислушиваясь к доносившемуся откуда-то гулу, пытаясь сообразить, где он находится. «Осом Эмананиш», услужливо подсказала память, космический корабль, клипер, направляется к какому-то пункту назначения неподалёку от Импрена. Ах, да, он должен доставить Цолдрина Бейчея на космическую станцию «Импрен». А затем вспомнился коротышка-доктор и его чудесная машина с режущим все и вся голубым диском. Покопавшись в своей памяти, он нашёл некий узелок и, развязав его, уже без особого труда раскрутил дальнейшие события: комната с металлическими шкафами, взрыв, полет по коридору, вопли, его поднимают и несут. Он также допросил своё тело: сотрясения мозга нет, слегка повреждена левая почка, множество синяков, ободраны оба колена, глубокие царапины на правой руке… нос ещё не зажил, и мочка уха вместе с серьгой-терминалом исчезла, но, судя по саднящей боли, просто так она им не досталась.

Он приподнялся на локтях, окинул взглядом каюту — голые металлические стены, две койки, табурет, на котором сидел Бейчей.

— Это карцер?

Цолдрин кивнул.

Закалве снова лёг, только теперь заметив, что одет в поношенный комбинезон, похожий на те, что носили члены экипажа.

— Тебя тоже посадили? Или только меня?

— Только тебя.

— А что с кораблём?

— По-моему, мы направляемся на резервном двигателе к ближайшей звёздной системе.

— Какой?

— Единственная её обитаемая планета называется Мюрссей. Сейчас там война — один из тех локальных конфликтов, о которых ты упоминал, так что нам могут и не разрешить посадку.

— Посадку? — Он крякнул, ощупывая затылок. — Конструкция этого корабля не предусматривает полет в атмосфере. Сесть на планету точно не удастся, но наверняка на её орбите есть станция. — А что они знают про тебя? — Он подмигнул. Бейчей улыбнулся.

— Им известно, кто я такой, Шераданин, у меня состоялся разговор с капитаном. О случившемся на судне он доложил по каналу, предназначенному для передачи сигналов бедствия. Ему было предложено два варианта — ждать, пока за нами не прилетит корабль военного флота, посланный Правлением, или отправиться к Мюрссею. Он выбрал последнее. Мне кажется, капитан в какой-то мере нам сочувствует.

— Значит, теперь всё известно… Да, но что произойдёт, когда корабль достигнет планеты?

— Мы избавимся от вас, господин Закалве, — произнёс раздражённый голос из динамика на потолке. — Причём гораздо раньше.

Он посмотрел на Бейчея.

— Надеюсь, ты тоже это слышал.

— Полагаю, это капитан, — сказал Цолдрин.

— Так точно, — подтвердил голос. — Я только что получил распоряжение от командования вооружёнными силами Балзейтской гегемонархии Мюрссея.

— Неужели?

— Да, господин Закалве. — Капитан был явно раздражён. — Они заберут вас до того, как «Осом Эма-наниш» состыкуется с орбитальной станцией. Я испытываю крайнее облегчение по этому поводу и от себя добавлю: корабль, на котором балзейтцы прибудут за вами, считается непригодным, он уже выработал весь свой ресурс, так что вас ждут незабываемые впечатления в атмосфере Мюрссея. Возможно, вы, господин Бейчей, сможете их урезонить, и они разрешат лично вам проследовать на нашем корабле дальше, к орбитальной станции. Позвольте пожелать вам безопасного полёта.

— Интересно, зачем мы им понадобились? — Цолдрин пожал плечами.

— Это ты им нужен — либо они тебя почитают, либо захотят выкуп. — Он сел на койке, обхватив колени руками. — А балзейтцы на стороне славных парней?

— По-моему, да, — ответил Цолдрин. — Кажется, они верят, что у планет и машин есть души.

— Так я и думал. — Он принялся массировать мышцы рук. — Если орбитальная станция считается нейтральной территорией, я бы советовал отправиться именно туда.

Как же обстоят дела на Мюрссее? Именно отсюда мог полыхнуть пожар настоящей войны. А пока там сражаются две архаические армии, причём высшее командование, если ему не изменяет память, состоит из жрецов.


— Им нужен я?

Они замерли у шлюза — четверо здоровенных вооружённых парней в скафандрах. Сквозь прозрачные шлемы были видны их смуглые лица, у каждого на лбу светится голубоватый кружок. «Удачная мишень» — невольно подумалось ему.

— Да, господин Закалве, — подтвердил капитан, мужчина средних лет с заурядной внешностью. — Им нужны вы, а не господин Бейчей.

— Что за ерунда? — спросил он у Цолдрина.

— Представления не имею, — признался тот.

— Пожалуйста, следуйте за нами, — перевёл динамик скафандра.

— «Пожалуйста»? — переспросил он. — Вы хотите сказать, что у меня есть выбор?

— Господин Закалве! Это очень важно. Вы должны идти с нами, — произнёс синтезированный голос.

— «Должен». — Он пожал плечами и повернулся к капитану. — Будьте любезны, верните мне серьгу.

— Нет, — отказал тот с блаженной улыбкой. — Пошёл вон с моего судна!


Корабль оказался маленьким и тесным, воздух в нём пах озоном. То, что ему дали старый скафандр, можно было посчитать дурным предзнаменованием; когда на тебя напяливают скафандр внутри корабля, это не сулит ничего хорошего. Экипаж из четырёх человек — тоже в скафандрах! — казался подозрительно занятым, а находившийся перед его креслом рычаг ручного управления не вселял уверенности в успешном окончании полёта.

Судно эффектно вошло в атмосферу планеты: нарастающий вой, светящийся газ за настоящими окнами, то ли кристаллическими, то ли стеклянными (а не на экранах — со страхом подумал он). Затем свечение исчезло, небо превратилось из фиолетового в тёмно-голубое — наверное, они нырнули в ночь. Приземлившись под радостные крики балзейтцев, корабль долго катился по бетонной полосе. Когда он остановился, пилоты почти одновременно откинулись на спинки сидений, бессильно опустив руки на подлокотники. Он расстегнул ремни и снял шлем. Дверь распахнулась, и он увидел множество огней, грузовики, танки и сотни человек с голубыми кругами на лбах в военных мундирах или длиннополых одеждах, блестевших от дождя. От встречающих отделилась группа из нескольких пожилых седоволосых мужчин в мантиях, они клином выстроились у трапа. Едва он ступил на него, старики дружно опустились на колени. Черноту за невысокими зданиями разорвала вспышка голубого света, его мерцавший блеск на мгновение озарил холмы и горы вдали. Толпа принялась дружно скандировать, и ему потребовалось некоторое время, чтобы понять это слово:

— За-ка-лве! За-ка-лве!

— О-оо! — простонал он.

За холмами прогремел гром.


— Мессия!

— Пожалуйста, не употребляйте это слово.

— Хорошо, господин Закалве, но ваше появление здесь предопределено. Его предвидели! — сидевший напротив него верховный жрец молитвенно сжал руки.

— Предвидели?

— Именно! Вы наше спасение, наше божественное вознаграждение. Вы ниспосланы нам!

— Ниспослан…

Он до сих пор не мог примириться с тем, что случилось после того, как прожектор отключили и он ступил на землю. Жрецы — те старики в мантиях — отвели его, поддерживая под локти, к бронированному автомобилю, который доставил их на железнодорожный вокзал, где они пересели в поезд, что сейчас нёсся куда-то через ночь.

— В традициях нашей веры находить себе покровителей извне. Мы столько слышали о вас — о том, как вы возглавляли все военные операции в той страшной войне. — Верховный жрец, именовавшийся Напурея, отвесил глубокий поклон.

Черт, вечно эти журналюги все разведают и разнесут по всему свету! Да, действительно, когда они последний раз с Бейчеем участвовали в кровавой заварушке, ему поручили руководить военными Скопления, а Цолдрину — политиками.

— И вы думаете, я могу вам чем-нибудь помочь? — Он откинулся на кожаные подушки сиденья.

— Господин Закалве! — Напурея переместился на пол, преклонив колени. — Мы верим, что от вас зависит наша победа!

— Могу я спросить, почему?

— Ваши деяния стали легендой. Наш Волеизъявитель, прежде чем умереть, сообщил, что спасение придёт с «дальних небес», и среди прочих упомянул ваше имя. Явившись к нам в столь тяжкий час, вы должны стать нашим спасением.

— Понимаю, — сказал он, ровным счётом ничего не понимая, — посмотрим, что тут можно сделать.

— Мессия!


Поезд остановился на какой-то станции, они покинули вагон, пересели в лифт, потом ступили на эскалатор, который заканчивался у подъезда дома, внешне напоминавшего крепость. Апартаменты, предоставленные ему на верхнем этаже, отличались роскошью, окна, выходившие на галерею, закрывала светомаскировка.

— Очень мило, спасибо.

— А вот ваши мальчики!

В спальне Верховный жрец отодвинул занавес балдахина, скрывавший, судя по всему огромную кровать, и он увидел пятерых юношей в вольных позах, которые приветливо улыбнулись ему.

— Ну, я… э… благодарю вас, — промямлил он, кивая Напурее и кисло улыбаясь молодым людям.


Он лежал, уставясь в потолок, сцепив руки на затылке. В темноте раздалось отчётливое «хлоп», и в размыто-голубой светящейся сфере появился дрон-зонд величиной с большой палец.

— Закалве?

— Привет, Сма.

— Послушай…

— Нет, это ты послушай, мне хотелось бы знать, что здесь происходит?

— Закалве, это сложно, но…

— Но я здесь окружён бандой жрецов-гомосексуалистов, которые думают, что мне удастся разрешить их проблемы!

— Шераданин, — томно протянула Дизиэт, — ведь они возвели в ранг культа твою военную мощь, как ты можешь им отказать? — Нравится это тебе или нет, но ты для них — легендарная личность… Они считают, что ты можешь все.

— И что теперь?

— Стань их генералом.

— Ты шутишь?

— Отнюдь.

— Именно этого они и хотят… А что на самом деле мне следует предпринять?

— Так и поступить, — спокойно ответила Сма. — Кстати, Бейчей уже на орбитальной станции, которая считается нейтральной территорией, и своими речами, что транслируются на все Скопление, вдохновляет их. Неужели ты не понимаешь, — в голосе женщины слышалось настоящее торжество, — они у нас в руках! Бейчей ведёт себя правильно, и ты должен всего-навсего…

— Что?

— Быть самим собой. Заняться привычным для тебя делом — поработать на этих ребят.

— Не понял… объясни, что ты имеешь в виду. Он услышал, как Сма вздохнула.

— Выиграй им войну, Закалве. Мы на их стороне, и победа открывает далёкие перспективы. — Она опять вздохнула. — Шераданин, это нужно сделать! У нас до некоторой степени связаны руки, но если ты победишь, возможно, нам удастся изменить ситуацию в нашу пользу.

— Я быстро просмотрел их карты — ребята сидят по самые уши в дерьме. Чтобы выиграть, им понадобится чудо.

— Попытайся, Шераданин…

— Могу я рассчитывать на вашу помощь?

— Что ты под этим подразумеваешь?

— Разведданные, Сма. Если вы отследите перемещения неприятеля, узнаете, каковы его планы…

— Нет, Шераданин, это невозможно…

— Что? — громко переспросил он, усаживаясь на постели.

— Мне очень жаль, действительно очень жаль, но здесь существует некий деликатный договор о нашем невмешательстве, который мы должны строго соблюдать. Даже этот зонд — против правил, и скоро он исчезнет.

— Значит, я предоставлен самому себе?

— Мне очень жаль, — повторила Сма.


«А ведь Дизиэт говорила мне как-то: „Никакой войны!"«, — мрачно бурчал он себе под нос, собирая волосы в хвост и затягивая их кожаным ремешком. Уже рассвело; сквозь толстые стекла (светомаскировку сняли) проступали окутанные туманом здания, панорама города выглядела чуть искажённой. Он с отвращением посмотрел на богато изукрашенную мантию, которая предназначалась ему, и нехотя облачился в неё.


Гегемонархия и Гласинская империя воевали друг с другом за контроль над скромных размеров континентом вот уже шестьсот лет. Эти государства были самыми отсталыми на Мюрссее, — когда сюда наведались представители Скопления на своих кораблях, противоборствующие стороны были вооружены арбалетами и пушками, заряжавшимися с дула. Теперь, век спустя, у них имелась уйма танков, артиллерия, грузовики и несколько примитивных самолётов. Каждая сторона могла похвастаться наличием и одной престижной, достаточно современной системы вооружения, полученной в подарок от каких-то более продвинутых представителей Скопления. Гегемонархия располагала ко всему прочему космическим кораблём, сменившим пять или шесть владельцев, а Галасинская империя — несколькими ракетами предположительно с ядерными боеголовками, применения которых Скопление допустить не могло. Общественное мнение могло согласиться с продолжением бессмысленной во всех отношениях войны до тех пор, пока мужчины, женщины и дети умирали в относительно небольшом количестве, но восставало против применения оружия массового уничтожения… На данный момент империя одерживала победу за победой, и её моторизованная кавалерия теснила гегемонархию, чья армия отступала по равнине в горы. Дороги заполняли беженцы, трясясь на телегах, набитых домашним скарбом, в то время как танки перепахивали неубранные поля, а беспилотные самолёты сбрасывали бомбы, как бы заботясь об уничтожении городских трущоб.


Он отправился в генеральный штаб; несколько дремавших офицеров при его появлении вскочили, вытягиваясь по стойке «смирно» и протирая сонные глаза. Он долго стоял, склонившись над картами и анализируя ситуацию, задавал множество вопросов офицерам — его интересовала точность данных разведки и боевой дух войск — и остался крайне недоволен ответами. После завтрака в обществе жрецов он потащил их с собой в штаб, хотя они предпочли бы заняться медитацией в своих покоях, а не отвечать на его вопросы.

— … и мне нужна такая же форма, как у ребят. — Он указал на одного из младших офицеров регулярной армии, посланного с донесением в штаб.

— Но господин Закалве, — возразил с обеспокоенным видом Напурея, — это же уронит ваше достоинство!

— А эта ваша мантия меня сковывает. Мне нужно съездить на передовую, я хочу сам посмотреть, как обстоят дела на фронте.

— Зачем? Все данные поступают сюда, и все молитвы нашего народа тоже направлены на священную цитадель, где пребываете вы.

— Напурея, — он положил ладонь на плечо жреца, — Мне нужно увидеть все своими глазами, я же только что прибыл сюда.

Он обвёл взглядом недовольные лица жрецов. Наступившее затишье — войска империи закреплялись на завоёванных позициях — облегчило ему задачу. Он отправился в войска в обычной форме, беседовал с основательно деморализованными и исхудавшими офицерами и генералами, а также с обычными пехотинцами и танкистами, врачами и санитарами. Почти во всех случаях ему требовался переводчик: общим языком Скопления владело лишь высшее начальство. В течение той, первой, недели он объехал также все аэродромы, интересуясь настроением и проблемами лётчиков. Единственным, кого он игнорировал при всех своих поездках, был жрец, который, кстати, номинально возглавлял любое воинское подразделение. Ему хватило общения с несколькими такими «военачальниками», чтобы понять, насколько они некомпетентны. Их интересовало только одно: насколько правильно будет произнесено традиционное напыщенное приветствие Мессии.


— Провинция Шенастри! — вскричал Напурея. — Там около десятка религиозных святынь! Больше десятка! И вы предлагаете сдать её без боя?

— Если вы выиграете войну, то вернёте их себе и, вдобавок, приобретёте уйму сокровищ для своих храмов. А так они могут быть повреждены и даже уничтожены в ходе боев. Провинция Шенастри, когда она временно, подчёркиваю: временно окажется захваченной противником, растянет его линии снабжения. Когда должны начаться дожди? Через месяц? Тогда мы будем готовы нанести контрудар. Раскисшие дороги не позволят им отступить, а также организовать снабжение армии продовольствием и боеприпасами. Наппи, старина, поверь — это замечательный тактический ход! Будь я командующим, то и на сотни миль не подошёл бы к этой территории, которую мне предлагают задаром. Их командиры не такие уж дураки и прекрасно понимают, что это ловушка. Но Двор не позволит им не принять такого «подарка» от нас. Сознание того, что они попали в западню, не будет способствовать укреплению боевого духа нашего противника.

— Не знаю, не знаю, — покачал головой Верховный жрец, обеспокоенно глядя на карту.

«Разумеется, приятель, ты и твоя компания уже не одну сотню лет не знаете ничего полезного».

— Отступление должно начаться сегодня же. Итак, — он повернулся к карте, висевшей на стене, — самолётам — прекратить бомбёжки и обстрелы дорог. Два дня отдыха, затем совершим налёт на нефтеочистительные заводы, вот здесь. Наш налёт должен быть массированным — использовать всё, что летает.

— Но если мы перестанем атаковать дороги…

— То их ещё больше наводнят беженцы, а это, естественно, замедлит продвижение вражеской армии. Следует убрать вот эти мосты, здесь, здесь и вон там. — Он указал на карте три переправы, затем озадаченно посмотрел на Напурею. — Вы, что, ребята, подписали какое-то соглашение не бомбить мосты или как?

— У нас всегда считалось, что уничтожение мостов помешает контрнаступлению. К тому же это более чем расточительно, — подавленно объяснил жрец.

— Ну, эти три во всяком случае должны исчезнуть. — Он постучал по карте. — Уничтожение мостов и налёт на заводы наверняка приведёт к ухудшению снабжения горючим.

— Мы считаем, что у имперской армии есть большие резервы горючего, — возразил один из жрецов.

— Даже если и так. — Он набрал в лёгкие побольше воздуху. До чего тяжело разговаривать с этими тупицами! — Зная, что снабжение прервано, командиры противника будут осторожнее продвигаться вперёд. Держу пари, у них не такие большие запасы, как вы предполагаете. Наверняка, они то же самое думают о ваших запасах. Поверьте мне, если налёт на нефтеперегонные заводы пройдёт успешно, у них будет повод запаниковать.

Напурея выглядел крайне озабоченным, он массировал подбородок, удручённо глядя на карту. Остальные жрецы всем своим видом выражали недовольство.

— Все это кажется нам… авантюрой.

Верховный жрец постарался вложить в слово «авантюра» столько недоверия и даже презрения, что при любых других обстоятельствах это могло бы только позабавить.


С большим трудом жрецы всё же поддались уговорам, и их драгоценная провинция вместе с «величайшими религиозными святынями» была сдана врагу. Согласились они, в конечном счёте, и на массированную бомбёжку нефтеперегонных заводов.

Он побывал в войсках, а также на аэродромах, откуда должны были в самое ближайшее время подняться в воздух самолёты с бомбами на борту, а затем отправился инспектировать оборонительные сооружения в горах. Интересовала его и долина, заканчивавшаяся плотиной — идеальная западня (он вспомнил остров, дрожащую девушку на стуле), если имперская армия заберётся так далеко.

Налёт обошёлся недёшево — почти четверть беспилотных самолётов не вернулась, но наступление имперской армии было остановлено. Правда, по его предположениям, противник мог бы ещё день-другой продвигаться вперёд, но противоположная сторона поступила разумно. Побывал он и в космопорте, где осмотрел тот единственный неповоротливый космический корабль, называвшийся «Победоносная Гегемонархия». При дневном свете судно выглядело удручающе-ветхим и вряд ли могло когда-нибудь понадобиться — настолько опасным для жизни представлялся полёт на нём.


— Это называется: «обезглавливающий удар», — пояснил он собравшимся в штабе жрецам. — Каждый год в начале Второго сезона Имперский Двор отправляется на озеро Виллитайс, высшее командование прибывает туда с докладом. Мы уроним на них «Победоносную» в тот самый день, когда на озеро заявится генеральный штаб.

Жрецы выглядели озадаченными.

— Но «Победоносная» может вместить только…

— Я имел в виду, что мы выведем её на орбиту и направим прямо на крышу Озёрного Дворца. Её вес — добрых четыреста тонн: одним ударом мы прихлопнем и Двор, и генеральный штаб. А затем без промедления предложим их Парламенту подписать мировое соглашение. Думаю, волнения неизбежны; между обезглавленной армией, оставшимися в живых аристократами и Парламентом начнётся борьба за власть.

— Если я вас правильно понял, господин Закалве, вы предлагаете уничтожить «Победоносную», не так ли?

— Думаю, от неё ничего не останется.

— Это абсурд! Неслыханно! Посягнуть на наш символ! «Победоносная» — наша надежда! — наперебой заголосили жрецы.

Он, улыбаясь, слушал их крики, и подозрение, что жрецы рассматривали «Победоносную» в качестве средства для побега, если события примут угрожающий для их жизни характер, крепло в нём с каждой секундой. Наконец, они более-менее успокоились.

— Я советовался со специалистами, они все как один утверждают, что корабль уже нельзя использовать по его прямому назначению. Я прилетел на нём сюда целым и невредимым лишь благодаря везению, удаче, Божественному Провидению, называйте это как угодно. — Он замолчал, наблюдая, как люди с голубыми кругами испуганно переглядываются. Наверняка ему удалось вселить в них страх. — Сожалею, но единственное, на что годится «Победоносная» — своей гибелью принести нам победу!

Он дал им возможность осмыслить необходимость «обезглавливающего удара». Нет, речь не шла о том, чтобы это задание выполнили пилоты-самоубийцы — бортовые компьютеры были в состоянии поднять корабль в космос и верно определить конечную цель. Разумеется, нельзя было не принимать во внимание и общественное мнение — как отнесутся рядовые балзейтцы к тому, что их высокотехнологичная побрякушка превратится в пыль. Угроза ответного удара могла вызвать панику среди населения. Он заверил их, что у Империи нет такой возможности, тем более, что во время мирных переговоров можно будет намекнуть, что их атаковал не космический корабль, а мощная ракета, коих имеется более чем достаточно. Пусть впоследствии это опровергнут могущественные друзья, объяснив, что же произошло на самом деле, — тревога, так или иначе, поселится в стане врага.


Имперская армия снова перешла в наступление, но продвигалась теперь значительно медленнее, чем раньше. Он отвёл войска почти до предгорий, сжигая немногие неубранные поля и буквально стирая с лица земли оставляемые города. Всякий раз, когда они покидали очередной аэродром, под взлётно-посадочные полосы закладывались мины замедленного действия, которые срабатывали через несколько дней.

В предгорьях он проверил расположение оборонительных линий, затем опять отправился наносить визиты в действующие части, региональные штабы и аэродромы и по-прежнему настаивал на «обезглавливающем ударе», продолжал давить на жрецов, с тем, чтобы они приняли решение. Он был занят по горло, измотан бесконечными переездами, с трудом волоча ноги, добирался до кровати, но, проваливаясь в сон, успевал осознать странную вещь: он — счастлив…


Прошло уже три недели с тех пор, как он прибыл на Мюрссей. Те немногие новости, что доходили сюда извне, создавали впечатление отсутствия каких-либо событий. Он мог лишь подозревать о хитросплетениях всевозможных интриг политического характера. Бейчей продолжал оставаться на орбитальной станции, поддерживая и налаживая контакты с различными партиями и движениями. От хозяев не было никаких известий. Ему не раз приходило в голову, что Культура забыла о нём, оставив его здесь вечно участвовать в безумной войне жрецов и Империи.

Оборонительные укрепления росли; солдаты почти безостановочно рыли траншеи и окопы, возводили надолбы, но обстрелу почти не подвергались. Имперская армия докатилась слабой волной до предгорий и остановилась. Он отдал приказ совершать почти беспрерывные налёты на линии снабжения, а также уничтожить ближайшие к линии фронта аэродромы. Сегодняшнее заседание штаба обещало быть бурным: Шераданин заявил, что вокруг столицы сосредоточено слишком много войск.

— Самые лучшие войска должны быть на фронте. Скоро начнётся наступление, и если мы хотим успешно провести контрудар — а мы можем сделать его именно таким — нам понадобятся храбрые солдаты.

— Существует проблема гражданских беспорядков, — сказал Верховный жрец. Бурная деятельность Мессии не прошла для него даром, Напурея выглядел постаревшим и усталым.

— Достаточно держать здесь несколько частей, — возразил Закалве. На самом деле он хотел соблазнить имперскую армию призраком скорой победы, и город должен был послужить приманкой. Ударные войска были им отправлены на горные перевалы и рассредоточены по ущельям. Жрецы, стоя перед картой, в ужасе заламывали руки сколько территории было отдано неприятелю! — и уже дали предварительное согласие на проведение «обезглавливающего удара». «Победоносную Гегемонархию» начнут готовить к последнему полёту и отправят в космос, если положение будет выглядеть действительно отчаянным, но он должен всё же попытаться выиграть войну обычными средствами. Наступательная операция началась; через сорок дней после его прибытия на Мюрссей имперская армия вступила в лесные массивы предгорий.

Жрецы запаниковали. Он отдал приказ лётчикам атаковать линии снабжения, а не воинские части. Оборонительные линии тем временем постепенно отодвигались, мосты взлетали на воздух. Армия противника уже заполняла долины между горами. Трюк с плотиной на этот раз не вышел, заложенные под ней заряды попросту не взорвались, так что перевал потребовалось срочно прикрыть.


— Оставить город? — Жрецы ошеломлённо переглядывались.

Он не переставал им твердить, что ситуация под контролем и всё будет в порядке, но положение с каждым днём становилось всё хуже. Наступление имперской армии выглядело успешным, в столице уже была слышна канонада вражеской артиллерии.

— Они попытаются захватить Балзейт, это же символ, — растолковывал он жрецам. — Символ — дело хорошее, но на самом деле не имеет большого военного значения. А мы подпустим ровно столько войск, сколько захотим, и перекроем вот здесь и здесь. — Он указал на карте перевалы под неодобрительный ропот присутствующих.

— Это не бегство. Мы отходим. Но положение имперской армии гораздо хуже, потому что они несут огромные потери, линии снабжения становятся все длиннее. Следует довести ситуацию до такой стадии, когда противник начнёт думать об отступлении. Тогда, предоставив врагу возможность — кажущуюся возможность — нанести сокрушающий удар, мы тем самым уложим их на обе лопатки. — Он обвёл взглядом побелевшие лица. — Возможно, вам придётся покинуть Балзейт, но вы вернётесь, обещаю, триумфаторами.

Вряд ли ему удалось убедить жрецов, но, возможно, у них уже не оставалось сил для сопротивления — и они предоставили ему полномочия действовать так, как он сочтёт необходимым.


Подготовка заняла несколько дней, в течение которых имперская армия с боями продвигалась в глубь территории гегемонархии, войска которой сопротивлялись, отступали, сопротивлялись, отступали… до тех пор, пока ситуация не стала складываться таким образом, что имперским военачальникам уже пора было подумывать о приостановке наступления.

Озадаченный поведением противника имперский генерал наблюдал в бинокль, как колонна грузовиков медленно ползёт по ущелью к городу. Разведка донесла, что жрецы намереваются покинуть город, а космический корабль готовят для какой-то специальной операции. Отправив радиограмму Придворному Высшему Командованию, утром следующего дня он получил приказ наступать на город.


Он равнодушно наблюдал за тем, как жрецы с предельно озабоченными лицами садятся в поезд, который должен был увезти их из Балзейта.

На последнем совещании ему с трудом удалось отговорить их не отдавать приказ о нанесении «обезглавливающего удара». Дайте мне попробовать ещё один манёвр, сказал он. Взаимопонимание полностью отсутствовало. Жрецы, столпившись у карты, смотрели на утраченную ими территорию, тыкали пальцами в то небольшое пятно, которое оставалось свободным от сил противника, и хором восклицали: «Всё кончено!» А он, не слушая их, ещё раз прокручивал в голове варианты наступательных действий… Да, для Империи всё было кончено!

Поезд тронулся, и он, не удержавшись, весело помахал рукой ему вслед. Верховные жрецы принесут больше пользы, если перестанут путаться под ногами и уберутся в один из своих монастырей, расположенный на соседнем горном хребте. А сейчас его ждут в Генеральном штабе с последними сводками новостей, его ждут дела…


Контрнаступление наконец началось. Сначала он пустил в ход элитные войска, затем — остальные части. Самолёты первые два дня бомбили линию снабжения противника, а затем переключились на передовую. Имперская армия дрогнула, хотя ей осталось преодолеть единственную преграду — горную цепь. Только тоненький ручеёк продолжал пробивать себе дорогу через леса и поля к сверкающей впереди цели — городу, надеясь залить его. Но солдаты были слишком измотаны, горючее и боеприпасы практически не поступали. Ущелья оставались в руках Гегемонархии, и её войска атаковали оттуда неприятеля. Противник был вынужден начать отступление, которое порой превращалось в паническое бегство. Он настаивал на непрерывности контрудара, жрецы телеграфировали ему, считая, что следует развернуть новые силы и остановить наступление на столицу двух имперских дивизий. Но эти две дивизии уже не представляли собой реальной силы, их капитуляция была неизбежна.

Зарядили дожди, и покрытые грязью имперские войска с трудом пробирались через сырые леса; их самолёты часто оставались прикованными к земле из-за непогоды, в то время как воздушные силы гегемонархии беспрепятственно бомбили и обстреливали их.

Остатки прорвавшихся через горы двух дивизий отчаянно сражались — слишком важной казалась им конечная цель. А на отдалённых равнинах с противоположной стороны гор остальная имперская армия отступала со всем проворством, на какое была способна.

Дивизии, оказавшиеся в провинции Шенастри, могли отступать только в непроходимые болота и поэтому вскоре капитулировали. В тот день, когда имперские войска вошли в Балзейт, Имперский Двор заявил о своём желании заключить мир. У них имелась дюжина танков и тысяча бойцов, но артиллерию свою они оставили на полях без боеприпасов.

Он связался по радио с жрецами. Те были согласны на перемирие. Тогда, предоставив жрецам самим вести переговоры, он отправился в свои апартаменты, где не был с начала военных действий, и переоделся в штатское.

Перемирие было подписано в полдень. Усталые имперские солдаты расквартировались за воротами цитадели в ближайших гостиницах.


Он стоял лицом к свету. Вокруг него тёплый ветер бесшумно колыхал широкие белые шторы, что спускались откуда-то сверху; ветер шевелил длинные тёмные волосы. Руки он сцепил за спиной и слегка раскачивался на носках, меланхолично изучая простирающийся перед ним город. С бесцветных небес лился на горы безжалостно-пронзительный свет. Фигура в тёмном бесформенном балахоне казалась нереальной, словно какая-то статуя…

Кто-то произнёс его имя.

— Закалве!

Он обернулся, и глаза его расширились от удивления.

— Скаффен! Неужели Сма отпускает тебя одного? Или она здесь?

— Добрый день! — поздоровался дрон, подлетая к нему. — Госпожа Сма направляется сюда на модуле.

— И как там Диззи? — Он уселся на низенькую скамеечку у стены. — Какие новости?

— В основном — хорошие. Господин Бейчей на пути к космической станции «Импрен», там состоится совещание, которое должно определить дальнейшую судьбу Скопления. Похоже, опасность войны уменьшается.

— Ну, разве все это не чудесно: мир здесь, мир в космосе? — Он откинулся на скамейке и, прищурясь, посмотрел на дрона, склонив голову к плечу. — Почему же ты, дрон, не преисполнен радости и веселья? Ты кажешься мрачным. В чём дело? Что случилось? Батарейки садятся?

Секунду-другую дрон молчал, затем произнёс:

— Модуль вот-вот приземлится. Поднимемся на крышу?

Мгновение он озадаченно смотрел на дрона, затем кивнул, стремительно поднялся со скамьи и хлопнул в ладоши.

— Конечно, идём.


Они прошли в его апартаменты; Дизиэт выглядела подавленной. «В чём дело? — недоумевал он, — Неужели её не радуют происходящие события?

— Хочешь выпить?

Сма, расхаживая взад-вперёд по комнате, взяла у него из рук бокал, но пить не стала.

— Проблемы, Диззи?

Она обернулась к нему, её овальное лицо казалось выточенным из куска льда — таким холодом повеяло от него. В её глазах он прочитал свой приговор.

— Тебе придётся покинуть планету, Шераданин.

— Покинуть? Когда?

— Сейчас, сегодня ночью, крайний срок — завтра утром.

Ошарашенный её словами, он покрутил головой, затем засмеялся.

— Должен признаться, эти юные педерасты уже начали казаться мне привлекательными, но…

— Перестань, — перебила его Сма. — Я говорю серьёзно, Закалве, ты должен скрыться, исчезнуть. Он покачал головой.

— Мне следует ещё побыть здесь, я могу им понадобиться. Нет никакой гарантии, что перемирие…

— Перемирие не будет соблюдаться. — Дизиэт отвела взгляд. — Во всяком случае, одной из сторон. Так складывается ситуация, — Сма поставила бокал на столик и вновь принялась мерить шагами комнату, стараясь не встречаться с ним глазами.

— А? — переспросил он и взглянул на дрона, который лилово-зелёными полосами ауры давал понять, что он здесь совершенно ни при чём.

— Закалве, — женщина остановилась. — Существует некая договорённость, в соответствии с которой тебе следует покинуть Мюрссей.

Он пристально смотрел на неё.

— Что за договорённость, Диззи? — тихо спросил он.

— Фракция Гуманистов оказывала Империи некоторую… помощь, довольно специфического характера. События, происходившие здесь, до некоторой степени координировались Гуманистами. Договорённость предполагала победу Империи в этой войне. — Она остановилась, бросила взгляд на дрона и снова отвела глаза. — Это, собственно, и должно было произойти ещё несколько недель назад.

— Так, — медленно произнёс он, отставляя в сторону свой бокал и опускаясь в широкое кресло, сильно напоминавшее трон. — Значит, я спутал чьи-то карты, и игра сложилась не в пользу Империи?

— Да, — с трудом произнесла Дизиэт и судорожно сглотнула. — Именно так обстоят дела. Среди Гуманистов есть влиятельные силы, готовые воспользоваться любым предлогом, чтобы спровоцировать отказ от договорённости, каким бы ни был этот предлог. У них хватит сил испортить все дело. Кое-кому из Скопления все ещё нужна победа Империи. И мы не можем нарушить сложившееся равновесие сил.

— Да, понимаю. — Он тупо смотрел перед собой. — Моя миссия закончена.

— Да, ты должен отправляться с нами.

— А что произойдёт здесь?

— Верховных Жрецов похитит отряд десантников, которых доставит в монастырь самолёт Гуманистов. Монастырь будет взят войсками Империи. Намечены рейды на полевые штабы гегемонистов; они должны пройти практически бескровно. Если сопротивление продолжится, будут приняты меры: несколько танков и самолётов взорвут лазером из космоса. Полагают, что подобные действия охладят пыл желающих сражаться дальше. — Дизиэт стояла напротив него, по другую сторону стола. — Все это произойдёт завтра на рассвете. — Она вздохнула. — Ты действовал… блестяще, сумел вывести Бейчея… мы тебе очень благодарны, и нелегко…

Он жестом остановил её.

— Мне нужно кое-что сделать, я не могу отбыть сейчас с вами. Отправляйтесь пока без меня, а утром, на рассвете, вернётесь за мной.

Сма открыла рот, затем покосилась на дрона.

— Ладно, мы вернёмся завтра. Закалве, я…

— Всё в порядке, Дизиэт, — спокойно перебил он её и поднялся с кресла. Он смотрел ей в глаза, и ей пришлось отвести взгляд. — Всё будет так, как вы решили. До свидания. — Он заложил руки за спину. Сма направилась к выходу, Скаффен-Амтиско последовал за ней. На пороге женщина оглянулась, но ничего не сказала и вышла. Дрон завис в дверях.

— Закалве, — начал он, — я просто хочу добавить…

— Вон! — Он схватил столик за ножки и запустил им в Скаффена. Столик отскочил от невидимого поля и с шумом грохнулся на пол; дрон поспешно ретировался, плотно закрыв за собой дверь. Он стоял посреди комнаты, тупо глядя перед собой.

Глава II

Тогда он был моложе, и его воспоминания о том времени отличались особой свежестью и остротой. Иногда он делился ими с казавшимися спящими, а на самом деле — замороженными людьми, бродя по немому холодному кораблю и задавая себе то и дело вопрос — а не сошёл ли он с ума от этого безмолвия? Когда-то он сам прошёл через это и имел опыт пребывания в «замороженном виде», но пробуждение разочаровало, так как он ожидал определённого воздействия на свою память, а именно — «стирания» фактов и событий, имевших место в прошлом. Но мозг отнюдь не утратил даже части имевшейся у него информации, воспоминания остались по-прежнему чёткими и яркими. Таким образом, оправдались самые оптимистические прогнозы по поводу безвредности замораживания; да и процесс «оживления» прошёл достаточно быстро, если сравнить, например, с его ощущениями после оглушающего удара по голове (подобное событие случалось в его жизни не раз и не два). Всё напоминало пробуждение после крепкого и долгого ночного сна.

Проведя ряд анализов и всевозможных медицинских проверок, его объявили здоровым, а затем на пару часов оставили наедине с самим собой. Он сидел, завернувшись в пушистое полотенце и словно тот, кто постоянно трогает больной зуб языком или пальцем, проверяя, болит он или не болит, устроил «перекличку» своим воспоминаниям — и явились те, которых он надеялся потерять в темноте и холоде космоса. Всё, что происходило с ним в прошлом — хорошее и плохое, правильное и неправильное — вдруг заявило о своём присутствии.


Полет корабля под названием «Отсутствующие Друзья» должен был длиться столетие или даже больше. В некотором смысле это была гуманная акция: владельцы судна, инопланетяне, предоставили свои услуги с целью смягчить последствия ужасной войны. Он, на самом деле, не имел права отправляться в это путешествие, потому что места на корабле были предназначены для людей, переживших ужасы недавней войны. Поэтому пришлось воспользоваться поддельными документами, чтобы обеспечить себе бегство.

Он добровольно согласился на это условие: его должны были разморозить и включить в состав экипажа где-нибудь в середине пути. Хотелось путешествовать по-настоящему — увидеть космос, оценить таинственную пустоту. Остальных — тех, кто предпочёл оказаться вне состава экипажа — сначала накачают лекарствами и наркотиками, потом в бессознательном состоянии доставят на судно, там заморозят, и весь путь до другой планеты, где их должны разбудить, люди проделают в состоянии анабиоза.

Когда он очнулся, вахту несли Кай и Эренс. Последнего должны были снова заморозить ещё пять лет назад, но он отказался — решил бодрствовать, пока корабль не долетит до цели. Что касается Кая, то он был оживлён три года спустя, и ему тоже полагалось подвергнуться повторной «заморозке» и до конца полёта отправиться в специальный отсек. Парни признались ему, с каким трудом дождались пробуждения следующего по списку члена экипажа; предполагалось, что тот составит им партию в карты и развлечёт рассказами из собственной жизни, но их надежды не оправдались. Он большую часть времени молча слушал их бесконечные споры.

— … лететь ещё целых пятьдесят лет, — напомнил Эренсу Кай.

— Это же не вечность, не так долго ждать. — Эренс махнул бутылкой.

— Ты убьёшь себя этим пойлом и другой дрянью, которую постоянно принимаешь. — Кай покачал головой. — Тебе не долететь и, значит, больше никогда не увидеть настоящего солнечного света, не услышать шум дождя, не ловить языком его капли… да мало ли чего! И года не протянешь, не говоря о пятидесяти. Поверь, тебе надо заснуть.

— Это не сон!

— Называй это как хочешь, но я тебе советую дать себя снова заморозить.

— И это также не заморозка… не замораживание в буквальном смысле слова. — Эренс выглядел одновременно и раздражённым, и озадаченным.

Судя по вялой интонации спорящих, они не в первый раз вели этот диалог.

— Тебе следовало бы верннуться, — как, кстати, и полагалось, — в свою маленькую холодную нишу ещё пять лет назад, и дать соответствующее указание: «Излечить от всех пагубных пристрастий».

— Корабль и так меня уже лечит, — гордо сообщил Эренс и поднёс ко рту бутылку.

— Ты убьёшь себя.

— Как хочу, так и живу.

— Из-за твоего поведения все на этом корабле, в том числе и спящие, могут погибнуть, — мрачно заявил Кай.

— Корабль сам о себе позаботится. — Эреис, хихикнув, обвёл взглядом комнату отдыха — единственное грязное место на судне, и смахнул со стола чашку.

Правда, здесь иногда бывало относительно чисто — если Эренс убирал за собой. Во всех остальных помещениях чистоту поддерживали роботы. А комнату отдыха Эренс стёр из памяти бортового компьютера, поэтому она сохраняла жилой вид.

— Слушай, — Кай подозрительно смотрел на своего приятеля, — а что если ты повредил корабль своей вознёй с программами?

— Ни о какой возне не может быть и речи! — надменно фыркнул тот. — Я изменил несколько основных программ по домоводству, поэтому здесь можно сохранять хоть какой-то жилой вид, и судно больше не ведёт с нами пустых разговоров. Вот и все. Но это никак не может стать причиной того, что корабль воткнётся в звезду или вообразит себя человеком, который озабочен только одним: откуда у него внутри паразиты? Но тебе этого не понять — разве ты что-нибудь смыслишь в технике? Вот Ливу, наверное, разбирается в подобных штуках, правда, приятель? — Эренс потянулся в кресле, елозя ногами по грязной поверхности стола. — Ты ведь хорошо соображаешь, Ливу?

— Не знаю, — признался он (уже не вздрагивая, когда к нему так обращались или называли «господин Ливу»). — Могу лишь предположить, что никакого вреда не будет, когда знаешь, что делаешь.

Эренс с довольным видом усмехнулся.

— С другой стороны, множество катастроф произошло как раз из-за людей, которые считали, что они знают, что делают.

— Аминь! — победоносно заключил Кай и повернулся к своему приятелю. — Ну как?

— Что сказал наш новый друг? — Эренс потянулся за бутылкой. — Он не знает.

— Тебе следовало бы вернуться к спящим.

— Они не спят.

— Бодрствовать положено только двоим.

— Тогда иди и принимай любимую позу.

— Сейчас не моя очередь. Ты проснулся первым.

— Я не спал!

— И так далее, и так далее…


Иногда он надевал скафандр и через шлюз отправлялся на прогулку по кораблю. В одном конце судна находился тесный и маленький отсек для двигателя, в другом — почти таких же размеров жилой отсек, а между ними — бесконечные коридоры, битком набитые спящими.

Он шёл по холодным тёмным проходам, слева и справа тянулись ряды тусклых красных лампочек, расположенных над ячейками, в которых лежали замороженные люди. Ячейки напоминали выдвижные ящички в шкафу для хранения документов. Иногда он останавливался и выключал фонарь на шлеме своего скафандра, тогда цепочка красных искр плавно изгибалась, подчиняясь спирали коридора. Двигаясь внутри безмолвного тела корабля, он, как правило, выбирал внешний коридор, самый первый, это помогало оценить масштабы судна. Постепенно гравитация корабля снижалась; ему приходилось перемещаться с помощью скользящих прыжков, из-за которых он чаще оказывался под потолком, чем продвигался вперёд. На выдвижных ящиках-гробах имелись ручки, и он пользовался ими, когда хождение делалось неэффективным. Так он тащил себя к центру корабля, перехватывая ручки, словно скобы ступенек.

Посередине «Отсутствующих Друзей» проходила шахта лифта — от жилого отсека до двигателя. Оказавшись в центре корабля, он вызывал лифт, если тот не дожидался его с прошлого раза. Он вплывал внутрь залитого жёлтым светом цилиндра. Помещал фонарик предмет в центре кабины и наблюдал за тем, удалось ли расположить его точно в центре всей медленно вращающейся вокруг своей оси массы корабля. У него хватало терпения проводить так не один час — дожидаясь (в этом он честно себе признавался), когда одна часть его помешательства победит другую.

Если фонарик сдвигался, оказываясь на стене, полу, потолке кабины лифта или уплывали через открытую дверь, то ему приходилось возвращаться обратно тем же путём, каким он пришёл сюда: лететь, взбираться, подтягиваться и так далее… Если же предмет по прошествии долгого времени оставался в центре помещения, то он мог разрешить себе путешествие в жилой отсек на лифте.


— Брось, Ливу, — закуривая трубку, произнёс Эренс. — Что всё-таки вынудило тебя отправиться в этот полет, а?

— Мне не хочется об этом говорить.

Он включил вентиляцию, стремясь избавиться от клубов наркотического дыма, медленно заполнявших «колесо обозрения» — так они назвали одно из помещений жилого отсека, единственное место, откуда через окна можно было смотреть на звёзды. Периодически он поднимался туда любоваться необыкновенной красоты панорамой, иногда даже читал здесь стихи…

Эренс изредка тоже сюда наведывался, а вот Кай — никогда. Как утверждал его приятель, Кая при виде раскинувшегося безмолвного космоса охватывала тоска по дому.

— Чем это можно объяснить?

Закалве покачал головой и откинулся в кресле, уставясь в темноту.

— Это тебя не касается.

— Хочешь, я расскажу тебе, почему я оказался здесь, на этом корабле, если… если ты мне расскажешь, что ты забыл здесь. — Эренс произнёс эту фразу тоном капризного ребёнка, выбирающего себе партнёров по игре.

— Брось, приятель.

— Знаешь, какая у меня интересная история?

— Да уж, не сомневаюсь…

— Но я тебе ничего не расскажу, пока ты не будешь со мной откровенным. Не упускай такой шанс.

— Попробую это пережить, — отозвался он и выключил освещение.

В сгущающейся темноте вспыхивало красным при каждой затяжке лицо курившего трубку мужчины. Тем не менее Эренс заметил отрицательный жест, когда протянул трубку с наркотиком своему соседу, и пренебрежительно фыркнул.

— Тебе следовало бы стать раскованнее, друг мой. — Кресло тихо скрипнуло: очевидно, Эренс решил устроиться поудобнее. — Слови кайф, тогда легче будет поделиться своими проблемами.

— Какими проблемами?

Он увидел в темноте, как его сосед качает головой.

— Нечего прикидываться, на этом корабле нет таких, кто не убегал бы от собственных проблем — поэтому и выбрали такой способ путешествия.

— А-а, так я вижу перед собой местного психотерапевта?

— Да пошёл ты! Никто ведь не вернётся из этого путешествия… не вернётся домой. К тому же половина наших родственников и знакомых, вероятно, уже умерли, а остальные последуют за ними, когда мы доберёмся до места назначения. Так как мы никогда больше не увидим знакомые лица… да и вообще не увидим собственный дом, планету… следовательно, должны существовать чертовски важные и чертовски скверные причины для того, чтобы превратиться в бесчувственное тело и отправиться в таком виде куда подальше. У всех нас имеется повод от чего-то или кого-то бежать…

— А может, некоторые из присутствующих здесь просто любят путешествовать?

— Чушь, путешествовать так не любит никто!

— Ну и ладно. — Закалве пожал плечами.

— Нет, давай, чёрт побери, поспорим.

— Я не верю в споры.

Закалве смотрел в темноту и видел прямо перед собой огромный линейный корабль — судно чётким силуэтом высилось на фоне сумеречного света, но не было застывшим, мёртвым — все его закованные в броню палубы источали явную, нарастающую с каждой секундой угрозу.

— Ну, ты даёшь! — искренне удивился Эренс. — А я-то считал, равного мне по степени цинизма отыскать невозможно.

— Это не цинизм, — спокойно ответил он. — Просто мне кажется, что люди переоценивают значение споров. Им просто нравится слышать собственные речи.

— Спасибо, просветил.

— Не стоит благодарности. А если тебе действительно интересны мои соображения на этот счёт…

— Давай-давай!

— Большинство людей не готово… не хотят изменить своё мнение. — Он следил за тем, как медленно поворачивается перед ним тёмное пространство космоса, усеянное звёздами (Эти звезды тоже взорвутся когда-нибудь, напомнил он себе). — Думаю, в глубине души они отдают себе отчёт, что другие люди точно такие же. Вот почему споры провоцируют вспышки гнева, ведь спорщики не слышат друг друга, да и не пытаются услышать — настолько незначительными кажутся им доводы другой стороны.

— Если твои рассуждения не циничны, что же тогда ты понимаешь под цинизмом? — фыркнул Эренс.

— Я думаю так: то, во что люди верят, они и считают правильным. — В его голосе слышалась горечь. — А доводы, утверждения… словом, то, о чём можно спорить, появляется позже и, в сущности, не имеет смысла. Именно поэтому спор нельзя выиграть…

— Так что же ты предлагаешь, профессор, взамен этих бессмысленных с твоей точки зрения споров?

— Соглашаться… не соглашаться, — Закалве тихо усмехнулся. — Или драться.

— Драться?

— А что ещё остаётся? — пожал он плечами.

— Например, переговоры…

— Переговоры — это способ прийти к какому-то выводу, а это невозможно, так же, как одержать победу в споре.

— Значит, не соглашаться или драться — всё сводится к этому?

— Если до этого дойдёт…

Некоторое время Эренс молча посасывал трубку, пока красное свечение не потускнело, затем спросил:

— Ты ведь служил в армии, да?

Его собеседник, казалось, целиком был поглощён открывавшимся перед ним зрелищем — мерцавшими звёздами в темноте космоса, и всё же повернул голову и посмотрел на соседа.

— Думаю, так получилось, что из-за этой войны мы все служили в армии, не правда ли?

— Хм-м, — глубокомысленно промычал Эренс.

В «колесе обозрения» установилась тишина. Они оба молча смотрели, как плывут им навстречу блистающие сонмы звёзд.


Он остановился в длинном, закрученном спиралью коридоре, примерно на полпути к середине корабля; в ногах почти не чувствовалось веса, щеки немного горели из-за повысившегося кровяного давления. Цепочка красных огоньков уходила вдаль, и ему вдруг страстно захотелось увидеть кого-нибудь из спящих. Такое желание овладело им впервые, обычно он вообще не думал о штабелях замороженных людей, которые вёз корабль. Его проинструктировали, как обращаться с этими выдвижными ящиками, после того как он добровольно согласился нести вахту, причём сделали это дважды. Включив фонарь скафандра, он выдвинул пульт управления ящиком. Осторожно, одним пальцем, не снимая перчатки скафандра, набрал код, который, по утверждению Эренса, отключал корабельную систему слежения. Рядом с красным зажёгся голубой огонёк; красный горел по-прежнему — если бы лампочка замигала, это свидетельствовало бы о сбое, и судно немедленно отреагировало бы на сигнал.

Он отпер шкаф и выдвинул ящик целиком. Фамилия женщины, напечатанная на крышке, была ему не знакома. Он поднял крышку. Спокойное, мертвенно-бледное лицо, руки сложены на груди поверх бумажной туники. Ногти достаточно длинные — это, по утверждению Эренса, свидетельствовало о том, что человек ещё жив. Но возможно, она успела их отрастить ещё при жизни. Из носа и рта тянутся трубочки. Тело обернуто в прозрачный пластик, блеснувший в лучах света его фонарика: словно товар, выставленный в магазине, подумалось ему. Судя по показаниям на небольшом экране, вспыхнувшем над её головой, она пребывала в неплохой форме — для человека, находившегося так близко к границе жизни и смерти. Бросив взгляд на пульт управления, он ввёл новый код; на всей поверхности пульта зажглись и замигали многочисленные разноцветные огоньки, но красная лампочка по-прежнему горела, не мигая. Он открыл дверцу под экраном и вытащил наружу небольшую прозрачную сферу, напоминающую кусочек льда, которую пронизывало множество зелёных проводков. Сунув другую руку поглубже, нащупал небольшую кнопку. Итак, в правой руке — информация, записанная с мозга женщины, и раздавить этот шарик не составит труда, палец левой — на кнопке, нажав на которую можно выключить её жизнь.

Он постоял так некоторое время, прислушиваясь к себе, словно ожидая, что какая-то часть его сознания станет принимать решения, в том числе и это. Несколько раз ему казалось, что импульс послан, и теперь дело за ним, но ему удавалось погасить этот порыв. Он не убрал палец с кнопки, продолжая разглядывать зеленоватую сферу. Как замечательно и в то же время как странно, что вся информация, содержащаяся в человеческом мозге, может занимать столь малый объём!

Он задвинул ящик обратно и продолжил свою обычную прогулку к центру корабля.


— Я не знаю никаких историй.

— Все знают какие-то истории, — непреклонно заявил Кай.

— А я не знаю. Во всяком случае, настоящих историй.

— Что такое — «настоящая история»? — фыркнул Кай.

Его собеседник пожал плечами, окидывая взглядом привычный беспорядок комнаты отдыха.

— Интересная. Та, которую хотят услышать и слушать.

— Люди хотят услышать разное. То, что один считает интересной историей, другому может не понравиться.

— Ну, я могу ориентироваться только на то, что сам отнёс бы к категории «настоящих историй», но таковые мне не известны. — Закалве холодно усмехнулся, глядя на Кая.

— Это другое дело, — кивнул тот.

— Разумеется.

— Тогда расскажи, во что ты веришь, — предложил, поворачиваясь к нему всем телом, Кай.

— С какой стати?

— Почему бы и нет? Потому что я спросил!

— Нет.

— Не будь таким скрытным, сдержанным. Нас всего трое человек на миллиарды миль, а корабль — тот ещё зануда. С кем же поговорить?

— Ни во что я не верю.

— Вообще?

Он кивнул. Кай откинулся на спинку кресла, задумчиво покачивая головой.

— Здорово тебя, должно быть, обидели…

— Кто?

— Кто-то ведь лишил тебя веры, ведь ты во что-то верил раньше?

— Никто и никогда меня ничего не лишал. Они помолчали. Закалве первый прервал паузу.

— Ну, а ты во что веришь?

— Я верю в то, что вокруг нас. — Кай скрестил руки на груди. — Верю в то, что ты видишь, находясь в «колесе обозрения»… в то, что мы увидели бы сейчас на экране, будь он включён, хотя это зрелище отнюдь не единственное, во что я верю.

— И всё-таки… можешь ты это назвать одним словом, Кай? — попросил он.

— Пустота. — Губы Кая скривились в подобие улыбки, плечи нервно шевельнулись. — Я верю в пустоту.

Он рассмеялся.

— Это очень близко к «ничему».

— Не согласен с тобой, — возразил Кай.

— Для большинства это выглядит так.

— Позволь рассказать тебе одну историю.

— Это обязательно?

— Не больше чем для тебя слушать её.

— Ладно… всё равно, лишь бы убить время.

— История, кстати, правдивая. Впрочем, это не имеет значения. Существовало одно местечко, где к вопросу о наличии у человека души относились очень серьёзно. Много людей, колледжи, университеты, города и даже страны постоянно обсуждали эту проблему и смежные с ней темы.

Примерно тысячу лет назад один король-философ, которого считали мудрейшим человеком на планете, заявил, что эти вопросы отнимают у человечества слишком много сил, которым можно было бы найти более достойное применение. По его приказу для окончательного завершения дискуссии были приглашены самые умные мужчины и женщины. Чтобы собрать всех, кто пожелал принять в этом участие, потребовалось немало лет. Ещё столько же отняло опубликование всевозможных трактатов, книг, каковые появились в результате обсуждения. А король тем временем отправился в горы, дабы в одиночестве очистить свой разум. Вернуться он собирался тогда, когда спор иссякнет и будет оглашено окончательное решение. Прошли годы, прежде чем король-философ и самые умные люди встретились. Правитель выслушал всех, кому было что сказать о существовании души.

Пришлось ему опять покинуть суетный мир, чтобы обдумать услышанное, и спустя год король объявил, что ответ опубликует в многотомной книге. Были открыты два издательства, и каждое выпустило по большому и толстому тому. В одном на каждой странице повторялась одна и та же фраза: «Душа существует», в другом — »Душа не существует». Надо отметить, что на языке этого королевства каждая такая фраза состояла из одинакового количества слов и даже одинакового количества букв.

Люди внимательно перелистывали страницы книг в надежде найти ответ на вопрос, ключ к разгадке, тщетно пытаясь увидеть что-либо другое, кроме этих фраз. Напрасно! Обратились к королю, но тот дал обет молчания, и только кивал или качал головой, когда его спрашивали о чём-то, что касалось управления государством. Если же речь шла о душе, правитель никак не реагировал на подобные вопросы. И опять начались бесконечные споры, было написано немало трактатов, так или иначе касавшихся этой проблемы…

Через полгода после выхода в свет этих двух томов появились ещё два, но на этот раз издательство, которое напечатало книгу, начинавшуюся с фразы «Душа существует», изменило своё утверждение на диаметрально противоположное. Другое же издательство теперь сообщало на страницах своего тома: «Душа не существует». Так теперь происходило каждые полгода. Король дожил до глубокой старости, и при его жизни было издано нескольких десятков томов. Когда он уже лежал на смертном одре, придворный философ положил по обе стороны от него по экземпляру книги, надеясь, что голова короля склонится в момент смерти в ту или иную сторону и тогда станет ясно, какому выводу правитель отдаёт (или, точнее, отдавал) предпочтение. Но король умер, глядя прямо перед собой, и голова его осталась неподвижно лежать на подушке.

Книги издаются вот уже тысячу лет, до сих пор являясь источником нескончаемых споров и…

Он поднял руку, останавливая рассказчика.

— У этой истории есть конец?

— Нет. — Довольная улыбка появилась на лице Кая. — Нет. Но в этом как раз и вся соль.

Он пожал плечами, встал с кресла и направился к двери.

— Но если у чего-то нет конца, — крикнул ему в спину Кай, — то это ещё не значит…

Плавно закрылась дверь лифта. Оставшийся в комнате отдыха человек, не отрываясь, следил, как пополз к центру корабля индикатор движения кабины.

— … что нет решения, — тихо закончил Кай.


Прошло полгода вахты, перемежаемой сном и молчаливым участием в бесконечных спорах двух приятелей. Он находился в кабине лифта, наблюдая, как медленно вращается вокруг своей оси оставленный в центре кабины фонарик. Его он оставил включённым, погасив всё остальное освещение. Крошечное пятнышко света двигалось по стене кабины так же медленно, как часовая стрелка. Почему-то он вспомнил прожектора «Стабериндо» — как далеко они теперь отсюда! Непонятно, что заставило его решиться снять шлем (иначе — покончить с собой), но почему-то руки медленно потянулись к зажимам.

Избавиться от шлема в вакууме — непростое занятие, состоящее из нескольких, различной длительности, этапов. Он начал постепенно готовить скафандр и загадал, наблюдая за перемещением света, происходящим по мере движения фонарика: если луч упрётся ему в глаза — нет, в лицо, нет, в любую часть головы, то он остановится. Если нет — снимет шлем и умрёт. Он позволил себе роскошь дать воспоминаниям нахлынуть и захлестнуть его с головой, в то время как его руки методически открывали один зажим за другим. «Стабериндо» — огромный металлический корабль, застывший в камне (и каменный корабль, застывший в воде), сестры Даркенза и Ливуэта — так вот из чего, оказывается, он слепил то имя, под которым скрывался сейчас! И Закалве, и Элетиомел — ужасный, Элетиомел…

Скафандр загудел, пытаясь предупредить, что его хозяин делает что-то очень опасное. Пятнышко света находилось всего в паре дюймов от его головы.

Закалве — спросил он себя, что значит эта фамилия для него? Что она значила для кого угодно? Любой на его родине закивает в ответ: Закалве, как же — война, знатная семья. Кому-нибудь известно и о трагедии, постигшей эту семью. Он снова увидел этот стул — маленький и белый. Закрыл глаза, чувствуя горечь во рту. Затем открыл… Осталось всего три маленьких зажима, два, один, а затем быстро повернуть… Фонарик в центре кабины смотрел прямо на него, ярко сверкая линзой. Послышалось тихое, едва слышное шипение. Металлический корабль, каменный корабль и этот стул… Он почувствовал, как на глаза у него наворачиваются слёзы. И другая рука поднялась к груди, где под многими синтетическими слоями скафандра и тканью белья над сердцем был маленький сморщенный шрам, которому минуло два десятка лет — или семь десятков, смотря как измерять время.

Фонарик повернулся именно тогда, когда он расстегнул последний зажим, световое пятно ударило ему в глаза, затем…

Затем фонарик погас! Иссяк заряд или ещё какая-нибудь неисправность, это не имело значения. Наступила почти полная темнота, только через едва заметные щели в кабину просачивался слабый отблеск — так светили красные огоньки, отмечая еле теплившуюся жизнь людей, которых вёз на борту корабль. Скафандр тихо загудел — неожиданно грустный звук на фоне продолжавшегося шипения воздуха. Он тупо смотрел на то место, где должен был быть фонарик, невидимый в центре кабины, в центре корабля, на середине пути. Как же я теперь умру, подумал он.

Он вернулся к холодному сну через год, когда, попрощавшись, покидал комнату отдыха Кай и Эренс продолжали спорить.

В конечном счёте он оказался ещё на одной низко-технологической войне в качестве пилота (потому что теперь точно знал — в схватке линкор всегда проиграет самолёту), совершал полёты среди снежных вихрей над белыми островами, которые на самом деле были плоскими айсбергами.

Глава 13

Мантия валялась на полу, словно только что сброшенная кожа какой-то рептилии. Он собирался набросить её сверху, но передумал — останется в том, в чём есть… Он стоял в ванной перед зеркалом, изредка поднося бритву к голове, делая это медленно и осторожно, будто проводя расчёской по волосам. Бритва скребла сквозь пену по коже, вылавливая последние щетинки. Затем взял полотенце и вытер ставший гладкий и блестящий череп. Длинные чёрные волосы валялись на полу, словно сброшенное оперенье. Из окна ему были видны сторожевые башни окружающей город крепостной стены, он никогда не останавливался на ней взглядом, но сегодня его поразили благородство и чёткость её линий — возможно потому, что она была обречена. Он отвернулся, мысленно ругая себя за сентиментальность и пошёл надевать ботинки. Голове было непривычно холодно, к тому же он не чувствовал стянутых на затылке волос, это его раздражало. Он сел на постель, застегнул пряжки ботинок, некоторое время смотрел на телефон, стоявший на тумбочке рядом с кроватью, затем поднял трубку.

Память подводила его: он не был уверен, что звонил вчера вечером в космопорт. К сегодняшнему утру следовало подготовить эту развалину «Победоносную», дабы она нанесла врагу «обезглавливающий удар». Так вот, может, все это просто приснилось? Голос в трубке настойчиво интересовался, с каким номером его соединить. Он назвал космопорт. Главный бортмеханик был заметно напряжён и взволнован. Корабль готов к старту: горючее залито, координаты введены… «Победоносную» запустить через несколько секунд после того, как он даст команду. Он кивнул своим мыслям и посмотрел в окно — по сравнению с освещённой комнатой небо казалось тёмным. Трубка молчала, но он чувствовал, как там, на другом конце линии, нарастает беспокойство и тревога.

— Господин, — нарушил молчание главный бортмеханик. — Господин Закалве, каков будет ваш приказ?

Он явственно видел перед собой зеленоватый шарик, кнопку, слышал шипение воздуха, пальцы искали на шее зажимы скафандра, тело вздрогнуло. Да, содрогнулось не только тело, но и само здание, постель под ним. Задребезжали стекла, грохот взрыва, низкий и тревожный, прокатился за крепостными стенами.

— Господин Закалве? — напомнил о себе главный механик.

«Корабль перехватят. „Ксенофоб" применит против него эффекторы, и „обезглавливающего удара" не произойдёт…»

— Что нам делать?

«Можно повернуть обратно, обойти… масса вариантов! Если враг не у твоего порога, всегда есть выбор, и даже если к тебе вторглись — значит, ты что-то упустил, не сделал нужный выбор, благодаря которому вообще можно было избежать драки. Всегда, повторяю, есть выход, и нет ничего неизбежного, чего нельзя было бы предусмотреть».

— Господин Закалве?

Следующий близкий взрыв заставил его принять решение.

— Отбой, — тихо произнёс он. — «Обезглавливающий удар» нам теперь не понадобится.

Цитадель сотрясли новые взрывы. Покидая апартаменты и спускаясь по чёрной лестнице, он слышал, как нарастает на этажах особняка смятение.


Он покинул цитадель через потерну и оказался на площади, заполненной палатками беженцев. Вдали, над куртиной медленно плыли тучи пыли и дыма. Из-за стены, зияющей брешами, доносился треск оружейной пальбы, затем выстрелило более тяжёлое оружие, землю сотряс взрыв. Он был абсолютно уверен, что таких ещё вчера в имперской армии не было.

Он шёл дальше через палаточный город; из цитадели велась рассеянная стрельба. Ещё один взрыв обрушил часть её стены. Перед палатками испуганные люди жались друг к другу. Он шёл мимо них, никем не узнанный, а может быть — просто не замечаемый ими. Над головами пронёсся самолёт, выпуская длинные чёрные сосуды, которые лопались, извергая пламя и чёрный дым. Вспыхнуло несколько палаток, до него донеслись ужасные крики, и в воздухе поплыл запах жареного мяса. Самолёт вернулся, поливая огнём, люди упали на землю, и он, единственный, кто остался стоять, видел, как дёргается и опадает одежда на лежащих вокруг него людях, когда пули попадали в цель.

Вокруг него мельтешила круговерть лиц; иногда ему казалось, что среди них есть знакомые. Несколько раз он был на грани того, чтобы протянуть руку и остановить кого-нибудь… Люди толкали его, задевали, наконец, сшибли с ног. Он с трудом поднялся, отряхивая пыль, — настолько сильным оказался толчок… Когда на улицах города появились солдаты, совсем рассвело. Он скрылся за палаткой, прячась от выстрела, и неожиданно наткнулся на юношу в имперской форме, который замахнулся на него карабином. Ему удалось выбить оружие ударом ноги. Людская толпа слегка поредела; раздавались гортанные крики имперских солдат. Он увидел, как один из них прицелился в него, и поднял руку, собираясь сказать, объяснить, что в этом нет особенной надобности, но тот все равно выстрелил.

«Не очень хороший выстрел, учитывая расстояние», подумал он, когда его отбросило и закрутило от удара пули. «В верхнюю часть груди, около плеча, лёгкие и ребра целы», — решил он и упал. Он лежал в пыли, рядом с уставившимся в пустоту мёртвым полицейским. В пронзительно-голубом небе над разрушенной крышей особняка, где находились его апартаменты, бесполезно парил модуль. Кто-то пнул его, переворачивая на живот. Он немного напрягся в ожидании завершающего удара, но такового не последовало. Фигура-тень над ним, тёмная на фоне света, пошла дальше. Он полежал некоторое время, затем поднялся и пошёл, направляясь к бреши в стене. В нос и горло набилась пыль, уши закладывало от рёва двигателей самолётов и танков, человеческих голосов.

Взрыв сшиб его с ног, бросив на рухнувшую палатку. Он поднялся почти сразу, ощущая сильный шум в голове. Оглядываясь кругом, поднял взгляд на цитадель. Верх стены ярко освещали солнечные лучи, модуля нигде не было видно. Сделав шаг, он ощутил сильную боль в ноге. Бормоча себе под нос, он поднял с земли палку и опёрся на неё. Его многочисленные раны говорили с ним на языке боли, но он не слушал их. Его встряхивало, он падал на колени — вероятно, в него попали ещё какие-то пули, но большой уверенности в этом не было. Около бреши он упал, не в силах дальше идти.

— Господа, — прошептал он, обращаясь к неистово-голубому спокойному небу, — уважаемая Дизиэт Сма как-то сказала мне следующее: «Закалве, во всех обществах, которые мы изучали, во всех государствах во все века никогда не было недостатка в нетерпеливых молодых самцах, готовых убивать и умирать, чтобы более мудрые особи смогли чувствовать себя в безопасности и комфорте, — это и есть героизм». Идиотов всегда хватает — суть такова, по-моему… — Он вздохнул. — Ну, разумеется, она не говорила «во все века» и «во всех государствах», потому что Культура просто обожает, чтобы для всего имелись исключения, но суть сказанного была именно такой… по-моему. — Он перекатился, поворачиваясь спиной к болезненно-голубому небу.

В конце концов, неохотно оттолкнувшись от земли, он снова поднялся, сначала на колени, пополз; затем, опираясь на палку, встал, игнорируя так докучавшую ему боль, и двинулся, шатаясь, к обломкам стены. Каким-то образом ему удалось вскарабкаться наверх, на небольшую ровную площадку, где лежали окровавленные тела нескольких солдат. Парапет вокруг них был выщерблен пулями и покрыт серым налётом пыли. Он некоторое время стоял над ними, раскачиваясь из стороны в сторону, затем обвёл взглядом небо в поисках модуля.

Прошло около двух часов, когда на модуле наконец заметили букву «Z», выложенную из мёртвых тел на парапете.

Глава I

На «Стабериндо» огни были погашены, тусклый приземистый силуэт корабля образовывал конус, который лишь намекал на концентрические кольца его пушек и линии палуб. Благодаря вязкому туману судно напоминало грозную тёмную тучу, обещающую пролиться смертоносным дождём. Он смотрел вперёд, не мигая, чувствуя свинцовую усталость в ногах. Пахло морем; ноздри щекотал запах извести, едкий и горький. Иногда, когда эта война начинала казаться ему особенно бессмысленной и жестокой, он пытался вспомнить сад из такого далёкого теперь детства и аромат цветов в том саду, но сейчас ему никак не удавалось вообразить их сладко-соблазнительное благоухание или припомнить что-нибудь хорошее, происходившее в те времена. Вместо этого память жестоко подсовывала ему следующее: загорелые руки на бледных бёдрах сестры, нелепый стульчик, который они выбрали для своих «упражнений». А в тот последний раз, когда он был в усадьбе с танковым корпусом… во что превратил Элетиомел место, где он родился! Хаос и разрушения, от дома остались одни стены, каменный корабль уничтожен, парк сожжён. Тогда он провёл свою собственную акцию против тирании памяти. Танк трясся под ним, поляну озарял яркий свет зажигательной бомбы, а беседка оставалась невредимой. Ему хотелось заорать благим матом и разнести её в щепы собственными руками. Он приказал стрелку прицелиться в верхнюю ступеньку и увидел, как беседка наконец взлетела в воздух, рассыпаясь на множество обломков, осыпая танк землёй и щепками.

Ночь за стенами дота была жаркой и гнетущей, полуденный зной оказался пойманным в ловушку и прижатым к земле тяжестью висевших в небе туч. Наверное, ветер внезапно переменился, потому что он ощутил в воздухе принесённый откуда-то из глубины материка щемяще знакомый запах луговых цветов и сена. Он прижался лбом к холодному шершавому бетону стены над смотровой щелью.

Иногда ему хотелось, чтобы все это поскорее закончилось, а как именно — уже не имело значения. Самый простой, лёгкий и соблазнительный способ решить ситуацию. Но… Даркенза, удерживаемая на этом корабле как пленница Элетиомела? Он знал, что сестра больше не любит компаньона по детским играм, да и вряд ли любила когда-нибудь. То увлечение было недолгим — скорее, смешной местью семье за воображаемое пренебрежение, предпочтение ей Ливуэты. Он также верил, что Даркенза оказалась там невольной заложницей: стремительность наступления Элетиомела застала их врасплох, поймала в капкан треть населения города.

И потому ради неё он продолжал сражаться, испепелённый ненавистью к бывшему младшему приятелю, ненависть удерживала его на полях сражений этой долгой войны, но теперь она иссякала и, как пепел, сыпалась между пальцев.

Как мог Элетиомел так поступить? Даже если он уже не любил её (хотя этот выродок утверждал обратное), как он мог использовать её словно снаряд, находившийся в одной из пушек линкора?

А как должен был поступить он, Закалве? Ведь Ливуэта уже обвиняла его во всём случившемся! Сдаться? Обменять сестру на сестру? Предпринять отчаянную, заранее обречённую на неудачу попытку спасти Даркензу? Просто атаковать? Он столько раз объяснял, что успех гарантирует только длительная осада, так долго вёл бесконечные споры по этому поводу — и теперь сомневался, прав ли он на самом деле.

— Сэр? — обратился к нему один из стоявших позади него командиров. Он обернулся.

— Что, Свейс?

— Полагаю, нам лучше отбыть в штаб. Облачность рассеивается, скоро рассвет. Полагаю, не следует находиться в пределах досягаемости орудий корабля.

— Знаю.

Он снова бросил взгляд на тёмный силуэт корабля и едва сдержал себя, чтобы не отшатнуться: казалось, пушки нацелились на него и вот-вот извергнут пламя… Резким движением он задвинул смотровую щель металлическим ставнем. На секунду в доте стало очень темно, затем кто-то включил свет, и они некоторое время молча стояли, щурясь от слепяще-яркого пламени лампы.


Штабной бронированный автомобиль ждал его. Адъютанты и младшие офицеры, вытянувшись по стойке «смирно», отсалютовали ему. Двое из них поспешили распахнуть перед ним дверцы. Он расположился на покрытом мехом заднем сиденье, напротив него сели трое командиров. Бронированные дверцы с лязгом захлопнулись, машина зарычала и двинулась вперёд, подскакивая на неровной дороге, прочь от высившегося позади тёмного силуэта.

— Сэр, — начал Свейс, переглянувшись с другими офицерами, — мы обсудили…

— Я знаю, что вы мне предложите: осыпать «Стабериндо» бомбами и снарядами, а когда его охватит пламя — атаковать бронетранспортёрами на воздушной подушке, — он сделал предостерегающий жест. — Итак, я знаю, что вы обсуждали и к каким именно выводам пришли. Они меня не интересуют.

— Сэр, мы понимаем ваше состояние, насколько напряжены ваши нервы. Вашу сестру держат…

— Это не имеет никакого отношения к делу, Свейс. Вы оскорбляете меня, подозревая, что я нашёл причину отложить атаку из-за своей родственницы. Мои соображения таковы: враг превратил корабль в неприступную крепость, бросать на него самолёты или начать артиллерийскую дуэль более чем глупо. Следует дождаться зимнего паводка, когда наш флот сможет преодолеть устье и канал и сразиться со «Стабериндо» на равных.

— Сэр, — не отступал Свейс, — как ни тяжело нам не соглашаться с вами, тем. не менее, мы…

— Вы будете молчать, командир Свейс, — ледяным тоном приказал он. Тот шумно сглотнул. — У меня достаточно забот и без того, чтобы выслушивать весь этот бред, которые мои старшие офицеры почему-то считают выработкой стратегии и тактики…

Некоторое время слышался только отдалённый шум двигателя. Свейс выглядел потрясённым, его лицо блестело от пота; другие двое офицеров изучали ковёр на полу. Автомобиль тем временем выехал на шоссе и, взревев, увеличил скорость.

— Сэр, я готов по…

— Сделайте одолжение, — прервал он Свейса. — Я всего лишь прошу поступать так, как вам положено. Пусть не будет никаких разногласий, давайте всё-таки бороться с врагом, а не друг с другом.

— … покинуть ваш штаб, если вы этого желаете, — закончил прерванную фразу офицер.

Напряжённое молчание, казалось, наложило отпечаток на искажённое отчаянием лицо Свейса, на неподвижно-напряжённые позы двух других командиров — словно холодное дыхание зимы, до которой ещё оставалось целых полгода, ворвалось в машину. Ему так хотелось закрыть глаза, но он не мог позволить себе подобной слабости и не отводил взгляда от сидевшего напротив офицера.

— Сэр, вынужден сказать, что не только я не согласен с вами. Верьте мне, мы глубоко преданы вам, всем сердцем — так же, как и своей стране. Но именно поэтому считаем своим долгом защитить вас… предостеречь от неверных решений и ошибочных ходов.

Свейс умоляюще сложил руки. «Воспитанный человек не станет начинать фразы с „но"«, — вяло подумал он.

— Сэр, если вы хоть немного цените своих командиров, подумайте ещё раз, прежде чем совершать необдуманные поступки. Вы можете отдать меня под трибунал, разжаловать, расстрелять, но… подумайте, пока есть время.

Они сидели неподвижно, в то время как автомобиль стремительно нёсся вперёд, подпрыгивая на ухабах, виляя вправо или влево, когда приходилось объезжать воронки. Наверное, со стороны, подумалось ему, мы напоминаем закоченевших мертвецов.

— Останови машину, — услышал он свой приказ.

Палец его уже нажимал на кнопку интеркома. Автомобиль загромыхал, переходя на другую передачу, и спустя мгновение наступила тишина. Он открыл дверцу. Свейс сидел с закрытыми глазами.

— Вон, — велел он ему.

Порыв ветра угрожал захлопнуть дверцу, поэтому приходилось её придерживать. Свейс медленно вылез из машины. Офицер как будто мгновенно состарился и стал ниже ростом. Какой-то миг он стоял на тёмной обочине дороги, конус света лизнул его по лицу, а затем темнота поглотила его.

— Поехали дальше, — приказал водителю Закалве.

Они мчались дальше, уходя от зари и от «Стабериндо», чтобы его пушки не могли настигнуть и уничтожить их.


Они нисколько не сомневались в победе. Весной у них будет ещё больше людей, техники, вооружения. Что до «Стабериндо», то он скрывался в морской дали, страдая от нехватки горючего, и поэтому не представлял никакой угрозы. Но потом Элетиомел взял линкор на буксир и потащил его по затопленным половодьем каналам к пустовавшему доку, который расширили с помощью взрывов.

Советники Закалве высказали предположение, что из судна выкачали воду и закачали бетон, к тому же создали между бетоном и металлом какую-то амортизационную подушку — иначе огромные пушки давно растрясли бы судно на куски.

Разумеется, «Стабериндо» не представлял собой неприступную крепость, хотя был теперь непотопляемым, и ценой огромных потерь его можно было взять. Вне всякого сомнения, на корабле имелись достаточные запасы боеприпасов и продовольствия, судно могло продержаться достаточно долго, не исключали также возможности решительных действий со стороны Элетиомела.

Закалве предоставили полную свободу действий. Солдаты и командиры поступят так, как прикажет он, политики и церковь поддержат любые его планы. В этом отношении он чувствовал себя как никогда надёжно. Но что ему следует предпринять? Когда-то он предполагал создать идеально вымуштрованное войско и передать его молодому военачальнику, чтобы продолжались традиции чести, послушания и долга. Но ему пришлось воевать с армией, большую часть которой составляли соотечественники, а возглавлял её человек, которого он считал другом и чуть ли не братом. И поэтому приходилось отдавать приказы, означавшие гибель для множества солдат; сотнями, тысячами посылая на верную смерть, просто чтобы закрепиться на какой-то важной позиции, защитить жизненно необходимый населённый пункт. При этом гражданское население тоже несло потери; наверное, основную массу потерь в кровавой бойне составляли обычные люди — ради которых, собственно, они и сражалась.

Он пытался остановить эту бойню, хотел договориться с самого начала, но каждая из сторон соглашалась заключить мир только на тех условиях, которые были выгодны ей. А у него не было реальной политической власти. Оставалось только сражаться — что он и делал, причём наилучшим образом, так что сейчас до победы оставался один шаг. Но какой? — неизвестно. Больше всего ему хотелось спасти сестру — пожалуй, только ради этого и стоило воевать, а не ради туманных идеалов. Слишком дорогой оказывалась цена — мёртвые глаза, кровь, ставшая землёй, исковерканные тела и души. Жизнь любимого человека — вот что необходимо было сейчас спасать, и это удерживало его на грани между безумием и здравым смыслом, частично снимало с него так остро осознаваемую вину за гибель многих тысяч людей на полях сражений и рядом с ними.

Он ждал, сдерживая своих командиров. Ждал, как будет действовать Элетиомел.

Автомобиль нёсся мимо тёмных окопов, зарытых по самые башни танков, зачехлённых пушек, замерших грузовиков… Хорошо бы ехать, не останавливаясь, в пустоту, в никуда. Командиры хранили молчание; он погасил свет в салоне, опустил светомаскировку на окнах и смотрел, не отрываясь, на проносившиеся мимо тёмные деревья под стальными рассветными небесами. Пусть рассвет переходит в день, а день в ночь, пусть отчуждённо молчат преданные тебе люди — он надёжно обосновался в надире своих страданий, со странным удовольствием осознавая, что хуже теперь уже стать не может.

Машина замерла перед воротами замка — когда-то здесь располагался штаб Элетиомела, а теперь — его собственный — и проследовала во внутренний двор. Пока он шёл к себе в апартаменты, его донимали подробностями тылового обеспечения и данными разведки, донесениями о незначительных стычках, просьбами гражданского населения и прессы. Он велел разобраться со всем этим младшим командирам, а сам, перескакивая через две ступеньки, добрался до своего кабинета — войдя, крепко зажмурил глаза и прислонился к дверям, все ещё сжимая бронзовые ручки, упиравшиеся ему в поясницу.

— Ездил поглядеть на зверя, не так ли?

Он вздрогнул, узнав голос Ливуэты, доносившийся от окна, — там, в отдалении, замер её чёрный силуэт.

— Да, задёрни шторы. — Он включил свет.

— Что ты намен предпринять?

Сестра медленно приближалась к нему — скрещённые на груди руки, бледное лицо, тёмные волосы гладко зачёсаны назад, чёрная длинная юбка и такого же цвета глухая блузка.

— Не знаю. — Он тяжело опустился в кресло у стола и начал массировать лицо ладонями. — А что, по-твоему, надо делать?

— Поговори с ним. — Ливуэта присела на угол стола, не опуская по-прежнему скрещённых рук. «Теперь она всё время ходит в чёрном…»

— Элетиомел не станет со мной разговаривать, — устало произнёс он, откидываясь на спинку кресла, которое сестра иногда называла его «троном». — Я не могу заставить его сделать это.

— Просто ты не знаешь, что нужно говорить, — упрекнула его Ливуэта.

— Хорошо, полностью с тобой согласен, — Он закрыл глаза. — Почему бы тебе не написать ему?

— Разве ты позволишь мне высказаться? Вмешаться в ситуацию, которую даже не пытаешься разрешить сам?

— Мы не можем просто сложить оружие, Ливви, а больше ничего не сработает, поверь мне. Никакие доводы для него не существуют.

— Вы могли бы встретиться лицом к лицу и попробовать уладить дело. — Сестра упрямо тряхнула головой.

— Ливви, парламентёр, которого мы направили к нему, вернулся обратно без кожи! — Последнее слово он выкрикнул, потеряв всякое терпение и самообладание. Ливуэта вздрогнула и отступила назад; затем, повернувшись, уселась на кушетке, обитой золотистой парчой.

— Прости, — тихо проговорил он, — я не хотел на тебя кричать.

— Даркенза — наша сестра. Мы обязаны как-то помочь ей, принять какие-то меры.

Он обвёл взглядом кабинет, ища поддержки.

— Сколько раз мы говорили об этом, неужели ты… неужели я так неубедителен, а ты… неужели до сих пор неясно? — Он стукнул кулаком по столу. — Мне тоже хочется вызволить её оттуда — не меньше чем тебе! Но сейчас я могу только атаковать, значит, она погибнет.

— Но почему вы не можете договориться? Что произошло между вами? Вы же были друзьями… Разве ты забыл?

Он покачал головой и повернулся к книжным полкам, словно хотел отыскать некое издание, но взгляд его скользил по корешкам книг, не видя их.

— Я не забыл, Ливуэта, — устало произнёс он. — Ничего не забыл.

— Должен быть выход, возможно, ты упустил какой-то вариант, — настаивала Ливуэта.

— Поверь… пожалуйста, поверь, я рассмотрел все варианты.

— Я верила тебе, когда ты говорил, что с ней всё в порядке. — Женщина опустила голову.

— Ты была больна, и я не мог рассказать тебе о том, что случилось с твоей сестрой, это убило бы тебя. Мне казалось, я поступаю правильно. — Он встал с кресла и подошёл к ней. — Именно сейчас нам нужно взаимопонимание, поддержка…

— Ты смеешь просить у меня поддержки? Сейчас, когда наша сестра в плену!

— Чёрт побери! Дело не только в ней, я отвечаю и за других людей — за солдат, преданных мне, за гражданское население, которое доверило именно мне защищать его, я обязан заботиться о городе, об этой чёртовой стране… — Он опустился на колени перед кушеткой. — Ливуэта, пожалуйста… я делаю всё возможное. Поддержи меня, помоги… Командиры хотят атаковать.

— А тебе не приходило в голову, что этот вариант для него окажется неожиданным?

— Сестра на корабле; нам придётся уничтожить «Стабериндо» прежде, чем мы возьмём город. Даркенза может погибнуть при штурме. Риск слишком велик. — Он пристально посмотрел ей в глаза. — Неужели ты веришь в то, что он не убьёт её, даже если она не погибнет во время штурма?

— Да, — твёрдым тоном произнесла Ливуэта. — Да, верю.

Некоторое время он ещё, надеясь, что сестра откажется от своих слов, или, по крайней мере, отведёт взгляд. Но она продолжала смотреть ему в глаза.

— Ну, а я нет. — Он попытался взять сестру за руку, но она отстранилась. — Неужели ты думаешь, что если у меня есть армия, послушная моей воле, адъютанты, офицеры, то… Я так одинок!

Ливуэта стремительно поднялась.

— Да, — сказала она, глядя на мужчину у её ног, — ты одинок, и я одинока, Даркензе одиноко… всем одиноко!

Она направилась к двери. Он остался стоять на коленях перед кушеткой, словно отвергнутый жених, уставившись на хитросплетение золотых нитей обивки. Затем, медленно поднявшись на ноги, подошёл к окну. Сквозь клочья тумана двигались люди и машины.

Он завидовал тем, кого сейчас видел, и знал, что они испытывают точно такое же чувство по отношению к нему. Конечно, он спит в мягкой постели — не в грязном окопе… и отдаёт приказы, тогда как они лишь выполняют их.

А ещё — ему удалось найти силы и признаться себе, что он завидует Элетиомелу. Так хотелось хоть чуть-чуть походить на своего бывшего друга, ныне заклятого врага, быть хоть немного таким же хитрым и коварным. Усевшись за стол, он откинулся на спинку кресла. Подумал: «Мой трон…» и впервые за много дней тихонько засмеялся. Он ощущал полнейшее бессилие. Во дворе остановился грузовик. Он услышал рявканье какого-то вояки, торопливый разговор. Что-то случилось там — массированная бомбардировка? Затем грузовик уехал, но он почему-то долго слышал шум его двигателя. На лестнице раздались голоса, и что-то в их интонации показалось ему странным: кто-то из невидимых собеседников говорил на повышенных тонах, но другие старались произносить слова как можно тише. Раздавшийся крик оборвался; он трясущимися пальцами расстегнул кобуру и достал пистолет — игрушка, не способная его защитить! Он подошёл к двери и чуть приоткрыл её, потом протиснулся в эту щель. Его адъютант стоял у двери напротив и смотрел вниз, в холл. Он присоединился к нему.

Несколько солдат, один из младших командиров и Ливуэта стояли вокруг маленького белого стула. Его сестра выглядела расстроенной. Он начал спускаться вниз. Женщина внезапно бросилась ему навстречу, прыгая через несколько ступенек, подхватив подол юбки. В конце концов они встретились, и она упёрлась ему в грудь обеими руками. Он пошатнулся и сделал шаг назад.

— Нет! — Глаза женщины блуждали. — Вернись!

— Ливуэта, — раздражённо произнёс он, пытаясь заглянуть ей за плечо, чтобы увидеть, что происходит в холе.

Женщина снова толкнула его в грудь.

— Возвращайся к себе в кабинет, — умолял его странный, полный ужаса голос сестры. — Назад!

— Ливуэта, прекрати немедленно! Я хочу знать что происходит.

Решительно отодвинув её в сторону, он сбежал вниз по лестнице, грохоча сапогами. Сестра бросилась следом, пронзительно крича:

— Вернись! Умоляю!

Люди молча расступились, когда он приблизился к ним, звонко печатая шаг по каменным плитам пола.

Стул был очень маленький, взрослый человек сразу сломал бы его своим весом. Маленький белый стульчик… он сделал ещё несколько шагов и… окружающие его люди, холл, замок, мир, Вселенная исчезли во тьме и безмолвии, а он медленно шёл и шёл к стулу… сделанному из костей.

Бедренные кости превратились в задние ножки, берцовые — передние. Кости рук пошли на изготовление спинки, так же, как и ребра, а сиденье было сделано из тазовых костей. Много лет назад он был разбит на куски срикошетившей пулей на каменном корабле, поэтому совершенно отчётливо виднелись вставки из тёмного материала, использованного хирургами для его восстановления.

Её кожу выдубили и сделали подушечку с обыкновенной пуговкой на месте пупка, и только в одном углу сохранился фрагмент тёмных, с рыжим оттенком, волос.


Сидя снова за своим столом, он обвёл глазами комнату: все предметы потеряли свои очертания и казались несколько смазанными. Собираясь протереть глаза, он поднял руку и обнаружил в ней пистолет. Он приставил его к правому виску. Конечно же, Элетиомел ждёт от него именно этого поступка. И действительно, разве есть шансы в борьбе с таким чудовищем? В конце концов человек способен вынести лишь то, что ему по силам, и не больше…

Кто-то стучал в дверь, выкрикивая одно и то же слово, возможно, его имя. Так глупо… Правильный Поступок. Единственный Выход. Почётный Исход. Какая чушь!

Рука его дрожала, он заметил, что дверь начинает поддаваться — кто-то сильно колотил по ней. Для такой цели ему следовало выбрать пистолет побольше, ведь он прекрасно разбирается в оружии, в применении оружия… Всё, что угодно, может стать оружием. Он с силой прижал пистолет к виску и надавил на спуск.


Через час окружившие «Стабериндо» войска пошли на приступ — в то время врачи ещё боролись за его жизнь.

Это был хороший бой, и они чуть не победили.

Глава 14

— Закалве…

— Нет.

Все тот же отказ.

Они стояли у края большой, аккуратно подстриженной лужайки парка. Ласковый бриз, путаясь в ветвях деревьев, доносил слабый аромат цветов; утренний туман все ещё окутывал прозрачной пеленой два солнца. Сма раздражённо передёрнула плечами и отвернулась.

Держась за сердце, он дышал тяжело и прерывисто. Скаффен-Амтиско постоянно следил за раненым, но делал вид, что какие-то легкокрылые насекомые интересуют его гораздо больше. Разумеется, этот человек ведёт себя не менее загадочно, чем вон та легкокрылая мошка, которая нащупывает сейчас себе дорогу вверх по стволу. Дрон остановил её своим полем, и она направилась в другую сторону, помахивая усиками. Скаффен обратил внимание, что чуть выше по стволу замерло насекомое иного вида. Что, если они встретятся?

… Когда они с Дизиэт наконец забрали его с верха куртины — изрешечённого пулями, еле живого — он в горячечном бреду настаивал только на стабилизации состояния, не более того. Что ж, просьба умирающего — закон, к тому же «Ксенофоб» отказался объявить этого человека невменяемым и усыпил его на пятнадцать дней, понизив обмен веществ. Почему на такой срок? Именно такое время занимал перелёт до планеты, где жила женщина по имени Ливуэта. И пока он не встретится с ней, он будет таскать в себе две пули — так решил он сам. Экстравагантное поведение, ничего не скажешь.

— Ладно. — Он закашлялся (одно лёгкое, знал дрон, при этом наполнилось кровью). — Пошли.

Сма поддерживала его, когда они поднимались по травянистому склону. Скаффен-Амтиско с сожалением оставил свою игру с насекомыми. Эта планета действительно интересовала дрона. Открытая путём теоретических исследований, а не благодаря разведке, она по-прежнему оставалась terra incognita. Хотя здесь не было ничего необычного, Скаффен испытывал определённую насторожённость — возможно, их ожидали какие-то скверные сюрпризы.

Они сделали с десяток шагов, почти достигнув вершины (дрон наблюдал за ними, спрятавшись в кроне дерева, потом подлетел поближе). Оттолкнув Дизиэт, Закалве обернулся. Парк лежал как на ладони: подстриженные в виде конусов и шаров деревья, аккуратные газоны и лужайки, яркие клумбы, тенистые дорожки, пруды, обрамлённые каменными бордюрами. Вдали высокие деревья скрывали ломаный силуэт «Стабериндо».

— Надо же, сделать из всего этого какой-то долбанный парк. — Он пошатнулся.

Сма, снова поддержала его. Они направились дальше по хрустящему гравию дорожки, что вела к кораблю. Дрон летел следом.

— Шераданин, почему тебе захотелось это увидеть? — тихо спросила Дизиэт.

— Хм… — Он сделал глубокий вздох, вздрогнув при этом от боли, и покачал блестящей от пота бритой головой.

— Почему тебе захотелось приехать сюда, Шераданин? — несколько иначе задала вопрос Сма. — Ведь её здесь нет, она живёт совсем в другом месте.

— Знаю, — выдохнул он. — Я это знаю.

— Так почему, Шераданин?

Он немного помолчал, затем ответил:

— Так, воспоминания… даже не предполагал, что с ним сделают такое…

— Что сделают?

— Не думал, что они превратят его в ландшафтное украшение… или в аттракцион.

— Что, корабль?

Он посмотрел на неё как на сумасшедшую.

— Да, — кивнул он. — Да, корабль.

Насколько было видно Скаффену-Амтиско, вдалеке на бетонной подушке возвышался корпус большого старого линкора. Дрон связался с «Ксенофобом», который сейчас составлял подробную карту планеты.

— Алло, корабль! Закалве очень интересуется развалиной в парке. Не могу понять, почему. Не поможешь мне?

— Скаффен-Амтиско, я сейчас занят: мне осталось отобразить один континент, рельеф дна океана и нижний горизонт почвы.

— Они никуда не денутся, а информация мне нужна сейчас.

— Терпение, Скаффен-Амтиско.

«Педантичная машина», — подумал дрон, обрывая связь. Следуя за людьми, он обратил внимание на информационный автомат и активировал его. «Судно, которое вы видите перед собой…» На прослушивание этого уйдут века! Для ускорения дрон применил эффектор и голос превратился в пронзительную трель, затем автомат выпустил струю чёрного дыма, орошая гравий перед собой расплавленным пластиком. Они вошли в тень разрушенного корабля и вслед за какой-то супружеской парой с двумя маленькими детьми поднялись по узкой лестнице под тентом на главную палубу. Он сел на скамейку и поднял взгляд на возвышающийся над ним «Стабериндо» со следами сажи от пламени двухвековой давности. Орудийные башни валялись, словно вскрытые консервные банки; с разбитых вдребезги прожекторов и скособоченных тарелок радаров свисали оплавленнные провода и антенны.

Покачав головой, Закалве с усмешкой пробормотал:

— Прямо какой-то музей.

Он был одет в простую тёмную одежду, которая выглядела столь неуместной здесь, где местное население предпочитало яркие тона. По сравнению с ними даже серый элегантный костюм Дизиэт выглядел мрачновато.

— Это и есть преследующий тебя призрак из прошлого?

Он кивнул.

Сма обвела взглядом парк и исчезавший за ним в туманной дали город.

— Это то самое место, где ты родился?

Он, казалось, не услышал вопроса. Женщина заглянула ему в глаза и невольно вздрогнула. Сколько же лет Шераданину?

— Пошли. Да… Дизиэт. — Он вымученно улыбнулся. — Прошу, отвези меня к ней.

Сма пожала плечами. Они направились к лестнице. Остановившись, чтобы дать ему возможность перевести дыхание, Сма наклонилась к брошке на лацкане своего строгого костюма.

— Скаффен-Амтиско?

— Да?

— Интересующая нас дама находится на прежнем месте?

— Именно так, — подтвердил голос дрона. — Хотите воспользоваться модулем?

— Нет, — сказал он. — Лучше поездом…

— Ты в этом уверен?

— Абсолютно.

— Шераданин, — вздохнула Сма, — давай перед поездкой обратимся к врачу.

— Нет.

— Прямо и направо — станция метро, затем до «Центральной», — сообщил дрон. — Поезда на Кураз отходят с восьмой платформы.

— Ладно, — неохотно согласилась Сма, искоса взглянув на своего подопечного. Тот сосредоточенно смотрел на усыпанную гравием дорожку, будто решал, как ему передвигать по ней ноги. Он вскинул голову, когда они проходили под форштевнем превращённого в руины линкора. Дизиэт наблюдала за выражением на его лице и никак не могла решить, что на нём было написано: благоговейный страх, неуверенность или ужас.


Вестибюль станции, с её высокими гулкими сводами, заполненный до отказа народом, поражал удивительной чистотой. Солнечный свет переливался на гранях стеклянного потолка. Скаффен-Амтиско довольно удачно изображал чемоданчик не оттягивая руки Дизиэт, зато на другой руке повис раненый мужчина более чем тяжёлым грузом.

К платформе подошёл поезд, и они сели в него, сопровождаемые любопытными взглядами прохожих. Закалве сразу обмяк на сиденье и упорно рассматривал стену вагона перед собой, игнорируя мелькавший за окном пейзаж.

— Ты плохо выглядишь, Шераданин, — заметил стоявший на столике дрон.

— Все лучше, чем выглядеть чемоданом, — парировал он.

— Очень остроумно, — обиделся дрон и обратился к «Ксенофобу». — Корабль, ты уже закончил составлять карты?

— Нет.

— «Ксенофоб»! Ты не мог бы занять малую часть своего быстродействующего мозга выяснением того, почему Закалве так заинтересовался развалиной кораблём?

— Полагаю, что да, но… подожди-ка, вот что у нас есть…


Он опустил веки, а когда поднял их, его зрачки странно увеличились. Теперь он смотрел в окно на проносившиеся мимо празднично-яркие городские кварталы, но Сма почему-то казалось, что видит он другой город, или может быть, и тот же самый, но существовавший давным-давно.

— Я здесь родился… Он закашлялся, почти сгибаясь пополам и держась за бок. — Давным-давно…

Женщина слушала его. Слушал дрон. Слушал «Ксенофоб».

Он рассказывал историю о доме, усадьбе расположенной между городом и морем. О прекрасном саде и трёх, позже — четырёх детях, которые выросли в одном доме и вместе играли у пруда с каменным кораблём. Упомянул он и о двух матерях-подругах, и о строгом отце, и о другом — томившемся в тюрьме, а потом казнённом…

Рассказал о том, как им запретили гулять без охраны, как была похищена винтовка, как напали на дом наёмные убийцы… об осколке кости Даркензы, который пронзил его грудь, едва не достигнув сердца… Он начал заметно сдавать, голос был еле слышен. Сма жестом подозвала официанта, толкавшего перед собой тележку с напитками, и протянула раненому бокал с водой. Он сделал глоток, закашлялся и потом только изредка подносил бокал к губам, смачивая их.

— … но началась война, и двое мальчиков — теперь уже мужчин, оказались в разных лагерях.

— Очень увлекательно, — поделился с дроном «Ксенофоб», — пожалуй, я кое-что проверю.

— Давно пора, — заметил дрон и снова обратился в слух.

Теперь речь шла об осаде, в которой принимал участие «Стабериндо», о том, как войска пошли на приступ, а мальчик, что играл в саду, стал мужчиной, который совершил страшный поступок — он рассказал им, что однажды получили от Элетиомела брат и сестра захваченной им девушки. Брат, в приступе отчаяния, хотел покончить с собой, бросив на произвол судьбы армию и сестру. Ливуэта не простила его, но последовала за ним на планету, почти сплошь покрытую айсбергами, но там потеряла его след. Откуда ей было знать, что жизнь брата совершенно изменилась после встречи с некоей дамой во время снежной бури.

Ливуэта прекратила поиски и отправилась в долгое путешествие, стараясь избавиться от своих воспоминаний…

— Шераданин! — Сма мягко накрыла его ладонь своей.

Он бросил взгляд в окно на проносившуюся мимо прерию, похожую на золотое море, и провёл рукой по тщательно выбритой голове, словно приглаживая длинные волосы.


Кураз перебывал всем: огнём и льдом, сушей и водой. Некогда этот перешеек представлял собой сплошные скалы и ледники, потом превратился в страну лесов, когда в результате катаклизмов внутри планеты материки изменили своё местоположение, и климат, соответственно, тоже изменился. Позже леса уступили место пустыне. А потом на перешеек упал астероид, два океана слились в один и пыль от взрыва закрыла солнце, спровоцировав настоящий ледниковый период, который привёл к гибели множество видов.


Дизиэт нашла в кармашке сиденья информационную брошюру о Куразе, прочитав две страницы, она на мгновение оторвала от неё взгляд и посмотрела на сидевшего рядом с ней мужчину. Тот заснул, и лицо его выглядело измученным и старым.

— Шераданин, что с тобой? — прошептала она, качая головой.

— Стремление умереть, — пробормотал дрон, — с экстравертными осложнениями.

Сма опять покачала головой и вернулась к чтению. Раненый метался во сне, и Скаффен постоянно проверял его состояние.

Дизиэт почему-то вспомнила дом под плотиной, откуда её забрал «Ксенофоб». Как это было давно… каким далёким казался теперь этот далёкий солнечный день! Похоже, она испытывает ностальгию, вот чего никак не ожидала от себя!


… Кураз за свою долгую историю побывал крепостью, тюрьмой, просто городом, мишенью. Теперь же почти всю территорию города занимала больница.

Поезд устремился в туннель, проделанный в скале, и спустя несколько минут сбавил ход, а затем остановился у платформы. Пройдя через вокзал, они встали на пешеходную дорожку, которая доставила их прямо в вестибюль больницы. Им пришлось некоторое время ждать среди растений в широких кадках, пока дрон, по-прежнему изображая чемоданчик у ног Сма, разбирался с ближайшим компьютером.

— Получилось, — тихо объявил он. — Подойди к регистратору и назови свою фамилию. Я заказал тебе пропуск.

— Идём, Закалве, — Сма помогла ему подняться с кушетки.

— Просто отведи меня к ней.

— Позволь мне, Шераданин, сначала поговорить с ней…

— Нет, пойдём, сейчас же!

Нужное им отделение располагалось на одном из верхних этажей. Свет лился через высокие окна, за которыми можно было разглядеть океан — линию дрожащего голубого марева под светлым небом. По просторному коридору им навстречу шла высокая женщина — седая, морщинистая, но с молодыми глазами — держа в руках поднос с высокими бортиками, заставленный всевозможными коробочками и бутылочками. Ливуэта Закалве бросила на них внимательный взгляд и остановилась.

Он стоял с закрытыми глазами, потом открыл их и быстро заморгал, приглядываясь к ней.

— Ливви? Ливви?

— Здравствуйте, госпожа Закалве, — поздоровалась Сма.

Женщина презрительно смотрела на Дизиэт, которая пыталась из последних сил удержать медленно оседающего на пол раненого, затем медленно покачала головой. Сма на какую-то долю секунды подумала, что она сейчас скажет: «Нет, я не Ливуэта».

— Зачем все это? — тихо проговорила Ливуэта Закалве.

Голос её остался молодым, подумал дрон, но его размышления прервал «Ксенофоб», сообщив поразительные сведения, раздобытые им в архивах. (В самом деле? — просигналил кораблю Скаффен. — Умер?)

— Зачем вы это делаете? — продолжала женщина. — Зачем вы нас мучаете?

— Ливви… — тихо простонал он.

— Прошу прощения, госпожа Закалве, — вмешалась Дизиэт, — но… он так хотел видеть вас.

— Ливви, пожалуйста, поговори со мной, позволь мне…

— Похоже, он болен, — ровным тоном заметила Ливуэта.

— Болен, — не вдаваясь в подробности, подтвердила Сма.

— Проводите его сюда. — Она отперла дверь, за которой оказалась небольшая палата, всю обстановку которой составляли койка, стол и стул. Поставив на стол поднос с лекарствами, госпожа Закалве скрестила руки на груди, тогда как раненый с помощью Дизиэт опустился на койку. Сма обратилась к Ливу эте.

— Я оставлю вас наедине. Мы побудем в коридоре.

— Нет, — покачала головой та, со странным безразличием глядя на сидящего на койке мужчину.

— Я хочу, чтобы они ушли… — Закашлявшись, он едва не свалился на пол. Сма пришла ему на помощь.

— Чего ты не можешь сказать при них? Разве они не знают…

— Ливви, пожалуйста, — перебил её он, — я хочу поговорить с тобой наедине.

— Нам не о чём разговаривать.

Дрон услышал чьи-то шаги, в дверь постучали. Ливуэта открыла её, и в палату вошла молоденькая медсестра. Обратившись к Ливуэте и назвав её старшей медсестрой, она сообщила, что пора готовить к осмотру одного из пациентов.

Ливуэта посмотрела на часы.

— Мне пора.

— Пожалуйста… — В его глазах стояли слёзы.

— Это бессмысленно, — покачала головой пожилая женщина. Она обратилась к Сма: — Не приводите больше его ко мне.

— Ливви! — Он рухнул на койку, скорчившись и дрожа. На шее и руках заметно пульсировали сосуды. Дрон ощутил изменения в вибрациях мозговых волн.

— Шераданин, всё в порядке. — Сма опустилась на колени перед койкой и обняла его за плечи. Скаффен-Амтиско определил, что конфигурации мозговых волн больного изменились.

Ливуэта внезапно стукнула кулаком по столу.

— Не называйте его так!

— Как именно? — Сма удивлённо смотрела на неё. «Всё-таки иногда она плохо соображает», подумал дрон.

— Не называйте его Шераданином.

— Почему!?

— Это не его имя.

— Разве? — Сма выглядела озадаченной. Дрон теперь постоянно следил за током крови, поступавшей в мозг — близились неприятности.

— Да, не его.

— Но… он же ваш брат, Шераданин Закалве?

— Нет. — Госпожа Закалве взяла одной рукой поднос с лекарствами, а другой открыла дверь. — Нет, не брат.

— Аневризма![3] — сообщил дрон и пронёсся, рассекая воздух, к койке. Применив эффектор, Скаф-фен провёл анестезию и искусственную вентиляцию лёгких; затем, извинившись перед дамами, использовал режущее поле, чтобы сделать трепанацию черепа. Когда часть черепа была снята, дрон прижёг кровеносные сосуды. Кровь уже поступила в полость мозга, сердце остановилось, и Скаффен также применил эффектор для поддержания его работы. Обе женщины заворожённо наблюдали за работой дрона, наконец Сма нарушила молчание.

— Что вы имеете в виду, говоря: «Он не мой брат»?

— То, что он не Шераданин Закалве. — Ливуэта не спускала глаз со Скаффена-Амтиско.

Она была… Она была… — Что!? Но тогда…

Вернись, немедленно вернись. Что мне было делать?

— Шераданин Закалве, мой брат, умер почти двести лет назад. Он покончил с собой после того, как ему прислали стул, сделанный из костей нашей сестры.

Скаффен-Амтиско пропустил через порванную ткань полую нить-поле, которая собрала красную жидкость в прозрачную колбу. Затем он ещё раз откачал кровь из мозга, чтобы снизить давление — по узкой трубочке она стекла в раковину и, забурлив, исчезла в водостоке под струёй воды из крана.

— Человек, которого вы знаете под именем Шераданина Закалве…

Весь смысл в победе. Встречать лицом к лицу — только так я всегда и поступал… Стабериндо, Закалве — эти имена причиняют боль, но как ещё я мог…

— … этот человек, который отнял имя у моего брата, точно так же, как отнял у него жизнь, точно так же, как отнял жизнь у моей сестры… Именно он командовал «Стабериндо». Это он, Элетиомел.

Ливуэта Закалве вышла, плотно закрыв за собой дверь.

Побледневшая Сма, проводив её взглядом, обернулась к койке. Скаффен-Амтиско продолжал возвращать неподвижное тело к жизни.

Эпилог

Тучи пыли, как обычно, следовали за ними, но молодой человек несколько раз высказал предположение, что дело к дождю. Его спутник, старик, не соглашался, в свою очередь утверждая, что тучи над горами обманчивы. Они продолжали ехать по этим ставшим пустынными землям, мимо почерневших полей, остовов хижин, разрушенных ферм, сожжённых деревень, все ещё дымящихся развалин предместья, пока не добрались до города. Грузовик с грохотом и лязгом нёсся по широким безлюдным улицам.

В качестве наилучшего места для взрыва бомбы они выбрали Королевский парк. Правда, и здесь не обошлось без споров. По мнению старика, офицеры и высшее командование займут дворец, разместив своих солдат в палатках на широких аллеях парка. Молодой человек заявил, что захватчики, как жители пустыни, предпочтут просторы парка, в крайнем случае — величественные павильоны — бесконечной веренице залов Дворца.

Заложив бомбу в Большом Павильоне и запустив её механизм, они продолжили спорить. Прежде всего о том, где лучше переждать события. Потом были высказаны соображения о дальнейших действиях, если армия противника вообще не обратит внимания на этот город и проследует дальше. А что если он догадается, что применённое оружие было единственным в своём роде, и продолжит наступление, каковое в таком случае будет ещё более беспощадным из-за желания отомстить? Спорили они и о том, станут ли захватчики бомбить город или же сначала отправят туда разведчиков. Юноша и старик даже заключили пари по поводу предполагаемых целей обстрела. Кое в чём их мнения совпадали: единственный ядерный заряд, который был у них на вооружении — и у всех остальных тоже — используется совершенно напрасно: даже если события будут развиваться так, как они предположили, бомба уничтожит лишь одну армию из четырёх. А любая из уцелевших совершенно беспрепятственно завершит вторжение. Значит, все их усилия напрасны. А сколько людей погибнет зря!

Они связались по рации со своим начальством и доложили о проделанной работе, используя единственное кодовое слово. Спустя некоторое время высшее командование одобрило их действия — тоже с помощью шифра. На самом деле генералы не верили, что бомба взорвётся. Старшего звали Келлис, и он выиграл одно из заключённых ими пари, потому что им было приказано расположиться в апартаментах Дворца. Там они нашли много оружия и вина, напились — и пошли бесконечные разговоры ни о чём, завиральные истории о собственной храбрости и победах над женщинами. Молодой человек иногда проводил рукой по наголо обритой голове, словно пропуская сквозь пальцы длинные густые волосы, которых теперь не было. Почему-то зашёл разговор о счастье — о том, что же это такое. Одним из них было высказано весьма неожиданное и странное мнение, но позже никто так и не мог вспомнить, кому в голову пришло задать этот вопрос, и кто придумал достойный ответ.

Они заснули, проснулись, опять много выпили, опять принялись за нескончаемые разговоры — а город, между тем, омыл прохладный дождь, прибив пыль к земле. Начался обстрел, и тогда им стало понятно, что они выбрали не самое удачное место для ожидания предстоящих событий. Они спешно покинули Дворец и на машине добрались до заброшенных земель. Там они в сумерках разбили лагерь и стали дожидаться взрыва — даже не стали ложиться спать — так им хотелось увидеть яркую вспышку на горизонте.


Бомба живёт, только пока падает (Песня Закалве)

Комната пуста.

Чёрная тоска.

Смотришь в окно — идут войска:

Возвращаются с боя, идут ли на бой —

По брешам в рядах легко догадаться.

Скольким из них пришлось там остаться,

Сколько уже не вернутся домой.

Ты можешь воскликнуть «Мягкотелый тупица!» —

И отвернуться, закрыться, забыться, напиться.

Рюмка в руке дрожит:

Столовая ложка лжи

На горькую каплю абсента

Залепит рот клейкой лентой.

Ты злишься, напившись, забившись

В нору, и оттуда глядишь в никуда.

Ты думаешь — когда освободишься?

Но на этот вопрос ты ответить боишься,

Ибо знаешь ответ: никогда.

Комната пуста,

Чёрная тоска.

Смотришь в окно — идут войска…

Шиаса Энджин. Полное Собрание Сочинений (Посмертное Издание) 18-й месяц, 355-го Великого Года (Шталлер, календарь Пророка) Том IX: «Ранние Произведения и Незаконченные Наброски». [4]

Пролог. Утверждённые принципы войны.

Тропинка, ведущая на вершину холма, напоминала серпантин, благодаря чему инвалиды в креслах-каталках могли осилить подъем.

Чтобы добраться до самой верхней террасы, ему, как правило, требовалось шесть минут. Пот заливал глаза, когда он наконец оказался там, но предыдущий личный рекорд, к его радости, был побит. Он глубоко вдохнул холодный воздух, затем выдохнул небольшое облачко пара, затем расстегнул толстую стёганую куртку и покатил кресло к одной из грядок, расположенных на уступе. Сняв с колен корзинку, он осторожно поставил её на плоский камень и, достав из кармана садовые ножницы, окинул внимательным взглядом черенки, пытаясь прикинуть на глаз, какой из них лучше прижился. Он не успел выбрать, так как его отвлекло какое-то движение на склоне.

Он посмотрел через ограду на тёмно-зелёный лес, тянувшийся до горизонта, где белели на фоне пронзительно-голубого неба горные пики. Высокая фигура в чёрном вышла из леса и направилась по белой от инея дороге к воротам. Женщина в пальто и брюках — наверное, она ещё раньше прошла через территорию института и теперь возвращалась. Скорее всего, приглашённый врач. Он собрался помахать ей рукой, если она начнёт подниматься по лестнице к институту и бросит взгляд в его сторону — просто так, настроение у него сегодня хорошее… Но нет, она идёт прямо сюда, и поэтому можно рассмотреть её получше. Очень красивая: тёмные вьющиеся волосы, смуглое лицо, глаза загадочно поблёскивают из-под необычной шляпы — неужели из меха можно соорудить такое?

— Господин Эскурея. — Женщина, обращаясь к нему, протянула руку, и он, отложив в сторону ножницы, пожал её.

— Доброе утро, госпожа?..

Она не представилась, обвела взглядом долину, горы вдалеке, лес, реку, здания института ниже по склону, а потом спросила:

— Как поживаете, господин Эскурея? Всё в порядке?

Опустив глаза, он посмотрел на свои ноги, ампутированные выше колен.

— То, что от меня осталось, в порядке.

Он давно придумал эту фразу и всегда отвечал так: не хотелось напускать на себя неестественную бодрость, делая вид, что ничего страшного с ним не случилось.

Женщина упорно рассматривала его обтянутые брючинами культи — так непосредственно ведут себя только дети.

— Это сделал танк, не так ли?

— Да. — Он снова взял в руки ножницы и принялся колдовать над черенком. — Я хотел подставить ему подножку на его пути в Балзейт, но из этого ничего не вышло. Извините. — Он немного двинулся вперёд, и незнакомка посторонилась, чтобы можно было подъехать к следующему растению, затем, когда черенок был срезан, обошла кресло и встала на его пути.

— А мне рассказывали, что вы вытаскивали своего товарища из-под…

— Да, — перебил он, — про меня рассказывают и такое. Разве я мог тогда знать, во что обойдётся мне подобная отзывчивость?

— Но вам ведь дали орден?

Женщина опустилась на корточки и положила одну руку на колесо. Он посмотрел на эту руку, затем заглянул ей в лицо — красавица улыбалась. Распахнув куртку, показал, сколько орденских планок на его поношенном, но чистом кителе.

— Да, орден я получил. — Игнорируя её руку, он снова толкнул кресло вперёд.

Женщина выпрямилась, а затем снова присела на корточки рядом с ним.

— Впечатляющая коллекция для такого молодого человека, как вы. Но почему вас не повысили в чине? Говорят, что вы не проявляли должного уважения к начальству. Именно поэтому…

Он бросил ножницы в корзину и развернул кресло, чтобы оказаться лицом к ней.

— Да, сударыня, я говорил не то, что они хотели слышать. Да и кто я такой? Ни знатного происхождения, ни связей, а теперь благодаря лётчикам Гласинской Империи, у меня нет и семьи. — Он принялся срывать с кителя орденские планки. — Это барахло с радостью обменял бы на пару ботинок, которые смог бы носить… Извините, но мне нужно работать. Кстати, мой однополчанин подорвался на мине и остался вообще без ног и без правой руки. Не хотите взглянуть? Возможно, вы найдёте это зрелище забавным…

Он развернул кресло и покатился дальше, слыша за спиной шаги женщины. Неожиданно для него она схватилась за спинку кресла и остановила его. Руки Эскуреи напряглись, крутя колеса — незнакомка оказалась сильней. Он оставил бесполезную попытку двинуться вперёд; женщина снова села перед ним на корточки.

— Что вам от меня нужно, сударыня? — вздохнул он.

— Мне нужны вы, господин Эскурея. — Дизиэт Сма улыбнулась одной из своих потрясающих улыбок и кивком указала на обрубки ног. — Предлагаю вам выгодную сделку: мы вам сапоги (вместе с новыми ногами, разумеется), вы нам — ваши ордена. — Она пожала плечами. — Впрочем, ордена можете оставить себе… Итак, господин Эскурея? Хотите работу, достойную вас?

Примечания

1

Перевод М. Лихачёвой.

2

Длиннополая арабская верхняя одежда, похожая на ночную рубашку.

3

Расширение аорты

4

Перевод М. Лихачёвой


home | my bookshelf | | Выбор оружия |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 7
Средний рейтинг 3.4 из 5



Оцените эту книгу